ПУТЕШЕСТВИЯ
Город ветров
У синего моря
На птичьих зимовках
Ленкорань
Зеленый край
Последнее путешествие
ПО ГОРАМ И ЛЕСАМ
В горах Кавказа
Над синей тайгой
Осень в Чуне
Весна в Чуне
У студеного моря
На пробужденной земле
В Каменной степи
У КРАЯ ЗЕМЛИ
«У края земли»
На родине птиц
Весна в тундре
Из таймырского дневника
РАССКАЗЫ ОХОТНИКА
Летним утром
В зимнюю ночь
Волки
На глухарином току
Дупелиный ток
Березовый ток
На лесной канаве
Заяц
Петька
На глухом болоте
Зима
Пороша
Март в лесу
На тяге
Звуки весны
На весенней охоте
На летней охоте
Лесные музыканты
ЗВУКИ ЗЕМЛИ
Соловьи
Скворцы
Дрозды
Ласточки и стрижи
Дергач
Перепел
Кулики
Дятлы
Оляпка
Зимородок
Клесты
Снегири
Щур
Поползень
Синицы
Трясогузки
Удод
Кукушонок
Иволга
Журавли
Лебеди
Цапли
Чижик и Пыжик
Снегирь, Фомка и Машка
Голуби
Воробьи
Сороки
Вороны
Грачи и галки
Кукши
Пуночки
Пугач
Сыч-воробей
Совы
ВОСПОМИНАНИЯ
ДАВНИЕ ВСТРЕЧИ
Золотое сердце
Год в Берлине
На Васильевском острове
Письмо другу
Text
                    И.СОНОЛОВ-ПИКИТОВ
избранные проивведен-ия в двух томах
ТОМ
2
ПУТЕШЕСТВИЯ
*
РАССКАЗЫ ОХОТНИКА *
ВОСПОМИНАНИЯ
*
21
Издательство «ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА» Ленинградское отделение Л енинград *1972



Р 2 С 59 Оформление художника А. Гасникова 7-3-2 80-72
ПУТЕШЕСТВИЯ
У СИНЕГО МОРЯ НА ВЕСЕННЕЙ ПУТИНЕ БЕЛЫЙ ГОРОД Весеннее солнце освещает город: белые колокольни, расписанные ставенки деревянных низкорослых домов, пыльные улицы, по которым, ныряя в глубоких ухабах, шумно проносится грузовик. Город стоит на воде. Веснами подпочвенные воды, выпираемые Волгой, выступают из всех пор и отверстий — тогда весеннею водою наливается пересекающая город заплывшая грязью канава, а на городском мосту выстраиваются в ряд ребятишки-рыболовы со спущенными на веревках сачками. Весною Астрахань живет путиной. Аортою вливается в море устье великой реки. На множество рукавов и протоков разбивается идущая в море Волга. По этим рукавам и протокам из года в год спокон веку весною и осенью поднимаются из моря рыбные косяки. Первою идет вобла. Живою плотною массой она заполняет реку. Ее встречают сетями еще на чернях1, на взморье. Сетей и ловцов так много, что, кажется, возможности нет уцелеть одной-единственной рыбешке; однако много миллионов, прорвавшись сквозь придуманные 1 Черня м й рыбаки называют мелкие места в море, где весною нерестует и держится рыба.
человеком преграды, поднимаются вверх по реке, чтобы завершить положенный круг размножения и погибнуть. В самый разгар путины работающие промыслы похожи на фронт, на передовые позиции. Штабу действующей армии подобно управление ловом, где побледневшие от бессонных ночей люди, склонившись над картой, обдумывают план операций. Как на передовые позиции, на боевой фронт, отправляемся мы на путину... С давних пор и по наше время лов рыбы в районах Астрахани приурочивался к коротким срокам путины. Собиравшиеся в ватаги ловцы-одиночки весною уходили на черня в море. Лов на чернях требовал большой сноровки и хитрости. Рыба весною шла сплошными косяками. Нужно было уметь ставить сети и хорошо знать места. В старину лавливали астраханские рыбаки только красную рыбу. Сельдь, вобла и другая мелкая, частиковая рыба признавались никчемным товаром. Несчетные косяки воблы и сельди необловленными проходили в Волгу и погибали. Только с началом сельдяного лова на Каспии (сельдь на Каспии начали ловить с середины прошлого столетия) в протоках Волги были устроены неводные тони. Тони принадлежали рыбопромышленникам-куп- цам, на вечные времена откупившим землю и воды. Работали на купцов наемные люди, вручную на лямках выволакивавшие из воды тяжелые невода. На плотах, в солильнях работали женщины-наймички, и женский труд па рыбных промыслах Каспия установился издавна. С развитием каспийского рыболовства пришлым русскдм людом, вольными казаками заселялись пустынные берега Каспия. На песчаных буграх побережья, посреди заросших камышами протоков возводились деревни, строились церкви, рубились казацкие домики с расписными наличниками и резными петушками на крышах. В знак мирного жительства над резными крылечками ловецких домов качались на жердочках нарядные скворечни. Жили ловцы круговой жизнью, вывезенной из России. Неродима была земля, хлебом кормились привозным: землю и хлеб заменяли ловцам река да синее море. Рекою и морем кормились и жили ловцы-рыбаки* 6
И так же, как на земле у мужика, вечным нерушимым кругом текла жизнь ловцов, следуя кругу солнца. Часть неводных промыслов была построена еще в прежние времена. Тогда владели промыслами живоглоты-купцы, и купец у купца отбивал уловные места. С тех пор много воды унесла река Волга. Духу не стало от живоглотов-купцов. Вместе с новыми порядками, новыми людьми и новыми методами лова, освобождающими человека от тяжкого труда, крепко входит под крыши раскрашенных домиков колхозников-ловцов, укореняется счастливая новая жизнь. ИА ИРОхМЫСЛАХ Белый пароходик лебедью плывет посреди низких пустынных берегов, заросших травою и сухим камышом. Мутной весенней водою полнится Волга. Далеко маячит колхозная рыбачья деревня. Колышутся на воде наполненные рыбою лодки. Черный дым пожаров прикрывает небо над сжигаемыми камышами. Пароходик бойко причаливает к пристани, качнувшейся от удара. На пристань, развертываясь змейкой, летит длинная легость. Следом за легостью вылетает с парохода крутое поволжское словечко. По колеблющемуся трапу выходим на берег. На берегу — рыбачий поселок, крепко срубленные дома, маленький садик, расписанный киоск с книгами и газетами, удобно обосновавшийся в старой часовне, некогда сооруженной в отблагодарение господу богу владельцем промысла купцом-живоглотом. На киоске, на крышах домов, на лиловых ветвях распустившейся вербы, хорошась на солнце, по-весеннему звонко свистят скворцы. Весенний свист скворцов радостно наполняет воздух. Я прохожу берегом, усеянным рыбьею чешуею. Все свидетельствует о горячем времени путины: озабоченные лица пробегающих торопливо людей, доносящиеся с реки крики, движение наполненных рыбою прорезей*, вереницею движущихся по протоку. 1 Прорези — большие лодки с прорезанным дном, приспособленные для перевозки живой рыбы.
На промысловом плоту — так на Каспия называют рыбную пристань — жарко кипит работа. Покачиваясь на мутной, несущей весенний сор воде, загруженные до бортов, стоят низкие прорези, наполненные рыбой. Несколько расположенных вниз и вверх по течению неводных тоней обслуживают промысел, и рыба поступает непрерывно. Ступая по скользким, покрытым слизыо и солью цодмосткам, проходим под низкий деревянный навес. Гомон женских голосов, грохот конвейера, подающего из прорезей рыбу, крики плотовых и рабочих, развозящих мокрые, наполненные рыбою тачки, шелест ножей резальщиц — все это сливается в общий гулкий шум, напоминающий шум заводского цеха. Мы останавливаемся возле конвейера, работающего полным ходом. Спущенный на дно прорези механический элеватор, снабженный сетчатыми ковшами, вычерпывает плещущую, живую рыбу. Работа элеватора заменяет тяжелый и медленный труд черпальщиков, ручными сачками выкидывавших рыбу на плот. У ленты конвейера, несущей вычерпанную из прорезей рыбу, работают девушки-сортировщицы. Они в красных, надвинутых на брови косынках, в подоткнутых юбках и низеньких сапогах, забрызганных рыбьей чешуею. Нас, наезжих, они встречают веселыми взглядами. На спутника моего, вооруженного большой походной сумкой и фотоаппаратом, устремляется внимание веселых женщин. Гомон женских голосов разносится над рекою. Большая часть плотовой заготовительной работы ложится на руки женщин. Работницы — резальщицы, солилыцицы, чинилыцицы неводов—пестрой голосистой толпою наполняют плот. Лица молодые, румяные, задорные, черноглазые, голубоглазые. Красные и белые косынки. Лица чинилыциц старательно обвязаны платками. Одетые по-мужски, женщины работают на тонях в лодках, справляясь не хуже мужчин с тяжелой ловецкой работой... В полукилометре от промысла, вниз и вверх по реке, начинаются тони. На отлогом берегу, вспаханном тяжелым неводным клячем, день и ночь работают неводные. В тяжелой просмоленной лодке они ея^ечасно завозят на течение длинный невод и, высыпав его в воду, выволакивают на песчаный берег. 8
В бригаде неводчиков работают обожженные солнцем ловцы. Они выбирают невод, мерно покачиваясь, сопровождая труд протяжной песней. Ныне на всех промыслах тяжелый труд лямочников заменен работой моторных лебедок, легко выбирающих длинный аркан. Прежней тяжести работы нет, а старая песня еще осталась. И, выволакивая на берег невод, наполненный трепещущей рыбой, покачиваясь, поют свою старинную песню ловцы. В вывернутой мокрой мотне рыба полощется, как живое, скользкое серебро. Стоя по пояс в воде, обутые в высокие бахилы, люди черпаками выливают ее в прорезь. Запасная лодка уже сбрасывает новый невод: так непрерывным кругом, ночь и день, день и ночь, работают тони. Ночь и день слышна над рекою песня ловцов. О ПРОШЛОМ Когда-то — во времена прошлые — гремели по Каспию владельцы богатых промыслов, астраханские купцы-живоглоты. В Астрахани, в Дагестане, в знойном нефтяном Баку большими миллионами ворочали разжившиеся капиталисты-купцы. В те времена особенно славились в Астрахани миллионщики Беззубиковы, Саиожниковы, Агабабовы, Сторожевы. Некогда знаменит был на Каспии богач и промышленник Гришка Ванецов. Владел Гришка рыбными промыслами, держал богатые откупа. Сначала вел Гришка дело совместно с братом своим, вместе наживали миллионы. Потом организовал богатейшее на Каспии акционерное общество «Рыбак». Общество это скупило большую часть береговых и морских промыслов. Свою карьеру миллионер Ванецов начал с вооруженных разбойничьих налетов и жульнических афер. Был он в молодости первым подручным у знаменитой по тем временам преступницы и аферистки Соньки Золотой Ручки, и давно бы за кровавые подвиги следовало Гришке сидеть в остроге. Деньги помогли Ванецову скрыть темное прошлое, замазать следы преступлений. Чтобы заслужить почет и признание, Гришка Ванецов взялся строить церкви и часовни, жертвовал большие суммы на «патриотические» нужды. До самой революции Гришка Ванецов пользовался на Каспии большим
уважением, а царские власти всячески захаживали перед богатым разбойником и прохвостом. Не меньше Ванецова в свое время знамениты были по Каспию братья Лбовы, владевшие сельдяными промыслами по всему дагестанскому побережью. Им принадлежали лучшие сельдяные тони. На братьев Лбовых работали тысячи дагестанских бедняков, вручную — это был каторжный труд — таскавших тяжелые, наполненные богатым уловом невода. Вот что рассказывают о фирме Лбовых видалые ловцы-старики. Жил когда-то на острове Чечень богатый рыбак Лбов, держал собственную ватагу. Под видом лова этот Лбов занимался, пиратством — грабил купеческие суда, нередко погибавшие на опасных камнях у острова Чечень. В свое время Лбов дал взятку царским чиновпикам, устанавливавшим на берегах Каспия новые маяки. По его просьбе на острове Чечень маяк был поставлен так, что за высоким берегом с открытого моря моряки не могли видеть световой луч. Проходившие корабли в штормовую погоду подвергались большой опасности. Моряки открывали предупреждающий огонь, когда уже невозможно было уйти от каменных подводных рифов, окружавших пустынный остров. В бурную погоду много кораблей и рыбачьих лодок разбивалось о подводные камни. Трупы погибших моряков волны выбрасывали на берег. Выбрасываясь за борт, люди брали с собою деньги и ценности. Каждый раз перед наступлением шторма в ночной темноте «рыбак» Лбов с ватагою выходил на разбойничий промысел. Пираты грабили и раздевали выкинутых морем мертвых и приканчивали жпвых моряков и купцов, обыскивали их карманы. Бушующее море смывало следы преступления, и Лбов со своей разбойничьей шайкой оставался безнаказанным. Об острове Чечень, о морских пиратах, грабивших моряков, пошла недобрая слава. Особенно боялись опасного острова персидские купцы, ходившие торговать в Астрахань. У лоцманов-персов сложилась в те времена недобрая поговорка: Чечень близко не ходи, Су лак якорь не клади!.. 10
Однажды во время сильного осеннего шторма, унесшего в море много ловецких лодок и судов, в погоне за богатой поживой в морских волнах погиб и сам раз- бойпик Лбов. Возможно, что его убили сообщники при дележке добычи и мертвого выкинули в море, в твердом расчете, что «море все покроет»... После смерти Лбова за дело взялась его жена. Она сама стала руководить разбойничьей шайкой, продолжавшей грабить разбитые бурей корабли. За много лет «промысла» у Лбовой скопились большие капиталы. Награбленные деньги она передала сыновьям, которые вскоре скупили сельдяные промыслы на дагестанском побережье, начали большое новое дело. Так возникла на Каспии знаменитая в свое время фирма братьев Лбовых, многие годы державших в откупе богатейшие каспийские промыслы, ворочавших большими миллионами. О временах прошлых многое помнят старые колхозники-рыбаки. Помнят они, как разживались, богатели миллионеры-купцы, как, ломая спины и рискуя собственной жизнью, круглый год трудились на купеческий карман одиночки-ловцы, как в обход казенных законов, якобы охранявших рыбные запасы, выдумывали жадные хищники ловкие увертки. Некогда для борьбы с хищническим обловом, грозившим полным уничтожением ценной рыбы, царское министерство земледелия (в ведении которого числились рыболовные промыслы) распорядилось устаповить ограничительные меры, существовавшие только для виду. Лов был запрещен в определенных местах, «ямах», где отстаивалась весною рыбная молодь. Чтобы обойти закон, астраханские купцы придумали такую хитрую штуку. Под видом обслуживания религиозных нужд ловцов, занятых на путиие, они построили и оборудовали шаланду с плавучей церковью. На этой шаланде ловцы якобы могли служить молебны о нис- послапии удачи. На самом деле плавучая церковь служила для скупки и вывоза рыбы в запретное время. С тех пор многое пережил дедушка Каспий. Там, где царевали миллионщики-купцы, теперь цвётет новая, счастливая жизнь. За годы революции поднялось, выросло новое поколение колхозников-ловцов, для которых как мрачная сказка звучит далекое прошлое. 11
НА ШАЛАНДЕ Раньше ловили каждый сам по себе. Ловцы уходили в море на своей посуде. На море же выезжали и скупщики с прорезями. Рыбу живьем доставляли в прорезях в Астрахань, гнали прорези дальше, иногда до самой Москвы. Бывало так: поймает ловец осетра и выкидывает на мачте сигнал: «Поймана рыба!» К ловцу подходит купеческая прорезь. Ловец на кукане тащит добычу. Начинается торг-переторг. — Столько-то! — просит ловец. — Столько-то! — говорит скупщик. После долгого торга ударят по рукам и — в разные стороны. Теперь приемка рыбы налажена на шаландах. К шаландам бегут со всех сторон моторные колхозные рыбницы, доверху груженные рыбой. Рыба тут же идет на весы, в обработку. Жизнь шаланды очень похожа на жизнь плавучего маяка. Качается на волне большущая барка. На барке — целый плавучий город-остров. Тут и магазин, и семейные квартиры, и кухня, и ледник, и засолочный илот. Люди живут как на острове, в маленьком городке. Сегодня горячий день. Пришла рыбница из Гурьева, привезла полный груз красной рыбы. Директор шаланды сразу повеселел: «Долго ждали рыбы — дождались...» На работу вызваны все кухонные и незанятые. Ночыо на плоту яркий электрический свет освещает груды розоватой скользкой рыбы: осетров, белуги, севрюги. Два резальщика сильными окровавленными руками выдергивают из выпотрошенной рыбы визигу. Они кладут на стол скользкие рыбьи туловища, ловко прокалывают их ножом и, захватив пальцем, быстро выдергивают из хребта длинную белую ленту визиги. У лоханок с водою работают женщины-мойщицы. Крайняя, маленькая и румяная, расставив руки, на лету ловит визигу, которую, не глядя, бросает резальщик. Женщины поют. Удивительное впечатление от их напряженной, в ритм с песнею, работы. Поют больше о любви: Я на серую голубку Сеточку накинула. Сам ты, милый, плохо сделал, Я тебя спокииула... 12
Мой беленький платочек По волнам тихо плывет. Милый любит и не любит, Только времечко ведет... Хорошо, споро работают. Плот завален рыбой. Тупорылые осетры, шилоносые, украшенные шипами севрюги. На плоту дежурят двое седых дедушек-ловцов. У дедов зоркие ловецкие глаза, толстые кисти рук. — Кто старше-то будет? —* Ровеснички. — Чай, много рыбы-то перевидали за свой век? — Рыбы, браток, и перевидали и переловили много... КРАСНЫЙ ЛОВ Когда-то лавливали ловцы только красную рыбу: осетра, белугу, севрюгу. Сельдь, вобла и другая мелкая рыба в ту пору не ставились впрок. С тех времен красноловье потеряло свое основное значение, центр рыбной промышленности переместился на лов частиковой рыбы, и красноловье ныне существует только попутно. Убыль красной рыбы, вылавливаемой ежегодно, была замечена много лет назад. Государственным надзором еще в. царское время установлены были сроки лова, обозначены запретные зоны, где собиралась подрастающая молодь, был издан закон, устанавливающий размер неводной ячеи, а в северном Каспии строжайше был запрещен «живодный» лов на крючки, калечивший много рыбы, пропадавшей без пользы. Несмотря на строгие правила и запреты, хищнический лов красной рыбы продолжался. Промышленники- купцы умели обходить букву закона. Особенно много красной рыбы погибло в первый год революции. Прослышав о свержении власти, несознательная часть рыбаков бросилась облавливать запретные ямы. Более разумные уговаривали остепениться. Заразившись худым примером, многие рыбаки кинулись к ямам, и «много молоди ценнейшей рыбы погибло в тот год. Ныне лов красной рыбы в северном Каспии производится на чернях и в реках крючковой и сетевой снастью. Крючками ловят осетра и белугу. Устроена крючковая снасть примерно так. На крепкой и длинной 13
бечеве ярусами развешиваются прикрепленные к топким бечевкам остро отточенные стальные крючки. Крючки висят в воде сплошной занавеской. Проходящая рыба непременно заденет острие крючка и, почувствовав боль, шевельнется. Тотчас соседние крючки с силою вопьются в мягкое тело осетра или белуги. Чем сильнее н дольше бьется рыба — крепче и глубже вонзаются в ее тело крючки. Крючковой снастью ловят рыбаки осетра и белугу. Кроме крючковой снасти, идет красная рыба в ставные сети и невода. Маленькое моторое судно, названное каспийскими рыбаками рыбницей, ежедневно обходит ставные лодки колхозников-красноловов. На судне всего три человека команды, включая самого капитана. Каждый день рыбница обегает места облова, приписанные к шаланде, обслуживающей красноловье, и возвращается с грузом свежепойманной рыбы, принятой от ловцов. Вместе со стариком капитаном и двумя его помощниками я устраиваюсь в тесной рубке. На рыбнице уютная чистота, домовитый порядок. Кроме нас четверых, на палубе обитает пятое живое существо: каспийский тюлень, на днях угодивший в севрюжьи сети. Тюлень живет в большой обрезной бочке, наполненной водою. К людям он привык, позволяет щекотать себя, берет из рук рыбу. Время от времени в бочке меняют воду, и, выпущенный на палубу, он изо всех сил рычит и тянется в море за борт. Судно по кругу обегает ловцов. Минуя сети, оно останавливается у ставных лодок, ждет. С лодки в маленьком челноке навстречу выезжают колхозники-ловцы. На длинном толстом кукане они волокут за собою пойманную рыбу. В воде видны темные спины севрюг, острые плавники. - Ну, как улов нынче? — спрашивает капитан. — Есть немного, — скромно отвечают рыбаки. На палубу летят длинные, змеино извивающиеся рыбины, покрытые шипами. Показывая скользкие животы, они высоко подскакивают, бьются. Помощник капитапа ловко глушит их по головам деревянной чекушей, и они замирают. 14
Сам капитан вспарывает животы принятой рыбы. Операция эта происходит немедленно при приемке, пока рыба не заснула. Из распухлых рыбьих животов па люк вываливаются икряные темно-лиловые мешки. Капитан тут же пробивает на решете тяжелую жирную икру, откидывает пленку и распределяет по колерам икру в вазах. Выпотрошенная рыба, чистые тазы — вазы — с икрой ставятся в трюм на лед Ч В полдень мы обедаем сваренной на палубе ухою из свежей рыбы. В ухе на палец прозрачного севрюжьего жиру. Толстыми ломтями лежит белая разваренная рыба. Вытирая ложку, щурясь, говорит капитан: — Ну, как наша уха? — Хороша уха. — Колхозная! «КРАСНЫЙ КАСПИЙ» Ветер, повевающий над волнами просторного Каспия, несет дыхание Индии, Египта. Здесь, на берегах велпчайшего в мире соленого озера, овеваемого этим ветром, вершилась история первобытпой культуры, покоилась колыбель человечества. Тьма тысячелетий отделяет от нас далекое прошлое. История помнит великое переселение народов, древний путь в Индию. У железных ворот Дербента оседали осколки великих народностей. Так возник разноплеменный, разноязычный Кавказ. Богат и иеисследован Каспий, столетиями кормивший нашу страну, не изучены были, не измерены, не прибраны к рукам необъятные природные богатства его. Ученым-исследователям пришлось много поработать до полной победы над седым дедушкой Каспием и заповедными его берегами. Много остается работы и рыбоведам-ученьш, упорно работающим над изучением рыбных богатств Каспия. Несмотря на полную доступность свою, далеко не все районы Каспийского моря изучены до конца. Были не¬ 1 Для сохранения высокого качества черной икры ее необходимо вынимать из живой, только что пойманной рыбы. Это проделывается на месте лова с соблюдением возможной чистоты и стерильности, предохраняющей икру от порчи. 15
известны места зимовок некоторых промысловых рыб; мало изучено влияние температуры воды и направление течении, от которых зависит массовый ход рыбы к местам берегового облова; недоставало точной научно й практически обоснованной промысловой карты Каспийского моря. Принадлежащее Институту рыбного хозяйства моторное судно «Красный Каспий» ведет исследовательскую работу в районах Каспийского моря. История «Красного Каспия» такова. Много лет назад на приколе у одного из ленинградских судостроительных заводов в числе прочего железного лома ржавел корпус недостроенного военного тральщика. Ржавый корпус тральщика был облюбован людьми, которым поручалось восстановление исследовательской работы на Каспии. Корпус судна был переоборудован в походную морскую лабораторию. Переоборудование судна стоило больших усилий и хлопот. Материал приходилось раздобывать по малым кусочкам. Наконец отлично оборудованное, снаряженное по последнему слову техники, первое научно-промысловое судно было готово. Поход из Ленинграда на Каспий — по Мариинской водной системе — «Красный Каспий» проделал благополучно. Среди портовых построек, пахнущих мазутом и рыбой, я с трудом нашел маленький корпус «Красного Каспия». На палубе было пусто, пахло нбвыми, дубленными корою сетями. Суровый Каспий встретил нас штормом. Выйдя в море, мы долго отстаивались за островами, прикрывавшими нас от ветра и зыби. Человека, впервые попавшего на Каспий, поражает быстрая смена погоды. Утром вместо бушевавшего шторма море приветило нас полным штилем. Задачею научных экспедиций, исследующих море, Является изучение течений и температуры различных горизонтов воды, определение мест поката (миграции) рыбы, мест пастбищ и зимовок. Выяснено, что присутствие рыбы, начало путины теснейшим образом зависят от температуры воды в данном районе. Различные виды и породы рыб предпочитают ту или иную температуру. Так, есть теплолюбивые рыбы и есть рыбы, предпочитающие обитать в прохладных слоях воды. Изучение биологии рыб, их привычек и образа 46
жизни теснейшим образом связано с изучением физических и биологических особенностей моря. Целыо похода «Красного Каспия» было обследование центральных районов Каспия и разведка косяков сельди, зимующей в юяшых районах. По наблюдениям опытных ловцов, путина в настоящем году запоздала и по всему обещала быть особенно бурной. А много значит вовремя заметить цродвижение передовых косяков сельди и вовремя сигнализировать начало лова береговым промыслам. Выйдя в море, мы взяли курс на восточный — туркестанский берег. Мне, старому моряку, было непривычно в этом закрытом со всех сторон соленом бассейне. «Точно корыто», — сказал бы каждый искушенный моряк, привыкший к бескрайнему океанскому простору. Однако это «корыто» умело откалывать штуки. Штормы на Каспии отличаются особенной силой. Качка переносится трудно даже опытными моряками. Каспийские мелкие корабли нестерпимо колышутся на толчее, вызывая в голове и желудке тошнотную муть. О КАСПИЙСКОЙ СЕЛЬДИ Выло скучновато плавать по морю, из которого нет выхода на вольный океанский простор. Днем мы делали гидрологические разрезы, брали температуру и пробу воды на соленость, ночью забрасывали контрольные сети и, легши в дрейф, долго качались на мелкой волне. Ночыо мы не зажигали ни топовых, ни отличительных огней1 и, ложась в дрейф, оставляли судно на произвол ветра. — Кой черт сюда пойдет! — на вопрос мой, позевывая, ответил капитан. — Чай, мы не в Бискае. Ночи мы просиживали с профессором-рыбоведом. Занятый изучением биологии каспийской сельди, ученый с величайшим увлечением посвящал меня в тайны своего дела. 1 На ходу каждое морское судно имеет огни: на мачтах — тоновые и на бортах — отличительные. Стоящее на якоре судно зажигает только два рейдовых огня — на носу и корме. 17
— Каспийскую сельдь следует уважать и любить, — говорил он, раскачиваясь в такт качке и прокуренными пальцами свертывая из махорки цигарку. —* Уважать и любить! Ей, как римляне гусям, мы должны воздвигнуть памятник на берегу Волги. Каспийская отече- ственнная сельдь в свое время освободила нас от импорта сельди норвежской. Для человека непосвященного, видевшего сельдь только на тарелке с гарниром из лука, поразительными покажутся результаты наших исследований. Длительными наблюдениями установлено, что многие породы каспийской сельди, почти неотличимые по внешнему виду, очень резко различаются по образу жизни и своему поведению. В Каспии мы насчитываем несколько рас сельди, неотличимой внешне, и каждая раса обладает ей одной свойственными особенностями. Есть сельдь глубоководная, любящая или холодную, или теплую воду; есть сельдь, идущая во время икрометания к берегам моря и входящая в реки, есть сельдь, никогда не покидающая морских глубин и, следовательно, совсем не попадающая в береговые невода... Даже опытные рыбаки, век свековавшие на море, ничего не знают о скрытой жизни сельди, в одну кучу валят совершенно различные породы. Еще до последнего времени все рыбаки Каспийского моря не знали о каспийской кильке, принимая ее за селедочную молодь, и совсем избегали ее ловить, боясь погубить урожай сельди. Лов каспийской кильки и теперь налажен и дает тысячи тони продукта. До самых последних лет неизвестны были места зимовки каспийской сельди. Сельдь исчезала, куда — неизвестно. Только теперь, в результате наших трудов, выясняются места пастбищ и зимовки. Места эти расположены в южной, наиболее глубокой части Каспийского моря. Установлено, что каждая раса строго держится своих мест. С переходом на новые методы лова открытие это имеет громадное значение. Существеннейшим злом нашей промышленности было пеумение заготовлять продукты, плохое знакомство с технологией засола. Тысячи пудов свежей рыбы погибали от дурной обработки. Вы, конечно, видели селедку, отличающуюся большим ростом. Это каспийский залом. А знаете ли, что это одна из нежнейших и вкуснейших рыб? Денька через два наши ребята уго¬ 18
стят вас балыком, приготовленным из спинок этой селедки, — вы’узнаете, что это такое! Перед рыбопромышленностью Каспия, наряду с усовершенствованием рыболовства, должен быть поставлен вопрос об улучшении технологических процессов. Зачем ловить, ежели через неделю рыбу превращают в продукт, потерявший вкусовые и питательные качества? Мы уже научились готовить хорошие, продукты и скоро избавимся от путипной спешки, при которой не остается времени думать о качестве засола... Профессор, увлеченный любимой темой, говорил долго. Малоопытный в рыбном деле, я с интересом слушал под шум ветра рассказы профессора-рыбоведа* ВЕСНА Весна, весна... Она чуется в дыхании ветра, в запахе соленой морской воды, прогреваемой весенним солнцем. Особенно близка она в движении птичьих косяков, пролетающих на север к своим гнездовьям. Подняв головы, мы смотрим на птиц. Они летят, то вытянувшись изломанной паутинкой, быстро махая крыльями, то выстроившись ижицей, то вразброд, то стайками, то попарно. Вечером палубу, мачты, свдсти облепили маленькие усталые птички, похожие на жаворонков. Пухлыми комочками они сидят на леерах, на шлюпках, на вантах. Иногда они вдруг срываются с веселым чириканьем и, покрутившись, серо-зеленым облачком опять опускаются на судно. Среди них десятка три трясогузок, один скворец. Смелее всех ведут себя трясогузки. Подрагивая хвостиком, они бочком прыгают под ногами и с каждым часом становятся смирнее. Ночью они забиваются под снасти во все уголки. Если осветить их карманным фонариком, они беспомощно слепнут, их можно брать руками. Матросы стали их прикармливать. В жестянке — каша, преспая вода. Трясогузки и скворец ухитряются справляться с кашей. У других птичек, похожих на жаворонков, такой тоненький носик, что они могут глотать лишь нежных 19
комариков, а они беспомощно возяфся с комочками каши. С каждым днем их меньше. Я с жалостью наблюдаю, как они, одна за другой, дорвавшись, гонятся против ветра за судном и, обессилев, падают в воду. Волны колышут их мертвые легонькие тельца. К концу недели их почти не осталось. Уцелели скворец и трясогузки. Под конец рейса они стали совсем ручными. У самого берега пленники оживйлись. Скворец поднялся на воздух, и я долго следил, как, сверкая бронзовым оперением, освобожденная птичка скрывается в весеннем солнечном просторе. МАХАЧКАЛА По улицам ветер несет пыль, забивает глаза степным песком. Ветер сбивает с ног, заставляет в три погибели нагибаться, руками придерживать шапку. Город, стоящий у подножия гор, начисто выметен ветрами. Укладываясь спать, охотники смотрят на небо. Северный ветер сулит поживу. Дуя встречь птице, он заставляет снижаться пудовых степных дудаков. Запасшись чучелами, распяленными на лучинках, охотники затемно отправляются в путь. Верстах в пяти от города, в степи, неширокою лентою, отделяющей от моря основание гор, вырыты линии ям. Ямы вырыты отцами и дедами охотников, которые каждую весну встречали здесь валовой пролет дудаков. В отдельности ямы не принадлежат никому. Заняв любую, охотник владеет ею от утренней до вечерней зари. Сущность охоты заключается в стрельбе по пролетающим над степью птичьим стаям. Схоронившись в глубокие ямы, замаскированные ковылем и травою, выставив чучела, охотники терпеливо высиживают вечернюю и утреннюю зори. При сильных ветрах птица идет над самой землею. Немалое волнение испытывает охотник, заметив на фоне розового неба косяк словно нарисованных чернью, быстро машущих крыльями птиц. Добыть пудового дудака — достойная хорошего охотника удача. Нередко 20
бывает, что при счастливом выборе места охотник возвращается, буквально изнемогая под тяжестью своей богатой добычи... Построенный во времена прежние, город скучен и сер. Каменные горы, как синие грозные тучи, отгораживают запад. Ветер, завихряя на углу пыль, бьет в лицо. Под вывеской, у входа в магазин, прислонясь к стене, стоят два горца в бешметах и овчинных шапках. На их лицах надменное спокойствие, небритая щетина на крутых подбородках червонеет золотом. Времена Лермонтова и Толстого отошли в небыль. О романтике дней покорения Кавказа мы знаем по книгам. Новый, перестраивающийся, переплавляющийся в горниле великого строительства, Кавказ мало похож па Кавказ «Героя нашего времени». В золотых садах Дагестана, некогда обогащавших жирных и ленивых своих владельцев, хозяйничают новые люди. Вместо карательных отрядов, предававших огню и мечу немирные аулы, по горам разъезжают отряды студентов-агро- номов с пневматическими ранцами за плечами и пульверизаторами в руках. Отряды эти ведут беспощадную войну с вредителями садов. Взрыты, вскопаны подножия гор. Испепеляющая прошлое, утверждающая будущее, новая жизнь со всех сторон обступает некогда маленький городишко. Люди, спустившиеся с гор, стоят неподвижно. Как бы с величайшим снисхождением пропускают они мимо себя суетливых прохожих. Я любуюсь этими недвижно окаменевшими у стены людьми. На Кавказе я недавний гость. Люди, знающие край, уверяют, что в одном Дагестане, некогда находившемся у стыка Великих дорог, насчитывается более трех десятков наречий. Для исследователя человеческой древней культуры Кавказ — интереснейшая в мире страна. НА БЕРЕГОВЫХ ПРОМЫСЛАХ Моторист поднимает руку. Мотор останавливается, и спутники мои покорно кладут портфели, которыми прикрывались от ветра. Мы вместе беремся подталкивать злополучную нашу мотодрезину. 21
Дрезина дергается, трогает с места. Мы вскакиваем на ходу. С грохотом мчимся по рельсам промысловой узкоколейки. Ветер бьет в лицо, насквозь пронизывает одежду. Слева — море, справа — прикрытые дымкою, синевеют высокие горы. На рельсах, точно сугробы снега, лежит белый песок. По сторонам дороги — новые деревянные столбы; висят провода. Дрезина мчится, подпрыгивая на стыках. Заслонясь от ветра, инженер кричит мне в самое ухо: — Едем на опытный промысел.' С прошлого года здесь применяется тяга неводов электричеством. Нынче мы проводим новые методы работы. Сами увидите, каких это стоит усилий... Через час мы на промысле. Вокруг нас стоят ловцы. Их лица обветренны. На головах косматые шапки. Глаза смотрят с хитринкой. — В "прошлом году, — говорит инженер, — опыт перехода на новые методы лова и организация труда со всею очевидностью доказали выгодность замета неводов по течению, а не против течения, как это делалось до сих пор. Замет по течению дает увеличение площади облова на тоню на двести пятьдесят—триста процентов. Это, несомненно, увеличит количество “Вылавливаемой рыбы. На школьной доске инженер мелом чертит схему замета по-новому. Он быстро оглядывает лица ловцов, слушающих молчаливо. — Перевод промыслов, — продолжает он, — где это позволяет чистота тонн (а таких промыслов у нас не менее пятидесяти — шестидесяти процентов), на частичное сплывание, а также применение равнокрылых неводов взамен нынешних неравнокрылых, ускорит оборот невода на тридцать процентов и значительно снизит износ за счет правильного распределения нагрузки. Понятно? Голос инженера устало срывается. Двумя пальцами он поправляет воротник серой рубашки. — Теперь — самое главное. До сего времени на береговых промыслах применялся замет неводов исключительно с севера на юг, и старики утверждали, что сельдь идет непременно на север. Это неверно, так как установлено наблюдениями, что сельдь идет против течения, а течение может меняться несколько раз в сутки. Следовательно, нужно найти способ безошибочного 22
определения направления течений. Сила и направление течений определяются с помощью поплавков, которое каждый из вас может сделать из жестяного керосинов вого бидона и пустого ведра... Я долго слушаю беседу инженера с ловцами. Приглядываюсь к лицам. Чего в них больше — искреннего желания понять новое или недоверия к словам наез- жего человека с тяжелым портфелем? Лица ловцов суровы, глаза хмурятся хитро. Черный с рассеченной щекой ловец, сдвинув овчинную шапку, подмигивая, говорит: — Хорошо-то хорошо, а мотня? — Что — мотня? — Мотню-то как выворачивать будем? Инженер настораживается. В руке дрожит папироса, — Я уже говорил вам, — поясняет он, — что при равнокрылых и симметричных неводах о мотне не приходится заботиться: все равно, какое крыло будет считаться пятным, какое бежиымВ новых неводах мотшо следует сделать выворотной... Мы выходим с собрания поздно. Инженер снимает шапку, вытирает голову платком. — Замотали, — говорит он, отдуваясь. — Так на каждом промысле приходится воевать. Трудно поверить, до какой степени крепки старые навыки. При введении тракторной тяги тоже кричали, что тракторы не годятся. Поверите ли, были случаи, что перед нашим приездом на дороге выставлялись караульные, сигнализировавшие приближение начальства. Стоило начальству уехать, все начиналось по-старому. Слава богу, теперь научились... Обходим промысел. Ветер бьет с моря. На песке, на гальке — рыбья чешуя, обрывки снастей. На новепьких, вкопанных в песок столбах висят нити проводов. В этом году невода будут тянуть электрической лебедкой. Мы задерживаемся у будки, где установлено управление тягой. Мы осматриваем лебедку, крепко установленную на вкопанной в песок дубовой раме. От лебедки по берегу отнесены на якорях переносные канифас-блоки. По блокам бежит тяговый аркан, извлекающий из воды наполненный рыбою невод. Труд нескольких десятков 1 П я т н о е — ближнее, б е ж н о е — дальнее крыло. 23
лямочников, тянувших невод вручную, заменяет работа одной машины и при ней двух-трех рабочих. На берегу, занесенном летучим песком, стоят ручные деревянные вороты—мертвые памятники прежней работы. Вороты похожи на карусели. Я подхожу ближе, трогаю рукой. Ворот тяжело поворачивается, тягуче скрипит, точно жалуется на тяжелое прошлое, котороо никогда не вернется. 19331 ГОРОД ВЕТРОВ ВОРОБЬИ Над перекопанными, изрытыми, изломанными городскими улицами ветер завихряет пыль. Ветер мчит со скоростью ураганной струи, оставляемой винтом аэроплана, вынуждает прохожего прятать лицо, нагибаться. Из рук прохожего ветер вырывает лист газеты, клок бумаги белым голубем взлетает над крышею высокого, многоэтажного дома. Приезжих людей изумляет зеркальная чистота улиц, покрытая асфальтом новая набережная с видом на море — на усеянный нефтяными вышками промысел имени Ильича, возникший волею человека на месте кипевшей волнами бухты. Особенно хороша городская набережная ночью, когда многими тысячами электрических звезд оживает и светится над морем расположенный грандиозною подковою город. Пропитанный запахом нефти, некогда лишенный растительности, город стал неузнаваем. Там, где не росло ни единого дерезца, где палило беспощадное солнце, зеленеют молодые тенистые сады. Об озеленении нефтяного города, летом изнывавшего при пятидесяти градусах Цельсия, о замечательной работе по превращению мертвой пустыни в цветущий сад можно рассказать очень много. Еще несколько лет назад в окрестностях Баку почти не было зеленой растительности. Для посадки деревьев требовалась привозная плодородная почва, и устройство тенистого парка казалось неосуществимой затеей. Земля, где стоит город, выж- 1 Здесь и в дальнейшем указывается дата первой публикации. (Прим. ред.) 24
женыые солнцем сухие долины протравлены нефтыо. Земля, окружающая город, была неродима и мертва. Проходя маленьким сквером, засаженным молодыми зелеными деревцами, помню, я остановился, пораженный необычайным шумом, раздававшимся над моей головою. В этом шуме было сердитое, беспокойное, шум сливался в продолжительный звук. Я поднял голову. Весь бульвар — ветви, макуши деревьев — были осыпаны неисчислимым количеством воробьев. Воробьи устраивались на ночлег. Они шумели, дрались, сгоняли друг дружку, отвоевывая на ветвях место. Деревья казались покрытыми верой живой листвой. Не осталось единой ветрчки, единого свободного сучка. Воробьев были тысячй, десятки тысяч. Мне еще не доводилось видеть столь необычайное скопление этих отчаянных молодцов. «Наверное, — подумал я, — воробьев в городе не больше, чем в другом месте, но за отсутствием деревьев здесь воробьи не имеют удобного ночлега и все слетелись в этот маленький сквер. Ныне над городом развернут английский парк. Парк террасами окружает новую часть города. Сине-зеленые кипарисы вытягивают к небу свои заостренные вершины. На полукруглых клумбах, ежедневно поливаемых водою, растут цветы. (Город лишен своей пресной воды, водопровод подает воду из горного озера, располо- женного в нескольких десятках километров; водопровод этот, снабжающий водою город и нефтяные промыслы, — одно из замечательнейших сооружений Баку.) По свежепроложенным парковым дорожкам, где солнце нещадно палило перодимую, пропитавшуюся солыо землю, в тени деревьев резвятся дети. Деревья, посаженные на привозной почве, растут хорошо. Под их обильной тенью жители нефтяного города спасаются от нестерпимой летней жары. А вместе с жителями города в новом парке нашли пристанище, расположившись на ветвях деревьев, городские веселые воробьи, и сам со бою у воробьев закончился жилищный кризис. ДВОРЕЦ Торжественная лестница, освещенная верхним све том, ведет в приемные комнаты дворца. Ни единый звук не проникает с улицы во дворец. Тишина, прохлада, 25
переливная игра цветных стекол и роскошной росписи стен. В маленьком дворике внутри дворца журчит фонтан. Кто обитал здесь? Какой восточный сатрап, обладатель сказочных сокровищ, нежился благодатной тишиною, прохладою каменного дворца? Не здесь ли, в беззвучии месячной теплой ночи, сказывала свои повести бессмертная Шехерезада? Дворец поражает размерами, неоценимой роскошью отделки. Снаружи, с улицы, живущей суетливой жизнью, дворец не кажется необыкновенным. Только войдя внутрь, поднявшись по лестнице, устланной коврами, поражаешься роскоши, безвкусию логова сказочного обладателя миллионов. Нынче во дворце развернулся Государственный музей Советского Азербайджана. В бесчисленных комнатах, обширность которых дала возможность расположить музейные экспонаты, разместились этнографический, художественный, промышленный и естественноисторн- ческцд отделы. Макеты, изображающие жизнь и быт народностей Закавказья, картинная и археологическая галереи, таблицы и цифры, наглядно освещающие прошлое и сегодняшний день, коллекции, представляющие богатейшую флору и фауну наших субтропиков, заполняют просторные помещения дворца. Когда-то дворец принадлежал богатейшему в Азербайджане человеку, королю нефти, владельцу нефтяных и рыбных каспийских промыслов. Имя этого человека, жившего и исчезнувшего во времена не столь отдаленные, было оплетено легендами. Легенды эти, живые и до сего дня, передают, что обладатель, сказочных богатств в своей молодости был простым грузчиком-ам- балом и до самой смерти, будучи неграмотным, не умел правильно расписаться; что в кабинете его, отделанном восточными мастерами со сказочной роскошью, на самом видном месте висел, вставленный в золоченую раму, его портрет, где владетель и нефтяной король был изображен в лохмотьях уличного носильщика. Предание утверждает, что в самые те времена, когда впервые началась разработка нефти, бедные крестьяне, населявшие окрестности Баку, обрадовавшись возможности выручить, несколько десятков рублей, наперебой стали продавать принадлежавшие им участки земли, под которыми инженеры пащупали нефть. Только один чело- 26
век отказался продать инженерам свой участок. Своим соседям, смеявшимся над его упорством, он сказал, скромно опустив глаза: — Ваше — ваше, мое — мое. Аллах каждому отпускает по уму его. Я никому не хочу продавать свою землю... Участок будущего миллионера находился в центре пефтяных изысканий. Иностранцам-инженерам нужно было во что бы то пи стало уломать упрямого чудака. Инженеры стали предлагать ему много денег, но хитрый упрямец упорно стоял на своем, предпочитая заниматься трудным своим ремеслом. Предание умалчивает, как и когда этот человек стал владельцем богатейших нефтяных промыслов. Миллионы потекли к рукам бывшего грузчика. Соседи, смеявшиеся над его упрямством,% преклонились перед ним, как перед самим аллахом: — О, этот человек — голова. Большая голова... Так о прошлом короля нефти рассказывают легенды, в которых выдумка перемешалась с былью. Дальше сказывают люди, что, сделавшись богачом, бывший носильщик-амбал жил в сказочной роскоши, настроил мпого дворцов, а в жены взял первую красавицу. Красавица богачка вела себя как настоящая королева. У нее была целая свита прислужниц, для нее во дворце устраивались пышные выходы и ослепительные приемы. Одпако нефтяной король время от времени не стеснялся показывать свой дикий характер. Однажды, приревновав жену к старшему инженеру своих промыслов, сатрап расправился с мнимым соперником с жестокостью средневековья. Соперник был приглашен на пир, где за ним ухаживали с предательской заботливостью. В конце пира неудачливый поклонник супруги богача был посажен на горлышко шампанской бутылки таким способом, как в средние века саживали восточные деспоты врагов своих на заостренный кол. Дело о чудовищной расправе получило широкую огласку. В суде нефтяного короля защищал знаменитый по тем временам либеральный адвокат. Все, разумеется, кончилось благополучно: нефтяной король поплатился сотнею тысяч рублей, пожертвованных на процветание богоугодных заведений и благополучие судейских чиновников. Дело о неслыханном истязании инженера было прекращено. Память о нефтяных королях города еще жива. Еще стоят роскошный дворец и много других домов нефтя¬ 27
ников-миллионеров. Сам сверженный нефтяной король умер уже в советское время. Говорят, перед смертью он проклинал ненавистные ему новые порядки. Как на особую достопримечательность, старожилы города еще недавно указывали на бывшую красавицу, царицу умопомрачающих балов, самую ту, из-за которой некогда пострадал влюбленный инженер. Потерявшая разум, безобразно опустившаяся, скиталась она по городским задворкам. Бывшая повелительница жила как бы для того лишь, чтобы стать наглядным свидетельством разложения и гибели прошлого мира. СТАРЫЙ ГОРОД С утра до позднего вечера улицы нефтяного города переполнены народом. Широкие тротуары не вмещают идущих, сталкивающихся, обгоняющих друг дружку людей. Как в половодье река, толпа затопляет улицу, неудержимо нарушая строгие правила порядка. Черноглазый милиционер в кожаной куртке, со свистком в зубах, наводя порядок, мечется на велосипеде. Лицо милиционера в поту, свисток свистит беспрерывно; но неудержимо весенним потоком затопляет улицу шумная, движущаяся, смеющаяся толпа. Подхваченный пестрою толпою, в недоумении останавливается вновь прибывший. Прибывший останавливается, как бы пораженный видением, вдруг восставшим из времен библейских. Прямо перед ним посреди толпы, заполняющей всю ширину улицы, вырастает караван верблюдов,, неспешно раздвигающий человеческий шумный поток. Верблюды движутся неспешно, важно и покорно неся свои плоские головы, выбрасывая узластые колени. На их ребрах клочьями висит шерсть, имеющая цвет песка пустыни. Одетый в яркий халат, маленький узкоплечий человек, держа в загорелой руке повод, устало ведет передового. Веки человека прикрыты. На спинах верблюдов, нагруженных тюками, завернутыми в ковры, сидят женщины, дети. Тесно прижавшись друг к дружке, раскачиваясь с каждым шагом, они как бы дремлют, устало разглядывая кипящую у их ног толпу. Чуждый всем и всему, караван верблюдов пересекает улицу, и напрасно звонит трамвайный вагоновожатый, требуя остановиться. 28
С изумлением смотрит путешественник вслед видению, явившемуся как бы из средневековья. И впрямь, точно видение, объявившись внезапно, караван скрывается в переулках, и долго не может опомниться приезжий путешественник от поразившего его острого чувства контраста. Оправившись от необычайности впечатления, путешественник неторопливо идет длинной городской улицей, пересекает широкую площадь, входит в старинные ворота. Старый город окружает его теснотой переулков, путаным лабиринтом каменных улиц, истертых лесенок, неожиданных поворотов. Древние домики кажутся нежилыми. О присутствии человека свидетельствует развешанное на двориках белье. Яркое солнце бьет в белый камень. Старая женщина встречается на повороте, уступая дорогу. Когда-то из окон этих маленьких домиков на улицу запросто вываливали объедки и мусор. Улицы были насыщены миазмами, бродячие собаки выполняли роль ассенизационных обозов; распространяя заразу, тучи мух вились над грудами отбросов, гниющих на солнце... Узкими улицами, много раз блуждая, приезжий добирается до вершины холма. Здесь — древний ханский дворец, древняя крепость, построенная из дымчато-серого камня. На шапку осиного гнезда похожа крыша мечети. Любезный седой человек предлагает приезжему осмотреть музей. Двор бывшего ханского дворца просторен и чист. Одинокий куст повилики, подчеркивая пустынность двора, зеленой змейкой лепится по освещенной солнцем стене. Синее высится над головой небо. От времен ханских остались дворец, двор, развалины ханского гарема, в котором некогда были устроены конюшни для постоя лошадей. Советским археологам понадобилось вывезти тысячи тонн мусора и грязи, чтобы освободить стены дворца. Из мусора и хлама под рунами исследователей встали миниатюрно-воздушные узорчатые арки дворца и фонтанов. И, любуясь на них, думает приезжий путешественник: «Какими яркими, живописными пятнами должны были некогда выделяться на фоне этих белых арок и стен цветные одежды ханских придворных!..» С почтительным изумлением рассматриваем мы музейные древности, очищенные от праха. Вид египетской 29
мумии, рельеф на золотой скифской вазе нас волнуют непостижимостью тысячелетий. Хочется в образах оживить покрытые ржою и плесенью древние предметы* Шлем с золотой насечкой живо представляю на голове павшего богатыря. Зеленый темный дуб стоит посреди поля. Синяя туча закрыла солнце, и прорвавшийся луч багрово вспыхнул на забрызганной кровью кованой стали, под которой на примятых цветах мирно возится полевой шмель... Кремневый топор, мирно покоящийся в музейной витрине, с живостью помогает увидеть одетого в звериные шкуры приземистого человека на берегу реки, широкой излучиной убегающей в синюю даль. Тревожный крик женщины заставляет вскочить человека, мускулистая рука его хватается за каменный топор... Бродя по раскопанным улицам древнего города, странное я испытывал чувство. Я ступал по истертому камню, касаясь руками древних стен, всею силою воображения представлял далекое прошлое. Отжившая старина, пеплом скрытые памятники, если они не истерты в пыль, для внимательного наблюдателя служат как бы фоном, на котором с особенною четкостью мы видим грандиозное величие новой эпохи. КРОВЬ ЗЕМЛИ Человеку, много путешествовавшему по суше и морям, не утратившему природной остроты основных •чувств, каждый большой город непременно запомнился своим, ему одному принадлежащим, запахом — как бы пронизывающим улицы, дома и самый городской воздух. Покрепче закройте глаза такому любителю путешествий, и он безошибочно назовет знакомый город. Смешанный запах пароходного дыма, морской прозрачной воды, колышущейся у скользких ступеней пристани, краски, смолы, дерева, пеньки и раскаленных на солнце пакгаузных крыш — волнующий, знакомый путешественнику запах— в одно мгновение воскрешает далекие подробности первых путешествий! Из множества городов, виденных мною, самый пахучий, самый памятный — город нефти, солнца и ветров Баку. Город стоит на огне. В недрах просоленной, пропеченной солнцем, серой, как пепел, и твердой, как ка^ за
мень, земли под темными сводами подземных пещер покоится нефть, чудесно таящая в себе силу и мощь огня. Сотни тонких железных игл, впиваясь на целые километры, пронизывают земную толщу, нащупывая жплы, в которых течет тяжелая кровь земли. В густых черных озерках (неподвижную их поверхность не колеблет проносящийся сухой вихрь), как в опрокинутом черном зеркале, отражается высокое безоблачное небо. Земля пропитана нефтью, как черною кровью. Этою же черною кровью забрызганы высокие, свистящие на ветру вышки, лица, руки, одежда работающих на промыслах людей. Нефтью, кажется, пропитан ветер, пронизывающий город, поднимающий над крышами уличную пыль. В маленьком трясущемся поезде, бойко бегущем по, узким рельсам, проложенным посреди нефтяных озер, объезжаю весь нефтяной город. Лес деревянных вышек — новых и уже пропитанных нефтью — сливается по горизонту в одну сплошную темную полосу. На черных, залитых нефтью площадках почти пе видно людей, непрерывно работают автоматические насосы, похожие на длинноносых птиц. Выкачиваемая насосами черная нефть течет по проложенным поверх земли железным артериям — трубам, стекается в общее русло. Несколько лет назад на этом месте нетронуто пенилось глубокое море. На дне лежали черные подводпые камни. Время от времени над поверхностью моря вырывались легко воспламеняемые газы, свидетельствуя о нефтяных запасах, скрытых в недрах морского дна. Горы, окружающие бухту, имеют цвет верблюжьего горба. На их облезлых откосах маячат разведывательные вышки. Поезд, изгибаясь на поворотах, выносит нас на середину равнины. Я выхожу на маленькой промысловой станции, напоминающей дачную платформу, ступаю на насыпанную человеческими руками, смешанную с ископаемыми ракушками, пропитанную черной жидкостью землю. Переступая через протянутые по земле трубы, подхожу к железной птице, - кивающей длинноносой головою. Все поле покрыто такими железными птицами. Вразброд — одна быстрее, другая медленнее — они кн- 31
вают черными головами. Кажется, стоишь среди широкого болота, окруженный железными сказочными птицами. В решетчатой вышке вертится колесо, работают люди. Бурав вонзается в землю. Через несколько дней на месте вышки будет раскачиваться такая же черная птица, выкачиваемая из скрытых вен и артерий, потечет черная кровь земли, чудесно заключающая в себе энергию солнца, пылавшего много миллионов лет назад. Описываемый промысел построен в советские годы. Изыскания показали, что нефтеносные неиспользованные пласты находятся под морским дном. Перед нефтя- ииками-инженерами стояла, казалось, неразрешимая задача: найти способ бурения морского дна. Эта задача была разрешена. Чтобы достать нефть, таящуюся под морским дном, пришлось засыпать бухту и на образовавшейся площади возвести нефтяной город. Поначалу задача казалась невыполнимой. Находились люди, сомневавшиеся в успехе грандиозного предприятия. Под руководством опытных инженеров была начата работа по засыпке бухты. На месте, где плескалось море, теперь темнеет густой лес нефтяных вышек. Пассажиры идущих в Баку пароходов любуются чудесной, величественной панорамой. У КРАЯ ПУСТЫНИ На противоположном берегу синего моря, недалеко от нефтяного города Баку, у края знойной пустыни возник шумный портовый город Красноводск. В летние знойные месяцы в каменном городе трудно дышать от невыносимой, палящей жары. Каменные выступы скал окружают городские постройки. Днем люди изнывают от солнечного зноя. Звездные темные ночи почти не умеряют дневной жары: раскаленные горы отдают в ночь накопленное тепло, и люди чувствуют себя как в раскаленной каменной печи. В окрестностях знойного города не найдешь горсти плодородной земли, не увидишь ни единого зеленого деревца, не зачерпнешь капли студеной воды. Камень и песок. Песок и камень. 32
И — воспаленный, красноватый цвет морского залива, определивший название знойного города. Построенный на краю безводной пустыни, Красно- водск не имел своей пресной воды. Сооруженный в царские времена городской опреснитель не мог удовлетворять нужды населения, и пресную воду доставляли в железных наливных баржах с другого берега моря. Бакинская пресная вода в Красноводске расценивалась как дорогой привозной напиток. Бережно умываясь водою, красноводчане опасались пролить лишнюю каплю драгоценной влаги. По утрам у водораспределительных будок скоплялись длинные очереди, и, чтобы не расплескать воду, с великой осторожностью женщины разносили по городу наполненные ведра. Знойный приморский город был основап еще в прошлые времена. От царских времен остались здесь тяжелые казарменные постройки, мрачная городская тюрьма, длинная набережная, по которой в былое время прогуливались пехотные офицеры, сосланные «на кулички». В офицерском клубе дулись в железку, пили мертвую и, ошалев от жары и тоски, изредка забавлялись «кукушкой»: вернувшись на холостые квартиры, со скуки хлестали по щекам своих денщиков... В советские годы этот далекий город невиданно вырос, украсился, приобрел праздничный и веселый вид. В городе строятся артезианские колодцы, возводятся водохранилища для дождевой воды. Несмотря на недостаток воды, устроен городской сад, посажены и растут деревья, распускаются на клумбах цветы. Железная дорога, проложенная сквозь иески пустыни, способствует приливу грузов, людей. В порту расплываются радужные пятна нефти, грохочут лебедки на палубах пароходов, ежедневно прибывающих и отходящих. Вместе с потоком людей мы спускаемся с парохода на пристань. Мягкая, мышиного цвета, горячая от солнца пыль заглушает шаги. Мы идем вдоль набережной, под которой в почерневшие от нефти камни накатывает прозрачная зыбь. На розоватой поверхности моря черными точками рассыпаются стайки птиц. Мы выходим за город накатанной, проложенной вдоль моря дорогой. Мягкая пыль лежит под ногами. Жаркое печет солнце. 2 И. СоколоВ'Микитов, т. 2 33
Камень у берега сер и суров. На обломках каменпой скалы лепятся голубые маленькие цветы. С непостижимым упрямством держатся они за острые выступы. Спутник мой — старожил — рассказывает о героическом прошлом необычайного города. Некогда окрестности Красноводска кишели разбойг никами-басмачами. Однажды большой отряд басмачей, появившийся из Ирана, подошел к городу совсем близко. Красноводску грозил жестокий погром. В городе была проведена мобилизация. Защитники города мужественно сражались с разбойниками, вооруженными английскими винтовками и пулеметами, и, несмотря на численный' перевес басмачей, отстояли от разорения город, одержали блестящую победу. ЭПИЗОД ПРОШЛОГО На севере от Красноводска, в раме песков знойной пустыни, голубеет широкий залив. В песках безлюдной пустыни и проложена дорога. Люди, едущие на Кара- Бугаз, садятся в машину в портовом городке. У берегов Кара-Бугаза о далеком прошлом, о своих приключениях* рассказал мне спутник-профессор. Это было много лет назад, когда начинались разведывательные работы в пустыне. В те времена пустыня кишела разбойниками-басма- чами, которых поддерживали английские диверсанты. Слух в пустыне резвее резвого скакуна. В отряде в качестве чернорабочих находились местные жители, погонщики и владельцы верблюдов. Работа велась в нескольких десятках километров от соленого залива Ка- ра-Бугаз*. Занимаясь разведывательными работами, участники экспедиции не имели возможности интересоваться слухами о передвижении басмачей. Начальник отряда хорошо знал местных людей. Старый охотник, отличный 1 Волга и Урал представляют собою как бы гигантские насосы, непрерывно снабжающие Каспийское море водою. Роль насоса, откачивающего излишки воды, играет залив Кара-Бугаз. Находясь в окружении раскаленных песков пустыни, подвергаясь постоянному солнечному нагреву, залив Кара-Бугаз испаряет огромное количество воды, поступающей в него из Каспийского моря. Этой особенностью своей Кара-Бугаз способствует сохранению постоянного уровня моря. 34
стрелок пулей, не раз бравший^ щшзы на московских и ленинградских стендах, человек смелый и общительный, профессор пользовался большим уважением среди местного населения. Люди о нем говорили почтительно; встречаясь, в знак искренней дружбы прижимали руки к груди. В один прекрасный день в отряде произошли внезапные перемены. Утром, выбравшись из палаток, профессор и его помощники студенты и студентки увидели, что большая часть рабочих покинула место стоянки. Вместе с рабочими исчезли все верблюды. Открытие не предвещало добра. Профессор решил, что басмачи близко. Оставшиеся в отряде люди, лукаво смотря в землю, уверяли, что начальнику и помощникам его не грозит никакая опасность. — Ты наш друг, ты делаешь добро, ты ученый человек, и тебя здесь знают. Пожалуйста, не бойся и оставайся спокойно! Наши люди скоро вернутся, ты будешь продолжать работу. Чуя хитрость, профессор сделал вид, что соглашается ждать. В отряде было пять научных сотрудников: три студента и две девушки-студентки. Зная нравы басмачей, профессор более всего беспокоился о судьбе женщин. Вечером обсудили план бегства. Сборы происходили незаметно. Брали самое необходимое. Рюкзаки были наполнены продовольствием, бутылками с водою, оружие, имевшееся в отряде, приведено в порядок. Ночью беглецы неприметно вышли из палаток и направились на запад — к берегам Кара-Бугаза, где находилась главная экспедиционная база. На ночном переходе они рассчитывали выиграть время. Пустыня лежала перед беглецами темно и бескрайно. Экономя воду (вода была нужнее всего), отряд без отдыха шел на запад. Путь был далекий. Ночь прошла благополучно. Наутро, при восходе солнца, один из студентов заметил фигуру верхового, отчетливо чеканившуюся на горизонте. Верховой то появлялся, то пропадал. На холмах, освещенных косыми лучами солнца, появились вооруженные люди. Басмачи преследовали беглецов. Не будучи военным человеком, профессор, однако, учел грозившую опас- 2* 35
ность. Остановившись на вершине песчаного холма, беглецы приготовились к защите. К ним подъехали верховые. Делая дружелюбные 8наки, басмачи просили профессора подойти для переговоров. — О чем нам разговаривать?—ответил профессор.— Ваш путь — на восток, мой путь — на запад. — Тебя просит к себе начальник, он знает тебя и не хочет тебе вреда. — Скажите вашему начальнику, что я тороплюсь домой. — Послушай, разве ты не видишь, сколько у нас людей? Вот взгляни: наши сумки набиты патронами. (Профессор не преминул заглянуть: сумки разбойников действительно были набиты пачками новеньких патронов к английским винтовкам, которыми британские разведчики вооружали басмачей.) Мы не хотим тебе зла. Иди к нам отдыхать и пить чай... Переговоры тянулись долго. Басмачи пытались выведать, сколько оружия и патронов имелось у беглецов. — Вы уверяете, что не желаете нам зла, зачем же с вами столько оружия? — сказал профессор. — Хорошо, мы пойдем с вами и будем пить чай у вашего начальника, если ваши люди, сколько их есть, соберут свое оружие и сложат его на вершине холма, а сами отойдут подальше... Басмачи, не мигнув глазом, изъявили согласие. Собрав винтовки и патроны, они сложили их на вершине холма и удалились. Видя их готовность, посоветовавшись со своими спутниками, профессор решил направиться к предводителю басмачей в надежде добиться свободы путем переговоров. Подходя к месту стоянки басмачей, кто-то из студентов случайно заметил выглядывавшие из-за бугра бараньи шапки. Это была засада. Нельзя было терять времени. Маленький отряд кинулся на вершину ближайшего холма, заросшего саксаулом. Тотчас позади песчаного бугра захлопали выстрелы, над головами залегших беглецов запели пули. У оборонявшихся было всего три охотничьих ружья. Отличный охотничий тройник охотника-профессора, снабженный телескопическим прицелом, пригодился. Заметив в ку- ртах саксаула бритую голову басмача, выцелив ее по
правилам точной пулевой .стрельбы, профессор выпустил первую пулю. В прицельный телескоп было видно, как от попадания разрывной пули, предназначенной для охоты по крупному зверю, голова разбойника брызнула кровью и мозгом. Жалея патроны, профессор старался стрелять без единого промаха. Студентам было поручено следить за каждым подозрительным предметом. Замечательное искусство стрельбы профессора- охотника смутило разбойников. Они стали осторожнее, изменили тактику наступления. Одному из них удалось подползти в тыл осажденным. Смело вскочив на ноги, он стал целиться почти в упор. Охотничья тренировка (хороший пулевой стрелок попадает в сердце зверя, вихрем промелькнувшего в лесной чащобе) и на сей раз спасла людям жизнь. Разбойпик был ссажен пулей, пущенной быстро навскидку. С громким воплем разбойник упал на землю и, оставляя кровавый след, уполз в кусты. Мастерская стрельба профессора-стрелка навела на басмачей суеверный страх. Испугавшись потерь, они отступили, унося раненых и убитых. Весь день профессор пролежал на земле, не выпуская из рук ружья. Девушки давали ему пить. Лежа на земле, профессор не замечал, как по изодранному телу текла кровь. С наступлением темноты (ночь в пустыне наступает внезапно) путешественники тронулись в дальнейший путь. Все снаряжение, кроме оружия и нескольких бутылок воды, было оставлено на месте. Вторую ночь путники провели на ногах. Приходилось спешить, наверстывать каждую минуту. Ноги тонули в песке, обувь трепалась. Особенно страдали беглецы от жажды. Женщины стойко переносили трудности перехода. Ночью беглецы подошли к берегам Кара-Бугаза. Блестевшая поверхность залива манила к себе. Соблазнившись дуновением свежего ветра, несмотря на предупреждение опытного начальника, двое студентов решили освежиться. Купанье в соленой воде подействовало на усталых людей расслабляюще. Скоро они выбились из сил и отказались идти дальше. Обоих студентов, отказавшихся двигаться, пришлось покинуть в песках. Так спасшиеся от гибели путешественники добрались до своей базы. Тотчас была организована помощь 37
отставшим. После долгих поисков ехавшие на автомобиле в свете электрических фар увидели человека, как бы потерявшего рассудок, с раскинутыми руками двигавшегося навстречу машине. Студента, впавшего в лихорадочный бред, подобрали. Другого нашли лежащим без чувств на куче песка. Так закончился эпизод борьбы за овладение пустыней, о котором со скромной улыбкой мне поведал цро- фессор-геолог. НА БЕРЕГУ МОРЯ Еще не доводилось мне видеть песчаный океан, столь непохожий на океан водный. Возможность проехать краешком Каракумской пустыни соблазняла. Целью нашего путешествия была поездка на отдаленный рыбный промысел на берегу моря. Промысел был захолустный, обслуживавшийся туркменами-рыбаками. Тем иптереснее, после мощных каспийских промыслов, увидеть ловецкое захолустье. С большим трудом раздобыли мы лошадь, запряженную в дощатую одноколку. На верблюдах, несмотря на всю экзотичность поездки, мои спутники путешествовать не решались. Мы выбрались из городка под утро. Гладкая, накатанная дорога (городок связан регулярным автобусным сообщением с берегом Кара-Бугазского залива) пробегала в долине, наголо выжженной солп- цем. За городом на свалках кормились бездомные собаки. Поджав хвосты, они опасливым взглядом провожали проезжих. Чудесной синевою светилось море, усеянное черными точками весецней пролетной птицы. Человек в выгоревших ситцевых панталонах, ведя в поводу ишака, нагруженного охапками саксаула, встретился на дороге. Проехав берег залива (по всему берегу из камней были сложены засидки, в которых охотники караулят осенью дикую утку), мы свернули с наезженной автомобильной дороги. Колеса двуколки зарылись в песок. Куда ни посмотришь — песок, песок... Вокруг одиноких кустов саксаула возвышались песчаные холмики, похожие на снеговые сугробы. На холмиках отчетливо печатались следы степных легких зверьков, темнели норки тушканчиков и сурков. 38
Мы долго тащились, пересекая песчаную косу. На непривычного путешественника тяжелое впечатленио производит покрытая песчаными волнами знойная пустыня. Здесь особенно радостным казался блеск синего моря. Рыболовецкий промысел, до которого мы наконец добрались, оказался небольшим туркменским аулом* Десятка два кибиток, покрытых закопченными кошмами, было рассыпано на песчаном берегу. На промысловом плоту нас встретили рабочие —« туркмены и туркменки. Сидя на корточках, они выбирали из лодок трепещущую рыбу. Загорелые лица с живыми черными глазами поворачивались к нам с любопытством. Мы обошли плот, стараясь найти человека, хорошо понимающего русский разговорный язык. — Ступайте к Даше, она вам все расскажет, — сказал нам плотовой в кожаной куртке. — Даша у нас на промысле первый человек... Я теперь с удовольствием вспоминаю проведенный на далеком промысле день, радостью которого обязаны мы милой девушке Даше. Студентку Дашу, работавшую на промысле в качестве научной сотрудницы Туркмени- станской рыбохозяйственной станции, мы нашли в маленьком домике, сколоченном из досок и циновок. В домике помещался красный уголок промысла. После ночной работы Даша крепко спала (ночью она ходила в море с рыбаками). Мы разбудили ее. Это была девушка с загорелыми руками, с голубым взглядом веселых глаз. От нее пахло сном, ветром и береговым песком. Мы оказались негаданными и желанными гостями. Через час, обойдя с нами весь промысел, хлопоча и смеясь, Даша отбирала лучших судаков из последнего улова. Крепкие ее руки с удивительной ловкостью чи*» стили рыбу. Мы сидели на крыльце, шутили и слушали Дашины рассказы. — Здесь я все — и женорганизатор, и доктор, и учительница, и даже судья. Ко мне со всяким делом идут. Особенно женщины. За лето я научилась говорить с ними, и они во мне души не чают. Очень милые, Очень интересно работать с ними. — Не скучаете? — Некогда. 39
После чая и ухи (уха, сваренная Дашиными руками, была замечательная!) Даша повела нас показывать аул. Приподняв пеструю занавеску, мы заглянули внутрь круглой кибитки. Черноволосая женщина, радостно улыбаясь, приветливо встретила Дашу. Мы бродили по аулу, и все радостно приветствовали русскую девушку Дашу. С большим удовольствием провели мы день на далеком, заброшенном промысле у молодой нашей хозяйки. Вечером Даша нас провожала. Мы шли по берегу, по морскому, крепко укатанному песку. Неизменно сопровождавший Дашу лохматый пес Кучум с лаем кидался в воду, ловил в накатывавших волнах -Что-то невидимое. Яркие горели над морем звезды. Даша провожала нас далеко. На береговом повороте мы расстались. Даша подала теплую руку. Белое платье ее скрылось в темноте. Темнее, неприветливее показалась после прощания с Дашею ночь. 1933 У СИНЕГО МОРЯ ОХОТНИЧИЙ КРАЙ Утром, на рассвете, мы остановились в двух километрах от берега, темнеющего группою деревянных построек. Заросшие рыжей шубой лесов лиловые горы были покрыты туманом. Восходившее солнце золотом отливало на стальной поверхности моря. Длинная вере- дица птиц, вытягиваясь в ниточку и извиваясь, пролетала над пламенеющей линией горизонта. — Смотрите, смотрите, — воскликнул мой восторженный спутник, показывая в море, — это летят дикие утки! Как бы утверждая наши охотничьи надежды, в утренней тишине слышалось глухое бабаханье выстрелов. Мы въезжали в заветный охотничий край... Две плоскодонные барки неспешно подошли к борту. Множество людей в бараньих шапках, крича и толкаясь, неся над головами свои пожитки, ринулись к трапу. Происходило то самое, что всегда происходит при выгрузке парохода в южных портах: люди кричали, отчаянно размахивали руками, как на пожаре. 40
Вечером мы сидели у местного лесничего. Гостеприимный хозяин нас потчевал великолепным чаем, занимательно рассказывал о богатствах, обилии и охотничьих чудесах далекого края, о замечательных свойствах и особенностях местной природы, о редкостных породах деревьев. От лесничего узнали мы о проводимых им удачных опытах разведения чая, о плантациях кенафа, выращиваемого в орошенных пространствах некогда безводной Муганской степи, прежде обильной лишь змеями и скорпионами; о лесных питомниках ценнейших пород леса; о сохранившемся поныне лесном диком зверье, обитающем в горных лесах; о горных глухих аулах, где в царское время в великую редкость был цивилизованный человек; о замечательном, почти неиспользованном богатстве края — горячих целебных ключах, излечивающих закоренелые, хронические болезни. Нас, охотников, имевших терпение тащить на себе пудовый груз дроби и патронов, больше всего интересовали охотничьи богатства края, в который мы приезжали впервые. — Поохотиться у нас можно, — улыбаясь, сказал лесничий. — Вот посмотрите сами... Мы поглядели в окно. Там, на посыпанной песком узкой дорожке, покачивая длинными носами, гуськом бежали два вальдшнепа, окраскою своих спинок сливавшиеся с тоном дорожки и окаймляющей ее жухлой, жесткой травой. — Поохотиться можно, — пояснил лесничий, — вальдшнепы здесь зимуют, а для охоты здесь даже не нужна легавая собака. Охотники просто ходят по зарослям ежевики и, не жалея патронов, стреляют по вылетающим из-под ног птицам... ЛЕНКОРАНЬ В старой географической литературе было не много сказано о природе, населении и натуральных богатствах далекого Талышского края. В книгах рассказано, что был замечателен этот край непроходимыми горными лесами, в которых в изобилии растут многочисленные породы леса: бук, дуб, клен, липа, ясень, чинара, самшит, а также орех грецкий, фиги и редчайшие расте¬ 41
ния — персидская акация и полезное дерево. В прежние времена вывозили из Ленкорани шелк, рыбу, сара- чинское пшено — рис, культура которого на болотных предгорных равнинах существовала с давних времен. Населяли талышские горные и лесные дебри полудикие люди, исповедовавшие магометанство — особую его форму, требовавшую жестоких и кровопролитных самоистязаний, производившихся всенародно. Но и об этих людях, якобы потомках древнего Мидийского царства, ныне населяющих аулы талышских гор и предгорий, рассказано. очень мало. Известно также, что в крутые времена самодержавия в Закавказье высылали бунтующих российских мужиков-сектантов, что только в конце девятнадцатого века было приступлено к первым робким опытам орошения плодородной Муганской степи, что до революции грамотность местного населения обозначалась чудовищно малою цифрою, а совсем недавно кре- стьяне-талыши еще пахали землю хишом — деревянным плугом, напоминающим орудия первобытных дикарей. Мне, охотнику, о Ленкорани запомнилось примерно такое: край диких дебрей, обитель миллионов птиц, прилетающих на зимовку с далеких рек Сибири и Урала, раздолье для охотничьих страстных душ. В незамерзающем заливе Кизил-Агач (что значит — Золотое дерево) скопляется столь великое множество зимующей птицы, что, подобно живому движущемуся ковру, опа сплошь покрывает пространную площадь залива. Миллионы уток различных #пород: тяжелый и жирный материк (кряква), мраморная пеганка, юркая шилохвость и хлопотливая широконоска, разодетые в цвета радуги чирки, ржавая свиязь и пегий крохаль, черная морская чернеть, неисчислимые стада кашкалдаков-лысух, гусь серый и гусь-гуменник, белопенные лебеди, кораблями рассекающие воды залива, краснозобая и обыкновенная казарка, прилетающая с далеких, впадающих в Ледовитое море рек, индийский гость — «розовый гусь» фламинго, белый и розовый бабура-пеликан, большие и малые цапли многих видов, нырки, гагары, плавающие под самыми сводами пристаней, бесчисленные виды куликов, чайки и бакланы, коростели, водяные курочки, зимородки — все это миллионное множество птиц жи¬ 42
вет, плавает, летает, сушится на отмелях, наполняет камышн, протоки, составляет большие, кажущиеся неподвижными острова. Вечерами, на зорях, множество птиц, закрывая небо, наполняет свистом крыльев ночной влажный воздух, проносится на кормежку на болота чалтычных (рисовых) плантаций, расположенных у подножия гор. Раздолье тогда ружейному охотнику! Успевай заряжать ружье да попадать в быстро проносящуюся, свистящую крыльями птицу. Не менее богаты разнообразием животного мира примыкающие к заливу камыши и леса. В камышах и дубовых рощах, по осени засеивающих желудями землю, пасутся стада кабанов *— зверя, которого не касалась брезгливая рука суеверного охотника-талыша. В зарослях камышей таятся бесчисленные стаи шакалов. В дубовых и буковых лесах, напоминающих непроходимые леса тропиков, роет поры ночной зверь —- дикобраз, по поверью местных жителей обладающий способностью стрелять в охотника своими длинными иглами-стре- лами. В чаще камышей скрывается свирепый хищник, неутомимый враг пернатого мира — камышовый кот, дерзость и смелость которого соперничают с его проворством и быстротой. Жители предгорья и гор видят следы страшного гостя — тигра, обитателя лесных трущоб, и не слишком большой редкостью почитается встреча с кровожадным леопардом, ежегодно посещающим прибрежные камыши; в лесах и степях в великом множестве плодятся различные пресмыкающиеся; змеями, черепахами, ящерицами, раскрашенными во все цвета, кишат камыши и колючий, покрывающий высохшую землю кустарник; в сухой степи встречается страшная змея гюрза, укус которой почти всегда смертелен. НА ПЕРЕЛЕТЕ Охота на вечерних и ночных перелетах, требующая особенного опыта и умения владеть в совершенстве ружьем, справедливо почитается одной из труднейших. Неопытному стрелку, в обычных условиях привыкшему палить из-под собаки, невероятным кажется попасть в проносящуюся над головою, почти не видную в ночном 43
черном небе, свистящую крыльями птицу. Однако охота на перелетах законно считается одной из добычливей- ших и интересных. Хороший стрелок, привыкший не ошибаться, с вечерних перелетов всегда возвращается с богатой добычей. Первый раз нам довелось пойти на перелет с кум- башинским молодым охотником Колей Калиниченко, которого нам рекомендовали еще в Ленкорани. Тогда это был совсем юный хлопец. Крыльцо белой его халупы было увешано битой птицей. Среди висевших на крыльце птиц я насчитал десятка полтора гусей и десятка три уток различных пород. Это была однодневная добыча охотника. Коля принадлежал к числу охотников-промышлен- ников. По домашнему достатку (нас угостили чаем и варениками со сметаной) мы поняли, что охота кормит Колю неплохо. О добычливости охоты свидетельствовало число выстрелов, сделанных в один сезон. Для охотников, понимающих толк, баснословным покажется, что за три месяца охоты можно выпустить несколько тысяч зарядов. Ружье кормило охотника, как кормят крестьянина коса и плуг. В подтверждение своей невероятной охотничьей статистики Коля предъявил свое ружье: это была обыкновенная «тулка», которою он осенью был премирован. За три месяца напряженной охоты ружье расшаталось и износилось, как изнашивается всякая отслужившая положенный срок машина. С Колей мы отправились под вечер на берег залива, на его обычную стойку. Завязая по колено в вязкой болотной топи, мы остановились у самого края, в редких, звеневших на ветру камышах. Мы стояли, вслушиваясь в далекие звуки, доносившиеся из туманившегося залива. Звуки то усиливались, то затихали. Иногда отчетливо слышалось громкое хлопанье; казалось, что с шумом проносится вдали поезд. Это били по воде крыльями, загоняя на отмели рыбу, огромные пели- каны-бабуры. Звонкое кряканье уток отчетливо выделялось из общего птичьего гама. На широкой илистой отмели копошились и плавали утки. Они ныряли и, смешно ковыляя, выкарабкивались на берег. В бинокль я наглядел несколько разнообразных пород уток, блещущих своим оперением. Чер¬ 44
ный хохлач-нырок плавал совсем близко. По краю берега между копошившимися в грязи утками проворно бегал большой кулик-шилоклювка. Клюв его, загнутый кверху, с удивительной ловкостью погружался в жидкую грязь. С наступлением сумерек начался перелет. Никогда еще не представлял я себе такого множества птицы. Небо звенело над нами. Подняв голову, я слушал свист проносившихся крыльев. Несметными косяками птица беспрерывно летела с залива, направляясь на ночную кормежку. Странное, почти жуткое чувство производил этот казавшийся космическим, доносившийся с неба свист. Небо было почти беспросветно; я плохо видел в окружавшей нас темноте, и пролетавшие птицы мне представлялись вне выстрела — невольно я пропускал. Искусство меткой стрельбы требует большого опыта и умения и, как всякое искусство, дается только немногим. Я знавал опытнейших стрелков, без промаха разбивавших глиняные тарелочки на городских стендах и безбожно мазавших по внезапно вылетевшему коростелю. Человек, почитающий себя недурным стрелком, должен в совершенстве владеть собою на охоте, а главное — не чувствовать ружья. В момент выстрела все отсекается, чувства сходятся в одну точку, и промедление в долю секунды влечет за собою промах. Коля, стоявший поодаль, уже сделал несколько выстрелов. Я видел, как острым лезвием вспыхивал огонь и следом тяжело падали на воду убитые птицы. Сделав несколько пустых выстрелов, я наконец свалил тяжелого крохаля. Прислушиваясь к свисту крыльев, приглядываясь к неуловимо проносившимся на фоне облаков теням, я старался постичь искусство стрельбы в ночной темноте. Чем больше я волновался, тем больше получалось промахов. Мы возвращались поздно; Коля, нагруженный добычею, присоединился к нам. Мне почти невероятным казалось его искусство стрельбы. Сам он объяснял просто: дроби выдавали мало — нужно бить наверняка! Позже, слушая рассказы охотников, просматривая отчеты стрелковых состязаний, я не раз вспоминал лен- коранского охотника Колю, его изумительное умение стрелять без единого промаха. 45
НА БИДЖАРАХ Под вечер идем на биджары. Это рисовые плантации, обширные, залитые водою пространства. В высоких охотничьих сапогах бредем по воде вполколена. Водою залита широкая низменность, гладкая, как поверхность моря. Горы над нею — как темные тучи. Залитые водою поля разделены на правильные квадраты. Летом здесь трудятся люди по колени в прогретой солнцем болотной воде. Тучами виснет над людьми малярийный комар. Работа на биджарах особенно трудна. Каждое матовое зернышко риса неоднократно взвешено в обожженных солнцем женских руках. Зимою рисовые плантации пустуют. Сюда ежевечерне слетаются "стаи уток и гусей, зимующих в камышах на взморье. Птица слетается на жировку-кормежку. Всю ночь над болотами слышится шум крыльев, покряхтывание селезней, плеск садящихся на воду птиц. Мы бредем, вспугивая задневавшую птицу. Матерые утки с шумом столбом поднимаются в небо. Отойдя с версту, расходимся по болоту. Выбрав место, я сажусь на кочку, прикрываясь высокой травою. Ночь наступает быстро. Узенький и прозрачный, вылупляется на небе серп месяца. По небу плывут похожие на легкий дым облака. Кажется, это не облака бегут,, а сказочно мчится, мчится среди облаков сам серебряный месяц. Один в наступающей ночи сижу на своей кочке. Отражаясь в зеркале воды, быстро меркнет заря. На фоне освещенных месячным светом облаков вижу неуловимо проносящиеся тени птиц. Кажется, от моря к горам в небе протянулись тысячи невидимых струи и эти струны звучат. Птицы снижаются, с плеском садятся на воду. В темноте близко слышу звонкое кряканье, плеск воды, жадное щелоктанье утиных клювов. Обдав ветром, над самой головою, точно стрелы, выпущенные из тугого лука, проносятся чирки-свистунки. Не успеваю поднять ружье. Укрепившись на маленькой кочке, сливаясь с землей, долго сижу, окруженный невидимым плещущим, крякающим, летающим и плавающим миром. Необычайный звук раздается посреди ночи. Это пз камышей на промысел выходят стаи шакалов. Звук раз- 46
дается близко, растет, разрастается, вопли наполняют окрестность. В темноте слышу всплески шагов, вижу сутулую тень робкого зверя. Я сижу, слушаю, вглядываюсь в темноту. Знакомый волнующий клик заставляет особенно насторожиться. Клик приближается. Из тысячи звуков выделяю этот волнующий охотника клик. Гуси летят почти над водою. Слышу посвист крыльев, спокойные голоса гусей. Они летят прямо, и с бьющимся сердцем я выцеливаго передового. Вижу, как падает на воду тяжелая птица, и, забывая все на свете, бегу ее поднимать. ПТИЧИЙ ЗАПОВЕДНИК Позднею осенью, с наступлением первых холодов, над * пространствами материков и морей, расположенных в умеренном поясе северного полушария, начинается передвижение воздушных полчищ кочующей птицы, ежегодно отлетающей с мест гнездования на места зимовки. Первыми отлетают наиболее чувствитель* ные к холоду виды пернатых. Этим чувствительным путешественникам ежегодно предстоит немалый путь в десятки тысяч километров, и удивительно думать, что наша деревенская гостья — щебетунья-ласточка и ревностный обитатель городов — стриж, полетом своим рассекающий скудное городское небо, зиму проводят на «курортах», расположенных в дебрях экваториальной Африки... Внимательных наблюдателей природы, не разучившихся слышать и видеть движение соков земли (к таким главным образом принадлежит особенное и счастливое племя охотников), волнуют заслышанный высоко над городскими крышами свист птичьих крыльев, спокойный переклик птичьих голосов, сквозь привычные шумы города раздающийся из ночного звездного неба. Осенью, в дни перелета, особенно богатою и волнующею бывает охота. Дупелиные и вальдшнепные вьь сыпки (чудесно поднять вальдшнепа на закрайке раскрашенного во всевозможные цвета осеннего леса!), бекас, гаршнеп; добычливейшая осенняя охота на утиных перелетах, когда от удачного выстрела падает на землю накопившая жиру, раскрашенная в радугу кряковая, — ах, многое может рассказать и вспомнить жадное охотничье сердце! Не меньше радуются охотники весне, 47
когда, вместе с первым вздохом пробуждающейся земли, первым движением соков в узластых корнях деревьев, освобождением разлившихся рек, высоко в небе над весенними, рыжеющими полями появляются птичьи легкие косяки. Кто в отдаленнейших воспоминаниях детства не сохранил этого радостного крика: — Журавли! Журавли!.. И не только в поэтическом чувстве, возбуждаемом в сердце охотника видом пролетающей птичьей стаи, главная ценность наблюдений над законами кочевания птиц. В неохватных пространствах страны, у берегов бесчисленных рек и озер, живет, гиездуег и селится великое множество птиц, общею массою своею составляющих демалую долю в запасе природных богатств нашей страны. Широкие пространства Ледовитого побережья, могучие реки Сибири, озера и реки таежного края являются родиной для неисчислимого количества водоплавающей птицы, ежегодно совершающей свой кочевой путь. Пути и законы следования пролетной птицы еще недостаточно изучены. Еще не установлено точно, какие таинственные причины заставляют некоторых птиц ежегодно бросать кормные удобные места и, рискуя жизнью, тратя запасы жизненных сил, подвигаться на суровый Север. Миллионы птиц гибнут в тяжелых перелетах. Миллионы остаются в живых. Какие таинственные привязанности к местам древних гнездований, память далеких дней неуклонно заставляют птиц совершать свой трудный путь? Уже и теперь тщательное изучение путей перелета помогает людям, занятым упорным и кропотливым трудом составления никем не записанной Летописи Земли, в разгадывании самых сложных загадок. Государственный заповедник в заливе имени Кирова — Кизил-Агаче — представляет собою единственное во всем Союзе место больших птичьих зимовок. Многие миллионы гусей, уток, лебедей, следуя заповедными воздушными путями, находят приют на широком, поросшем высокими камышами пространстве залива, как нельзя лучше приспособленном природою для зимовок птиц. Нескончаемые заросли камышей, просторные удобные отмели позволяют птице кормиться и укрываться от бушующих над дедушкой Каспием зимних 48
ветров. Окружающая залив предгорная низменность с обработанными рисовыми полями, затопленными водою, представляет прекрасное место жировки, на которое спускаются тучи прилетающих с моря уток, гусей. Зимою незамерзающий залив бывает населен многими миллионами налетной птицы, часть которой отлетает дальше, к берегам Ирана, а часть остается на зимовку. Весною все это множество птиц отправляется в обратную дорогу, чтобы на берегах Оби и Енисея, в тундрах и на глухих таежных озерах, на реках и болотах центральной части страны совершить свой жизненный круг и осенью, вместе с новой молодью, вернуться на гостеприимные отмели Кизил-Агача. Значительная часть обитающей в Кизил-Агаче птицы остается в заливе на все лето. Удобное расположение залива, широкие камыши, обилие и доступность корма как нельзя лучше способствуют благополучию гнездящейся птицы. Охота на зимующую птицу в районах Кизил-Агач- ского залива производилась с незапамятных времен. В зимнее и осеннее время, когда в неисчислимых количествах в заливе скопляется пролетная птица и начинаются перелеты на жировку — на рисовые поля, к подножию гор, — из окрестностей приходили местные охотники для лова птиц сетями. Множество сетей, укрепленных на высоких, тонких шестах, устанавливалось в местах ночного пролета жирующей птицы. Ослепленная темнотою осенних безлунных ночей, птица с размаху падала в натянутые сети, билась и погибала. Такая охота по своей добычливости напоминала лов рыбы в весеннее время путины. Пролетевшая многие тысячи километров, спасавшаяся от северной стужи птица находила смерть в сетях беспощадных охотников. Тяжелая кряковая, залитый жиром осенний гусь, бесчисленные стаи другой птицы погибали в расставленных охотниками тенетах. Ловля птицы сетями в районе массовых зимовок теперь запрещена законом, и каждый охотник, увидев расставленные сети, обязан их уничтожить. С целью охраны зимующей птицы объявлена полная неприкосновенность Кизил-Агачского заповедника. Охота в пределах установленых границ закрыта строжайше и навсегда. Благоразумие человека, хозяйственно заботящегося о сохранении неоценимых богатств природы, уже до¬ 49
стигло своей цели. Там, где беспощадно истреблялись миллионы редкой дичи, почувствовав безопасность, непуганая птица с полным доверием относится к своему хозяину — человеку. В ЗАЛИВЕ Охотники знают — в ветер и дождь, когда с моря шумит злая моряна, утка и гусь забиваются в камыши, наступает лучшее время охоты. В ясные и тихие дни птица высыпает на открытую воду, и мелководный залив покрывается неисчислимым множеством птичьих стай, редко напускающих охотника на выстрел. В такой ясный день мы выехали в легком куласе1, чтобы полюбоваться на великое птичье раздолье. .Мы плыли, как в коридоре, по узкой, вливавшейся в залив, заросшей высокими камышами реке. Черные кашкал- даки-лысухи, срывавшиеся перед носом нашей маленькой лодки, с необыкновенной юркостыо скрывались в зарослях камыша. На пушистых камышовых метелках качались лазурные зимородки — наши райские птицы. Водяные курочки шныряли среди гниющих камышовых кореньев. Мы плыли, как куперовские следопыты, в легкой пироге. Бесчисленное разнообразие птичьего мира окружало нас. Над камышовыми зарослями, распластав широко крылья, бесшумно парили болотные луни. Иногда они останавливались в воздухе, трепеща крыльями па одном месте, и внезапно падали в камыш. Мы слышалп возню, стон пойманной добычи, треск ломаемого крыльями камыша. Маленькие птички-камышовки, как пух, перелетали по высоким, звеневшим на ветру высохшим стеблям. В летние месяцы здесь комариное царство, очаг тропической лихорадки. В стоялой воде, насквозь прогреваемой летним солнцем, кишат биллионы личинок малярийного комара — носителя заразы. Подгоняемые тихим течением, колыхавшим высокие стебли перезимовавшего камыша, мы плыли в нашей узенькой и легкой пироге. Если бы не наши почтенные 1 К у л а с — легкая плоскодонная лодка, удобная для охоты в камышах и на мелких местах. Управляется длинным легким кормовым веслом — чаном, выточенным из упругого дерева. 50
годы, мы и впрямь чувствовали бы себя вождями индейского племени, направлявшимися на опасную и трудную охоту... Увы, романтические времена молодости отошли далеко, в наших бородах основательно порошится серебряная седина! Мы знаем, что залив, в котором мы плывем, давным-давно исследован человеком, что вылетающая перед носом нашей пироги птица не раз слышала ружейную пальбу, что позади таинственных зарослей камыша человек давно и упорно налаживает новую жизнь. А все же немножко чувствуем мы себя героями приключенческого романа. Мы, как куперовские следопыты, пробираемся камышами, и, как следопытам, нам открывается широкий блещущий, наполненный птицею залив... Упираясь длинным легким веслом, мы плыли серединой мелкого зеркально-спокойного залива. Февральское весеннее солнце ослепительно отражалось в окружавшей нас золотившейся глади. Мы плыли, со всех сторон окруженные птицами. Утки не напускали на выстрел и удалялись незаметно. Так, медленно продвигаясь, мы постоянно оставались в центре широкого круга птиц, замыкавшегося позади нашей лодки. В бинокль были видны отдельные табунки кормившейся и нырявшей на воде птицы. Стаи уток, вытянув шеи, высоко взлетали и, покружившись, опять опускались. В местах кормежки, на отмелях, вода мутилась от птичьего помета. Хорошо 'было любоваться на великое птичье раздолье! Ружья нетронуто лежали на дне лодки. Широкое зыбкое марево высилось над горизонтом. И, покрываемый маревом, безбрежным, бескрайним казался наполненный птицею залив. РАССКАЗЫ ЗВЕРОЛОВА Умение хорошо править куласом дается только немногим охотникам, и хороших куласников-толкачей было мало. В Ленкорани нам рекомендовали рыбака и охотника Васю. Уже на восходе солнца мы были в 8аливе. Окруженные птицами, мы опять скользили по розово-золотистой 51
глади, призрачно туманившейся по горизонту. Мерно отпихиваясь веслом, поблескивая молодыми зубами, Вася нам рассказал, как ловил редких птиц для зоопарка. Чем ближе мы подходили к границе запрета, смелее и обильнее делалась птица. Стаи кормившихся на отмелях гусей и краснозобых казарок напускали на выстрел. На камнях, точно изваяния, сидели огромные орлы- белохвосты. В черте заповедника открылся большой розовый остров. Нам хотелось увидеть сборище редких птиц, и мы попросили Васю направить поближе. Розовый остров оказался собранием кормившихся на большой отмели фламинго. В бинокль мы отчетливо видели высоких, с искривленными клювами птиц, стоявших неподвижно и топтавшихся на одном месте. Солнце косыми лучами освещало птичий розовый остров. Птицы стали подниматься на воздух, когда мы подъехали на выстрел. Широко расправляя красные крылья, вытянув длинные шеи, извивающейся вереницей они потянули на север. Мы плыли дальше, и, сидя в куласе, я записал несколько рассказов зверолова и охотника Васи. БАКЛАНЫ И БАБУРЫ На Каспийском море живет большая птица бабура. У этой птицы есть под клювом большой кожаный мешок, в который она прячет рыбу. Весною бабуры-пели- каны охотятся на рыбу так. Соберутся на отмели большой артелью, окружат цепью косяк рыбы и давай хлопать по воде крыльями. Шум поднимут такой, что издали можно подумать: курьерский поезд мчится. Пригонят рыбешку к берегу на отмель — и пошла потеха! Наглотаются рыбы до отвала, а чего сразу не могут съесть — прячут в свои подклювные мешки. Мешки эти у них растягиваются, как резиновые. Много раз приходилось стрелять в пролетающих с рыбного промысла бабур. Выстрелишь, бывало, а бабура после выстрела первым делом рыбу выбросит из мешка, нередко еще живую. Точно откупиться хочет. Замечательные эти птицы живут в большой дружбе с другими морскими птицами — с бакланами. Среди всех морских птиц баклан считается лучшим ныряль¬ 52
щиком. Подолгу могут оставаться бакланы под водою на самых глубоких местах. Много дорогой рыбы уничтожают бакланы, поэтому рыбаки бакланов очень не любят. Где на глубоком месте кормятся в море, ныряют, достают с морского дна рыбу прожорливые бакланы, там обязательно плавают бабуры. Издали посмотришь — не сразу догадаешься. Поныряет, поныряет баклан, крылья обмокнут — пора бы и посушиться. А до берега лететь далеко. Вот поймает баклан рыбешку, подплывет к бабуре, и такой будто происходит разговор: — Разреши мне, дружок, на твоей спине обсушиться. — Если рыбку дашь, разрешу. — Пожалуйста, вот тебе рыбка!.. Отдаст баклан рыбку приятелю, а бабура за это ему свою широкую спину подставит: пожалуйста, мол, влезай!.. Каспийские рыбаки часто видят, как посреди открытого моря, далеко от берегов, на спинах больших белых птиц стоят черные птицы, раскинувши мокрые крылья, точно черные паруса. Так на спинах бабур сушатся и отдыхают в открытом море прожорливые бакланы и, хорошо обсушившись, начинают снова нырять. А ленивые бабуры преспокойно плавают наверху, опу стивши над водою длинные носы, — ждут новой но дачки. ХИТРЫЕ ШАКАЛЫ У нас, охотников, самым хитрым зверем считается шакал, попросту — чекалка. Много вреда и неприятностей делают охотникам хитрые шакалы. Выйдет охотник на охоту, а за ним по камышам десятка два шакалов пробираются незаметно, следят за каждым шагом. Выстрелит охотник — упадет раненая птица в камыш, а шакалы тут как тут. Не успеет охотник подбежать, а добычи уже нет: утащили птицу прожорливые чекалки. Раз как-то пошел я на охоту, настрелял много кряковых селезней, стало мне тяжело нести сумку. Нашел я в камышах старое кабанье гнездо — кабаны в камышах большие гнезда делают, — спрятал сумку под намятый кабанами камыш. Думаю: «Пойду скоро назад, возьму свою добычу». 53
Через час возвращаюсь к гнезду —нет моих селезней. «Ну, думаю, разнюхали проклятые чекалки!» Стал по сторонам смотреть. Уж далеко в стороне нашел свою сумку. Вся в клочья изодрана, а кругом селезневые перышки лежат. Всех до единого скушали шакалы моих селезней. Однажды довелось мне самому видеть, как охотятся шакалы за дикими гусями. Я тогда в камышах силки ставил, ловил живых птиц. Сижу, поглядываю из камышей на берег, трубочку покуриваю. А на отмели гуси сидят. Большое стадо. Вижу: по отмели два шакала тихонько пробираются. Остановились на минуту — точно совещаются. Вот подбежал один шакал прямо к гусям, а другой остался возле камышей. Увидели гуси зверя, загоготали, поднялись и полетели к дальнему берегу. У шакалов ушки на макушке: где-то сядут гуси? Покружились-покружились гуси — сели на новое место. И вижу я: вошел шакал в воду. Глубже и глубже — присел в воде, только из воды ушки торчат. А другой шакал помчался к тому месту, где сели на отмель спугнутые гуси. Стало мне очень любопытно. «Ну, думаю, задумали что-то хитрые чекалки. Надо посмотреть хорошенько, что у них выйдет». Раздвинул я пошире камыши, смотрю. Добежал шакал до гусей. Опять поднялись гуси и, вижу, прямехонько тянут на прежнее место. Не видно им, что спрятался в воде их лютый враг. Покружились-покружились над водой гуси, стали садиться. Сел один гусь, сел другой, а шакал в воде не двигается. Вот еще один гусь совсем рядышком опустился. Выскочил из воды шакал — цап-царап! — схватил гуся. Загоготали, высоко поднялись гуси. А один гусь бьется в острых зубах у шакала, брызги летят. Другой шакал тут как тут. Вместе вытащили они гуся на берег, стали добычу делить. Не вытерпел я. Хоть и далеконько было —прицелился хорошенько, выстрелил в разбойников дробью. Бросились в разные стороны шакалы. 54
Выбежал я из камышей, подбежал к берегу. А гусь па берегу лежит, бьется, еще живехонек, только одно крыло переломано. Взял я гуся, принес домой. Долго жил у меня этот отбитый у разбойников раненый гусь. ЛОВЕЦКИЙ ОСТРОВ Когда-то остров Сара, расположенный длинной, вытянутой косою у входа в Кизил-Агачский залив, был густо заселен птицею. В колючих зарослях ежевики во множестве жили м гнездились фазаны. Этих фазанов погубила холодпал зима, когда весь залив, ранее никогда не замерзавший, был покрыт толстым льдом. По льду из камышей переселилось на остров голодное племя шакалов, и на острых шакальих зубах все до единого погибли фазаны. С тех пор в неисчислимом количестве расплодился презираемый охотниками зверь, нашедший надежное пристанище в непролазных, колючих зарослях ежевики, сплошь покрывающих остров. Несколько лет назад местные охотники занялись было истреблением вредных зверей. План облавы был заранее обдуман. Любители-стрелки направились ценыо вдоль острова, рассчитывая загнать зверя в тупик. Когда уже была близка расправа, горе-охотники решили остановиться на привал, чтобы подкрепить силы. Закуска и выпивка погубили охоту: пока, расположившись с удобством, охотники выпивали, хитрые звери все до единого благополучно выбрались из смертного круга. В последние годы остров Сара почитается основною базой колхозного рыболовства в южной части Каспийского моря. На территории острова находятся три рыболовецких колхоза. Географическое положение острова как нельзя лучше способствует развитию лова. Отдаленные южные районы Каспийского моря не считаются богатыми рыбой. Большая часть многомиллионных уловов, которыми славится Каспий, приходится на северную половину моря, где в определенное время путины в неисчислимые косяки скопляется иду* щая нерестовать рыба. Коренные рыбаки занимаются рыболовством круг* лый год. 55
Кроме излюбленного местным населением кутума, у побережья острова в изобилии добываются лосось, судак, сазан, сом, сельдь, килька, вобла и другая разнообразная рыба. Замечателен практикуемый рыбаками лов белуги па морских глубинах. Вооруженные живодною — крючковою снастыо, рыбаки выезжают в море на большие глубины, где обычно пасется белуга. В качестве насадки употребляется полоски белой клеенки. Прикрепленная к острым стальным крючкам, колеблемая течением клеенка привлекает внимание жадной белуги. Попавшаяся на крючок рыба вместе со снастью извлекается на поверхность. Замечательно, что огромная белуга, иногда достигающая нескольких десятков пудов веса, наколовшись на маленький острый крючок, не оказывает ни малейшего сопротивления и покорно выходит на поверхность к рыбачьей лодке, где ее оглушают ударом дубипки по кончику хрупкого носа. На ловецкий остров мы прибыли к разгару весеппего лова. На промыслах и в поселках колхозники-ловцы готовились к выезду в море. На расставленных по берегу козлах сушились и красились раскачиваемые ветром сети. Огромные кучи соли, штабеля новых бочек были заготовлены к приему весеннего улова. ПРОФЕССОР И УЧЕНИК На ловецком острове Сара мы повстречали профессора-естествоведа, прибывшего по поручению Азербайджанского университета на обследование заповедных районов Кизил-Агача. Вместе с профессором и его молодым спутником- ассистентом мы заночевали в промысловой заезжей. Не без удобства, ogo6o ценимого путешественниками, расположились мы на полу под столами на новых камышовых циновках. Ученик и помощник профессора студент Абдулла с сыновней заботливостью старался предоставить нам наибольший комфорт. Ассистенту профессора было не больше девятнадцати лет. Он сиял здоровьем, улыбкою нежного безусого лица. В черных глазах его светилось живое внимание к каждому услышанному слову. Меня очень заинтересовал этот светившийся энер¬ 56
гией щизпи ученик старого профессора, повидавшего на своем веку виды. Заметив мое внимание к своему спутнику, профессор отрекомендовал его так: —■ Мой лучший ученик, оставлен при университете по кафедре зоологии. Будущий ученый. Говорить по- русски научился только в школе... И, с отцовской гордостью посмотрев на сконфузившегося ученика, прибавил: — А когда-то был беспризорником..^ Еще с большим удивлением вглядывался я в молодого человека, с тщательным старанием разбиравшего походный лабораторный багаж. Вечером, когда мы расположились по-походному, положив под головы набитые патронами мешки, молодой зоолог Абдулла вкратце поведал нам свое необычайное куррикулум вите. Он родился в бедной азербайджанской деревне в горах. Родители его, которых он не помнит, были зарезаны во время налета на деревню руководимых англичанами изуверов-бандитов. Оставшись сиротою, Абдулла попал в пропитанный нефтью, пронизанный ветрами большой город Баку. Там, у асфальтового уличного котла, под которым горел огонь, он сошелся с компанией бездомных ребят. В первые же дни маленькому Абдулле довелось на деле . познакомиться с правилами нового общества, окружившего его. Нельзя сказать, чтобы эти правила были легки. Абдулла очень скоро усвоил, что для сохранения права на жизнь всего нужнее сила и хитрая сметка. Слезы, воспоминания о днях материнской ласки и домашнего уюта считались непростительным позором. Самое жестокое возмездие полагалось за измену, за выдачу своих. Вступивший в семью беспризорных должен беспрекословно подчиняться неписаному уставу. Маленького черноглазого Абдуллу, после соответствующего испытания, под свое покровительство взял главарь шайки — четырнадцатилетний Колька Юсупов. Колька проницательным взглядом усмотрел в Абдулле достоинства, которых ему самому недоставало. Абдулла был сообразителен, скромен, имел привлекательный вид, позволявший ему беспрепятственно проникать в некоторые, для других недоступные места. Кроме того, на опыте было проверено, что Абдулла достоин доверия и тайны асфальтового котла умеет проч¬ 57
но хранить. Основным занятием беспризорников было мелкое воровство. Изредка, впрочем, выпадали и крупные дела. Так, однажды у подгулявшего человека в цирке был похищен кожаный коричневый портфель, доверху набитый деньгами. Деньги были поделены с возможною справедливостью, и долгое время вся артель пировала, объедалась сластями, закуривалась дорогими папиросами. Вскоре после покражи портфеля атаман Колька засыпался с поличным. На первых допросах он держался с независимостью. Он нагло смотрел в глаза допрашивавшим его милиционерам, нагло отвиливал и лгал, а когда требовалось, врал о мамке, покинувшей его на тамбовском вокзале, пускал слезу* Однако ухищрения Кольки на этот раз не помогли* К тому же неожиданно открылось дело с портфелем. Колька исчез. Абдулла остался его заместителем. Именно в это время пришла полоса борьбы с беспри- зорничеством, и Абдулла оказался в детском доме. Здесь, в детском доме, маленький Абдулла пристрастился к чтению. Через год он умел читать и писать. Коптящий костер, суровые правила пещерной жизни были забыты. Время бежит скоро, еще через несколько лет бывший беспризорник учился в Азербайджанском государственном университете. Его наблюдательность, пристрастие к лабораторным занятиям способствовали выбору научной карьеры. «Поразительные времена, удивительные люди»,—« думал я, прислушиваясь к смущенному рассказу бывшего беспризорника, теперь молодого ученого Абдуллы, ЙОД В СТЕПИ Моторный катер, рассекая золотившуюся гладь залива, прямиком шел на север. Подставляя лица весеннему солнцу, мы сидели на крыше каюты, вглядываясь в открывавшуюся даль. Позади исчезал, проваливался в воду, как сказочный город, ловецкий остров Сара. Четыре часа ходу (чудесными казались видневшиеся за горизонтом паруса рыбачьих лодок!) — и мы у последнего ловецкого промысла, расположенного в северной части залива. На берегу залива я пробыл недолго. Распрощавшись с профессором и его спутником, в нанятой по¬ 58
возке степною дорогой я направился на йодные разработки. Мне, жителю севера, не доводилось бывать в закавказской степи. Плоское, блестевшее зеркальцами соленых озерков, лежало степное пространство. Далеко-далеко над морем маячили крыши построек. Неопытный взгляд обманывался в расстояниях, и я ошибался, на глазок прикидывая километры. Мы катили по крепкой, накатанной, с выступившими блестками соли, извивавшейся по степи дороге. Белые чайки, как хлопья снега, падали над берегом голубого залива. Две белые цапли эспри, сторожко вытянув шеи, стояли на краю отражавшего небо озерца. На голых степных рубежах, точно изваяния из бурого камня, недвижно высились орлы. При въезде на промыслы дорогу перебежал какой- то бурый степной зверек. Под мордою лошади оп колобком перекатился через дорогу и, на секунду приостановившись, помчался дальше. В обед мы были в промысловом городке. Здесь, посреди выжженной солнцем степи, раскинулся большой новый поселок, высились нефтяные вышки. Маслянистые лужи нефти, расплывшись по застывшим колеям дороги, затопляли заросшие сухою травою ложбины. Недавно здесь была голая степь, пустынно вилась накатанная людьми дорога, скрипели запряженные быками арбы. На степных холмах, сбитые из голубой глины, серели жалкие деревушки. О возникновении промысла рассказывают так. Однажды при разведывательном бурении на нефть из буровой скважины хлынула темная, пахнущая морскими водорослями жидкость. Искатели нефти были в недоумении. Пробы черной пахучей жидкости были отправлены на исследование, и химический анализ показал высокое содержание йода. Опыты извлечения металлического йода из этой жидкости дали прекрасные результаты. Так посреди солончаковой степи возник первый в СССР промысел по добыче йода из недр земли. У меня не было времени основательно познакомиться с йодовым делом, и в тот же день я трясся в кургузом вагончике промысловой «кукушки», направляясь на Банковский икряной промысел на реке Куре. Заменявший локомотив трактор пыхтел и чадил си¬ 59
ним дымом; вагончик, набитый людьми в бараньих лохматых шапках, подпрыгивал и качался. В узких окнах пробегала рыжая, белевшая выступавшей солью, покоренная человеком южная степь. ИКРА Путешествие по Кизил-Агачу приходило к концу. Мой маршрут лежал на север — на икряные промыслы, через степь. Богатейший на всем кавказском побережье Банковский икряной промысел царским правительством был сдаваем в аренду с торгов. Последний арендатор промысла, бакинский нефтяной король Тагиев, откупив промысел у своего соперника Манташева, уплачивал круглую сумму в полтора миллиона золотом годовой аренды. Колоссальная цифра арендной платы свидетельствует об исключительной доходности куринских икряных промыслов. Основной продукт промысла — осетровая, белужья, севрюжья и шиповая икра. Замечателен промысел ку- ринской лососью, нежностью вкуса превосходящей вкус лучшей семги, персидским судаком, вместе с другою ценною рыбою заходящим из Каспия в мутные и быстрые воды Куры. Особенно славен промысел производством первосортной черной икры. Тысячи пудов упакованной в дубовые бочонки, запаянной в герметические жестянки зернистой и паюсной икры ежегодно отправлялись с реки Куры на внутренний и заграничный рынки. По городам и весям разъезжали бойкие, одетые с иголочки люди, уговаривавшие российских и немецких купцов — Сидоровых, Гущиных, Гофманов, Шульцев — приобретать рыбные товары. В Охотном ряду в Москве вымуштрованные приказчики бисером рассыпались перед заезжим покупателем. В «Медведе», у «Кюба»,.в «Праге» упитанные, благополучные господа зернистой свежей икрою закусывали первую рюмку... Торговля икрою требовала опыта, точного знания особенностей и вкусов рынка. Так, опытный икряник- купец должен был знать, что белокаменная Москва предпочитает первосортную паюсную и мешочную ик¬ 60
ру, что изысканный вкус петербургских гурманов требует тончайшего букета икры зернистой, что посети тели провинциальных клубов могут довольствоваться залежалым, прокисшим товаром, спускавшимся по дешевке. За границею исключительное значение имел торговый вид предлагаемого товара. Немцы плохо разбирались в тонких достоинствах черной икры: в Германию шел товар крупнозернистый, преимущественно икра белужья, и непременно самых светлых расцветок. В Польшу отправляли низкие сорта паюсной и мешочной икры, в справедливом расчете, что польские паны не разбираются в тонкостях вкуса. Торговля икрой, рыбными товарами требовала много хитрости и секретов. Рецепты приготовления икры хранились в строжайшей тайне. Икряники-мастера, хранители этих секретов, состояли у владельцев промыслов на привилегированном счету, умение солить икру передавали сыновьям по наследству. О прежних хозяевах, наживавших миллионы, о старых икряниках-мастерах остались только далекие воспоминания. По-прежнему в положенные сроки из синих глубин дедушки Каспия в мутные воды реки Куры поднимается метать икру драгоценная красная рыба, и на многочисленных тонях люди закидывают невода, а наполненные живою рыбою широкие прорези ежедневно подвозят улов к длинному, как пароходная пристань, промысловому плоту, где денно и нощно вздыхает многосильная машина нового холодильника, работают и руководят новые люди. НА ПРОМЫСЛЕ Через широкий плот, с рядами выбеленных известкой, приготовленных для приема рыбы посольных чанов, проходим в святая святых промысла — икорный цех, икорную палатку, как принято называть на языке ловцов. Сквозь прикрытые двери со строгой табличкой, запрещающей вход посторонним, входим в обширное помещение, напоминающее операционную в большой больнице. На окрашенных в белую краску столах в щепетильном порядке расставлены чистые вазы — тазы. Несколько человек в белых халатах кудесничают над наполненными икрою тазами. 61
Я приехал в неуловное время. Большой весенний лов еще не начинался, с тоней привозили всего по нескольку десятков скользких, судорожно извивавшихся на плоту осетров и севрюг. Икры пока было мало. — Наш промысел нужно смотреть в горячее время лова,—пояснил мастер Николай Николаич, пропуская меня вперед. — Теперь мы заняты подготовкой к путине, и вам, к сожалению, не удастся увидеть работу цеха в полном разгаре... О старейшем мастере икорного дела Николае Николаиче мне довелось слышать еще в Москве перед отъездом на Каспий. Хорошее знание способов приготовления лучших сортов икры помогло Николаю Николаичу стать в советские времена первым специалистом икорного дела. Известно, что в годы граждапской войны и интервенции икорный промысел на Каспии пришел в полный упадок, прежние икряники-спецьт, хранители секретов приготовления икры, вымерли, подлинных знатоков икорного дела осталось очень немного. Новые люди, с несокрушимой настойчивостью взявшиеся за восстановление рыбной промышленности Каспия, объявившие беспощадную войну всяческим секретам, взяли на службу старого спеца, и ныне Николай Николаич руководит подготовкою молодой смены советских икряников-мастеров. В коротеньких маленьких сапожках, в круглой барашковой шапке, хозяйскими тихими шажками Николай Николаич обходит свой цех. Он уже в летах, страдает одышкою. Но еще живой зоркостью светятся его глаза, свежи и подвижны его маленькие руки с золотым обручальным кольцом на указательном пальце. На вопросы он отвечает сдержанно и любезно. Неспешно мы проходим плот, цех, останавливаемся подле работающих над вазами мастеров. В цехе — свет, молчание, изредка слышится постукивание передвигаемой посуды. Работницам и рабочим, одетым в белые балахоны, строжайше запрещено курить и разговаривать с мастерами, занятыми своим делом. = Хороших мастеров-икряников всегда было мало,^- говорит Николай Николаич, следя за движением рук засольщика, склонившегося над вазою с икрой,-* далеко не всякий ученик способен усвоить это, казалось бы, несложное дело. Чтобы стать хорошим икря¬ 62
ником, нужен особый талант. Поверьте, я знавал икря- ннков-мастеров, отлично усвоивших искусство засола и вдруг утративших свое умение... Выложенная в вазу икра похожа на гречневую кашу. Икряник перемешивает ее, перебирая пальцами, подносит к глазам облепленные икринками ладони, внимательно разглядывает каждую незаметно меняющую цвет икринку. Самая процедура выемки, пробивки и засолки икры проходит примерно так. Живую, только что доставленную в прорезях рыбу рабочие крюками выбрасывают на промытый плот, где опытный плотовой-резальщик острым ножом быстро вспарывает брюхо у оглушенной чекушею1 трепещущей и бьющей махалками2 рыбы. Из распоротого брюха на плот вываливаются облеченные в прозрачную пленку лиловые икряные мешки- Вынутая икра отбрасывается на грохоток, протирается руками в вазу и сортируется по колерам —по цвету зерна. Подготовленная к посолке икра переносится в икорную палатку для совершения над нею главнейшей операции — засола. Процесс посолки проходит почти мгновенно. Мастер-икряник всыпает в вазу тщательно отвешенную порцию химически чистой соли, смешанной с консервирующим порошком, и начинает руками замешивать икру, как бабы замешивают крутое тесто. Во время работы полагается неотрывно следить за степенью впитывания соли. Непосвященному глазу непонятной кажется такая работа. Занятый приготовлением икры мастер давит между пальцев отдельные пропитанные жиром икринки, пробует их на вкус и, установив по какому-то ему одному понятному признаку готовность зерна, быстро отбрасывает готовую икру на решето. Дальнейшая работа заключается в наполнении икрою жестяных банок и запечатывании их. Кажущаяся несложной лежащая на женщинах работа требует опыта и большого умения: готовая икра 1 Чекуша — короткая ручная дубинка. Пойманную рыбу бьют дубинкою по самому чувствительному у осетровых месту — по кончику носа. Достаточно легкого удара, чтобы оглушить чекушею извлеченную из воды громадную, много-* пудовую белугу. 2 Махалками на языке рыбаков называют хвостовые плавппки. 63
должна иметь торговый вид, и в каждой приготовленной банке зернышко к зернышку уложено как на подбор. Так приготовляется зернистая, самая ценная икра. 1933 НА ПТИЧЬИХ ЗИМОВКАХ ФЛАМИНГО С особенным удовольствием переночевав в гостеприимном домике на берегу залива, ранним утром мы опять трогаемся в места птичьих зимовок. Постукивая мотором, маленький катер рассекает усеянную птицами зеркальную гладь залива. Здесь, вне границ запрета, напуганная местными охотниками птица держится осторожно. Завидев надвигающееся судно, далеко — вне выстрелов — снимаются с воды нахлестанные охотниками гуси и утки. Дорогою нам удалось застрелить только несколько кашкалдаков-лысух, плававших в заливе. Откормившиеся птицы так разжирели (у местных охотников лысухи справедливо считаются самой вкусной птицей), что при приближении лодки им было трудно подняться с воды. Шлепая по воде крыльями, смешно вытянув шеи, неловко старались они взлететь. Раненная выстрелом птица на глазах наших мгновенно скрылась под водою. Мы долго кружили па месте, но так и не довелось нам больше ее увидеть. Охотники хорошо знают об удивительной способности некоторых диких уток укрываться от выстрелов под водою. По раненому нырку неопытный охотник иногда может выпустить несколько десятков зарядов. Раненая птица, нырнув, прячется в густых зарослях водорослей и, выставив над поверхностью воды клюв, остается охотнику невидимой. Исчезновение раненой лысухи на зеркальной глади широкого залива осталось для нас нерешенной загадкой. Трудно поверить фантастическому объяснению сопровождавшего нас местного охотника, уверявшего, что смертельно раненная лысуха, нырнув на морское дно, крепко держится клювом за землю и так умирает, предпочитая задохнуться, чем достаться в руки ранившему ее охотнику. 64
Путешественники и охотники, побывавшие в местах скопления птиц, хорошо знают, как легко и быстро привыкают в больших заповедниках птицы к человеку, охраняющему их безопасность. Наполнявшие залив птицы, казалось, хорошо знали невидимую черту запрета, и стоило нам перевалить границу заповедника и спрятать ружья, птицы перестали бояться надвигавшейся на них лодки, спокойно напускали на верный выстрел. Окруженные шумным птичьим миром, незаметно смыкавшимся за нами в живой, двигавшийся круг, въезжали мы в заповедник — в чудесное царство птичьих зимовок. Птицами были усеяны береговые отмели, туманившаяся гладь залива. Птицы всевозможных пород плавали и ныряли, расправив крылья, стайками и поодиночке проносились в воздухе над нашими головами. На темной поверхности залива виднелись белые островки. Это плавали лебеди, издали похожие па корабли с распущенными белыми парусами. Огибая заросшие камышом берега, мы еще долго плыли серединою наполненного птицею широкого зеркального залива. Дождливое зимнее небо низко висело над камышами. Как бы обещая назавтра хорошую погоду, на горизонте алела узкая полоска зари. — Посмотрите, это сидят на отмели фламинго! — разглядывая полоску мнимой зари, сказал нам спутник.; То, что на первый взгляд показалось розовой полоской зари, на самом деле было огромным скоплением розовых птиц — фламинго. Чтобы еще раз увидеть редкостных птиц, я попросил поближе направить наш маленький катер. Чем ближе подходили, яснее был виден большой розовый остров, издали показавшийся алой зарею. Несколько таких островов виднелось в туманившейся дали залива. На расстоянии полукилометра можно рассмотреть кормившихся на отмели больших розовых птиц. В бинокль были видны их белые шеи и карминно-красные ноги. Издали весь розовый остров казался недвижным* Большие розовые птицы, казалось, застыли. Нам, охот- пикам, чудилось — вот сам собою исчезнет, как дивное видение, растает явившийся нам сказочный остров. В сильный морской бинокль я видел отдельных птиц. Птицы иногда поворачивались, окунали головы в воду. Толстые клювы их были как бы надломаны* 3 И, Соколов-Микитов. т, 2 65
Расправляя красные крылья, казалось, они танцевали, и весь остров переливался пламенной алой зарею, (Название фламинго, что по-русски значит «пламенный гусь», очень удачно определяет огненную окраску этих птиц.) — На этом острове не менее двадцати тысяч птиц, — окинув опытным глазом весь розовый остров, определил количество птиц бывалый наш спутник. Мы были шагах в трехстах от живого розового острова, когда, обеспокоенные приближением лодки, птицы зашевелились. Расправляя крылья, птицы взлетали одна за другою, выстраивались в длинную вереницу. Отражаясь в зеркальной глади залива, затейливо извиваясь, красная вереница исчезала за горизонтом, и нам казалось, что это разгорается в небе вечерняя алая заря. Бесконечной лентой извивалась над заливом вереница чудесных птиц. Любуясь невиданной картиной, долго следили мы, как на глазах наших, точно видение, исчезает, тает в воздухе очарованный розовый остров. НА ОТМЕЛЯХ На берегах обширного Кизил-Агачского залива стояли некогда мощные, рыбные промыслы-ватаги, большие морские пароходы беспрепятственно входили в самую глубь залива. В последние годы Кизил-Агач- ский залив быстро мелеет. С каждым годом обнажается илистое дно — вязкий черный батак, в котором неопытный охотник рискует погибнуть. Обмеление вызвано общим понижением уровня Каспийского моря. Причиною этого обмеления является отчасти недостаток воды, подаваемой главнейшими реками — Волгой и Уралом. Так истребление лесов Севера, снабжавших реки водою, отозвалось в противоположной части страны. Почти с каждым годом изменяет свои очертания мелководный гостеприимный морской залив. Новые открываются кормные отмели. Там, где еще в прошлом году свободно проходила моторная лодка, теперь можно плыть только в легком куласе. Осторожно толкаясь чапом (веслом), медленно приближались мы к отмелистому берегу залива, Чемдаль- 6&
ше пробирались в глубину заповедника — смелее, доверчивее были окружавшие нас птицы. Мы слышали непрекращавшийся шум, то переходивший в отдаленные раскаты, то затихавший. Издали этот шум был похож на приглушенный рев водопада. Садясь и взлетая, беспрерывно шумели на отмелях несметные стаи. Птицы вдруг то поднимались темною тучей, то, покружившись, шумно садились. Трудно понять, что пугало, заставляло внезапно взлетать спокойно кормившиеся стаи. Быть может, птиц пугали разбойники- шакалы, подкрадывавшиеся из камышей к своей добыче. Множество перьев и белого пуху плавало на поверхности воды, под которою было видно мелкое дно, испещренное следами птиц. Длинный тонкий чап глубоко уходил в жидкий батак — слой легкого ила, покрывавшего вязкое дно залива. Черным потрескавшимся батаком были покрыты обнажившиеся отмели, на которых кормились и отдыхали бесчисленные птичьи стаи. Необычное обмеление не позволяло нам пробраться в самые глухие уголки птичьего заповедника. Сидя в куласе, только издали я мог любоваться открывавшимся перед глазами недоступным человеку пространством. Чувствуя полную безопасность, птицы плавали, кормились, летали. В бинокль можно было видеть гусей, лебедей, уток, несчетными стаями покрывавших зеркальную гладь. Упираясь чапом в мягкое дно, с великим трудом добрались мы наконец до береговой отмели, сплошь покрытой потрескавшимся батаком. Окончательно уткнувшись в ил, наш кулас остановился в нескольких сотнях шагов от плоского берега. С большой опаской ступили мы в расплывавшийся под ногами жидкий батак. Каждый шаг здесь грозил опасностью. Берегись, неосторожный охотник, в погоне за дичыо угодивший в бездонный батак! Еще не скрепленная корнями растений, болотная топь может расступиться. Напрасно будет стараться охотник выбраться. Вершок за вершком, точно пасть страшного чудовища, засосет его вязкий батак... С величайшей осторожностью двинулись мы к желтевшей впереди стене береговых камышей. Как бы 3 67
предупреждая о появлении незваных гостей, кружились и кричали над нашими головами чайки. Острыми косяками проносились стайки гусей, летевших в поля на жировку. Сопровождаемые тревожными криками птиц, благополучно добрались мы до густой стены камышей, шелестевших на ветру. Выбравшись на сухое, с любопытством я принялся разглядывать чудесную грамоту следов, отчетливо рисовавшихся на грязи. Здесь были тоненькие крестообразные следы куликов и камышовых курочек, цепочкой тянулись четко печатавшиеся следы шакалов и диких котов. Глубокие следы кабанов скрывались в чаще камышей. Разглядывая грамоту следов, еще живее представлял я великое множество зверя и птицы, населявших край птичьих зимовок. Звериными узкими тропами, пробитыми в камышовой чащобе, выбрались мы из болота. На высоком, покрытом степною растительностью берегу еще виднелись остатки морской пристани; заросшая тростником и бурьяном, лежала на боку старая барка. Несколько десятков лет назад здесь еще был берег моря, стояли рыбные промыслы. Заслышав шаги людей, задневав- ший шакал выскочил из-под старой барки; с шумом и треском поднялся из высокой травы выводок степных турачей. КОЧЕВКИ ПТИЦ Для ученых-зоологов и любителей живой природы до сего времени еще не решенною загадкою остаются ежегодные перелеты кочующих птиц. На первый взгляд непостижимо упорное стремление пролетных птиц к местам своих гнездований. Путем длительных наблюдений установлено, что птицы летят своими, точно проложенными путями. Последние открытия показали однако, что птицы не всегда придерживаются указанных дорог и путей. Вопреки установившемуся мнению о существовании основных путей птичьих перелетов, многие виды кочующих птиц летят на юг в самых различных направлениях. Большая часть птиц путь свой держит на запад—по солнцу. Есть некоторые виды птиц, нару^ шающих эти правила движения1 птицы эти летят с запада на восток. 68
Кольцевание птиц, широко применяемое теперь юными любителями природы, помогает делать новые открытия., Открытия эти иногда ошеломляют опытных ученых. Так, птицу, окольцованную на Каспийском море, однажды добыли на севере Британских островов. Какими путями могла она залететь в далекую страну, не числившуюся на путях пролета? Черная казара, гнездящаяся на реках Восточной Сибири, осенью летит прямо на восток, к Берингову морю, и дальше, повернув круто на юг, держит свой курс на Ипдо-Китай. Весною никто из сибирских охотников не видел этой птицы на путях ее осеннего перелета. Черная казара возвращается на свою родину иными, еще неизвестными исследователям путями. В Кизил-Агачском заповеднике зимует много краснозобой казарки. Пролетая осенью на юг, эта птица совсем минует западные берега Каспийского моря. Весною краснозобая казарка возвращается иными путями — по «дагестанскому коридору», узкой лентой протянувшемуся между подножием Кавказских гор и западным берегом моря. Долетев до Дагестана, птица делает крутой поворот на восток и, описав над страною огромную восьмерку, возвращается на берега сибирских рек и озер. Обилие птицы привлекает к берегам гостеприимного Кизил-Агача хищников всех видов: пернатых и четвероногих. Упорно следуя за стаями птиц, некоторые крылатые хищники совершают долгие перелеты. Ночыо по камышам бродят волки, неустанно рыщут дерзкие и трусливые разбойники-шакалы. На отмелях, исчерченных следами птиц и зверей, изредка пошевеливаясь и расправляя крылья, величественно восседают орлы- белохвосты, похожие издали на каменные изваяния. Они сидят посреди птичьих сборищ, как бы торжественно наблюдая за общим порядком. Птицы не об- , ращают внимания на грозных своих повелителей. Они продолжают плавать, кормиться и отдыхать у их ног. Великим множеством следов — звериных и птичьих — перекрещена сырая, с лужами застоялой воды, покрытая птицами отмель. Здесь ночью и днем кормятся гуси, вертятся юркие кулики, с непостижимой ловкостью шныряют болотные курочки. Любознательный путешественник готов без конца любоваться раскрывшимся перед ним птичьим раз- 69
дольем. Скрываемый камышом, он долго сидит неподвижно, не отрывая глаз от бинокля. Самому заядлому охотнику здесь не нужно ружье. Забыв о добыче, он наслаждается невиданным представлением, развернувшимся перед глазами. Можно подумать, что, нарядившись в изысканные платья, птицы собрались на пышный, торжественный карнавал. Вот в бархате и атласе переливаются кряковые толстые селезни. Палево-белые пеганки совершают на отмели свой туалет. Точно кисейные барыш- ни-иевесты, прогуливаются по батаку белые цапли эспри. На отмели у воды кишмя кишит многоцветный птичий базар. Здесь вертятся кулики, купаются и ползают утки, плавают шилохвостки и широкопоски и, точно белые корабли, опустив над водою свои длинные клювы, выплывают огромные пеликаны. Чудится наблюдателю, что чудесным образом перекинулся он в доисторический дивный мир. Охотнику чудится — вот над пламенеющей, дымящейся гладью встает, поднимается на гигантской змеиной шее, с шумом роняя воду, освещенная вечерним солнцем голова древнего плезиозавра!.. ПО ЗВЕРИНОЙ ТРОПЕ Сегодня пятнадцатое января. Под Москвою, наверное, лютый мороз. Узором рытого бархата украшены стекла трамваев. Где-нибудь за городом высятся сверкающие сугробы. А здесь, на полянах, уже цветут полевые астры, голубеют степные незабудки. В камышах, на пригреве, комары толкут мак. Я хожу в своей летней охотничьей куртке, спину приятно прогревает весеннее ласковое солнце. По пути в камыш я нашел в луже ожившую черепаху. От зимней спячки ее разбудило солнце. Вытянув длинную шею, точно маленький танк, прокладывала она в камышах дорогу. Я взял ее в руки — животное спрятало в отверстие щита свою голову и неуклюжие когтистые лапы. По кабаньим тропам, истыканным острыми копытами зверей, пробираюсь к сокрытым в камышах озеркам. Лес высоких камышей шумит, качается над головою. На фоне чистого неба видны шевелящиеся на 70
ветру золотые метелки. Стайки маленьких птичек весело перелетают по ним, оповещая птичье и звериное царство о приближении человека. Здесь, в густых зарослях камыша, обманчиво чувствует себя сокрытым от всего мира неопытный охотник. Тысячи глаз незаметно наблюдают за ним. Лежа в своих логовах, чутко прислушиваются к треску камыша осторожные кабаны. Скользящий над камышами ветер донес запах человека. Зверь всегда зачует охотника раньше, и только в редкий счастливый час удается увидеть задневавшего кабана, крепко уснувшего в теплой грязи. Точно стремительный фейерверк, как камень, брошенный ловкой рукою, кинется зверь, и еще долго будет слушать охотник, как уходит его добыча, ломая высокие камыши... Невидимые глазу, по невидимым тропинкам следуют за охотником соглядатаи шакалы. Шакалы-разбойники ждут поживы. Выстрелит охотник в невзначай вырвавшегося крякового селезня — прощай, добыча! Не успеешь подбежать к раненой птице, уя{ уволокли, разорвали селезня жадные хитрецы... Каждый шаг охотника проверяют невидимо следующие за ним шакалы. Только но вечеру, когда вдруг завоет, заплачет на разные голоса многоголовая шакалья стая, может охотник понять, сколько глаз и ушей преследуют его каждый шаг. Скрытыми кабаньими стежками, испещренными следами зверей, я пробираюсь к глухим птичьим озеркам. На этих озерках обитают султанские курочки —* нарядные птицы. Большою редкостью стала теперь султанская курочка. Некогда ею кишели камышовые заросли Кизил- Агача. В летние месяцы султанская курочка появилась и в северной части Каспийского моря. Во время сильного шторма однажды живая птица была поймана на центральной улице шумного города Баку. Сильный ветер принес ее на балкон городской квартиры профессора-биолога. Редкостная птица как бы сама пожаловала с визитом к ученому птицеведу. Чучело этой султанки, пойманной в городе, хранится в зоологическом музее.: В суровую зиму, причинившую много бедствий всему птичьему населению Кизил-Агача, особенно много 71
погибло от морозов нежной султанки. Не умея хорошо и быстро летать, султанка оказалась беспомощной среди покрывшегося льдом залива. Разбойникам-шака- лам досталась богатая пожива. Шакалы переходили по льду замерзшее пространство и подбирали ослабевших от бескормицы птиц. Много миллионов птиц погибло на шакальих зубах. Оставшаяся после суровой зимы султанская курочка гнездится в самых глухих камышовых зарослях Кизил-Агача. Увидеть ее очень трудно. Нужно знать места, иметь охотничье терпение и осторожность, чтобы в свое удовольствие полюбоваться редкостцой птицей, одетой в яркий костюм, пышность которого послужила поводом к ее наименованию. Осторожному и наблюдательному охотнику, умеющему хорошо подслушивать и примечать открывающиеся его слуху и зрению тайны, приятно наблюдать из засады за жизнью редкостных птиц, чувствующих себя в безопасности на глухом, скрытом озерке. Не замечая скрывшегося человека, птицы свободно расхаживают по вязкому батаку, оставляя па жидкой грязи тонкие крестики следов. Длинные пальцы султанки устроены так, что эта птица, величиною едва уступающая домашней курице, не проваливаясь и не завязая, легко бегает по самым топким местам. Странно видеть, как, точно нарядные маркизы в старинном чопорном танце, раскланиваясь и обмахиваясь веерами, друг за дружкой следуют птицы. По поверхности зеркального озерка, покрытого незаметными глазу листьями водорослей, птицы проходят как по паркету. Тонкие длинные пальцы их опираются на листья растений, и охотнику кажется, что птицы идут по зеркальной поверхности воды. Осторожно, как зверь, раздвигаю высокий, шелестящий над головою камыш. Не замечая человека, надо мной проносятся стройные косяки птиц. Я слышу свист крыльев, обдающих меня ветром, вижу тяжелые тела птиц, их длинные вытянутые шеи с маленькими головами. Чтобы не выдать себя, приседаю в густых камышах, и птицы низко проносятся над моей головою. Я иду тихо, напряженно прислушиваясь к каждому звуку. Не ровен час на счастье охотника вывалит из батака зазевавшийся, задремавший секач-кабан или 72
покажет гриву седой камышовый волк, свежими следами которого покрыта пробитая кабанами глухая тропинка! Но тщетны ожидания охотника-следоиыта, незвано забравшегося в звериное и птичье царство. Тысячи невидимых глаз продолжают следить за ним, тысячи ушей прислушиваются к каждому его шагу. Напрасно верит в свое одиночество схоронившийся в камышах охотник!.. Вот хрустнула и шевельнулась высокая пушистая камышина. Охотник догадывается — близко прошел незаметно сопровождающий его соглядатай шакал., Маленькие птички хлопочут над человеком. Шустрою стайкой перелетают они но верхушкам высокого камыша, и в их осторожном чириканье охотнику слышится: — Чужой! Чужой! — Чужой! Чужой! — произносит остановившийся в воздухе взмывший над охотником лунь. — Чужой! Чужой! — громко кричат казарки, вдруг заметившие человека. — Чужой! — испуганно повторяют они, столбом поднимаясь в небо. Следя за ними, знают о приближении гостя и затаившийся в камышах волк и старый секач-кабан* оберегающий многочисленное свое семейство. Все притихает, все настораживается, и только разбойники- шакалы, трусливо прячась, в надежде на легкую поживу невидимо и неотступно провожают человека... Отразив голубизну неба, блеснуло впереди чистое зеркало воды. Здесь открывается маленькое, прикрытое камышами озерко. С особою осторожностью я раздвигаю чащу камыша, высовываю голову. За маленьким мелким озерком, отражающим блеск солнца, на потрескавшемся батаке длинной вереницей разгуливают редкостные птицы. Они одеты в синие бархатные камзолы, ярко играющие на солнце цветистой радугой красок. Отражаясь в недвижном зеркале воды, птицы чинно идут друг за дружкой. Здесь я чувствую себя как бы в сказочном театре. На богатую, удобную ложу похож скрывающий меня густой куст камыша. Из ложи я наблюдаю невиданное представление, диковинный птичий балет. Актеры-птицы то скрываются в камыше, то опять появляются на освещенной солнцем 73
зеркальной сцене. Я совсем близко вижу маленькие изящные головки птиц, их кораллово-красные ножки, изукрашенные в радугу бархатные камзолы. Как настоящие, опытные актеры, птицы прогуливаются по сцене, раскланиваясь и приседая, и мне впрямь кажется, что сижу в невиданном, дивном театре, и, потешая меня, передо мной ходят, танцуют настоящие разнаряженные маркизы. НОЧЬ В КАМЫШАХ Живя на степной отдаленной кочевке, больше недели мы занимались отловом живых птиц для кольцевания. Мне самому не доводилось раньше видеть старинный способ лова птиц сетями, и, разумеется, с большим интересом принял я участие в редкостной охоте. Чтобы удачно ловить живую птицу, необходимо хорошо знать местность, уметь расставлять и натягивать сети. Для отлова птиц был приглашен старый местный охотник Иван Васильич, некогда бывший заядлым браконьером, теперь служивший в заповеднике в должности сторожа и наблюдателя и сам воевавший с неисправимыми браконьерами. У Ивана Васильича круглая лысеющая голова, длинные усы свешиваются под большим носом. Отблески света падают на обожженное солнцем лицо. С особенной ухваткой носит он на плече ружье. По виду своему похож Иван Васильич на гоголевского запорожца. С днепров.ских порогов, с казачьей вольной Сечи пришел на Кавказ его воинственный прадед. В царские времена отбывал службу Иван Васильич в пограничном отряде, да так здесь и остался. Вместе с Иваном Васильичем отправлялись мы на невиданную мною охоту. Расставив на берегу сети, спрятавшись в густых камышах, терпеливо дожидались мы воздушного улова. Тысячи птиц пролетали над нами. Ждать приходилось недолго. Вот табунок кряковых уток с размаху ударился в сеть. Слышно, как бьются, кричат запутавшиеся в сеть птицы. Днем выпускаем птиц. На ногу каждой птице накладывается алюминиевое колечко. С радостным пле¬ 74
с-ком крыльев улетали из рук наших освобожденные птицы. Ночь проводим в глухих камышах на берегу залива* Ярко полыхает костер, в который время от времени подбрасываем пучки наломанного камыша. С отмелей всю ночь слышится неумолчный шум. Множество звуков вливается в ночной птичий хор. Некоторые звуки так необычайны, что трудно угадать, откуда они происходят. Один за другим подхватывают жуткую свою песню шакалы. Звуки шакальего плача приближаются, заглушая гулкий шум птичьего мира. Перед отъездом из Кизил-Агачского заповедника много ночей провел я с Иваном Васильичем на берегах птичьего залива. Мы расставляли сети, слушали голоса птиц. Камыш шелестел над нашими головами. Иногда я один уходил далеко от костра. Ярким глазом светился над камышами огонь. Черная, влажная, окружала меня ночь. Я долго стоял, прислушиваясь к бесчисленным звукам, и мне опять казалось, что один стою посреди чудесного сокрытого мира и надо мною, в ночном, черном небе, поют, дрожат невидимые, туго натянутее струны. 1939 ЛЕНКОРАНЬ ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОД Путешествуя первый раз в места птичьих зимовок, я не успел побывать в замечательных своею природою лесах горного Талыша и, уезжая, положил твердый зарок вернуться. Это намерение удалось выполнить не скоро, но так бывает всегда: полюбившееся место особенно к себе манит, и увлеченный успехом охотник путь свой непременно прокладывает по кругу. Тогда же, ночуя на берегу после охоты, я запомнил сказанное мне местным рыбаком слово. Наш невод был заброшен, в ожидании рыбы мы сидели у костра в шалаше. Старый азербайджанец-рыбак — на его суровое лицо хорошо падал отсвет огня — потчевал меня печенной на угольях рыбой — кутумом. Пахнувшую дымом сочную рыбу мы ели с большим аппетитом, и, поглядывая на меня с улыбкой, дружески говорил рыбак: 75
—' Душа мой, пожалуйста, с нами откушай и хорошенько запомни нашу старинную поговорку: «Кто хоть раз покушал в Азербайджане кутума, тот непременно вернется...» Слово старого рыбака сбылось. Нагруженный охотничьими припасами, я опять бреду по улице зеленого города, знакомые признаю места. Женщина в белом ситцевом покрывале, споро шагая босыми маленькими ногами, пересекает дорогу. За эти два года город по внешности изменился мало. По-прежнему на углах улицы горячим пахнет чуреком, в сколоченной из досок летней чайхане люди греются чаем. Высокий человек, ловко жонглируя налитыми стаканами, хлопочет у закоптелого самовара. Он ставит передо мной стакан крепкого чая, спрашивает скороговоркой: — Накладкой или прикуской? — Давай, милый друг, внакладку... Руки человека движутся проворно. Я наливаю чай, греюсь, любуюсь на проходящих. Новая, сверкающая лаком, проносится мимо машина. Еще недавно в городе почти не было автомобилей. Я смотрю, вспоминаю, записываю слышанное и виденное в дороге... Еще в недавние времена немногие люди слыхивали об этом далеком, почти экзотическом уголке. Места было много, люди любили жить неподвижно, и редкий, уже самый отпетый и легкий на ногу человек мог поинтересоваться природой дикого края. Некогда была Ленкорань одним из самых глухих уездных городков Российской империи, необъятно раскинувшейся в своих неисхоженных и неизъезженных диких пространствах. О природных богатствах Талыша знали мало. Своей первобытной жизнью жили в горах пастухи-бедняки. В маленьком городке, сплошь заросшем садами, восседали в своих лавках купцы-торгаши* Единственный во всем крае помещик, потомок владетельных талышских ханов, построил на городской площади дворец. Построенный на удивление жителей ханский дворец похож на обычную пригородную богатую дачу. Талыши-пастухи нарочно спускались с гор, чтобы полюбоваться игрою невиданных электрических ламп, которыми был украшен фасад дворца. В годы интервенции и гражданской войны многое довелось вытерпеть этому зеленому городку, находяще- 76
муся почти у самой границы. Белобандиты и интервенты обрушились на город, на прибрежные русские села. Плохо в те дни пришлось населению городка. Вооруженные английскими винтовками (англичане были и здесь главными вдохновителями контрреволюционных восстаний) бандиты численностью своею во много раз превышали население почти безоружного городка. Отвлеченная борьбою на важнейших участках, Красная Армия не могла оказать помощи находившимся в смертельной опасности людям. Эта опасность заставила их выказать чудеса храбрости и смекалки. Отступать было некуда, и русские люди, находившиеся в городке, сами организовали защиту. В их распоряжении была единственная пушка, пара не совсем исправных пулеметов. На защиту своей жизни выступило все население городка. Вернувшийся с фронта один местный житель принял командование над защищавшими город «войсками». С поразительным мужеством защищались жители от окружавших их вооруженных отрядов. Белобандиты уже заняли базар, фронт проходил в городской черте. К счастью, разбойники плохо знали воинское искусство. Торжествуя близкую победу, они не приняли мер к охране своего тыла и скоро сами попались в ловушку. Ночью из города была сделана смелая вылазка: вооруженная пулеметами горстка людей, перейдя вброд речку, ударила разбойникам в тыл. Не ожидавшие нападения бандиты побросали оружие, в панике разбежались. Так победою, над белыми бандами в истории Ленкорани началась новая страница... С тех пор много унесла мутной воды омывающая сады Ленкорани быстрая речка. О своих подвигах теперь с улыбкою рассказывают заезжему путешественнику помнящие давнее прошлое старожилы. И, слушая их, в изумлепип покачивает головами не видавшая тяжелого прошлого, строящая новую жизнь советская молодежь. БАЗАР Утром, отправляясь с лесничим в горы, мы проезжаем базаром. Напрасно машет кнутом над костлявыми спинами лошадей суетливый возница. Лошади равнодушны к ударам, к поливающему их спины холод- 77
ному, зимнему дождю. Мимо, разбрызгивая воду, про- носится легковая машина. Под брезентовой мокрой крышей виднеются люди. Это возвращаются с чайных плантаций руководители округа. Похожая на двенадцатилетнюю девочку талышская женщина в белом ситцевом покрывале жмется к камышовому забору. Босые ноги женщины выше колен забрызганы грязью. На маленькой черноволосой голове она искусно держит тяжелую круглую корзину, сплетенную из камыша. В самых далеких углах, на окраинах нашей обширной страны отчетливее выступало неотжитое прошлое, разительнее казались контрасты. Эти контрасты путешественник видел в испуге маленькой женщины, отшатнувшейся от машины, в крошечных, уцелевших на базарной площади лавчонках-клетушках, в которых, поджав под жирный зад ноги, в минувшие времена невозмутимо восседали скупщики-купцы. И, видя испуг маленькой женщины, путешественник здесь отчетливо представлял прошлое. Из базарной чайханы, внутренность которой видна как на хорошо нарисованной картинке, пахнет бараниной и горячим чуреком. За столами, ножки которых вросли в земляной пол, пьют чай и беседуют люди. Точно ручей в горах, катится мирная беседа. У входа в чайхану высится большая, сложенная из красного кирпича печь. Сияя начищенной медью, краснея раскаленной решеткой, зазывно кипит двухведерный самовар. Другой самовар—запасной-—греется рядом. Человек с черными, сросшимися над переносицей бровями разливает в стаканы чай. Он ополаскивает и наливает, одновременно держа в руке несколько стаканов. На плите в угольях и золе выстроились глиняные горшки. В них преет, испуская пар, жирный питы. Запах жирной похлебки щекочет ноздри. Соблазненный теплом крепкого чая, спустившийся с гор пастух входит в чайхану. Усевшись за стол, он поднимает вверх один палец. Это значит, что он требует один стакан чая. Пастух пьет чай вприкуску. В распухшие суставы идет живительное тепло. От горячего чая лучше развязывается язык. Конечно, хорошо бы потребовать порцию жирного питы. Но пастух Демир умеет сдерживать желания, 7Ь
Пастух рассказывает соседям о свадьбе своего сына Али... О, эта свадьба будет отпразднована теперь достойно! Демир не пожалел зарезать двух лучших баранов. К плову будет курица с приправою из грецких орехов и маринованных груш. Лучшие дружки сына будут приглашены на свадьбу. Пастух хотел бы рассказать еще многое о своем сыне. Рассказ его прерывается появлением нищенствующего старика — сеида. Одетый в длинное платье «потомок пророка» входит неслышно. Он тихо проходит среди замолкнувших людей. Так движутся по сцене изображающие трагических героев плохие актеры. Корявыми пальцами пастух лезет за воротник своей рваной одежды, достает монету из подвешенного на груди кожаного мешочка. Спокойно, как привычную дань, принимает сеид монету. Напившись чаю, пастух отправляется в обратную дорогу. Шагая по грязи, он проходит улицу, выходит за город. Над разлившеюся, бегущею по камням рекою здесь с криками летают чайки. Чтобы скрасить путь, пастух со всеми подробностями представляет в воображении близкую свадьбу сына. Он видит украшенный пловом свадебный стол. Дружки величают песнею жениха. И, шагая по грязи, эту заздравную песню повторяет пастух: Хорошо, когда благоухает букет роз, Пусть ты будешь отцом двенадцати сыновей. Эй, бек, твоя свадьба будет памятна, Твои дружки пусть будут здоровы! В море плавают разные рыбы, Ты не дружись с недостойными лицами. Эй, бек, твоя свадьба будет памятна, Твои дружки пусть будут здоровы!.. ЗОНАЛЬНАЯ СТАНЦИЯ Километрах в двадцати от берега моря, у подножия лесистых гор Талыша, в широкой плодородной долине обосновалась зональная субтропическая станция, первая в Азербайджане. Покрытые лесом горы защищают выбранное для станции место от горячих, дующих из Аравийской пу¬ 79
стыни ветров1. Зимою и летом здесь благодатная тишина. Журча и пенясь, катится в горах обильная рыбою речка. Зарослями железняка, дуба, цветущего боярышника покрыты сбегающие в долину горные склоны. О плодородии почвы свидетельствует необычайное обилие растительности, сплошь покрывшей простершуюся посреди гор долину. Заросли диких кустарников закрывают все видимое глазом пространство. С непостижимою силою возникает здесь колючая поросль. Стада животных, топор крестьянина-талыша не могли остановить ее буйного роста. Трудна, нередко непосильна борьба с дикой растительностью. Стоит опустить руки, отступить на шаг, как в одно только лето расчищенная человеком площадь вдвойне зарастет непролазной пущей, человек вынужден уступать. Такой плодородности почвы способствуют климат, исключительное обилие выпадающих в зимнее время осадков на южном побережье Каспийского моря. В летние месяцы весь этот край кажется цветущим. Буйная листва кустарников и деревьев сливается в непроницаемый зеленый покров. Ароматом множества растений насыщен вечерний воздух. Мириады разноцветных насекомых носятся над нагретой солнцем землею. Летом здесь рай, обилие плодов земных. Долина утопает в треске бесчисленных цикад, в пении маленьких зеленых лягушек-квакш, присосавшихся к листьям деревьев. В гущине древесной и травяной растительности перебегают расшитые бисером ящерицы, лениво кланяются зеленые богомолы. В прежние времена мало был использован этот обладающий необычайным плодородием край, полным хозяином которого человек выступает впервые. В годы Советской власти в диком, непролазном лесу проведены новые дороги, выкорчеваны вековые пни, наголо вырублен дикий кустарник. В распаханную тракторами землю высаживают семена полезных растений. Неузнаваемо изменился лесной дикий край! В тех самых ме¬ 1 Люди, поднимавшиеся в горы, хорошо знают опустошительную силу этих ветров. Западный склон Талышских гор начисто выжжен знойным дыханием пустыни. Нередко дыхание пустыни доносится до восточного, обильного растительностью склона; тогда, сожженные зноем, свертываются в трубки и опадают листья самых стойких растений. 80
стах, где по утрам кричали в густых крепях фазаны и выходили подбирать желуди дикие кабаны, зеленеют обширные поля чайных плантаций. Буйная сила почвы, рождавшая сорняк и терний, вправлена в русло, и там, где сам собою разрастался колючий кустарник, цветут и благоухают сады, распускаются кудрявые заросли полезных растений. С трудом продравшись сквозь заросли ежевики, больно кусающей за колени, выходим на расчищенный посреди леса опытный участок. Двухэтажные здания высятся посреди обработанной и распаханной тракторами площадки. На заросшей травою поляне собака делает стойку. Я подхожу ближе. Заслышав шаги человека, из куста ежевики с громким криком свечою вырывается, идет кверху, отливая червонным золотом, старый фазан. Перед крыльцом здания на большой круглой клумбе цветы. Несмотря на зимнее время, еще пламенеют бутоны роз. Покрытый цветами, зеленой шапкой возвышается над клумбой чайный куст. Некогда на этом месте, где раскинулся опытный участок, поднимался густой, непролазный лес. Пастухи, спускавшиеся с гор, устраивали здесь свою временную кочевку. От времен пастушьих еще остались остовы шалашей, чернеет в траве старое пастушье кострище. Мы входим внутрь здания, встречающего нас запахом засушенных трав и живых растений. Мы обходим комнаты, где расположены лаборатории, хранятся коллекции. В светлой большой оранжерее устроен зимний сад. Здесь, высаженные на зиму, выстроились зеленеющие свежей листвою лимонные и апельсинные деревья. Мы останавливаемся перед деревцем, покрытым зелеными глянцевитыми листьями. Тонкие ветви деревца упруго тянутся вверх. Молодое нарядное растение кажется похожим на девушку-подростка. — Вот наше достижение, наша гордость! говорит, любуясь красивым деревцем, мой спутник. Я осматриваю деревце, рост которого почти равен моему росту, с осторожностью трогаю его листья. — Это дерево мы посадили всего год назад. Как видите, за этот короткий срок оно достигло почти 81
полутораметровой высоты и уже способно давать плоды. Как полагаете — чудо? — Разумеется, чудо. Это чудо, если угодно, объясняется очень просто. Во-первых, качеством здешней почвы. Здесь земля такова, что, по чеховскому словечку, посадишь оглоблю, через год целый тарантас вырастет. Во-вторых — правильный уход. Лимонное деревце — не исключение. Почти все цитрусовые, да и другие растения, при соответствующем уходе растут здесь чрезвычайно быстро. Разумеется, для полного успеха нужны опытные руки, правильный способ прививки. В нашем деле прививка имеет большое значение. В прошлом году я был под Батуми. Там культура цитрусовых освоена давно. Однако для полного развития мандаринового деревца требуется три или даже четыре года. У нас такое же дерево вырастает значительно быстрее». Зональная станция в Ленкорани обслуживает богатые растительные районы южного Азербайджана. Кроме уже заложенных питомников цитрусовых — лимонов и мандаринов, в настоящее время под наблюдением станции находятся чайные плантации. Особенный интерес представляют опыты прививок на дикорастущих деревьях. Эти опыты показали, что на лесной дикой хурме, засорявшей лесные угодья, можно прививать садовую японскую хурму, дающую великолепные, крупные плоды. На каштановолистном дубе, в изобилии растущем на горных склонах, с успехом приживаются каштан съедобный и пробковый дуб. На дикой лесной алыче прививают персик... Богатства ленкораиской природы учтены. Не менее пятнадцати тысяч гектаров лучшей земли, зараставшей кустарниками и чертополохом, использовано под культуру высоких сортов чая. Предгорья Талышского хребта отходят для разведения цитрусовых и японской хурмы. В ассортименте новых плодоносящих деревьев особенное место отведено пекану. Этот лесной орех, не требуя большого ухода, является наиболее доходным культурным растением. Известно, что с одного гектара насаждения пекана, приносящего ежегодно большой урожай (кроме самых плодов, высоко ценится древесина пекана), владелец ореховых 82
плантаций в Америке получает около двух тысяч долларов чистого дохода. Кроме японской хурмы и американского ореха пекана, на опытной станции выращиваются сеянцы плодового дерева фейхоа. Маленькое это деревце дает плоды, внешне похожие на огурец. Плод фейхоа, имеющий приятный запах и освежающий вкус, употребляется в кондитерском и конфетном производстве* Кроме того, плоды фейхоа содержат йод и применяются как лечебное средство. Из выращиваемых в питомнике новых субтропических растений особенно замечательно тунговое дерево, плоды которого ядовиты. Из плодов тунгового дерева приготовляют средство тунг-ю, особо ценимое в практике кораблестроения. Лаком, изготовленным из плодов тунгового дерева, покрывают подверженные коррозии подводные части кораблей. Не только растительными богатствами обилен этот еще мало кому известный край. Велико будущее Ленкорани как лечебного курортного места. Здесь, недалеко от самого города, из земли вытекают горячие целебные ключи. Целебные свойства природы были давно известны местному населению. С давних времен больные ревматизмом кочевники ежегодно стекались к бьющим у подножия гор целебным источникам, а слабогрудые больные поднимались на лето в горы, чтобы в живительных лучах горного солнца получить полное исцеление. Приезжих всего больше пугает якобы свирепствующая в окрестностях Ленкорани тропическая лихорадка* Опасность значительно преувеличена. Давнишние жители Ленкорани по опыту знают, что малярия почтя отсутствует в самом городе и горах. В городе есть десятки семейств, живущих безвыездно и никогда пе хворавших. В летние месяцы малярия свирепствует только в низменной, залитой водою части предгорья. В нагретой солнцем воде, заливающей рисовые поля, в несметном множестве плодится малярийный комар. Приезжие удивляются форме свайных построек во всей низменной предгорной части. В таких первобытных свайных постройках летом жители спасаются от комаров, тучей нависающих над болотом. В последние годы в Ленкорани ведется энергичная борьба с малярией. В особых водоемах разводят рыбку 83
гамбузию, пожирающую личинки комаров. Мальков гамбузии, разводимых в окрестностях Ленкорани, уже транспортируют на аэропланах в другие зараженные малярией районы. ЛЕС * «Из мира растительного богатство ленкоранского горного района представляют леса. Они занимают значительную площадь, произрастая почти во всей горной части, за исключением небольшой западной ее безлесной стороны, и по всему восточному, обращенному к Каспийскому морю, богатому растительностью предгорью, частично — в низменной болотистой полосе. Здесь леса простираются вдоль восточного склона узкой, расширяющейся л северу полосою. Флора горных лесов и предгорья Талыша чрезвычайно богата и разнообразна. Здесь в изобилии растут: дуб, бук, граб, ясень, клеи, липа, ольха, железняк, вяз, лапина, карагач, тополь, орех. К этим распространенным в ленкоранских лесах породам в меньшем количестве примешаны: самшит, дзельква, гранатник, груша, яблоня и айва. Еще недавио в лесах горного Талыша можно было найти места, ни разу не слышавшие стука топора. Вершины огромных деревьев свивались в одну зеленую чащу, и сквозь зеленую сплошную крышу почти не проникал солнечный свет. Сообщества деревьев различных пород как бы вели между собою непрекращав- шуюся и жестокую войну. Одни уступали место другим, отжив свой век,— сами собою падали на землю умершие естественной смертью могучие лесные великаны. Величие девственных лесов печально. Здесь посреди полных жизненной силой, покрытых буйной листвою деревьев стоят уже умершие свидетели веков прошлых. Вершины их сломаны ветрами, и, точно ру~ ки, широко раскинулись их голые ветви. Множество таких умерших великанов лежат на сырой, покрытой мохом и гниющей листвою земле,— лежат так, как свалила их старость пли промчавшаяся над лесом сильная буря. В глухих местах леса по сие время можно увидеть поразительное изобилие растительности, возникшей на 84
упавших стволах деревьев. Ярко-зеленый мох со всех сторон покрывает эти покоящиеся на земле мертвые деревья; падающие семена деревьев обретают здесь свою колыбель, и в образовавшемся перегное молодые, проросшие из семян деревца находят для корней своих богатую пищу. На трупах исчезнувшего лесного поколения вырастают миллионы молодых деревьев. Полное жизненной силы молодое лесное поколение взапуски тянется к узким просветам, оставшимся в зеленом своде леса после падения умерших гигантов. Так произошли глухие урочища, где деревья расположились как бы по прямым линиям, строем своим отмечая положение давно истлевших на земле стволов. Иногда в этих диких лесах встречаются старые деревья, корневая шейка которых приходится высоко над поверхностью почвы. Можно полагать, что деревья эти возникли на упавшем стволе лесного богатыря: вокруг не разложившегося еще трупа некогда обогнулись корни народившегося лесного поколения, — труп богатыря сгнил, а корни так и остались на воздухе...» Так поэтическим слогом некогда описывал богатства ленкоранских лесов скрывший свое имя скромный автор-лесничий. С тех пор многое переменилось в далеком и богатом краю. Однако и в недавнее время с изумлением смотрел на открывавшиеся лесные дремучие дебри прибывший из Москвы путешественник и охотник. Для путешественника и охотника, хорошо знающего северную природу, многое покажется здесь необычайным. Чудные, с неведомыми именами, окружают его деревья. Напрасно ищет глаз знакомые очертания. Здесь не увидишь березовых перелесков, заросших ландышами лесных тихих пригорков. Лесная природа как бы вооружилась. Берегись, неопытный и любознательный охотник! Ты видишь перед собою украшенную цветами тонкую ветку. Не спеши протягивать руку. Острые длинные иглы поранят тебя прежде, чем успеешь сорвать приглянувшийся тебе пышный цветок... Здесь никогда не кукует кукушка, молчат певчие птицы, по-другому пахнут лесные цветы. А все же для подлинного.любителя природы даже в скучное зимнее время чудесное зрелище представляет собою прикрывающий склоны Талышских гор полутропический лес. Пахучий ковер листьев покоится на 85
утучненной перегноем земле. Незнакомые путешественнику деревья с темно-свинцовыми, покрытыми мохом стволами высятся, плотно обнявшись. Они крепко срослись ветвями как бы для того только, чтобы крепче загородить любопытному человеку дорогу в свое лесное царство. ЖЕЛЕЗНОЕ ДЕРЕВО Я останавливаюсь под деревом, поразившим меня формою своих ветвей. Передо мною высится как бы огромная, фантастическая скульптура. Вижу страшного великана, его поднятые, грозно скрещенные над головой руки. Кажется, некий чудак-художник, фантазия которого была беспредельна, многие сотни лет трудился в сказочном этом лесу. Я различаю заросшие зелеными бородами головы, страшные туловища чудовищ. Путешественника, впервые увидевшего такой лес, поражает способность железного дерева срастаться своими ветвями, образовывать необычайные выверты и наросты. Прикоснувшиеся случайно ветви соседних деревьев сливаются воедино, образуя самой неожиданной формы сплетения и узлы. Этой замечательной способностью срастаться своими ветвями обладает растущий в ленкоранских лесах железняк. Когда-то, лет тридцать назад, один молодой охотник, отправившись в лес на охоту, устроил из поросли железняка засаду. Он согнул и сплел ветви так, что получился удобный для сидения стул. На этом стуле охотник караулил выходивших из крепей кабанов. Охота была удачная: охотник взял несколько кабанов и хорошо запомнил удачно выбранное место. Прошло много лет. Занятый делами, охотник забыл о своей первой охоте. Однажды, проходя лесом, он набрел на знакомое место. Глаз охотника бывает приметлив. Посреди густо разросшихся деревьев он узнал некогда устроенную им засаду. Ветви, сплетенные руками охотника, крепко срослись, и стул, на котором он некогда выкараулил кабанов, вырос. Долго стоял охотник перед гигантским сросшимся стулом, вспоминая свои давние охотничьи удачи... Мы стоим под старым деревом, похожим на странную скульптуру, закуриваем трубки.
— Однажды, — говорит мой спутник и проводник, *— в этом лесу я заблудился. Мы возвращались ночью с охоты. Тысячу раз я проходил этой дорогой, знал любой новороток. Мы шли при свете месяца, я хорошо узнавал дорогу. Потом я вдруг потерял направление, и все смешалось. Вы знаете это дурацкое состояние, когда в лесу почувствуешь себя заблудившимся. Я не хотел сдаваться и терялся все больше. Так, не отдыхая, мы всю ночь кружили в фантастическом лесу и, нужно сказать, нам в эту ночь было порядочно жутковато... В ГОРНОМ ЛЕСУ Когда-то, в далекие дни нашего детства, начитавшись книг, сладостно мечтали мы о сказочной Индии. В пылкой фантазии нашей погружались в девственные, непроходимые леса. В погоне за стадом диких мустангов скакали на степных необузданных лошадях. Мы охотились на львов и носорогов, переплывали в пирогах бурные реки, в девственных, диких лесах сражались со злыми насильниками, а самыми лучшими нашими друзьями оказывались благороднейшие и храбрые герои любимых книг. С тех пор у каждого из нас прошли долгие, не всегда радостные годы. Прекрасные мечты детства отошли в далекое прошлое, а волшебная Индия заросла жестким чертополохом забот. Редки посреди нас счастливцы, до седой головы сохранившие в себе детскую и мудрую наивность, прекрасную способность преображаться. Детские мечты о сказочной Индии осуществлялись. Мы бредем по лесу, перевитому гирляндами тропических лиан. С заряженным ружьем в руках я иду, как куперовский следопыт. Осыпанный ягодами куст боярышника загораживает дорогу. Кажется, это несметным множеством кораллов украсилась пышная лесная красавица и кокетливо повернулась, чтобы любовались ее убранством. ' Шагая по пахучему лиственному покрову, шумно рассыпающемуся под ногами, мы углубляемся в покрытые лесом горы. Чем выше поднимаемся — реже покрывающий склоны и горные впадины густо сросшийся железняк. На смену ему по горным открытым хребтам высятся вековые дубравы. Точно многометро¬ 87
вые толстые колонны, возносятся к небу лишенные листвы вековые деревья. Глубокий слой листьев, упавших на землю, достигает почти до колен. Покрытые толстой корою деревья вершинами своими возносятся в небо. В их дуплах и развалинах, наполненных перегноем, живут случайно проросшие из залетевших семян молодые кудрявые деревца. Куст- пышного папоротника, забравшись высоко, зеленеет на груди лесного старого великана. Точно растрепанные гнезда, в ветвях вековых дубов темнеют шапки вечнозеленой омелы. По хребтине горы поднимаемся выше. Летом и зимою здесь тишина. Редко простучит по гнилому дереву дятел, а вечером гукнет, пролетая бесшумно, сова. Вечером спускаемся с гор. С тоскою покидаю лес, любезную моему сердцу лесную дремучую тишину. Я оглядываю каждое дерево, запоминаю и записываю пройденную дорогу. ЗАПИСКИ ОХОТНИКА ЗИМУЮЩИЕ БЕКАСЫ Живя на зональной станции, каждый день выходили мы в лес на охоту. Мы бродили по зарослям ежевики, вытаптывая фазанов, искали таившихся в кустах, трепетно вспархивавших при нашем приближении, исчезавших среди ветвей вальдшнепов. Охотникам, хорошо знающим условия подмосковной охоты, трудно представить обилие дичи в этом краю птичьих зимовок. Кроме фазанов и вальдшнепов, мы поднимали бекасов, в несметном количестве кормившихся на залитых водою полянах. Тысячными стаями срывались от нас в поднебесье эти маленькие цтички. Жалея заряды, мы совсем не стреляли по вылетавшим из-под ног наших маленьким бекасам и следили подолгу, как высоко в небе исчезают их быстрые стайки. ФАЗАНЫ Особенно интересна в лесах Ленкорани охота на фазанов. Эта охота требует от охотника опыта и сноровки, умения хорошо владеть ружьем. Быстро бегу¬
щая под собакою птица плотно прячется в непролазных зарослях ежевики. Нужно много терпения, чтобы, следуя за почуявшей собакой, продраться сквозь лесные колючие заграждения. Нередко обескураженный охотник останавливается бессильно. Длинные, вооруженные шипами побеги крепко опутывают ноги. Напрасно старается охотник топтать тяжелыми сапогами опутавшие его колючки, рвать их стволами ружья. Охраняя лесное царство, крепко держит незваного гостя лесной страж — кустарник. И слыша, как вырывается из-под стойки, избежав смерти, взматере- лый фазан, с отчаянием проклинает охотник остановившие его колючие лесные тенета. Нелегко приходится и собаке в густых зарослях колючек. Не всякая собака способна выдержать эту трудную работу. Острые, впивающиеся в тело колючки скоро охладят пыл самого страстного пойнтера. Только с длинношерстыми выносливыми сеттерами возможна охота в этих крепких местах. Трудна стрельба по внезапно вылетевшему из кустов фазану. Громкое хлопанье крыльев, вид ярко раскрашенной птицы ошеломляют неопытного стрелка. Прозевав нужный момент, он неизбежно делает промах. Тогда, опустив ружье, с досадой смотрит охотник вслед сверкнувшей над лесом чудесной жар-птице. КАБАНЫ Каждое утро, уходя в лес на охоту, находили мы возле самого здания станции свежие следы кабанов. Следов было везде очень много, а под одной старой грушей черная земля была особенно глубоко изрыта. Глядя на эту изрытую землю, можно было подумать, что здесь каждую ночь паслось большое стадо голодных деревенских свиней. Несмотря на обилие зверя, на сей раз мне так и не довелось поохотиться здесь на кабанов. Для охоты гаем нужно было иметь хорошо натасканных, очень злых собак. Но всегда удается охота на засидках месячной ночью. Чуткий и умный зверь далеко причуивает затаившегося в лесу человека. Нужна особенная осторожность, точное знание повадок, чтобы убить 89
из засады хитрого зверя. Достаточно неосторожного движения, выкуренной невзначай папиросы, чтобы погубить ночную охоту. НЕМАЯ ТЯГА В окрестностях Ленкорани испытал я невиданный мною способ охоты на немой тяге. Каждый вечер, возвращаясь с лесной охоты, мы останавливались на дороге, а через наши головы из леса тянули знакомые длинноносые птицы. Эта охота ничуть не похожа на известную нам весеннюю тягу, когда завороженный весною охотник чувствами как бы сливается с окружающей его весенней природой. Птицы здесь летят деловито и беззвучно, заботясь попасть на жировку.: Спокоен и равнодушен остается охотник. Однако стрельба на немой тяге требует от охотника-стрелка особенного искусства. Нужно превосходно владеть ружьем, чтобы без промаха попадать в налетевшую из темноты птицу. ИГЛА ДИКОБРАЗА Проходя лесом, я поднял валявшуюся на земле острую иглу дикобраза. Игла лежала поверх опавших листьев. По всему было приметно, что зверь потерял ее недавно. Когда-то в ленкоранских лесах водилось очень много этих редкостных ночных грызунов. Они рыли норы и ночами выходили в лес добывать корм. При встрече с охотником дикобраз грозно раздувает свои длинные иглы. Суеверные охотники дикобразов боятся. Они верят, что дикобраз умеет стрелять во врага острыми иглами и будто бы, оторвавшись от тела животного, игла, как стрела, может насквозь пронзить человека. В последние годы дикобразов стало значительно меньше. Их ловили живьем, беспощадно истребляли, охотясь за иглами, которые шли на изготовление безделушек. Спутник мой однажды встретил в лесу дикобраза. Застигнутый зверь фыркал и гремел своими иглами,
стараясь испугать увидавшего его человека. Охотник полюбовался на зверя, не умевшего быстро бегать, и, чтобы не наколоться, осторожно накрыл его охотничьей курткой. В неволе дикобраз держался угрюмо, и только в темные ночи можно было услышать, как бегает и гремит иглами запертый в клетку ночной недоверчивый зверь. ОХОТА С ОГНЕМ Выйдя однажды на крыльцо станции, я увидел над распаханным участком питомника желтые огоньки. Огоньки двигались, скрещивались и погасали. Казалось, это движутся над полем какие-то странные живые светлячки. Заинтересованный этим явлением, я вернулся, чтобы расспросить знающих местных людей. Это наши деревенские охотники, — сказал мне знающий человек. —* В темные ночи они выходят ловить кормящихся на грязи птиц. Ослепленные светом вальдшнепы их напускают близко. Охотники прижимают растерявшихся птиц хворостиной и, отвертев головы, спокойно складывают в сумку... Мне хотелось убедиться в необычайном способе охоты, и, надев сапоги, я вышел наружу. Желтые огоньки продолжали медленно подвигаться. Так, бывало, на берегу реки в темные ночи бродили с фонарями в руках рыболовы, собирая земляных червей. Два крестьяиина-талыша, вооруженные самодельными фонарями, медленно бродили по грязи. Иногда в полосу света попадала сидевшая на грязи птица.; Охотник подходил осторожно, не спуская луча с ослепленной птицы, и прикрывал ее длинной веткой. С электрическим фонариком, оказавшимся у меня в кармане, я сам попробовал проделать охотничий опыт. Я пошел вдоль вспаханного участка, покрытого грязью. В луч света попадали пучки высохших трав, неразбившиеся комья земли. За одним из таких комьев я увидел птицу. Вальдшнеп сидел неподвижно, как смычок скрипки опустив свой длинный клюв к земле. В свете электрического фонарика оперение птицы сливалось с фоном земли: нужно было смотреть очень зорко, чтобы отметить очертания птицы. Выставив 91
фонарик, я попытался подойти ближе. Вальдшнеп напустил близко и, вдруг сорвавшись, с хлопаньем крыльев исчез в темноте. ОПАСНЫЙ ЗВЕРЬ В лесах Ленкорани охотники редко находят следы тигров, зато довольно часто здесь встречается другой страшный зверь — леопард. Моему спутнику, старому охотнику, удалось встретить в лесу леопарда. Однажды, преследуя семью кабанов, он случайно увидел притаившегося в зарослях зверя. Прижавшись к земле, готовясь к прыжку, леопард следил за выводком поросят, мирно резвившихся на лужайке. Уши леопарда были прижаты, и, как у кошки, хищно двигался кончик хвоста. Ружье охотника было заряжено дробью, он побоялся стрелять в опасного зверя. Опасаясь себя выдать, охотник осторожно отступил на дорогу, чтобы поскорее уйти от опасного места. Два года назад в том же лесу пастухи-талыши нашли свежий след зверя. В горах выпал снег, на чистой пороше отчетливо рисовались отпечатки круглых кошачьих лап. По-видимому, зверь преследовал стадо баранов, и, вооружившись ружьями, пастухи отправились за ним на охоту. Выслеживая леопарда, они застали его, когда он лакомился только что пойманным из их стада бараном. Хищник, не желавший уступать своей добычи, дерзко встретил преследовавших его людей. Сделанный почти в упор выстрел только поранил леопарда; убегая, он успел ударить лапой стрелявшего в него пастуха. Удар пришелся человеку по лицу; потеряв сознание, пастух упал. Долго потом отлеживался в больнице раненный зверем пастух, и весь город говорил о необычайном происшествии. ДЫХАНИЕ ЗЕМЛИ Темные ночи не позволяли устроить охоту на загадках, и, чтобы не упустить случая, я отправился в лес, чтобы издали послушать кабанов. 92
Волнующее и памятное впечатление произвел на меня лес ночью. Я сидел на опушке, прислушиваясь к лесным звукам. Непроглядная, влажная, накрывала лес темнота. В этой окружавшей меня ночной темноте я чувствовал много движений. Я слышал, как бьется сердце, шумит в ушах кровь. С ветки упала капля, и звук падения слышался четко. В жилах земли двигались соки, мне казалось, что тысячи невидимых пузырьков лопаются под моими ногами. Ночью дышала земля, и, прислушиваясь к ее дыханию, я слышал, как, ломая ветви в лесу, совсем близко проходит стадо кабанов. РАЗГОВОР С ЛЕСНИЧИМ Облака бегут с моря. Они закрывают небо, невидимым и туманным делают морской горизонт. Растрепанные клочья облаков как бы застревают в голых вершинах мокрых деревьев, серым туманом расползаются по нагорьям. Люди, никогда не бывавшие в этих районах, не могут себе представить тропический зимний дождь. Он идет почти беспрерывно. Местные жители давно привыкли к дождю. Не обращая внимания на льющиеся на пх головы потоки, неторопливо бродят они по залитым грязью улицам и дорогам. Приезжему путешественнику на первых порах дождь кажется несносным. В сезон дождливой погоды куда бы ни пошел охотник, в окружающей его природе все кажется насквозь пропитанным влагой. До самых краев налиты водою глубокие придорожные канавы. Точно прозрачными хрустальными бусами унизаны ветки кустарников и деревьев. В дождливую погоду невозможно долго заниматься охотой, и, вернувшись из леса,- мы сушим нашу одежду, выливаем набравшуюся в сапоги воду. В квартире лесничего уютно и тепло; напоминая зимние вечера, горит подвешенная к потолку лампа, весело и домашне кипит на столе самовар. Мы сидим за самоваром, и под шум льющегося за окном дождя я слушаю рассказы лесничего-старожила. — Мы, натуралисты, хорошо знаем владеющий миром непреложный закон борьбы за жизнь. Вниматель¬ 93
ный человек должен учиться направлять эту природную борьбу в русло. Тогда за ним в природе останется верная победа... Посмотрите на здешние леса и угодья. Стада животных веками вытаптывали и объедали не вооруженную колючками молодую поросль, под копытами животных молодой лес обычно погибал. Тогда, следуя непреложному закону борьбы за жизнь, на вытоптанном месте тотчас возникали густые, непролазные заросли колючек. Колючки вырастали для того, чтобы животные не могли продраться к находившимся под защитой, выраставшим в их тени молодым деревьям. Так в природе сам собою совершался круг борьбы: под защитой неприступных колючек возобновлялся молодой лес, а когда молодые деревья достигали полпой силы, в их тени, отбыв свое назначение, сам собою погибал лишенный солнца дикий колючий кустарник... Нам, природоведам, интересно наблюдать разнообразнейшие формы борьбы за жизнь в природе. Однажды, изучая местные леса, я обнаружил, казалось, еще неведомую в ботанике разновидность растения. Обильная формами растительная природа нашего края еще недостаточно изучена, я заинтересовался своею находкой. Как потом выяснилось, найденный мною кустарник был самым распространенным растением, обычно лишенным колючек. Оказавшись в иной обстановке, это растение оделось листьями, похожими на листья очень колючего и несъедобного кустарника. Так, замаскировавшись под хорошо защищенного своего соседа, невинное растение спасало свою жизнь. Животные не обращали внимания на замаскированное растение, проходили мимо... Такие ботанические находки не редкость в наших краях. Этим объясняется, что многие молодые ботаники, наезжающие к нам из Москвы и Ленинграда, почти каждый год делают здесь необычайные «открытия». Помню, как один неопытный ученый долго скрывал от меня свою «находку». По-видимому, названием нового растения молодой ботаник надеялся увековечить свое имя. К нам, местным научным работникам, неопытная молодежь относилась подчас с пренебрежением. Однажды этот молодой ученый вернулся особенно возбужденным. «Что это, — спрашиваю, —- вы сегодня смотрите таким именинником?» — «Так, говорит, находочку одну сделал...» Вечером приходит ко мне, разворачивает эту свою находку; «Полюбуйтесь, 94
новый вид открыл. Вы тут уж сколько лет живете и не изволили поинтересоваться...» Посмотрел я, покачал головою. «Ошибаетесь, говорю, растение это нам известно: это обыкновенный боярышник, под влиянием окружающей среды изменивший свой внешний вид». Поверите ли, он на меня чуть не с кулаками. Уж потом я узнал, что в Ленинграде растение определили, и я, конечно, остался прав... СЧАСТЬЕ СТАРОГО ПАСТУХА На сей раз недолго довелось мне погостить в обильных зверем и птицею диких лесах нагорного Талыша. Зимняя дождливая погода помешала с прежним успехом продолжать охоту. Прощаясь с зеленым городом, я стою на пароходной палубе, заполненной народом. Я вспоминаю город, охоту, лес, гостеприимство лесничего-старожила. Рядом со мною — одетый в овчинную шубейку маленький человек. Лицо человека обмотано платком, на голове старая пастушья шапка с вытертым бараньим мехом. Радостно смотрят его черные, еще полные жизни глаза. Вот он нагибается ко мне, легонько касаясь своими заскорузлыми пальцами моей груди: — Скажи, душа мой, пожалуйста, мне скажи: может быть такое? Сухие, обветренные губы его складываются в улыбку. Добрыми лучиками разбегаются по лицу морщины. — Может такое быть? У меня есть старший сын Али, и есть младший сын Ибрагим, и есть дочь Ханум. Али пас баранов и овец. И вот пришел советский человек, сказал: «Надо учиться твоим детям, Демир. Свой век ты прожил в большой бедности, бедны были твой дед и твой прадед. В своей жизни вы видели много нужды. Посмотри, как меняется теперь жизнь... Вот стояло дерево, его видели ваши деды. Подул ветер, и дерево это упало. Так навсегда кончилась прежняя жизнь. Помнишь ли, как жили у вас богачи? Они имели коней — таких коней, что только ветер их мог обогнать. Они могли ничего не делать, и за это каждый им кланялся низко. Выйди теперь на базар. Там в грязи сидит человек. Когда-то он был большой, очень большой и богатый купец. Теперь оп сидит на базаре и просит, чтобы 95
ему дали маленький кусочек хлеба... Послушай же меня, Демир. Пусть твои бараны останутся в горах, Твои ноги еще могут ходить, и зрение твое еще не погасло. Послушай: пошли сыновей учиться...» И я отпустил сына Али и второго сына Ибрагима и один остался пасти моих баранов. Я сидел в горах, дождь мочил мою спину и мою голову. Я вспоминал мою молодость. Ах, то была невеселая молодость. В жизни моей я перенес все. Я вспоминал, как умирал мой отец, как умерли мои братья. Дождь мочил мою спину. Я сидел на камне и пел песню: О, какой сегодня холодный день, Я вижу, как бегут облака. Я буду так сидеть долго, Потому что сыны мои ушли учиться... Вечером я приходил домой и раздувал огонь в костре. Жена плакала и мне говорила: «Посмотри, старый. дурак, что ты наделал. Мы состарились одни, наши сыновья ушли от нас...» И я сидел у огня, молчал и думал, что жена говорит правду. Раз пришел ко мне тот же человек. Он похлопал меня по плечу, сказал: «Держись, держись, Демир!.. Скоро сыновья твои вернутся учеными...» И вот один сын вернулся. Он пришел ко мне в дом и сказал: «Здравствуй, отец, поздравь меня: я теперь доктор, буду лечить людей». —* «Ты будешь лечить людей, — говорю ему, — это хорошо, но не забывай отца и мать. Пока ты учился, мы много терпели нужды, а мать лежала больная...» И вот я еду в большой город, чтобы повидаться со своим младшим сыном, я хочу также увидеть его. Я оставил моих баранов и первый раз еду на пароходе. Скажи же, душа мой, можно ли верить такому делу?.. 1935 ЗЕЛЕНЫЙ КРАЙ СИЛЫ ЗЕМЛИ С кавказскими охотниками произошло мое третье путешествие в чудесный охотничий край родины нашей, Не только охотничьи приключения манили, влекли меня в полюбившуюся зеленую Ленкорань... На далекой 96
окраине родины глаз писателя с особой отчетливостью видит разительные картины новой эпохи. Несказанно разрослись здесь, изменились некогда забытые селения и города. Там, где, расточая плодородные силы земли, невозбранно вырастал дикий колючий кустарник, — па расчищенных, глубоко вспаханных тучных полях под рукой человека радостно зеленеют, пышно растут молодые сады. Сказочная сила плодородия, направленная разумной рукою, вступила в новое русло, и силы природы теперь пе тратятся даром. Гордо чувствует себя внимательный человек в этом чудесном зеленом краю. Вмешательство человека не нарушило природной красоты. Охотникам, любителям глухой девственной природы, есть на что любоваться. Под защитою человека зверь и птица чувствуют себя здесь надежно. Выводки беспощадно истреблявшихся фазанов нашли себе верное и надежное пристанище на охраняемых участках чайных плантаций, раскинувшихся у подножия гор. На разрыхзшнных тракторами полях находит обильный корм вальдшнеп, излюбленная ружейными охотниками птица, проводящая зиму в предгорных лесах Талыша. Миллионы слетевшихся от далекого севера птиц — уток, гусей, лебедей, — доверившись человеку, спокойно обитают в границах Кизил-' Агачского заповедника, установившего строгую охрану птичьих зимовок. С каждым годом неузнаваемо изменяются окрестности цветущего зеленого городка, раскинувшегося на берегу синего моря. Садами, молодыми питомниками лимонных и апельсинных деревьев, обширными чайными плантациями покрыто подножие гор. В полях, на солнечных горных склонах, в залитых вешней водой плодородных долинах бодро, радостно работают люди, устраивая новое, богатое, принадлежащее им хозяйство. Все чаще, все быстрее проносятся по улицам разросшегося городка новые, сверкающие лаком машины; в горах, в зеленых предгорьях ведутся, прокладываются новые дороги. Сотрясая землю, тяжелые гусеничные тракторы поднимают и рыхлят девственную почву, пронизанную корнями диких растений. Могучие машины выворачивают тысячелетние пни старых деревьев. Возле новых светлых построек чуждыми, отжившими свой век ка- 4 И. Соколов-Микитов. т. 2 97
жутся жалкие хижины крестъян-талышей, некогда в вековом тяжком труде добывавших скудное право на жизнь. Пришли времена, когда на цветущий земной рай стал похож этот забытый некогда, затерянный край. Лежавшие втуне плодородные силы земли проснулись. Небывалыми урожаями могут похвастать садоводы. С неслыханной быстротою приживаются здесь фруктовые Деревья, а сила роста молодых растений приезжему человеку кажется невероятной. Необычайным обилием видов, редкостным разнообразием растений славятся сады и леса Ленкорани. Много молодых ученых приезжает сюда работать. Агрономы, мичуринцы-садоводы особенным счастьем считают побывать, потрудиться в этом благодатном и счастливом краю родины нашей. ДЕПУТАТЫ С ГОР За годы Советской власти многое изменилось, наново обернулось в жизни трудолюбивого талышского народа. Каторжный ручной труд, которым в царские времена жили и кормились крестьяне-талыши, отходит в далекое прошлое. На смену хишу, орудию первобытного земледельческого труда, пришли машины. Вооруженные техникой и знанием люди ввели в окрестностях Ленкорани новые способы обработки рисовых плантаций, освободив талышскую женщину-крестьянку от изнурительного и кропотливого ручного труда. Населепие глухого далекого Талыша, еще недавно крепко державшееся закоснелых обычаев и порядков, хорошо попяло выгоду новых приемов земледелия. На сельскохозяйственной выставке, устроенной в дни местного съезда Советов, спустившиеся с гор депутаты- колхозники своими глазами увидели плоды новых растений, выросшие и созревшие на колхозных полях. Здесь были собраны образцы новых сортов риса, отличавшиеся от жалкого чалтыка, как первосортное пшеничное зерно отличается от семян захудалой ржи. Здесь же красовались выращенные на молодых, недавно посаженных деревьях еще невиданные сладкие ароматные плоды величиною с голову ребенка. На фотографиях и раскрашенных диаграммах наглядно были представлены результаты великой созидательной работы.
По освещенным широкими окнами чистым и белым коридорам обширного клуба прогуливались прибывшие на праздпик-съезд колхозники-депутаты. От них еще пахло дымом пастушьих вольных костров, пометом овец. В своих самодельных одеждах и круглых овчинных шапках депутаты были похожи на древних библейских пастухов. Заскорузлыми пальцами, привыкшими к топору и лопате, они с трогательной бережностью трогали невиданные машины, и на их простых обветренных лицах сияли счастливые улыбки. Здесь впервые почувствовали они себя большими людьми, хозяевами своего счастья и своей судьбы. В большом, тесно уставленном рядами стульев, увешанном лозунгами зале я слушал их речь. Опи говорили на непонятном мне гортанном и мягком языке. Но так были выразительны их быстрые жесты, а в блеске глаз светилась такая простодушная, детская радость, что я понимал их речи без слов. Они говорили о наступившей для них новой, счастливой и зажиточной жизни, о людях, научивших их по- новому жить. Волпуясь, рассказывали они о своем прошлом, казавшемся теперь далекою и жуткою сказкой. У СТАРОЙ МЕЧЕТИ Кавказские охотники хорошо знают большую та- лышскую деревню, с давних пор знаменитую редкостной охотой. Обильные зверем и птицей нетронутые густые леса подступают почти вплотную. Сливаясь с границей Ирана, на большие пространства леса покрывают обращенные к морю восточные склоны гор Талыша. Возле большой наезженной дороги раскинулась эта людная, окруженная лесами деревня. Обмазанные глиною, укрытые старыми деревьями постройки напоминают далекую, сказочную для нас Индию. Поддерживаемые тонкими столбиками, живописно лепятся возле домов покрытые тростником легкие павесы. Сказочную Индию напоминает пейзаж — деревья, высокие, движущиеся по дорогам, выкрашенные в красный, цвет повозки, запряженные горбатыми медлительными быками-зебу, изображения которых мы видели лишь на картинках. 4* 99
Летом здесь нестерпимая жара, горячая белая пыль поднимается над дорогой, серым безжизненным налетом покрывает листву кустарников и деревьев. Зимою, в дождливое время, пыль претворяется в невылазную грязь. На разлившуюся реку, наполненную мутной водою, похожа пересекающая деревню разбитая колесами дорога. Посреди деревни высится старая, из красного кирпича мечеть. Сожженная солнцем густая трава, разросшийся колючий кустарник закрыли забытую людьми тропинку. Трава и колючки невозбранно растут в щелях каменного притвора. Выветрившийся помет птиц толстым слоем покрывает высокие каменные ступени. На покинутое осиное гнездо похожа эта заросшая терновником и чертополохом, ненужная людям мечеть. Седобородый мулла давно не поднимался на покосившуюся башню славить пророка. Недружелюбно смотрят на опустевшую мечеть, проходя мимо, колхозники-та- лыши. Не много радости доставляют им воспоминания о прошлом. Здесь, запахцвая полы халата, с тростью в руке некогда проходил улицей строгий мулла. Маленькие зоркие глазки его недобро приглядывались к встречным, почтительно уступавшим дорогу и прикладывавшим руки к груди. О, старый мулла знал своих правоверных, и только для богатых людей его слова были как пчелиный мед! Он знал, сколько у кого уродилось осенью рису и кто по своей бедности должен продавать его подешевле. Старые колхозники, жители талышских деревень, хорошо помнят тяжелое прошлое. Недобро смотрят они через дорогу. Там, за мечетью, закрытой деревьями и травою, высятся большие каменные амбары. В прежние, памятные старым колхозникам времена принадлежали эти амбары богатому скупщику и кулаку Гамиду. Был Гамид в близком родстве с муллой, вместе обделывали они свои дела, делили барыши и доходы. Скупщик Гамид заботился о земном рае, мулла молился о рае небесном. И только богатым людям была доступна милость пророка, — дела у Гамида шли гладко. Крепки и толсты были стены его амбаров, рисом, шерстью, кожами буйволов наполнялись каменттьте склады, а карманы его шаровар раздувались от денег. Почти пся деревня была в долгу у кривоногого'Толстого too
Гамида, как паук восседавшего на своем добре. Его тесть-мулла гневом пророка, немилостью аллаха грозил неисправимым должникам. Занимаясь контрабандой п скупкой риса, с каждым годом богател и толстел скупщик Гамид; благополучием, жиром от плова лоснилась борода его друга муллы. Уже в дни революции туго пришлось кулаку Га- миду, не желавшему расставаться с награбленным добром. Это он привел в Арчеван войско правоверного турецкого генерала-паши. В большом кирпичном доме Гамида, обнесенном высоким забором, останавливался паша на постой. Под охраной турецких солдат-аскеров, тряся седой бородою, большим ключом мулла открыл мечеть, и гневом, ненавистью дрожал его голос, призывавший гнев аллаха на непокорных. Турецкий паша- генерал устанавливал жестокие новые порядки. Но недолго довелось погостить паше в Арчеване. Колхоз- ники-талыши помнят, как с моря подошли к Арче- вану красные войска и метко . пущенный снаряд угодил прямо в крышу Гамидова кирпичного дома. Испугавшись красных войск, правоверный паша убежал так быстро, как бегают от охотников трусливые шакалы. Вместе с турецким пашой, оставив о себе недобрую память, навсегда убежали из Арчевана толстый кулак Гамид и его друг и тесть — седобородый мулла. С тех пор мечеть стоит заколоченная и пустая. Колючий кустарник прикрыл каменные ступени. Гоняясь за голубями, живущими под высокими сводами опустевшей мечети, дети колхозников камнями изрешетили окна. Эти веселые, крикливые дети никогда не слыхали голоса муллы, не знали трепетного страха перед его взглядом и седой трясущейся бородою. Они совсем не видали, как восседает в своей каменной лавке хромой толстый Гамид, и не доводилось им кланяться, низко гнуть перед ним спину. СТАРИННАЯ СКАЗКА Напротив заброшенной мечети, через дорогу, расположилась новая колхозная чайхана. В палатке, прикрытой деревянным навесом, подобрав ноги, сидят за столами колхозники-талыши. Маленький веселый чайчи 101
наливает из огромного самовара чай. Руки чайчи дви^ жутся с необыкновенной быстротою. Старинным кривым молотком (луженая медная чашка, молоток и деревянная наковальня существовали, наверное, еще при талышском хане) на мелкие голубоватые кусочки он колет крошащийся в его руках сахар. Колхозники неторопливо пыот чай, ладонями прикрывая горячие, дымящиеся стаканы. Лица их сосредоточенны и серьезны. Приветливо улыбаются они проходящим мимо приезжим охотникам. Дружелюбно и весело смотрят на редких своих гостей, внесших оживление в однообразную жизнь деревни. Со мною в чайхане сидит мой новый приятель, проводник и охотник Али. Я любуюсь открытым его лицом, простодушной детской его улыбкой. Шустрый веселый чайчи наливает нам крепкий, как деготь, чай и в знак особенного расположения насыпает двойную порцию мелко наколотых кусочков. Мозолистыми большими руками Али держит свой зтакан. По его сухому, обожженному солнцем лицу ласково разбегается сеть тонких морщинок. Здесь, в людной чайхане, собираются колхозники, старые и молодые. Они пьют чай, курят. В чайхане многие решаются дела, дружеские ведутся разговоры. — Душа мой, я знаю, ты добрый человек и настоящий охотник, — приветливо улыбаясь, говорит Али. — Ты многое знаешь и многое слышал. Послушай же теперь нашу талышскую сказку... В старое время, когда не было здесь мечети и людей было мало, жили два брата, Аслан и Демир, и называлось наше село Харман- далы, что значит «ток на спине». Раз поспорили между собою братья и решили делиться. Вышли они на свой общий ток и разделили на две равные кучи свое зерно: «Это тебе, Аслан, это тебе, Демир!..» Насыпал старший брат из своей кучи мешок рису и понес зерно в дом. А младший брат, Демир, остался один стеречь ток. Стало Демиру жалко своего старшего брата Аслана. «Аслан, старший брат мой, семейный, ему нужно много хлеба, — думает Демир. — А я еще холостой, куда мпе много зерна. Отсыплю-ка Аслану из моей кучи, чтобы он не заметил». Так и сделал младший брат, Демир. Как только скрылся старший брат, тихонько отсыпал Демир ему из своей кучи целый мешок зерна. Вернулся из дома старший брат, ничего не заметил. Пришел те¬ 102
перь черед младшему брату нести зерно из своей кучи. Остался старший брат, Аслан, караулить ток, думает: «Ах, хороший у меня брат Демир, скоро ему жениться, пойдут у него дети, нужно ему много хлеба. Не стану ему говорить, возвращу ему незаметно мешок зерна», Вернулся домой старший брат и, пока ходил младший брат, тихонько высыпал свое зерно в его кучу. А младший, Демир, пришел и опять думает: «Жалко мне старшего брата, Аслана; жнли мы раньше дружно, — верпу- ка ему и второй мешок». Побежал за мешком младший брат и, пока старший ходил домой, незаметно высыпал в братнину кучу свое зерно. Так они долго ходили, а кучи все не убывают. Посмотрели они тогда друг на друга, обнялись и сказали: «Видно, не нужно нам расходиться, будем жить вместе по-прежнему». Ссыпали братья зерно в одну общую кучу и стали опять жить вместе дружно. Так и называется с тех пор наше место Хармандалы, что значит «на спине ток»... ОХОТНИЧИЙ КРАЙ Чудесен, сказочно богат отдаленнейший обильный край родины нашей. Необычайны, почти неиссякаемы лесные и охотничьи его богатства. Счастлив путешественник и охотник, впервые увидевший эти обильные всяческой дичью места. Как некогда в детстве — в далеких мечтаниях — волшебная Индия раскрывает перед ним свои тайны. Бродя по лесу, он опять чувствует себя юным мечтателем-героем. Детские мечты осуществились. Как герои увлекательного рассказа, с удивлением рассматривает он неведомую ему природу. Здесь, под деревьями, в глухом, дивном лесу, ему видятся следы птиц и зверей. Пробитые зверями тропы таинственно сходятся перед ним в лесной дикой чащобе. Чуден и страшен лес ночью. При месячном свете живыми сказочными существами показываются охотнику раскинувшиеся над ним деревья. Как в заколдованном царстве, в волшебном саду Черномора, чувствует себя запоздавший в лесу впечатлительный путник. Вот высится чудное дерево. Прикрывая небо, гигантские ветви его сплелись в широкий шатер. На огромные щупальца-руки похояш узластые сучья и корни. Ка* 103
жется, волшебница заколдовала, и в непробудный сон навеки погрузился чудный лесной богатырь. Но будь начеку, пробравшийся в дивный лес чуткий охотник! Каждую минуту может разрушиться сказочное очарование. Нужно хорошо стрелять, четко владеть собою, чтобы не промахнуться, не упустить мелькнувшего в чаще зверя, свалить вылетевшую из-под ног, круто поднявшуюся ввысь быструю птицу. Любуясь красотой этого леса, я иду вместе с охот- никами-проводниками впереди растянувшегося охотничьего отряда. Одетые в легкие куртки, обутые в чувяки из сырой буйволовой кожи, проводники шагают привычно и легко. На их головах овчинные лохматые шапки. На сухих, обветренных лицах оживленно светятся черные . зоркие глаза. От их одежды, от обуви мирно пахнет лесом, костром и землею, прогретою солнцем. Рядом со мною идет охотник Али. Я с удовольствием, с братским чувством смотрю на его лицо, на плечи, на тонкие сильные ноги, с необыкновенной легкостью несущие стройное его тело. Как легко, как вольно и неутомимо одолевает он самые крутые подъемы! Плотно и цепко становятся на землю мягкие его чувяки. На обожженном солнцем лице Али я вижу важность, выражение достоинства. Здесь, в диком густом лесу, он чувствует себя хозяином, вольной птицей. Спокойная и веселая играет на его лице улыбка. На просторной, засыпанной опавшим листом поляне охотникам приказано остановиться. Здесь не разрешается курить, разговаривать громко. Загадочно улыбаясь, Али показывает в густую, темную чащобу. Там, в глубине дикого леса, скрываются от охотников чуткие кабаны, прячутся лесные коты и медведи. Под большим деревом охотники устраивают совещание. Вокруг тихо и безмолвно — неподвижен и мертв сбросивший листву зимний лес. Погрузившиеся в зимний сон деревья как бы прислушиваются к замыслам Людей. Что готовят им эти люди, собравшиеся на лесной дикой поляне? И тихо, чтобы тте подслушал, не выдал лес охотничьей тайны, беседуют под деревом руководители охоты... иг
В ЛЕСУ Под сомкнувшимися над головами охотников ветвями спящих деревьев летом была густая зеленая тишина, луч солнца едва проникал в сплошную зелень листвы. Множество насекомых копошилось в земле под деревьями, летало по воздуху, ползало и взбиралось но заросшей мохом коре деревьев. Пышные цветы распускались на освещенных солнцем зеленых полянах. Запахом цветущей акации, гранатника, буйной молодой листвы был наполнен влажный, застоявшийся воздух. Но и в середине зимы прекрасен и таинствен погрузившийся в сон горный лес. В глубине этого леса не все деревья сбросили свою зеленую одежду. Ярко зеленеют внизу колючие листья падуба, и, как бы охраняя сон мощных деревьев, гирляндами свисают с них зеленые стебли колючих лиан. Таинственны и темны священные рощи самшита. Тысячелетнею тишиною, дыханием древности и сырой земли веет из глухой, темной их глубины. Недружелюбно принимает лес человека, неосторожно решившегося нарушить таинственную его тишину. Колючими дикими кустарниками, непроходимыми зарослями лиан отгородился лес от вторжении. Но обманчиво первое впечатление... Спокойно и мирно спят посреди леса лесные могучие богатыри. Запахом перегноя, опавшей листвы насыщен воздух. Во множестве запахов обоняние охотника ловит знакомые ароматы. И, как бывало в детстве, с забившимся сердцем останавливается под могучим деревом потрясенный далекими воспоминаниями впечатлительный охотник. Тысячелетний дуб возносит над ним величественную свою вершину. Почтительно отодвинулся у подножия великана молодой лес. Пышный ковер опавшей листвы лежит у корней гигантского дуба. Ночью, откапывая желуди, здесь рылись дикие кабаны, бродили медведи. На краю леса, в зарослях ежевики и молодого гранатника, любят скрываться зимующие вальдшнепы. Любителям трудной стрельбы здесь раздолье. С трепет* ным шумом взлетают из-под ног охотника увертливые птицы, почти неуследимым кажется их быстрый полет. Трудна и заманчива стрельба по вальдшнепам в лесу. В сучьях деревьев над головой охотника замысловатые
петли выделывает сорвавшаяся с земли птица. Охотни- ку-растяпе здесь нечего делать. Сумка его останется пустою. Зато особенное удовольствие испытывает искусный, опытный стрелок. Каждый выстрел делает его счастливцем, и, возвращаясь с охоты, он чувствует приятную тяжесть своей добычи. В глухих зарослях заманчива стрельба по невзначай вырвавшемуся взматерелому фазану-петуху. Точно пущенная в небо ракета, со стремительным треском пробивается он вверх сквозь чащобу. Трудно не вздрогнуть, не остолбенеть при неожиданном, громовом взлете. Ярким клубком падает после удачного выстрела убитый фазан. Удачливому охотнику приятно поднять свою добычу и полюбоваться чудесным раскрасом застреленной птицы. СЕРДЦЕ ОХОТНИКА Все любезно мне в этом радующем мое сердце, открытом и простом человеке: открытое и веселое его лицо, походка, сильные и ловкие руки, приветливая его улыбка. Необычайно легко движется он по земле. Быстро и мягко, как у зверя, скрадывающего свою добычу, ступают его ноги, обутые в пастушеские чувяки. Он идет впереди, иногда останавливаясь и поджидая меня. Ласковая, дружеская улыбка играет на его лице. Сухие, тонкие морщины приветливо собираются у переносья. Есть что-то птичье, стремительное, гордое во всей его легкой, сильной фигуре. И дикою птицей, чистым горным воздухом, запахом леса веет от охотничьих его лохмотьев. Тяжелым и неуклюжим кажусь я рядом с ним на земле. Мы идем лесом, неспешно ступая по сырой, скользкой тропинке. Опавшие листья шуршат под ногою, расстилаясь под деревьями, как вытканный золотом драгоценный ковер. У лесного ручья Али останавливается, терпеливо поджидает меня. Огромное старое дерево упало через поток. Как роскошное покрывало, свисая до самой воды, накрывает его зеленый бархатный мох. Великолепнейшим балдахином свиваются над потоком густо разросшиеся лианы. Али дружески подает мне сильную руку, и мы вместе ступаем на зеленый живой мост. 106
Весь в белой пене, мчится под нами горный поток. Сверху страшно взглянуть в его седую катящуюся глубину. Кружится голова, но, чувствуя твердую руку Али, уверенно и смело перехожу обдающий нас брызгами бурный поток. В глубоком, глухом лесу мы вдвоем останавливаемся на ночлег. Под огромным деревом, в ночную темноту возносящим над нами невидимую свою вершину, мой спутник Али разводит костер. Трепетным светом огонь освещает, ствол, толстые ветви погрузившегося в зимний сои величественного лесного великана. Под покровом старого дерева мы находим любезные сердцу охотника покой и уют. Из опавшей листвы я устраиваю себе удобную по* стель. Прилаженный руками Али, уже закипает на огив дорожный котелок — добрый и верный спутник многих охотничьих скитаний. От разгоревшегося пламени стреляют, уносятся дымом, высоко гаснут над нашими головами быстрые искры. Широко раскинув колени, Али сидит у огня, Вспышки пламени трепетно освещают его лицо, тонкий нос и сухой подбородок, густо заросший небритой щетиной. Овчинная шапка надвинута низко. Блики огня ложатся на недвижную фигуру его, на складки его ветхого охотничьего платья. Здесь, у огня, еще разительнее в нем сходство с большой хищной птицей, насторожившейся на добычу. Лежа на пышной пахучей постели, я смотрю на Али, на освещенное трепетным светом топкое и сухое лицо его, па поднятые по-птичьи плечи. Что объединяет нас у костра в глухом, диком лесу? Какие связывают и роднят чувства на охотничьем нашем пути, в лесном поэтическом ночлеге?.. Здесь я слышу, как бьется сердце Али, и в лад его сердцу мое бьется крепко и сильно. У КОСТРА С малых лет неудержимо привлекали меня простые, близкие природе люди. В далеких и долгих скитаниях по радостно принимавшей меня земле я встречался и счастливо сходился
с такими людьми, наполнявшими мое сердце сочувствием й любовью. В детстве я любил дружить с деревенскими пастухами. Тогда величайшим счастьем казалась ночевка у пастушеского костра. Лучшими друзьями моего детства были деревенские пастухи Фильки и Васьки. Сколько неизгладимых впечатлений вынес я из этих ночевок! У костра в лесу укреплялись во мне счастливая и радостная связь с землею, страстное и неутолимое желание странствовать. У охотничьего костра передумал я лучшие свои думы, лучшие и возвышенные строились в душе надежды. Тихо колышутся над огнем ветви, и, уносимые дымом/гаснут над нами золотые лучистые искры. Жарко полыхает в костре огонь. И как чудесна, как таинственна, тиха окружившая наш костер зимняя ночь! Длинные тени скользят по земле. Прекрасно и величественно ночное звездное небо — этот великолепный и пышный шатер, во всем мире гостеприимно раскинутый для путешественников и пастухов. Тысячи лет назад у первых костров первобытные люди начинали победоносное шествие свое по земле. Огонь сделал их победителями. И не потому ли так взволнованно, так радостно переживаю я поэтические лесные ночлеги, как бы возвращающие меня к истокам человеческих дел и побед!.. Здесь никто не нарушит торжественной лесной тишины. Великолепна ночь в глухом лесу. Недвижно высятся деревья, освещенные трепетным светом костра. Сказочными существами наполняет воображение лесную темноту. Кажется, тысячи глаз смотрят из темной глубины леса и невидимые уши прислушиваются к нашей тихой беседе. Я поднимаюсь, отхожу от костра. Черная, непроглядная, накрывает меня тень. Свет электрического фонарика бледно и чуждо скользит по земле, по склонившимся ветвям ближних деревьев. Таинственным кажется лес, погруженный в непро- . глядную темноту. В ночной тишине необыкновенно напрягается слух. Я ловлю каждое движение, слышу каждый мельчайший звук. Вот ветка упала, и я слышу шелест падения на земле. Встревоженный огнем зверь далеко ухнул, и мы 108
отчетливо слышим, как в лесной непроглядной глуши скрылись осторожные его шаги... Кровь земли течет в невидимых жилах, и я как бы слышу движение невидимых частиц. Прислушиваясь к звукам в ночном лесу, я приобщаюсь тайнам земли, и обостренным чувствам открывается сокровенное. Здесь я счастлив, дверь прекрасной природы широко передо мною раскрыта. Еще не скоро возвращаюсь к меркнущему костру. Сидя на корточках, охватив колени, как большая птица, у огня дремлет Али. Стараясь не будить его, тихо подбрасываю топливо в костер. Сноп ярких искр поднимается в небо. И быстро просыпается, встряхивается у огня чуткий Али. Долга и темна зимняя ночь в лесу. Мы еще много раз просыпаемся и опять засыпаем. Подбрасываем суши в наш потухающий костер. Не скоро наступает утро. Вот на посветлевшей занавеси неба обозначаются черные вершины деревьев. Как в сказочном театре, одна за другою меркнут звезды. Высоко над деревьями занимается призрачный свет зари. Мы покидаем костер, когда уже светло в лесу. Стряхнув очарование ночи, мокрые от росы, высятся деревья. Покрываясь пленкою пепла, догорают в потухшем костре последние угольки. Утренняя заря разгорается. Алою кровью восхода окрашены лесные вершины. И вдруг точно кто-то вскрикнул в лесу, смелый и бодрый: это ярким брызжу-" щпм потоком прорвалось, засияло над лесными макушками утреннее солнце!.. 1939 ПОСЛЕДНЕЕ ПУТЕШЕСТВИЕ Из многих путешествий по обширным и дальним просторам родипы нашей особенно запомнились мне мои охотничьи путешествия в чудесный край птичьих зимовок. Занимаясь наблюдениями и охотой, несколько раз возвращался я в зеленую теплую Ленкорань, богатством и разнообразием своей природы во все времена манившую охотников и натуралистов. 1(H)
С особенным чувством вспоминаю первое охотничье путешествие. Диким, нетронутым казался тогда сказочный край. С ружьями за плечами бродили мы в горах Талыша, с риском для жизни перебирались через бурные потоки, пенившиеся в заросших огромными папоротниками крутых берегах. Нетронутый лес накрывал нас. Здесь впервые увидел я диковинное железное дерево, покрытое серебристой корою, ночами отражавшей волшебный свет луны. На сказочные изваяния были похожи сросшиеся ветвями кроны. Мы любовались величественными каштановолистными дубами, в самое небо возносившими зеленые, шумевшие на ветру вершины свои. Колючие плети лиан сплошными занавесями загораживали нам дорогу. Длиннохвостые фазаны шумно взлетали из-под ног охотников, не успевавших поднять ружья. Сказочным казался этот чудесный далекий край, лежавший на древнем пути в Индию. О чудесных богатствах далекого края складывались в старину сказки, о синем Хвалынском море и лебеди с лебедятами певали русские женщины хороводные песни. В маленькой лодке-куласе скитались мы по мелководному обширному морскому заливу, любовались множеством зимующих здесь птиц. По зеркальной глади плавали белоснежные лебеди, тысячными стаями, похожими на чудесные розовые острова, кормились на отмелях красные гуси — фламинго. В зарослях тростника, на голубых скрытых озерках, наблюдал я султанских , курочек. Над головами нашими пролетали бесчисленные косяки гусей, а с береговых отмелей непрерывно слышался шум несчетных птичьих голосов. Прошло много лет, и почти неузнаваемой стала природа некогда дикого края. Я вновь стоял на берегу реки, по-прежнему быстро бегущей в крутых своих берегах. Здесь некогда переходили мы вброд заросшую кустарником реку. Но как изменился окружавший меня ныне ландшафт! Следа не осталось от непроходимых зарослей колючек и кустарников, истощавших плодороднейшую почву. Широкие открывались взору пространства. На склонах гор, на обработанной, утучненной вековым перегноем земле раскинулись плантации чая. Там, где, подобно героям приключенческих романов, мы продирались сквозь заросли цепких лиан, ныне видны молодые фруктовые сады. Где в непроходимых зарослях гранат¬ 110
ника и колючей ежевики скрывались семьи диких кабанов, а в вековечном лесу рыли норы дикобразы, ютились шакалы и дикие лесные коты, — белеют стены жилых домов и хозяйственных построек. По этим местам когда-то бродили мы с моим первым спутником — старым лесничим. На зональной станции у подножия гор лесничий приступал к первым опытам преобразования природы дикого края. У кирпичного здания станции, окруженного зарослями колючек, на небольшой опытной площадке мы любовались первыми выращенными лимонными деревцами, похожими на де- вушек-подростков. Сидя вечером за чаем после долгого и утомительного похода, старый энтузиаст-лесничий рассказывал о первых опытах чаеразведения на ленко- ранской тучной земле. В СТЕПИ Со старым приятелем моим Иваном Васильевичем вторую неделю живем мы на кордоне в маленьком, похожем. на украинские белые мазанки домике, построенном на берегу обсыхающего птичьего залива. Вправо от домика простирается степь, слева — плещется море. По утрам, на рассвете я ухожу в степь, слушаю, как кричат, разговаривают между собою пробудившиеся на заливе птицы. Над моей головою то и дело, свистя крыльями, пролетают небольшие табунки диких гусей. Гуси летят в степь кормиться или возвращаются с жировки на воды залива. Многочисленными стаями пролетают над степью краснозобые казарки, красивые редкостные птицы, ежегодно прилетающие сюда зимовать с далеких арктических берегов Ледовитого океана. Веселыми голосами разговаривает в небе «пискулька» — белолобая казарка. Кружат, водят в небе хороводы крикливые чайки. Как бы справляя шумную свадьбу, танцуют они над степью. Снизу слышны их резкие голоса. Точно хмельные, чайки кружат на месте, то неуклюже валятся набок. На пьяный истошный хохот похож их крик. Долго наблюдаю, как, то затихая, то разражаясь хохотом, кружится над степью пьяный чаячий хоровод. Вдали, на отступившем берегу видна кормящаяся у воды птица. Полоска воды серебром переливается*
исчезает в степи, поросшей рыжеватой шубой полыни. Куда ни поведи глазом— степь, степь. Гонимые ветром, точно живые, катятся к берегу клубки сухого перекати- поля. Я иду с ружьем за плечами, с биноклем в руках, останавливаюсь, оглядываю степную равнину. Многочисленные стаи дудаков-дроф мирно пасутся в высокой сухой траве. За тысячу шагов видны их желтоватые туловища, сторожко поднятые шеи. Точно зоркие часовые, следят они за человеком. Стая стремительных стрепетов взрывается вдруг над степью и, сверкнув быстрыми крыльями, поднимается над горизонтом. Остановившись, приложив к глазам бинокль, долго наблюдаю, как летят над степью, исчезают освещенные солнцем быстрые птицы. Этой теперь уже такой редкой степной птице народ дал некогда удачное имя за ее стремительный трепетный взлет. Наблюдателю-охотнику негде укрыться в голой степи. Множество птичьих и звериных глаз наблюдает за ним. Вот, торопливо взмахнув крыльями, повис в воздухе седой лунь. Что видит он под собою в густой траве? Желтая степная лисичка перебежала через натоптанную в степи тропинку и, зачуяв человека, . вдруг притаилась’ Издали вижу рыжую ее шубку, вострые ушки. Вынюхивая мышей, она то припадает к земле, то легким движением кидается на невидимую добычу. Степь покрыта следами птиц и зверей. 'На подсохшей земле написана грамота невидимой ночной жизни. Сотни шакалов, волков, лисиц скитаются в местах птичьих жировок. Разбойникам всегда есть готовая, доступная добыча. Норами маленьких грызунов изрыта степь. Хищникам всех пород и мастей добычливое золотое житье. ЗЕЛЕНЫЙ ШАЛАШИК Чтобы поближе видеть сокрытое от глаз человека, я построил в зарослях зеленой куги небольшой и уютный шалашик. Из прикрытой дерном и травою засады было удобно наблюдать кормившихся па отмели птиц. Из шалаша был виден залив, берег и степь — обширные места птичьих жировок. Занятые своим делом, птицы и звери не замечали укрывшегося в куге человека. Они 112
продолжали плавать, летать и кормиться. С утра до позднего вечера перед моими глазами происходило великолепное и пышное театральное представление. Сидя в зеленом шалаше, наслаждаясь нетронутой природой, час за часом наблюдал я и записывал, как идет-движется вокруг меня чудесная шумная жизнь, БОЙ В ВОЗДУХЕ Глядя на покрытый птицами залив, я увидел соко- ла-сапсана. Короткокрылая сильная птица летела над самой водою. Бреющим полетом сокол мчался над сборищем птиц. Кормившиеся на воде, застигнутые врасплох утки быстро ныряли. По пути полета сапсана сама собою расчищалась на воде широкая опустевшая дорога. На середине залива сапсан налетел на стайку жирных черных лысух. Растерявшись от неожиданного нападения, глупые птицы пытались взлететь. С необычайной ловкостью сокол-сапсан начал маневрировать. Делая крутые виражи, он старался отжать лысух от воды. Стремительный короткокрылый хищник кружился и падал, как самолет-истребитель. Чтобы лучше наблюдать воздушный бой, я взял в руки бинокль. Теперь были видны все движения птиц. Отжимаемые от воды, выше и выше поднимались неуклюжие лысухи. Хищник, казалось, издевался над ними. Я следил за смертельной игрою. Вдруг, изменив свой полет, сапсан ракетой взвился над лысухами в небо. Набрав высоту, он ринулся с неба на разбившихся, растерявшихся птиц. Сраженная ударом лысуха закувыркалась в воздухе, беспомощно стала падать. Стреми-» тельно описав цетлю, сапсан бросился на другую отбившуюся от стаи лысуху. Воздушный боец делал мертвые петли, падал в пике. Глядя на него, я вспоминал летчиков, с таким же искусством владеющих крылатой машиной. С необычайной быстротою сапсан расправился со стаей. Сбитые птицы падали на берег и в воду. Хищнику вряд ли пришлось воспользоваться добычей. Он убивал, чтобы насладиться своей ловкостью и могуществом. 113
ОРЛАН-БЕЛОХВОСТ На отмели, в местах жировки птиц, высится фигура орлана-белохвоста. Долгими часами орел сидел неподвижно, как каменный истукан. Изредка он поворачивал голову. Казалось, он наблюдал за порядком великого птичьего мира. Неисчислимое множество птиц двигалось, кипело, кричало вокруг. По-видимому, птицы ничуть не боялись неподвижного истукана. Не обращая внимания на грозного орла, они двигались у самых его ног. Чертя клювами жидкую грязь, быстро бегали длинноногие кулики, оправлялись и чистились утки всех пород и мастей. Под самым клювом орлана важно прогуливалась белая цапля эспри. Долго я любовался птичьим многочисленным миром, который казался мне великолепным театром. «Что делает в этом мире неподвижный огромный орлан? — думал я. — Какая выпала ему роль в этом большом представлении?» Но вот наконец орлан зашевелился и, раскрыв огромные крылья, тяжело поднялся на воздух. Он летел к самому берегу, где на приплеске чайки делили свою добычу. По-видимому, это была большая мертвая рыбина, выкинутая на берег волною. Чайки брезговали падалью и неохотно клевали тухлую рыбу. Разогнав птиц, орлан принялся жадно клевать отнятую у чаек добычу. Я с изумлением смотрел на орлана, питавшегося отбросами. Так обманчиво было первое впечатление. Грозный царственный орел вел жалкую жизнь побирушки, исполнял самую позорную роль, и птицы его презирали. ПЕЛИКАНЫ Возвращаясь в наш домик, я шел берегом наполнен* ного весенней водою протока. Остатки камышей скрывали меня от кормившихся на отмелях птиц. Подходя к воде, я услыхал сильный шум. Поначалу мне показалось, что где-то на всех парах проносится скорый поезд. Через камыш и высохшее соленое озерко я стал осторожно подвигаться на шум. Чем ближе я подходил, отчетливее слышались странные звуки. Непонят- П' -
ный шум то усиливался — и тогда казалось, что поезд пропосится совсем близко, — то вдруг затихал, и в наступившей тишине можно было различить крики и гоготанье птиц. «Наверное, к берегу подошел большой косяк рыбы и это охотятся пеликаны», — думал я, вспоминая свои давние наблюдения. В устье реки, впадавшей в залив, я увидел пелика- пов-бабур. Огромные белые птицы выстроились на воде полукружьем, замыкавшим вход в мелководный залив- култук. Иногда, как по команде, пеликаны начинали хлопать по воде крыльями. Производимый ими шум был похож издали на шум поезда. Птицы загоняли на отмель косяк рыбы. Вода в култуке, казалось, кипела* Пользуясь случаем, много черных бакланов кружилось и падало над водою, кишевшею рыбой. Загонщики-пеликаны, не разрывая охотничьей цепи, приближались к отмели. Спрятавшись в камышах, я видел, как кипит рыбой вода, как подбрасывают, задрав головы, живую добычу прожорливые бакланы. Пригнав рыбу на отмель, пеликаны стали торопливо пабивать добычей подклювные мешки, растягивавшиеся как резина. С наполненными живой, трепещущей рыбой торбами-мешками пеликаны тяжело отрывались от воды, поднимаясь в воздух. Нагруженный добычею большой белый пеликан низко пролетал надо мною. Не желая убивать, я выстрелил в воздух. Испуганная выстрелом птица быстрее замахала крыльями и выкинула из мешка свою добычу. С неба к моим ногам упала живая, трепещущая рыбина, которой пеликан как бы хотел от меня откупиться. ОДИЧАВШИЕ КОРОВЫ Мы с Иваном Васильевичем пьем утренний чай. От Ивана Васильевича, старого ленкоранского жителя, я слышал много удивительных рассказов. Теперь он рассказывает мне о стаде одичавших домашних коров, ко* торых еще в годы коллективизации выпустили в степь богатые жители больших молоканских селений. Собравшись в стадо, коровы скрывались в береговых камышах, из которых выходили в степь на кормежку. По распоряжению директора заповедника для одичавших 115
коров были устроены в степи кормушки. Чтобы приручить коров, в степи расставили корыта с солью — солонцы. Коровы ходили к солонцам и кормушкам. Когда Иван Васильевич пытался приблизиться к ним, несколько коров, грозно наклонив рогатые головы и подняв хвосты, угрожающе бросались навстречу. Не подбегая близко, они быстро поворачивались, и все одичавшее стадо на глазах человека скрывалось в далеких камышах. По наблюдениям Ивана Васильевича, коровы научились обороняться от степных волков. При нападении волков они собирались ,в тесный круг, в центре которого оставляли телят, и, наклонив рогатые головы, отражали атаки хищников. В первое время, рассказывал Иван Васильевич, вожаком стада ходил большой грозный бык. Потом этого быка сменила корова. Корова надолго оставалась вожаком, и стадо ей повиновалось. ШАКАЛЫ Ночами под окнами нашего домика шакалы устраивают свои концерты. В их голосах есть что-то жалобное и слезливое. Просыпаясь, я вспоминаю похороп- ный женский плач, слышанный в детстве. Охотники справедливо ненавидят этих трусливых и дерзких разбойников, промышляющих днем и ночью. Обмеление залива позволило шакалам пробраться в самые недоступные уголки, где гнездившиеся птицы чувствовали себя в полной безопасности. В заповеднике гнездилась султанская курочка и лысуха. Пробравшись на остров, шакалы и лисицы дочиста истребили гнездовья, перерезали фазанов, которые обитали в зарослях дикобразника и ежевики. Убить разбойника-шакала — дело нелегкое. Трусливый и осторожный зверь редко попадается на глаза даже самому наблюдательному человеку. Незаметно сопровождают шакалы охотника, отправившегося за добычей. Они следят за каждым выстрелом, за каждым его шагом. Упавший после выстрела и отлетевший подранок неизбежно попадает в острые зубы шакалов. По ночам я прислушиваюсь к вою шакалов. Они завывают иногда под самыми окнами, и тогда в их голосах мне слышится глухая и отчаянная угроза. Чтобы 116
отогнать незваных гостей, я с ружьем выхожу на крыльцо, но и в помине нет дерзких разбойников. Необыкновенно темны, непроглядны здесь зимние ночи. В густой темноте я не вижу своей протянутой руки. Влажный ветер дует в лицо. С залива доносятся далекие сонные голоса птиц... ПТИЧИЙ ОСТРОВ На пустынном маленьком островке, недавно поднявшемся со дна моря и уже заросшем степною травой, летом гнездятся большие морские чайки-хохотуньи. Рыбаки называют этих чаек «мартынами», «мартышками». В период кладки яиц отлогий берег островка, поросший редким камышом и рогозником, покрывается множеством гнезд. Гнезд так много, что человеку трудно между ними пройти. В прежние времена местные жители приезжали на легких лодках-куласах собирать птичьи яйца и уже вылупившихся маленьких птенцов, с которых безжалостно сдирали пух. Общипанных птенцов сборщики пуха тут же бросали. Наполненные птичьими яйцами куласы возвращались в деревни. Чаячьи крупные яйца за гроши продавались на ленкоранском и даже бакинском базарах. Экономные хозяйки не отказывались покупать эти яйца, отличавшиеся своей величиною и дешевизной. Хищнический сбор яиц теперь запрещен. Птицы без опаски могут выводить своих птенцов. Уцелевшие гнездовья чаек находятся под особой охраной. Необычайное зрелище представляют такие птичьи гнездовья. Сотни, тысячи птиц вьются над островом, покрытым их известковыми испражнениями. Чайки то вдруг поднимаются белою тучей, то вновь садятся на свои гнезда. Хохот и шум (крик чайки-хохотуньи напоминает громкий человеческий смех) слышны на много километров. Днем и ночью чайки ссорятся и дерутся. Множество гнезд покрывает маленький остров — теснота бывает причиной многочисленных ссор и драк. На огромный шумный базар похоже голосистое птичье становище. Но не всегда чайки проводят время в ссорах и драках. Дружно отражают они опасность, грозящую их гпездовью. Тучею нападают они на хищника, задумав¬ 117
шего навестить птичий остров. Величина и сила хищной птицы их не пугает. Оглушенный криком, поливаемый жидким пометом (защищаясь от своих врагов, чайки прежде всего прибегают к этому испытанному средству), опозоренный разбойник старается скрыться. Провожаемый злым хохотом, он летит над водой, а сотни птиц еще долго продолжают его преследовать. Редкому хищнику удается попользоваться добычей: чайки издалека видят его приближение. Только четвероногие хищники — шакалы не боятся птиц, защищающих свое гнездовье. Стоит шакалам пробраться на остров, в обычное время окруженный водою, — и птичьему царству приходит конец. В самое короткое время расправляются шакалы с гнездовьем, и потревоженным чайкам приходится искать новое, недоступное для этих разбойников место. В связи с обмелением залива в последние годы чайкам часто приходилось менять места гнездовий. Недоступные прежде для шакалов острова соединились теперь с материком, и целые полчища четвероногих разбойников появились в местах старых гнездовий. Ища спасения, чайки переселились на новые, выступившие из воды острова. Только на таких островах, окруженных со всех сторон водою, птицы могут чувствовать себя в безопасности. Чтобы подробнее изучить жизнь чаек, мой зпако- мый натуралист-ученый поселился однажды па таком маленьком птичьем островке. На первых порах чайки отнеслись к человеку враждебно и не раз пускали в ход свое испытанное оружие. Ученый-натуралист терпеливо переносил нападение птиц. — Мне нужно было приучить чаек к себе, — рассказывал он о своих злоключениях. — Для этого я старался как можно меньше беспокоить птиц, не причинять им ни малейшего вреда. Чтобы чайки меня узнавали, я всегда ходил в одном и том же охотничьем костюме. Палатку свою я поставил в центре птичьей колонии. Ближайшие гнезда были в нескольких сантиметрах от полога палатки, протянув руку, я мог достать до гнезда. Птицы скоро перестали считать меня врагом, привыкли ко мне, моя палатка и лодка их не тревожили. Ле обращая на меня внимания, чайки продолжали вести свою шумную общественную жизнь — ссорились, иа
дрались, насиживали яйца и выкармливали птенцов* За полтора месяца такой отшельнической жизни я в непосредственной близости мог наблюдать мельчайшие подробности птичьего быта. Я видел, как самцы кормят самок и заменяют на гнездах своих хлопотливых подруг. Подраставшие птенцы, бродившие по всему гнездовью, нередко приползали в мою палатку. Я их понемногу прикармливал. Нередко они собирались у меня целою кучей, а неподалеку сидели их родители, спокойно доверявшие мне своих детей. Одного маленького птенца (родители его, по-видимому, погибли) мне пришлось усыновить. Это был чудесный птенец ростом около двадцати сантиметров. Он был в пуху, на крылышках едва пробивались первые перья. За ум и находчивость я назвал его человеческим именем. Ванька привязался ко мне, хорошо узнавал, вместе с ним мы жили в палатке. Закончив свои наблюдения, я взял Ваньку с собою. Занимаясь в лаборатории, я часто слышал его тоненький писк. Больше всего Ванька любил пристраиваться у моих ног. Разумеется, я пе мог приучить его к чистоплотности: в моей лаборатории он вел себя как на гпез- довье и всюду оставлял «печати». Дурные привычки Ваньки портили нашу дружбу. Ложась спать, я отсылал его на кухню. Ночью он обычно перекочевывал к моей кровати и сладко засыпал в ночной туфле, лежавшей на полу. Когда я просыпался, Ванька со всех ног бросался в кухню, как бы стараясь избежать наказания и скрыть свое непослушанье. Ванька мог бы прожить у меня долго, но научные 8анятия требуют жертв. Заспиртованная тушка Ваньки хранится в наших научных коллекциях. Глядя на нее, я буду долго вспоминать о моей жизни на птичьем острове... Так' закончил свой рассказ мой знакомый ученый- натуралист. ОХОТА НА ФЛАМИНГО Перед моим отъездом директор заповедника предложил мне участвовать в редкостной охоте. Для научных целей нужно было отстрелять несколько пар красного гуся — фламинго, тысячными стаями державшегося на 149
отмелях птичьего залива. Обычна охота на фламинго запрещена законом. Благодаря долгому и строгому запрету охоты на редкостных птиц, уничтожавшихся некогда беспощадно, стаи фламинго размножились чрезвычайно. Еще в прошлые мои путешествия подолгу любовался я тысячными скоплениями птиц. В пасмурные зимние дни зрелище это производило незабываемое впечатление. Казалось, что за привычной сеткой зимнего дождя на горизонте пылают сказочные алые острова. Тысячи, десятки тысяч огромных птиц необычайного вида и раскраски толпились на отмелях залива. Охота на фламинго — дело нелегкое. Сидя на отмелях тысячными, похожими на острова, стаями, птицы днем не подпускают человека на выстрел. При приближении лодки фламинго поднимаются в воздух, и на глазах путешественника волшебный алый остров начинает таять. В воздухе птицы выстраиваются длинною вереницей. Изумительно видеть, как исчезает над горизонтом, извиваясь и вытягиваясь, длинная розовая лента выстроившихся птиц. Вряд ли кому-нибудь из моих друзей-охотников доводилось испытать подобную фантастическую охоту. Окруженные непроглядной тьмою, мы плыли серединой мелководного залива, прислушиваясь к голосам невидимых в темноте птиц. Яркий сноп света — мы приладили на носу лодки автомобильную фару — освещал впереди воду. И лодка и сидевшие в пей люди оставались в темноте. В призрачно-белом электрическом свете возникали фантастические очертания птиц. Ослепленные птицы подпускали нас вплотную. Освещенные фарою, они казались огромными. Мы видели спящих уток, гусей, лебедей, качавшихся на волнах. Уснувшая на воде чайка, поднявшая при приближении лодки крылья, казалась белым видением. Эта необычайная охота напоминала мне хорошо знакомую с детства осеннюю рыбную ловлю «с лучом». В темные осенние ночи, по первым заморозкам, — вода в это время особенно прозрачна, — мы также езживали по реке. На носу лодки ярко полыхал смоляной костер, освещавший песчаное дно. На дне реки были видны чудовищные коряга, подводный лес водорослей, бросавших зыбкие тени. Большие и маленькие рыбы, погае- 120
веливая плавниками, недвижно спали в воде. G острогами в руках мы стояли в лодке у жарко полыхавшего костра, и ночной, звездный замыкался над нами мир. Точно такое же поэтическое чувство испытывал я теперь на новой, невиданной мною охоте. Лодка двигалась посреди морского залива. Густая, влажная, непроглядная окружала нас темнота. В темноте со всех сторон слышались странные звуки. Ночуя на отмелях, птицы переговаривались. Стоя на корме лодки, Иван Васильевич осторожно отталкивался длинным чапом-веслом, упиравшимся в твердое дно. Лодка покачивалась на волнах, музыкально звеневших о деревянпые борта нашего маленького куласа. В пустом ночном заливе легко заблудиться. Потеряв направление, мы плыли на голоса птиц, поглотивших наше внимание. Чем ближе подплывали мы к стае фламинго, отчетливее слышались их отдельные крики, внезапное хлопанье сильных крыльев. Множество диковинных птиц с длинными шеями и странно надломанными клювами со всех сторон окружало скрытую темнотой лодку. Попадавшие в луч фары птицы плавали, бродили по воде на длинпых высоких ногах, засунув за крыло клювы, спокойно покачивались на волнах. — Стреляйте! — шепнул мой спутник. Я медлил. Было жалко нарушать изумительную картину. Ослепленные светом птицы ходили и плавали у самой лодки. При ярком электрическом свете алая окраска крыльев фламинго побледнела. Птицы казались видениями, скользившими над водою. Иногда они расправляли крылья, и чудилось, что мы любуемся ночным фантастическим балетом. — Стреляйте же! — еще раз сказал спутник. Я прицелился в одпу из бродивших по воде птиц. Невероятный поднялся после выстрела шум. Сотнн напуганных птиц снимались с воды в ночной темноте. Поднимаясь на воздух, они долго хлопали крыльями, громко кричали. Казалось, вокруг пас пробудился огромный сказочный мир, населенный неведомыми существами. Раненый фламинго, вытянув топкую шею, плавал у самого борта лодки. Нам хотелось взять его живьем, но он быстро и ловко увертывался от наших рук. Пришлось его пристрелить. Мы положили в лодку первую 121
добычу. Это была огромная тяжелая птица. С вытянутой шеей и длинными красными ногами, она была с человека среднего роста. Напуганные выстрелом птицы не отлетали далеко. Мы слышали, как они садились на воду, и направили к ним нашу лодку. Необычайная охота не представляла больших трудностей. Ослепленные фарой птицы по- прежнему позволяли подъезжать к ним вплотную, Стрельба по живым освещенным мишеням пе доставляла удовольствия, и я предпочел любоваться редким зрелищем, видеть которое довелось, наверное, единственный раз в жизни. Мы долго кружилн по просторному, наполненному птицами заливу и, разумеется, заблудились. Конечно, мы знали, где находится берег, но найти маленькую пристань было нелегким делом. Приближаться к берегу в лодке было рискованно: мы боялись засесть на мель. — Чтобы попасть к кордону, надо забирать влево,— сказал один из моих спутников, правивший лодкой. — Ошибаешься, приятель, — возразил другой, — я хорошо примечаю дорогу, надо держать правее. — Наверное, на пристани погас фонарь, и теперь ни один черт не найдет дороги. Придется кружить всю ночь до рассвета... Болтаться в заливе до рассвета нам очень не хотелось. Чтобы выручить товарищей, я решил сойти с лодки. Высокие резиновые сапоги позволяли мне безбоязненно идти вброд. Шагая по колено* в воде, я направился по заливу к предполагаемому ‘берегу. Чем дальше уходил я от лодки, гуще и темнее накрывала меня ночь. Никогда еще не испытывал я такого странного и приятного чувства. Я брел посреди залива, и временами казалось, что конца-краю не будет воде: я одип в мире и вокруг меня — темнота. Медленно повышавшееся дно показывало мне, что я иду к берегу. Тоненькой звездочкой горел вдалеке фонарь на покинутой мною лодке. Я брел один среди черного, непроглядного мрака, вода журчала по моим сапогам. «Так можно идти без конца», — думал я, и мне почему-то приятно было так думать. В полной темноте я наконец добрался до песчаного берега морского залива. Стояла нерушимая тишина. Я шел по скрипевшему под ногами песку, добрел до 1Г2
маленькой лодочной пристани, зажег погасший фонарь, служивший маяком для нашей лодки. Спутники мои скоро возвратились. Утром мы снимали с убитых фламинго их яркие шкурки. Я взял себе два больших красных крыла, которые привез в Ленинград, повесил па стену как память о моем путешествии. ВЕСНА Бывает так: на севере еще нет знаков бурной весны, термометр показывает зимнюю температуру, а первые косяки птиц уже двигаются в дальний путь. Где-то далеко, на северных реках, в эти сроки начнется весна. Кто, по какому таинственному радио, дает птицам первый сигнал отлета? Нередко бывает, прилетев к своему месту, птица страдает от нагрянувших внезапно холодов. Кому не известно, как гибнут застигнутые заморозками, поздним* обильным снегопадом первые весенние гости! Долгий свой путь птицы совершают не торопясь, двигаясь по этапам. В пути они останавливаются в кормных местах на отдых. Негаданно переменившаяся погода может надолго задержать птичьи пролетные косяки. Медленно, неторопливо движется южная весна. Соки земли не приходят здесь в кипение. Не бывает тут шумных и полноводных разливов, весеннего ледохода, тревогою наполняющего сердце впечатлительного человека, родившегося в России. Весна. Здесь она чувствуется в сборе и отлете птичьих стай. Скоро на север двинутся полчища птиц.. Последние дни на гостеприимном заливе проводят дикие утки и гуси. Но уже по-особенному кличут гуси, в их клике есть что-то дорожное, путевое. Стройными косяками, пе сбиваясь с пути, полетят они к местам родных гнездовий. Давно уже, блистая белизной своих крыльев, улетели лебеди. Быть может, птицам уже видится родина, широкие и могучие реки, родные северные озера. Здесь, провожая на север птиц, с особенным чувством вспоминаю родную весну, набухшие соком березовые ветви, тревожные, волнующие запахи обнажившейся от снегов земли. Ручеек бежит под землею,
И мне кажется — далеко-далеко токует тетерев-косач. Ниточкой пролетели над вскрывшейся рекою утки, над обнажившимися полями высоко в небе проклинали журавли. Я иду по степи. Маленькие степные цветы голубыми звездочками высыпали на пригревах. Пригретые солнцем, проснулись в лагунах медлительные черепахи. Медленно и лениво совершается здесь круг годовой жизни, не спеша движется весна. Из-под ног сорвался, затрепетал в воздухе и, поднимаясь в небо, радостно запел жаворонок. Я остановился ошеломленный. Так вдруг вспомнилась Россия, своя, родная весна. Я стоял в степи, подняв голову, и слушал песню, рассыпавшуюся с неба золотым дождем. Крылья жаворонка горели в лучах солнца. С необычайной отчетливостью почувствовал я далекую родную весну, первые проталины на освободившихся от снегов полях, черные кочки, свист крыльев в высоком ослепительном небе. Как бы утверждая возникшее радостное чувство весны, высоко в небе стройными косяками летели над степью гуси. Клик отлетавших на родину птиц был особенный, деловой и спокойный. Следуя как по компасу, не останавливаясь, гуси тянули прямо на север. И неудержимое желание — точно я сам был птицей — увидеть родную весну охватило меня, и, прислушиваясь к дорожным голосам птиц, быстрее и быстрее я шел по степи. АСТРАХАНЬ Кто желает в неизвестностях или сумнительствах бытописания упражняться, тот нигде лучше своих догадок употребить не может, как при древней и средней истории города Астрахани, а потому довольно будет начать с тех времен, в которые сей город и все Астраханское царство присоединено к Российскому государству. Путешественник С. Гмелип, 1770 год. В прошлые времена это был один из замечательных городов нашей страны, со своей интереснейшей историей, обильной бурными событиями, имевшими значе¬ 124
ние для процветания России, ее торговли и связи с народами сказочного Востока. С давних, незапамятных времен город жил торговою, подчас беспокойной и шумной жизнью. Через Астраханское царство пролегал древний торговый путь в Индию, в богатый некогда Иран. Предприимчивые торговые люди стремились в Астрахань. Сюда приезжали с товарами персы, богатые индийские купцы. В пятнадцатом веке по Волге и синему Хвалынскому морю совершил свое знаменитое «хождение за три моря» наш земляк, тверичанин Афанасий Никитин, задолго до официального открывателя Индии португальского мореплавателя Васко де Гама посетивший Инг дню, описавший-ее быт, людей и торговлю. «Се написах грешное свое хожетше за три моря, — торжественным слогом начинается знаменитая книга русского средневекового путешественника, претерпевшего великие трудности и лишения, — первое море Дербеньское, до- рия Хвалитьская, второе море Индийское, дория Гуп- дистаиская, третье море Чорное, дория Стамбольская...» Астраханские жестокие ханы, прямые наследники Золотой Орды, веками разорявшие русскую землю, долгое время мешали русским торговым людям свободно плавать по Волге, выходить на синий простор Хвалынском моря. В низовьях Волги разбойники грабили русские корабли, обманом и хитростью захватывали людей в неволю, на невольничьих рынках продавали их в вечное рабство. Неслыханные муки приходилось терпеть русским людям, попадавшим в турецкую и татарскую неволю. Только при Иване Грозном Астраханское царство было присоединено к России и былые разбои почти прекратились. Именно в эти годы открылся для русских торговых людей свободный путь в море, в далекие заморские и все еще сказочные страны. С того давнего времени в любимых песнях и сказках с особенным поэтическим чувством воспевал русский народ «Хвалынское синее море». О белопарусных купеческих кораблях, об удалых гребцах-молодцах по всей русской земле пели женщины, водя хороводы. О волшебном Лукоморье, о лебеди-царевне, о подводных богатырях с дядькой Черномором, о царе Салтане и Шамаханской царице, о сказочном острове Буяне с народных слов складывал свои чудесные сказки великий Пушкин. 125
Со времени Грозного царя стали селиться на нижней Волге и у берегов Каспия русские вольные люди. Их привлекал морской простор, обильные земные и морские богатства. Бежав от боярской неволи, от унизительного крепостного рабства, со свойственными русскому человеку упорством и тягой к свободе и воле взялись они устраивать новое житье. Астраханские вольные казаки не за страх, а за совесть защищали границы родной страны, не раз отбивали набеги турецких и персидских разбойников. В широких прикаспийских просторах Поволжья возникла шумная вольница Разина Степана, в поэтической памяти народа оставившая неизгладимый след, близко проходил донской казак Пугачев. В Астрахани, где сходились большие торговые пути, сохранялись эти старинные вольные черты. К сожалению, русские писатели прошлого века молчанием обошли колоритнейший город нашей страны. Ни один крупный писатель не поинтересовался в прежние времена Астраханью, бытом населения, трудом астраханских и каспийских ловцов. А. каким чистым, образным языком говорили каспийские рыбаки, какие чудесные разливались на Каспии песни! Здесь умели сказать меткое словечко, к месту привести мудрую пословицу или поговорку. В художественной литературе прошлого об Астрахани было сказано мало, почти ничего. Несколько беглых очерков своего путешествия оставил известный писатель А. Ф. Писемский, в пятидесятых годах прошлого столетия побывавший в Астрахани и на Каспийском море. Современному читателю странно читать эти далекие, нам уже непонятные описания. «,..3а Царицыном дорога пошла, к вящему моему удовольствию, горами, но увы! Это приятное ощущение было только на первых порах... — рассказывал А. Ф. Писемский о своем путешествии из Москвы в Астрахань на лошадях по зимней дороге. — Не знаю, как летом, но зимой трудно вообразить себе что-нибудь безотраднее этого пути: представьте себе снежную поляну, испещренную проталинами, а над ней опрокину* тое небо; хоть бы деревенька, огородик, дымок на горизонте; только изредка попадаются деревья без листьев да мелькают однообразные столбы. Из живых существ разве увидите медленно тянущиеся возы, да десятка 126
два-три ворон, которые пронесутся бог знает откуда и куда, и все это еще в хорошую погоду. Я, как выросший в лесной губернии, не мог никогда вообразить себе, что это такое: среди белого дня, за две сажени, ничего уже нельзя видеть: что-то вроде крупы, песку, снегу падает сверху, поднимается с земли, наносится с боков. Захваченный такой метелью, я с человеком приютился в кибитке за рогожей, но бедный извощик, с залепленными глазами, поворотил лошадей как-то назад и проехал* таким образом, не догадываясь сам, несколько верст — и только попавшиеся навстречу обозники надоумили его. ....Так вот он, — думал я с грустью, — наш благословенный юго-восток, который я в таком свете представлял себе в холодном Петербурге, так вот это наше волжское приволье с его степями, табунами, кочевниками! Много надобно труда, много надобно поселить людей, чтобы оживить эти пустыни... Проезжая теперь по этим безлюдным и полным безмятеяшого покоя окрестностям, странно даже подумать, что некогда тут существовало воинственное царство Золотой Орды, что наши великие князья ездили через эти степи на поклонение своим грозным завоевателям, встречая или унизительное покровительство, или, чаще того, позор п даже смерть...» «...С калмыцких салазок я попал по колено в грязь,— писал дальше Писемский, — а из грязи взмостился па подъехавшую за мпою почтовую телегу и велел себя везти в гостиницу, с жадным любопытством смотря на всех и на все... Маленькие деревянные домики, по большей части за забором, а который на улицу, так с закрытыми окнами, — закоптелые, неуклюжие, с черепичными крышами; каменные дома с такими же неуклюжими балконами, или скорей целыми галереями, я непременно на двор. После безлюдного степного пути мне показалось, что я попал в многолюднейший город на ярмарку: народ кишмя кишит на улицах, и что за разнообразие в костюмах: малахай, персидская шапка, армяк, халат, чуха. Точно после столпотворенпя вавилонского, отовсюду долетают до вас звуки разнообразных языков. Пропасть грязных мелочных лавочек, тьма собак и все какие-то с опущенными хвостами. Я каждую минуту ждал, что кувыркнусь, хотя и ехал шагом: мостовой и следа нет, улицы устроены какн-
ми-то яминами в средине, в которых стоит глубокая грязь. В гостинице, куда меня привезли, отвели мне сыроватый и темноватый номер с диваном, столом и картинами, изображавшими поучительно-печальную историю Фауста и Маргариты. — Дай мне, братец, поесть, — сказал я номерщику. Он подал огромную порцию стерляжьей ухи, свежей осетрины и жареного фазана, при котором место огурцов занимали соленая дыня и виноград. «Вот с этой стороны Астрахань красива», — сказал я сам себе и заснул, как может заснуть человек, проехавший на перекидной повозке на почтовых две тысячи верст...» Прошло много лет с тех пор, когда совершавший свое путешествие в Астрахапь через нелюдимые степи на почтовых перекладных русский писатель писал свои путевые записки. В конце девятнадцатого века, с развитием рыболовства, объявились на Каспии богатые люди. В эти давние, отжитые теперь времена славилась старая Астрахань пудовыми сладкими арбузами, зернистой и паюсной икрою, громкими кутежами рыбопромышленников- купцов, нестерпимой летней жарою, старинным городским кремлем, помнившим времена Разипа Степана. Ленивые градоправители мало заботились о благосостоянии и украшении городских улиц. Закрывая солнце, забивая прохожим глаза, в знойные дни степная пыль тучами проносилась над городом, над городскими голыми площадями. Скрываясь от пыли и зноя, ютился в деревянных домиках и мазанках разнообразнейший бедный люд. Как бы свидетельствуя о незыблемости хозяйских капиталов, возвышались на центральных улицах купеческие каменные особняки. За вечно прикрытыми ставнями светились у образов неугасимые лампадки, текла сокрытая от посторонних глаз убогая мещанская жизнь толстосумов-купцов. Дешевый труд бедняков, огромные, почти нетронутые рыбные богатства помогли этим обделистым и жестким людям. Со сказочной быстротою наживались здесь капиталы. Десятки тысяч рук работали на новых миллионеров. Строились и откупались промыслы, расчищались тони, возникал ловецкий флот. Торговля осетровой и белужьей икрою велась с Европой. Астраханские миллионеры не брезговали ничем, подкупали начальство* 128
подчас занимались морским разбоем. Одно за другим возникали повые имена. В руках астраханских мил- лионеров-купцов, не щадивших родного брата, оказались несметные богатства Каспия. Об этих, теперь почти сказочных, временах еще вспоминали астраханские старожилы, помнили каспийские ловцы, живущие новой жизнью. В астраханской гостинице (уже самое здание гостиницы с полутемными высокими номерами и длинными коридорами свидетельствовало об отжитых временах) познакомился я внизу в ресторане со стариком официантом. У старика было испитое морщинистое лицо, с удивительной живостью, несмотря на возраст, делал он свое привычное дело: расставлял тарелки, подавал, смахивал со скатерти крошки. В привычных, круглых движениях его чувствовался многолетний опыт. Принимая от официанта заказанный обед, я спросил: — Наверное, вы еще помните прошлые времена? — Как не помнить. Пятьдесят пять лет работаю, всего насмотрелся. Сам Беззубиков Петр Александрович, знаменитый астраханский миллионер, сюда хаживал. Купцы здесь пировали, с шансонетками в отдельных кабинетах гуляли, шампанское, бывало, рекой лилось. В миллионах купались. Жесткий был народ, безобразничали, удержу никакого не знали. Квартальному однажды всю морду горчицею вымазали и в таком видо на улицу выбросили. А сынок-то Беззубикова собирался все прогулять, да вот революция помешала. Огнем всю эту свору повыжгла. Теперь-то, признаюсь, вспоминать тошнехонько, чего только не делалось. Никакой над собой власти не чуяли: чего левая нога хочет. Ну п погуляли же, побаловались, поизмывались. Молодежи теперь рассказать, нипочем не поверят... Старик, видимо, хорошо знал прошлые времена, прежних людей. — Теперь не то. Зайдут, обед закажут, котлетку с макаронами, водочки выпьют — и вся недолга, — как бы с некоторым сожалением заключил он свой рассказ. Я поглядел вокруг. В просторном зале в полуденный час сидело несколько человек. Это были, по-видимому, наезжие люди: инженеры, научные сотрудники, обычный парод. Они ели и деловито между собою разговаривали. Да, не похожи, ие похожи.,. 5 И, Соколов-Микнтов. т, 2 129
За годы Советской власти Астрахань изменилась не- обычдйно. Изнывавший некогда от зноя и пыли город теперь утопает в молодых зеленых садах. Даже на избалованного, видалого человека Астрахань производит свежее, радостное впечатление. Зеленью молодых бульваров украсились, расцвели городские площади. Там, где над булыжными раскаленными мостовыми завихрилась нестерпимая пыль, где летом беспощадно пекло солнце, — молодые кудрявые деревца бросают живительную прохладную тень. РАССКАЗЫ СТАРЫХ РЫБАКОВ В небольшой, заваленной рыболовными принадлежностями «капитанской» каюте мы хлебаем деревянными ложками горячую уху «по-рыбацки». В чугунном котелке плавают сазапьи жирные головы, куски разварной севрюжины. Над ухою, щекоча ноздри, вьется ароматный пар. Необыкновенно вкусна эта сваренная из живой, только что пойманной рыбы простая рыбачья уха! — У нас так бывало спокон веку — круглый год в море, — вытирая усы, набивая трубку, рассказывал об опасной и трудной работе ловцов старый рыбак — капитан колхозной рыбницы. — Летом больше красную рыбу ловили на глыби — белугу, осетра, севрюгу, а то па чернях в реке — частика. Зима придет — подо льдом ловили белорыбицу, били тюленя. Бабы наши, бывало, зимою дома сидели, снасти чинили, хозяйство вели, ребятишек рбстили. А мужики все до одного гуляли по морю. Зимний промысел самый трудный и самый опасный. Всякий год пропадало на море много пароду. Теперь над морем летом и зимою самолеты летают, выручают в беде рыбаков, а и то всяко случается: море —• не родная матушка. Не всякий ловец моя^ет выдержать зимний лов. Главное — руки стынут. Нужно крепкое здоровье да наша рыбачья закалка. Недели на две в море на санях по льду выезжали. В каждой партии по восьми рыбаков. Работали посменно, по четыре человека. Перед работой на камышине мерялись — кому в первую смену идти. Сломим, бывало, камышину, руками перебираем, как малые ребятишки в игре. На место приедем — пер- 130
въш делом стан на льду сделаем, камышом, спегом загородимся, сверху укроемся парусами. Живем, кац в дому. Посреди костер горит, над костром котел с ухой* Для дыма наверху отверстие сделано. С которой сто-» роны ветер дует — вязанку сена подвешивали, чтобы не задувало. Сидим в тепле, в одних рубахах. Когда погас* нет костер, отверстие наверху сепом закроем, завалимся спать. Л рыбу ловили так: прорубаем пешпями лунки во льду, ставим сети (у нас «порядком» назывались), Через день, через два сети осматривали. Старики, бы* вало, говорили: «В порядке рыбы не накопишь, нужно почаще сети смотреть!» У стариков ко всякому делу свои законы и приметы были. Высушат маленького сев* рюжонка, на нитку повесят. В какую сторону севрюжо- нок носом поворачивается — с той стороны ветра жди. До последних дней кой у кого такие барометры были. Попадались в сети нередко тюлени. Как-то раз поста* вили сети, видим — кругом много тюленей, а в сети но попадаются. Что, думаем, за причина? Подходит к нам из соседней бригады старый ловец Семен Городцов< «Здравствуйте, ребята». — «Здорово, Семен Иваныч». — «Как ловите?» — «Да как ловим: шесть белуг выло* вили».— «Нечего жаловаться, хороший улов, — у нас вот ни одной нет». Спрашиваем у него: «Почему это тюлени кругом играют, а ни один в сеть не попался?»— «А вы разве не знаете — тюлень теперь зоркий, сети под водой видит. Подождите, похолоднеет вода — станут попадаться». — «А почему?» — «Потому, говорит, когда вода холодная — у тюлепя глаза слезой заливает, ои видит плохо.- Сами скоро узнаете». Так вот и полу* чилось: похолодала вода — стал тюлень попадаться. Ловецкое дело нелегкое, опасное. Ветер, бывало, по* дует — лед двинется. Тогда уходи скорее рыбакЬ Но раз уносило рыбаков в открытое море на отколовшихся льдинах, случалось, совсем пропадали. Раз так-то и с нами было. Взяли мы тот раз с собою на лов собачонку. Сидим у огия, беды не чуем, варим уху. Теплую одежу всю поснимали. Только стали уху есть — слы* шим: собачонка скулит, воет, царапается к нам сна* ружи. «А ну, посмотри, что там такое!» Вышли погля* деть, а собачонка людям под ноги. Визжит, трясется* «Что такое?» Только подумали так — тронулся лед< Пять суток носило по морю, с голоду чуть не померли* Спасибо, самолет выручил... 131
— Животные первыми беду чуют, — говорит другой зр|>ец. — Стояли мы как-то станом в море вторую неделю, я за лошадьми ходил. Улов у нас богатый был, через пару ден домой собирались. Вышел я утром к лошадям корму задать, гляжу — беспокоятся лошади. Ушами прядут, стучат копытами, до овса не касаются. Старики говорили в таких случаях: жди беды, уходить надо. К вечеру загремело, как гром. Выскочили мы, кто в чем. Видим — лед двинулся, горой прет на наш стан. Кое-как успели одну лошадь запрячь, имущество побросали, едва успели отъехать. А лед прет й прет. На глазах наших стан наш льдинами завалило. Едем, ветер свистит, пурга. А мы в одних рубахах. Кое-как до черней добрались к своим рыбакам. Обогрели нас товарищи, отпоили. После пошли смотреть: от стана нашего ничего не осталось. Все завалило льдом, выросла ца том месте ледяная гора. Пришлось дожидаться весны. Кругом лед растаял, а ледяная гора стоит. Время идет, помаленьку стала таять. Видим наш парус, под парусом фонари все побиты, керосину банка. Кой-чего спасли, а одежа вся попрела. Уж когда гора растаяла, разглядели: лежат на дне наши тулупы. Баграми достали, все попортились, раскисли... — Трудное, опасное дело рыбачье, — выколачивая трубку, сказал капитан, — а оторваться не можешь. Кто рыбаком родился, рыбаком и помрет. Дети наши С пеленок в воду глядят, бабы мужикам не уступают. Да и народ у нас добрый, артельный. В рыбачьем деле, известно, в одиночку ничего не сделаешь. Один ловец — не ловец. Всегда в ватаги, в общество собирались, друг дружке на помощь шли. Помнят: дело общее, опасное. Опасность и труд сближают людей. Спасешь один раз кого-нибудь — в другой раз и тебя спасут, не оставят. Да, правду сказать, и робких-то среди нас как будто и не бывало. Привык рыбак с опасностью под ручку гулять. Это про крестьян, бывало, говорили, что крестьянин свою землю любит, что его от земли не отодрать. А у рыбака страсти другие. Хлебопашеством и землею рыбаки fee интересовались — не сеяли, не пахали: море кормило рыбаков. Мужик себе под ноги смотрит, за землею следит, а рыбак глядит в синее морюшко. Ну и характер у рыбака складывался иной: любили рискнуть, погулять, любили петь песни.., 132
НА ШАЛЫГАХ Даже поздней осенью над северным Каспием часто держатся ясные, чистые дни. Ярко сияет солнце. Поднимая крутую волну, дует с открытого моря сухая моряна. Так называют рыбаки сильный юго-восточный ветер, нагоняющий воду на прибрежные отмели. В небе ни облачка. Воздух и небо по-летнему чистые, голубые. По желтовато-серой воде катится крупная зыбь. В эти холодные осенние дни торопились ловцы закончить летнюю путину. Опасаясь раннего ледостава, они выводили из открытого моря «посуду», готовились к зимнему трудному промыслу — лову белорыбицы и тюленьему бою. Осенью любил подшутить над ловцами седой дедушка Каспий. Зазеваются, запоздают на море рыбаки — глядишь, затрет, «срежет» молодым льдом посуду, а то выбросит рыбаков на песчаные пустынные острова-шалыги, где в осенние холодные дни, поднявшись из теплых вод южного Каспия, скоплялся иа залежки морской зверь тюлень. В осеннее позднее время, перед ледоставом, начинался на северном Каспии промысел тюленя. В прошлые времена тюленщики-ловцы собирались в ватаги и, несмотря на штормовую погоду, на небольших лодках-тюлеиках, а зимой на лошадях в санях от* правлялись в море разыскивать тюленьи залежки. Лодками и всею несложной промысловой снастью за зверскую плату снабжали тюленщиков откупщики-купцы^ Охота на пугливого и сторожкого зверя, иногда тысячными стадами скоплявшегося осенью на песчаных островах-шалыгах, требовала большой осторожности, терпения и смекалки. Осенний и зимний промысел всегда считался очень опасным. Целыми месяцами промышленники жили на льду, передвигаясь с места на место в поисках зверя. Нередко тюленщики попадали в смертельную беду. Течение и ветры разламывали и разносили лед, тюленщики попадали в относ на оторвавшихся, уносимых в открытое море льдинах. Немало промышленников бесследно погибало во время зимнего промысла на льду. Доход с добычи получали откупщики-купцы, а на долю тюленщиков, рисковавших жизнью и здоровьем, доставались крохи, 133
В последние времена промышлениикам-тюленщикам на зимнем промысле помогали самолеты. Совершая разведывательные рейсы, летчики высматривали залежки, указывали людям дорогу. Во время штормов и относа помогали тюленщикам выбираться из опасных льдов п в случае нужды вывозили с оторвавшихся льдин на берег. О пережитых приключениях, как страшную сказку, рассказывали мне старые промышленники- ловцы. Осенний промысел тюленя проходил обычно в восточной части моря, у берегов пустынного Мангышлак- ского полуострова, где на малодоступных отмелях и пустынных песчаных островах-шалыгах зверь чувствовал себя в безопасности. Специалисты-ученые еще не объяснили причину осеннего залегания тюленей. По их наблюдениям, каспийский тюлень, по внешнему виду мало отличающийся от обычного арктического тюленя, вел своеобразную жизнь в замкнутом бассейне Каспийского моря. Летом он перекочевывал па большие глубины в южную часть моря, где вода холоднее. Осенью перемещался в северные мелководные районы, покрывающиеся на зиму льдом. Подобно гренландскому тюленю, которого с давних пор промышляли поморы в горле Белого моря, каспийский тюлень размножался зимою на льду — в суровые, холодные дни января — февраля. Готовясь к суровой зиме, тюлень, по слову ловцов, «отдыхал». Многотысячными стадами еще осенью залегал он на пустынных песчаных островах-шалыгах. Не видав залежки тюленей, трудно представить эти шумные многоголовые сборища зверя. Занимая полюбившиеся острова, тюлени вели между собою борьбу за каждый свободный клочок земли. Шум и рык стоят невообразимые. Вылезая на сушу, звери толкают п отпихивают своих неуклюжих друзей, прежде них занявших и обогревших уютные места. В борьбе за «жилплощадь» они грызутся, царапаются передними ластами, не нанося, впрочем, большого вреда обиженному соседу. Туго приходится слабым, и молодым: более сильные отгоняют их с «пляжа» на середину острова или бесцеремонно сталкивают к урезу воды. Неуклюжие и беспомощные на суше, тюлени необыкновенно ловки и изящны в своей природной стихии — воде. С непостижимой ловкостью ловят они бы¬ 134
струю рыбу. Можно любоваться, как купаются, ныряют на глади спокойной воды, как бы наслаждаясь жизнью, сытые и быстрые тюлени. Великолепные ныряльщики и пловцы, тюлени могут спать иа открытой воде. Даже сильное волнение не мешает им отдыхать, спокойно качаясь на волнах. Плавая по Каспийскому морю, не раз наблюдали мы ныряющих, занятых игрою и спящих на воде тюленей. Спящее животное то поднимает, то опу*? скает голову, набирая в легкие воздух. Сон тюленя так крепок, что на маленькой лодке можно приблизиться к нему почти вплотную. Отправляясь на осенний промысел тюленя у берегов Мангышлакского полуострова, мы с большой осторожностью приближались к пустынным, оголившимся над водой песчаным островам-шалыгам. Стоя у борта, капитан «Чуваша» ежеминутно перекидывал над водою наметку. — Два метра! Метр восемь десятых!.. — слышался его ровный голос. — Семь!.. Задний ход!.. — громко командовал он своему помощпику-рулевому, заботливо выглядывавшему из окна рубки. Содрогаясь всем корпусом, грузный «Чуваш» стукался килем о песчаное дно. Было слышпо, как под днищем грохотала «пята» — тяжелая железная пластина, пришитая к килю, — прыгал, задетый грунтом, в своем гнезде руль. Отпихиваясь шестами, долго сползали с мели. Опять постукивал мотором неуклюжий «Чуваш», спокойным голосом покрикивает капитан рулевому: — Два метра двести!.. Два пятьсот!.. Вперед полный!.. Здесь, на мелководных местах, Каспийское море пустынно. На горизонте не видно рыбачьих парусов, оживляющих привычный морской, ландшафт. Редко покажется над волнами, качаясь на крыльях, белая чайка- мартышка да совсем близко от борта «Чуваша» вдруг вынырнет, покажет круглую голову и, испуганно шлепнув ластами, мгновенно исчезнет под водою одинокий тюлень. Чтобы увидеть залежки тюленей, нужно подойти к шалыгам, недоступным для тяжелого «Чуваша». Оставив наметку, капитан то и дело взбирается на мачту, смотрит в бинокль, Но по-прежнему пустынен морской 135
горизонт, за которым простираются недоступные про- странстба обсохшего морского залива. С каждым годом обнажались новые отмели, выходили из воды еще неведомые пустынные острова. Подойти близко к шалыгам, на которых скоплялись тюлени, невозможно даже на плоскодонных подчалках. Готовясь к тюленьему бою, ловцы темной ночью высаживались в воду из лодок и, соблюдая величайшую «осторожность, гуськом брели по воде в высоких резиновых сапогах. Обычный на залежке шум, рычание ссорившихся зверей, запах их извержений помогал ловцам точно определять направление. В полной темноте, храня строжайшую тишину, окружали люди многочисленную залежку. Ближайшие звери, лежавшие в воде, в темноте принимали людей за выплывавших из воды со- братьев-тюленей и, на минуту подняв головы, издав обычные звуки, погружались в предутренний крепкий сон. С наступлением рассвета начинался бой. Вооруженные дубинками-чекушами и железными баграми, тюленщики кидались на залежку. Со всех сторон слышались глухие удары, предсмертный рев проснувшихся зверей. Даже для привычного человека зрелище убоя тюленей не может представлять удовольствия. Жалко беспомощных, неуклюжих на земле зверей, в панике давящих друг дружку. «Но что поделаешь, — говорят ловцы,— промысел есть промысел. На городских бойнях, где ежедневно убивают тысячи голов скота, — не лучше...» Отказавшись любоваться промысловым боем тюленей, занялись мы отловом молодых самцов. Живого тю- лепя на лежке изловить нетрудно. У берегов Казахстана нередко попадаются они в открытом море в расставленные рыбаками аханы — рыболовные сети. Всего труднее и поучительнее доставить живым и невредимым пойманного тюленя, приручить его и вскормить, в неволе наблюдать жизнь и повадки этого малоизученного, обычно очень пугливого зверя. Каспийские и гренландские тюлени, как большинство ластоногих (за исключением калифорнийского морского льва, проявляющего изумительные способности и понятливость при дрессировке), очень трудно приручаются и переносят неволю. Интересной работой по приручению и акклиматизации каспийских тюленей занимался советский ученый Б. И. Бадамшин. 136
РАССКАЗ УЧЕНОГО Бурган Иззятулович Бадамшин посвятил изучению Каспийского моря много лет своей жизни. С этим преданным своему делу ученым совершал я свое путешествие. Поздно ночыо в канун Октябрьских праздников тронулись мы в путь из Астрахани. В темной осенней ночи особенно многочисленными казались огни. Длинные отражения огней живыми змейками скользили по черной, как деготь, воде. Промысловая рыбница, двухмачтовое моторно-парусное судно «Чуваш», переделанное в плавучую научно-исследовательскую лабораторию, прошла бесчисленные повороты, вышла на фарватер. Под бортом плескалась темная волжская вода. Сидя в крошечной каютке раскачивавшегося на отчаянной толчее судна, много услышал я увлекательных рассказов. Бурган Иззятулович, очень подвижной, общительный человек, приятный, умный собеседник, с большим увлечением рассказывал о своей работе, о приключениях на море, связанных нередко с огромной опасностью. Такой опасности подвергались и промышленники в осеннее и зимнее время. Промысловые их лодочки, случалось, вмерзали в лед при внезапно начинавшихся сильных морозах, когда море от берегов покрывается тонким льдом, по которому еще нельзя ходить, но и невозможно двигаться на лодках. Большой опасности подвергаются и летчики, вылетающие па разведку залежек тюленей на открытых маленьких самолетах. Недавно во время такой разведки Бурган Иззятулович едва не погиб. — Произошло это прошлой осенью, — рассказывал Бадамшин. — Собрался я лететь на разведку. Летчики у меня — ребята славные. Пилот — парень молодой, бедовый и, как это иногда бывает, немного беспечный. Говорю ему перед полетом: «Неприкосновенный запас у вас есть?» — «Нет, говорит, ни к чему, тут пустое дело долететь». Пригласил к себе летчиков — пилота и бортмеханика. Позавтракали поплотнее, чаю напились. Взяли с собою термос, несколько бутербродов. Подъехали к самолету, уселись. «А ну, посмотри еще раз хорошенько, Вася, как масло у нас?» Бортмеханик покачал головой, говорит: «Дело наше дрянь, совсем мало масла осталось». — «До Гурьева дотянем?» —- «Должны 137
дотянуть». Пришлось отказаться от долгого полета, решили лететь прямиком на Гурьев. Километров сорок пять осталось долететь, вижу — пилот рукавицей на приборы показывает. «Что, — думаю, — такое?» — «Масло, масло, — кричит, — кончается. Что будем делать?» Что делать? Дальше лететь — наверняка сгорит мотор. «Садиться, — кричу, — надо! Садиться!» — и показываю рукой. Стали садиться, на воду селн благополучно. Кругом вода, погода хорошая. Огляделись хорошенько, видим — что-то поблизости пз воды маячит. «Что бы такое? — думаем. — Затонувших судов здесь как будто не было...» Мотор еще не остыл. Стали дотягивать, рулить по воде. Смотрим — поплавок от буя, на якоре. Зацепились за пего, решили отстаиваться. День так стоим, второй. Ветерок стал покачивать. Бортмеханик — он из новичков был — укачался. А ветер все сильней и сильпей, того и гляди захлестнет. «Что, — думаю, — делать? Дело худое. Надо, говорю, отвязываться, ветер к берегу дует, нас поднесет».- Пилот смеется: «Давайте жребий тащить, длинную вытащите — по-вашему быть...» Заломил спичку. Я длинную спичку вытащил, решили отвязываться, плыть. Понесло нас ветром. Пилот Сережа не унывает, песни поет. Слышу, говорит: «Берег, берег виден!» Я поглядел: полоска видпа белая на горизонте. Берег? Нет, не берег... а лед. Ближе подплыли — точно, лед. Дело совсем плохое. Думаем: что дальше делать?.. Скучно сидеть, курить хочется, а курить нельзя: кругом бензин. У пилота была махорка. Я курить отказался, а пилота на хвост посылал курить. Самолет в то время по ветру хвостом вперед развернуло. Стало самолет на лед наносить. «Мотор придется бросать»,— думаю. Надел рыбачьи сапоги, вылез на хвост. Сапогами быо лед. Набрал полные сапоги воды. Подвигаемся помаленьку. Доплыли так до разводья. Пилот приспособился по ветру рулить. Так от разводья к разводью приблизились к берегу на песчаную косу. Кругом пусто, пичего не видать. Подтащили самолет, стали оглядываться. Виднеется что-то в стороне вроде брошенного подчалка. Сережа пошел, приносит доску. Хотели мы костерок разжечь, да доска мокрая. Поливали бензином — не горит. Вспыхнет и погаснет. Бросили. А уж третий день живем без еды. Еще ночь прожили. Стали думать-гадать: как быть дальше. Бортме¬ 138
ханик совсем ослабел. Все-таки решились идти пешком* По песку идти тяжело, вязнут ноги. Прошли несколькЬ километров, бортмеханик сдал. «Не могу дальше, делайте как хотите...» Пробовали его под руки вести -ч с ног валится, на руках тащить — не под силу. Что делать? Я решил вернуться с бортмехаником к самолету, ждать, а Сережа отправился один. Кое-как добрели до самолета. Глядим: лед напирает, самолет наш движется* Пришлось укреплять. Пятый день нашей голодовке пошел. Я еще ничего, держусь, а бортмеханик совсем плох... Слышу однажды — летит самолет. Смотрю —.верно, летит, курс держит на косу. Я снял куртку, стал махать над головою. Видим — повернул самолет вдоль косы, нас не заметил. Знаем, что это нас ищут. Обыщут один квартал, потом другой, донесет летчик: в таком квартале ничего, мол, нет. Не скоро потом еще прилетят... Вот тут-то и стало нам особенно тяжело. Я был покрепче, поддерживаю товарища, стараюсь шутить. «Скоро, скоро выручат!» — «Да где уж там! Дети у меня, жалко детей. Вот о чем, Бурган, я тебя попрошу: хочу написать письмо жене. Есть у тебя бумага и ка- рапдаш?» Дал я ему бумагу и карандаш. Пишет, вижу, семье своей завещание. Думаю: «Пожалуй, и мне нужно написать». У меня и теперь это завещание хранится иа память. Шестой день так прошел, стало нам совсем плохо. Вижу вдруг — беркут! Огромная птица сидит на льду. Думаю: «Недаром сидит беркут, что-то есть там». Стал подползать — подпялся беркут, . полетел. Гляжу —1 остался па льду сазан, совсем свеженький, бок один расклеван и кровь на льду. Схватил я сазана и к самолету тороплюсь. На ходу вырвал у него молоки, поло* вину проглотил, половину принес товарищу. Очень мы обрадовались негаданному подарку. Достали порожнюю банку от икры. «Будем, говорю, варить уху», В крышку бензину налил, края отогнул, чтобы проходил воздух. Закипела скоро наша уха. Отвинтил я с термоса крышку-стаканчик, палил ухи, подаю товарищу. Смотрю и удивляюсь: пьет горячую уху и ни капельки не обжигается. Еще ему стаканчик. Потом налил себе. Такое тепло по телу пошло — благодать! И тоже — почти кипяток пью и ни чуточки не обжигаюсь. Допили мы бульон, а рыбу оставили про запас. По- 139
веселели: сил и надежды прибавилось: «Не бросят нас, обязательно выручат!» Просидели еще день. Видим — опять летит самолет, ризенько, прямо на нас. Отошел я, стал делать знаки* Приземлился самолет, выходят летчики: «Живы, товарищи?» — «Живы пока». Обнялись, расцеловались.; Рассказали нам летчики про нашего пилота Сережу* Добрел он до самого берега; недалеко от казахской кочевки потерял сознание. А казахи на берег за водой ходили. Слышат — залаяли собаки. Подходят: лежит у воды человек, ни мертвый, ни живой, одна рука в вода. Стали его толкать, будить. Поднял голову, смотрит. Казахи по-русски не понимают. Повели его на. кочевку, напоили горячим чаем, накормили, отправили в Гурьев. Вот оттуда и организовал он нам помощь, Уселись мы в самолет, полетели. В Гурьеве нас немедленно определили в больницу. И странное дело: до того времени я держался, а в больнице сдал. Да и то сказать: восемь дней голодали. Из Москвы пришло распоряжение оказывать нам всемерную помощь. Ухаживали за нами, как за малыми детьми. Каждый день приносили фрукты, давали вино. Даже и теперь приятно вспомнить. КУЛАЛЫ На остров Кулалы мы пришли на «Чуваше» ночью. Слева долго тянулась песчаная низкая коса с едва заметными следами растительности, с возвышавшимися над отлогим берегом песчаными и ракушечными буграми. Длинный узкий остров тянулся на десятки километров. В восточной части острова показались огни. Там был поселок, небольшая метеорологическая станция и научная база, которой заведовал Бадамшин. При свете луны, фантастически отражавшейся в водной глади, мы бросили якорь. На берегу послышались голоса, плеск весел на подъезжавшей лодке-тюленке. С трудом взобрался я на высокую деревянную пристань, под которой играла и зыбилась лунным светом вода. Странное, почти фантастическое впечатление производил ночью этот пустынный песчаный остров. Мы шли, утопая в песке, перемешанном с битою ракушей, и мне казалось, что под ногами скрипит зимний снег. Впечат¬ 140
ление снега усиливал свет месяца, точно в снежных сугробах, отражавшийся на поверхности ракушечника и песка. На пристани нас встретили девушки, работавшие на биологической станции. В руках они держали фонари, свет фонарей казался красным. Радуясь приезду своего начальника Бургана Иззятуловича, они рассказывали о скудных здешних событиях, спрашивали о новостях, о письмах. Мы вошли в просторное и уютное помещение биологической станции, очень напомнившее мне некогда виденные мною далекие полярные станции и зимовки. Заведующий хозяйственной частью станции заместитель Бадамшина Ибрагим пригласил нас к себе. По обычаю, при входе в комнату пришлось разуваться. В высокой выбеленной комнате без стола и стульев нас гостеприимно усадили на застланном мягкими толстыми кошмами полу. Скинув резиновые сапоги, я неумело уселся на пол, поджав под себя ноги, а услужливый сын хозяина положил мне под спину подушки. Мы ели вкусный плов, изготовленный из белужьего мяса, лепешки, зажаренные вместо бараньего сала на свежем осетровом жиру, пили чай с молоком по-казахски. За самоваром на полу сидела красивая молодая женщина. С приветливой улыбкой она разливала чай, который разносил и подавал нам молчаливый юноша. Я наблюдал людей, слушал незнакомые мне слова, приглядывался к легким движениям юноши. Маленькая девочка, младшая дочь хозяина, жалась к ногам молодой женщины. Любовь и дружба соединяли этих простых людей, воспитателями которых были труд и природа. О юноше, о трагической судьбе матери его — первой жены Ибрагима — мне рассказал Бадамшин. Несколько лет назад на Мангышлакском полуострове была суровая, многоснежная, редкая в этих местах зима. В горах и на пастбищах выпал глубокий снег. Долго держались крутые морозы, погибали стада пасшихся в горах овец. Глубокий спег выпал и на острове Kv- лалы. Находившиеся на биологической станции лошади заблудились в снежной пурге. Разыскивать пропавших лошадей отправился подросток, сын Ибрагима. Мальчика ждали три дня, он не возвращался. Обеспокоен-, ная мать решила идти на розыски сына. В лютую ме- 141
тсль она тайно одна вышла из дома. Случилось так, что сын вернулся в тот самый день, когда мать ушла разыскивать его. Через несколько дней замерзшую, мертвую мать, засыпанную снегом, нашли на каменистом острове. Ибрагим и его дети похоронилн погибшую женщину. Чтобы не оставлять осиротевшую семыо без хозяйки, Ибрагим отправился по знакомым аилам Ман- гышлакского полуострова. Он внимательно приглядывался к женщинам, отыскивая добрую жену и хозяйку. В одном из аилов он познакомился с молодой вдовою, муж которой погиб на войне. Они поженились. Переночевав в маленькой комнате, утром мы вышли осматривать остров, научное и промысловое хозяйство. На пустынном острове Кулалы уя^е не первый год Б. И. Бадамшйи вел свои ‘ наблюдения над тюленями, жившими в обширном, наполненном водою бассейне и в обычных, зарешеченных помещениях без морской воды. По наблюдениям Бадамщина, каспийские тюлени при надлежащем обращении и уходе хорошо приручаются, узнают ухаживающих за ними людей, идут па вов и берут корм из рук человека. Особенные способности проявляла Машка — молодая самка, жившая в бассейне. Взобравшись на площадку высокого бассейна, я долго любовался ее ловкой игрою, веселыми и быстрыми движениями, напоминавшими движения хороших пловцов. В часы кормежки она появлялась на зов и, подняв из воды круглую лоснящуюся голову, смотрела на нас большими темными глазами. Корм — куски свежей рыбы — она брала прямо из- рук. Было забавно смотреть, как, плотно пообедав (аппетит Машки вызывал изумление), купалась она и ныряла, испытывая, несомненное удовольствие. Над водою то и дело показывалась ее голова с выпуклыми глазами, глядевшими на любовавшихся ее движениями людей. Остальные тюлени приручались более трудно, чуждались посторонних людей, рычали и щетинили усы при их приближении. По предположениям ученых, промысел тюленя на Каспии существовал с древнейших времен. Еще у Геродота встречаются сведения о прикаспийских людях, одетых в скользкие тюленьи шкуры. Каспийский промысел тюленя дает государству значительное количество медицинского жира, заменяющего тресковый жир, 142
Из шкур тюленей выделывается кожа. Особенно ценится мех «бельков» — новорожденных тюленей, покрытых пушистой белой шерстью. При соответствующей обработке и подкраске ме;х этот заменяет дорогие меха морского котика. Самки тюленей щенятся (каспийские рыбаки называют их «матухамн») зимою, па льду, у своих лунок — «лазок». Матухи-тюленки трогательно заботятся о новорожденных, не покидают их даже в минуту смертельной для себя опасности. АСТРАХАНСКИЙ ЗАПОВЕДНИК Уже поздней осенью, когда на северном Каспии по- прежнему, как в летние дни, сияло яркое солнце, с пустынного острова Кулалы, побывав в старинном казачьем городке Гурьеве, я на маленьком самолете вернулся в Астрахань. Мы лётели над пустынными берегами, над дельтою Волги, похожей сверху на географическую карту, разрисованпую извилистыми линиями бесчисленных ериков и протоков. В Астрахани я пробыл недолго. Вместе с сотрудниками Астраханского заповедника я решил еще раз побывать в знакомых местах. Опрятный, выкрашенный в голубую краску, празднично нарядный катер с поэтическим именем «Лотос» быстро мчал нас по извилистым ерикам и протокам, заросшим высоким тростником и кудрявой лозою. Неопытному человеку трудно разобраться в сложном лабиринте протоков. Камыш стоит стеною, его освещенные солнцем метелки колышутся под морским ветром. Над водою, над берегом летят пуховки-семена. Астраханский государственный заповедник, основанный по указапию Ленина, находится в центре дельты Волги. В 1919 году В. И. Ленин собственноручно подписал декрет об охране природы и организации заповедников в пашей стране. Заповедник занимает небольшую площадь, где пролетные птицы и проходные рыбы находят себе падежный приют. На берегах неширокого и быстрого протока растут высокие деревья, покрытые гнездами птиц. На ветвях деревьев сидели цапли и черные бакланы. При приближении катера они слетали с деревьев и низко тянули пад водою. То и дело с воды срывались дикие утки. По¬ 143
чти у самого борта «Лотоса» из воды выскакивали и падали й боду тяжелые, золотые на солнце сазаны, После йесколыШХ часов пути катер остановился у маленькой деревянной пристани небольшого поселка* Вдоль берега выстроилось несколько голубых нарядных домиков под черепитчатыми крышами. Кругом — камыши, непроходимые, непролазные джунгли. Здесь с давних пор живут и работают научные сотрудники заповедника, проходит летнюю практику учащаяся молодежь. Выйдя на пристань, где нас встретили знакомые люди, мы отправились в поселок. В центре небольшого, обсаженного цветами сквера высится бюст Ленина. Мне отвели комнату в одном из домов поселка, где я прожил несколько дней, бродя по заросшим камышом берегам протока, наблюдая жизнь птиц, любуясь игрой выпрыгивавших из воды сазанов. Вместе с сотрудниками заповедника я путешествовал в лодке по небольшим протокам и заливам-калтукам. Однажды мы ездили на лов сазанов, залегающих на зиму на дне глубоких протоков. Сазанов здесь ловят наметкой — особой рыболовной снастью, состоящей из широкой веревочной петли, на которую нанизаны грузила и легкая сеть. Нужно уметь забрасывать наметку с носа лодки так, чтобы она ложилась на воду ровным кругом и медленно тонула. Из поднятой со дна наметки мы вынимали трепещущих живых сазанов. По ночам сотрудники заповедника занимались отловом злых морских разбойников бакланов, уничтожавших много рыбы. Для этого над поверхностью протока от берега к берегу протягивали длинную сеть. Спускаясь по течению протока, сотрудники заповедника спугивали сидевших на деревьях бакланов, которые, низко летя над §одою, запутывались в ночной темноте в поставленную сеть. С давних пор Астраханский заповедник славился зарослями священного лотоса, удивительного растения, цветущего в начале лета. Заросли лотоса — главное сокровище и украшение заповедника. Путешественник, побывавший в заповеднике, не может забыть дивной картины. Над тихой водою поднимаются великолепные, огромные цветы, издающие тончайший аромат. Необычайна окраска этих пышных цветов, от пурпурно-красной до бледно-розовой. В течение суток окраска цветов 144
изменяется. Огромные листья плавают до воде и поднимаются над нею кудрявыми зарослями. В древнем Египте, в Индии цветок лотоса считало# священным. Древние люди поклонялись ему как прекрасному божеству. Неведомо, с каких давних времен сохранился в устье Волги лотос. Теперь в связи с обмелением моря зарослей лотоса в Астраханском заповеднике осталось мало. В осеннее время мне не удалось полюбоваться цветущим лотосом, но а с удовольствием бродил по шелестевшим камышам, в которых перелетали мелкие птицы, скрывались дикие кабаны. Я любовался пролетом крупных птиц, возвращавшихся на зимовку с дальнего севера нашей страны. Над дельтою Волги ночами пролетали гуси и лебеди, бесчисленные дикие утки различных видов, носились и кричали беспокойные чайки. Сотрудники заповедника рассказывали мне, как трудна борьба с браконьерами, уничтожавшими пролетную дичь. Прожив несколько дней в заповеднике, я вернулся в Астрахань, над которой по-прежнему светило ясное, но уже не жаркое солнце. Астраханские друзья проводили меня на московский поезд. Попрощавшись с ними, оставшись один в купе, я смотрел в окно на пустынную степь, на голые деревца, росшие на левом берегу Волги. Чем дальше двигался поезд на север, серео становилось небо. Утром, под Саратовом, я увидел лед, покрывавший широкую Волгу. Порошил легкий, снег, мертвой казалась застывшая Волга. С особепным чувством смотрел я на запорошенную снегом степь, иа низкие зимние облака. Последнее мое путешествие на полюбившийся солнечный Каспий кончалось. 1969
ПО ГОРАМ И ЛЕСАМ В ГОРАХ ТЯНЬ-ШАНЯ ГОРНАЯ ДОРОГА Путешественника, впервые отправляющегося в центральные районы высокого Тянь-Шаня, изумляют прекрасные дороги, проложенные в горах. Множество машин движется по этим горным дорогам. Наполненные грузом и людьми тяжелые машины взбираются на высокие перевалы, спускаются в глубокие горные долины, поросшие высокой травою. Здесь для путешественника, собравшегося в дальнюю дорогу, ничтожным считается расстояние в сотни километров горного пробега. Чем выше поднимаемся в горы — чище, прохладнее воздух. Ближе видятся снежные вершины высоких хребтов. Огибая голые скалы, дорога вьется по глубокой ложбине. Бурный поток то подмывает дорогу, то, вырываясь в степную долину, теряется в глубоком каменном русле. Дикое, пустынное впечатление производит раскинувшаяся вдоль бурной реки глубокая горная ложбина. Звенящие па ветру стебли высохших трав покрывают дикую степь. Редкое дерево видится на берегу реки. Его изломали, в три погибели свернули жестокие зимние ветры. Несколько мертвых, безлистых деревьев жутко маячат вдоль проложенной в горной степи дороги. На страшные привидения с воздетыми скрюченными руками похожи в сумерках эти деревья. Маленькие степные зайцы прячутся в траве, прижав уши, си- * дят возле врытых в землю телеграфных столбов. Стадо джейранов перебегает дорогу. Далеко видно, как мчатся эти легконогие животные по простору степи. Кажется, 146
они летят над землею. Остановившись на берегу шумной реки, размывшей край горной дороги, на склонах горы можно нащупать в бинокль стадо горных серп—» теке. Чуткие животные поднимают головы, вглядываясь в пробегающую внизу дорогу. Дикие голуби белыми хлопьями выотся над машиной. Среди безлюдной степи у дороги высятся странные сооружения из земли и глины, вылепленные руками людей. Древние памятники имеют форму мечетей, маленьких крепостей, обнесенных стеною. Затейливым глиняным узором украшены купола и карнизы. Змеи и ящерицы ютятся в трещинах стен. Кажется, ни одна живая душа не приближается к городу мертвых. Не сходя с дороги, любуется путешественник странными сооружениями, своею заброшенностью как бы подчеркивающими печальное зрелище пустыни. Гурты овец встречаются в пути. Овцы движутся сплошным потоком. Пыль стоит над их спинами, над дорогой, извивно огибающей выступы скал. Пастухи- джигиты сидят на своих лошадях. Пыльная одежда прпкрывает тела. Окруженная потоком овец, машина останавливается. Напрасно подает сигналы нетерпеливый шофер. Волны овец движутся непрерывно. Из машины видны горбоносые пыльные головы, грязные курдюки. Пастух-джигит останавливается. Обветренное, до черноты обожженное солнцем лицо его дружески улыбается. За зеркальным стеклом машины он узнал своих земляков. Пыльная рука его протягивается за папироской. Мы долго стоим на дороге, окруженные живым, движущимся потоком. У пастуха-киргиза нет ни малейшего смущения. Дружески, как с равными, беседует он с людьми, сидящими в комфортабельной машине. Таков обычай в горах: люди радуются встрече, чувствуют себя друзьями. О чем говорят они с веселым и радостным оживлением? Быть может, они вспоминают прежние встречи. Или это последние горные новости рассказывает своим собеседникам загорелый джигит пастух... НА БЕРЕГУ РЕКИ Напряженно шумя мотором, выше и выше взби* рается в гору перегруженная машина. Чист и прозра* чен воздух, Непривычному человеку здесь трудно ды¬ 147
шать. Холодный ветер струится с ледяных вершин. Низкая снеговая туча покрывает долипу. Пороша землю, над дорогою вьются снежинки, тают на лакированном кузове машины. Табун лошадей пасется на перевале. Внизу, в долине, едва приметно кучатся юрты. Оставив на перевале машину, мы спускаемся прямиком по откосу. Нежные цветы рассыпаны по каменистой земле. Эти альпийские цветы мне напоминают Арктику — былые путешествия. На берегу реки раскинулись юрты табунщиков. Легкий дымок стелется над землею. Разувшись, мы переходим вброд ледяной ручей. Бегущая с ледников вода обжигает икры ног. Полуодетые дети окружают нас тесным кольцом. Задрав черноволосые головы, рассматривают они гостей с любопытством. На склоне горы пастухи доят маток-кобыл. Кобылье теплое молоко льется в сосуд. Как водится, табунщики потчуют гостей кумысом. От чернобородого киргиза я принимаю наполненную белою жидкостью пиалу. После утомительного путешествия особенно приятен холодный степной напиток. Не торопясь мы допиваем кумыс. Люди, окружающие нас, приветливо улыбаются. Я вижу обожженные ветром лоснящиеся лица, бороды, черные смеющиеся глаза, белые зубы. От множества улыбок кажется еще светлее. Черная рука киргиза касается моего плеча. Слышу дружеский смех, шутки и пожелания. Киргиз говорит что-то, и по улыбкам, по выразительным жестам угадываю дружеские слова. В высоких горах, у границы вечных снегов, берет начало свое бурная и многоводная река, именем которой назван горный поселок. В заоблачной высоте, в темных каменных ущельях, заросших горною елью, мчит она свои студеные воды. Скатившись с гор, горный поток превращается в реку. Водою реки питаются поля и посевы большой плодородной долины. Так происходит чудо: родившаяся на вершинах гор река дает жизнь долине, простершейся у подножия. В песнях и сказках народа, населяющего горы и предгорья, нередко говорится о животворящей силе рек, сообщающей жизнь всему сущему в горах и долинах. Без воды, сбегающей с гор, в голодную дикую пустыню превратились бы плодородные сады и поля, дающие утешение и хлеб человеку. В поэтической сказке кир¬ 148
гизского народного ноэта-акына, восьмидесятицдтиле- тие жизни которого приехали чествовать гр^ти, рассказывается о мудрой Матери-Земле и ее сварливых и гордых детях-стихиях: Ветре, Огне и Воде, поспоривших между собою о силе и власти. С мудрым спокойствием поучает своих поссорившихся детей Мать- Земля: Сотворена я Землею, Меня зовут Матерыо вашей! Огонь, Ветер, Вода родились от меня. Не расхваливайте себя, умейте рассчитывать силы. Многие величавшиеся глупцы нашли свое место в гибели! ДОивите без хвастовства! — (Гак говорит ваша Мать. Ймея терпение, я стала обильной. Собирая и накопляя, наполнила долины народом, Реками, широкими озерами, Величавыми скалами Алатоо! Зовут меня мудрой Землею.— Я, как богатырь, поднимаю великую тяжесть. От Матери своей, дети, берите силы! Пусть не выйдут из памяти вашей эти слова. Показавшая верный путь, Мать ваша мудра. Нашедшая этот путь, да здравствует ваша Мать. В счастливое время счастливо здравствуйте, дети мои! Стоя на берегу, мы смотрим в грозную реку, с головокружительной быстротою несущую воды у наших ног. Люди победили силу воды, несомой горной рекою. Потоки воды нацравлены на поля. В арыках, заросших степной травою, слышится живое журчание воды, слушать которое так приятно. С этой водою идет на поля жизнь. Три стихии: огонь, ветер, вода — служат службу свою человеку. Заливаясь радостной песней, жаворонки поднимаются над степью. В лучах солнца их крылья видятся золотыми. Выше и выше возносятся жаворонки в небо, золотая льющаяся песня наполняет цветущий, радостный мир. ТОЙ Горы, облака, пустыня, палящее, обжигающее солнце. Ночами со снежных гор дует прохладный ветер. Все кажется первобытным, древним: и желтые азиат-* ские горы, и небо с грозовыми недвижными облаками, 149
и глиняные стены горных аилов, бросающие тень на дорогу. На пути видятся древние киргизские могилы, полуразрушенные памятники — комбесы, слеплепные из праха. Дух древних всадников витает над их куполами. Похоронный звук песни степных птиц — удодов —* слышится с опустелых кладбищ. Люди, сидящие в машине, руками показывают на оснеженные вершины гор. Каждое место здесь освящено легендами. Таинственный огонь зажигается по ночам на вершине Ала-Мышик. Сказочный богатырь некогда взошел на эту гору, и перед ним раскрылась вся страна, С горы он увидел за много верст своего быстроногого коня. Привязанный к столбу конь бпл копытами землю. Богатырь крикнул так, что колыхнулись вершины гор, посыпались камни с высоких скал: — Эй, эй, ленивые люди, отвяжите и напоите коня! Люди в машине продолжают рассказывать о подвигах славного богатыря Манаса, имя которого запечатлено в поэтических сказаниях и песнях. Я прислушиваюсь к словам, приглядываюсь к лицам, и мне начинает казаться, что сам слышу громовой голос великого богатыря, проносящийся над горами... Путешественника, ожидавшего увидеть дикую горную страну, на первых порах неизбежно ожидает разо- чаровг, 4ie. Прекрасные автомобильные дороги проложены по Тянь-Шаню. Московские и ленинградские шоферы позавидовать могут своим собратьям, спокойно гоняющим машины по горным трактам Киргизии, — тракты эти не уступают хорошим европейским дорогам. В горных аилах центрального Тянь-Шаня нередко горит электричество. В отдаленнейшем районе горного края люди справляют юбилей народного акына-певца. Приезжие многочисленные гости нашли приют в школе, обширное и благоустроенное помещение которой было отведено для проведения народного праздника в честь поэта. Усталому путешественнику не приходится заботиться о питании и ночлеге. Всюду находит он гостеприимный приют и обед. Почетного гостя потчуют кумысом. «Шампанское» горных кочевников льется рекою. Мы сидим на кошме, по-первобытному поджав под 150
себя поги. Двое молодых киргизов вносят сшитый из кожи козла мешок —чанач. Сосед, старый киргиз, подмигивает добродушно: — Кумыс кушать будем!.. Из тяжелого, наполненного кумысом чанача жен-* щины разливают в пиалы густую белую жидкость. Пи-« тие происходит торжественно н степенна. Почтительно принимает гость пиалу, наполненную пенистым на*< питком. — Хорош, хорош кумыс! — облизывая губы, говорит старый киргиз-сосед. — Кумыс пить будешь — сильный, веселый будешь... Степенно и чинно движется заздравный дружеский пир — той. Так тысячу лет назад у походного чанача, наполненного кумысом, собирались люди. Над головами людей простиралось небо. От их одежды, от обуви и волос пахло конским потом и ковылем. Неторопливо пили они кумыс — напиток степных кочевннков-джиги- тов. За кумысом складывались сказания, о подвигах непобедимого богатыря Манаса пели свои песни неутомимые сказители-манасчи... Подобрав иод себя ноги,, мы сидим вокруг наполненного чанача. Женщины продолжают наливать кумыс, Босыми ногами неслышно ступают они по разостланной на иолу мягкой кошме. Движения женщин легки н грациозны. Гибкими руками ставят они перед гостями наполненные' степным напитком большие круглые пиалы. Я вглядываюсь в лица, вслушиваюсь в говор пирующих гостей. Сколько достоинства в каждом движении, в каждом вымолвленном слове! Неловкий поспешный жест здесь кажется неприличным. Спокойно и важно опорожняют свои чаши пирующие гости-киргизы. Лица их светятся оживлением. В их смехе, в движениях много детского, непосредственного. Старый юбиляр-певец сидит в центре. Широкое обветренное лицо его освещено умом и добродушием. Обширный загорелый лоб открыт. Мелкие добрые морщины сбираются на внсках и у переносья. С любезной готовностью оборачивает он седую свою голову к гостю, обратившемуся к нему с вопросом. В глазах его бодрость и ум. Многое видел на своем веку старый аксакал-поэт. Он помнит величайших певцов своей родины. Сурова, обильна событиями была жизнь акына. С детской беззубой улыб¬ 151
кой прислушивается он к словам своих собеседников. Круглая голова аксакала склоняется к плечу. Сухая, обожженная солнцем рука привычно гладит узкую бо- . роду. Весь киргизский народ знает и чтит своего старого акына-певца. Множество сказок, песен и басен поведая народу старый певец. Глаза аксакала полны юношеского оживления. Любовь и признание омолаживают его, вливают силу в старческие жилы. Я смотрю на лицо старого поэта-певца. Ни малейшей суетливости не замечаю в степенных движениях морщинистых старческих рук. Скромность и простота поэта кажутся величественными. Сдержанно и просто, как должное, принимает он почет и любовь окружающих его многочисленных друзей. СЕРДЦЕ ПЕВЦА После обильной еды, запив угощение последней чашей кумыса, гости выходят на вольный воздух. Солнце стоит высоко над горами. Низко, касаясь земли, плывут пушистые белые облака. Все население аила собирается в маленьком садике- сквере, посаженном здесь недавно. Молодой зеленеющий сад — гордость обитателей горного поселка. Здесь происходят собрания, решаются колхозные и общественные дела. Для почетного юбиляра приносят из школы единственный стул. Слушатели садятся в широкий круг на земле, по-кочевому поджав под себя ноги. Нужно иметь привычку сидеть долго с поджатыми под себя ногами. Концерт начинается выступлениями местных певцов и акынов. Обожженные солнцем, запыленные дорожною пылью люди выходят на круг, заменяющий эстраду. Жильные струны киргизской домбры едва звучат. В мелодии киргизских напевов почти отсутствуют протяжные переливы, обычные в восточной музыке. Музыка киргизской песни стремительна и быстра. В ней слышится ритм поступи коня, стремительность всадника, скачущего на горячей лошади. Сидящие в кругу люди с глубоким вниманием слушают выступления певцов. Порядку и тишине зрительного зала позавидовать может самый культурный театр* 152
Я оглядываю лица слушателей, мужчин и женщин. Вижу оживленные лица, радостные улыбки. Пятилетняя девочка, держа во рту палец, неторопливо выходит в центр круга. Появление девочки не нарушает торжественности и тишины. Люди улыбаются, делают девочке знаки. Но она завороженно останавливается перед певцом и, наклонив черноволосую голову, внимательно слушает песню. На смуглом лице девочки не движется ни одна черта, ее поза доверчива и спокойна. Один за другим выступают певцы перед многочисленным собранием слушателей. Круг незаметно сужается. Окруженный людьми, старый акын-юбиляр кажется отцом, патриархом, к которому сошлось многочисленное, многоголовое потомство. Я вижу головы юношей, стариков, женские головы в цветных повязках. С глубоким вниманием слушает аксакал выступления молодых певцов. Обожженная солнцем стриженая голова его наклонена к плечу. Изредка степенным движением руки ободряюще оглаживает он свою бороду. Жест этот должен ободрить и обрадовать певца. Я сижу в кругу знатных гостей. Мне близко видны лица выступающих певцов. Вижу глаза, пальцы, быстро и ловко перебирающие жильные струны. Звуки музыкального инструмента почти неуследимы. Нужна полная тишина, чтобы слышать аккомпанемент домбры. Слушатели сидят неподвижно в тени маленьких де- ревцев сада. Людей точно магнитом тянет к певцу. Ярким пятном выделяются женщины. Они сидят на земле, подобрав ноги. Черные волосы заплетены в косы. На миловидных лицах женщин светятся улыбки. Черные продолговатые глаза внимательно и лукаво смотрят в лицо певца. Другие женщины подходят к кругу и садятся. Их движения легки, как у танцовщиц. Внимательно и неторопливо оглядываю круг слушателей. Сколько выразительных, живых лиц! Не нужно знать язык певца. На лицах слушателей читаю содержание героической поэмы. Слышу голос певца, вижу движения рук и головы, с необычайной выразительностью подчеркивающие слова сказания. Лицо певца-маиасчи преображается. Он сам как бы видит перед собою воображаемого поэтического героя. Поэтическая сила сказания подобна гипнозу. На глазах моих совершается чудо. Подвластные слову певца слу¬ 153
шатели как бы воочию видят и переживают события. Вместе с богатырем Манасом участвуют они в бешеной скачке, бьются в смертном бою. Они плачут слезами вдовы Манаса, потерявшей любимого мужа, ликуют, слушая о подвигах Семитея, грозного и храброго сыпа Манаса.., Среди опытных исполнителей Манаса был маленький мальчик-манасчи. Под одобрительный смех зрителей мальчика посадили на стул. Босые ноги юного ма- насчи не доставали земли. Прикрыв глаза, он детским голосом запел слова поэмы. Сотни восхищенных глаз смотрели на юного певца. Только два раза неопытный манасчи споткнулся. Собрание поддержало его одобрительном смехом. Маленького манасчи сняли со стула. Старый акын- певец отечески поцеловал его в голову. На лице акына играла счастливая улыбка. Путь поэта не был пустынным. Слагая звучные песни, он делал нужное дело, Не было человека, который смел бы упрекнуть поэта, Достойно и честно прошел свой путь старый певец. В дни печали и испытаний бодрой песныо поднимал он дух народа, в час пира легкой шуткой вызывал смех. Сказки и притчи учат мудрости и спокойствию. Стихи его — как мед, как услаждение счастливым, целебное лекарство для испытывающих потребность в участии и защите. Детская простота и спокойная мудрость светятся в его глазах. С неспешной готовностью обращается он к каждому, кто решается подойтн. Походка его легка и спокойна. Неторопливо он движется но земле. Глубокие морщины лежат на его лице. Лучами разбегаются они при каждой улыбке, и кажется, что лицо его светлеет. Слушая песни, люди идут за мудре- цом-поэтом, как стадо серн к водопою: ибо живому источнику ключевой воды в раскаленной пустыне должно быть подобно сердце певца.., ГОРОД В ГОРАХ Раскинувшийся у подножия снеговых гор зеленый городок тонет в густых яблоневых садах. Серебряные стволы высочайших пирамидальных тополей возносятся над крышами в небо. Шестьдесят лет назад, в год смерти знаменитого русского путешественника, здесь 154
был небольшой пограничный поселок. В захолустном городке Караколе размещался небольшой гарнизон, В маленьких домиках, укрытых садами, жили русские люди. Путешествие в отдаленнейший горный край справедливо считалось опасным и трудным предприятием. Сюда приезжали лишь отважньш искатели приключений да отчаявшиеся переселенцы-крестьяне, которых на край света гнали голод н безземелье. Направляемые царским правительством русские переселенцы, одолевая тысячи верст пути гужевым походным порядком, через степь н пустыни тянулись в обетованный хлебный край. Безземельных, голодных людей манила мечта о молочных реках и кисельных берегах, столь свойственная каждому . человеку. Не всем этим людям удалось добраться до вольных земель, не тронутых сохой и лопатой. Измученпые дальней дорогой, непривычным зноем пустыни, искавшие вольных земель люди тысячами погибали в дальнем пути. Костями переселенцев усеян тяжелый, нерадостный путь. Добравшиеся до назначенных мест селились па вольных степных угодьях и, по свойственной русскому человеку вековечной привычке, на целинных, нетронутых местах с величайшим упорством начинали новую, оседлую жизнь. От коренных русских жителей зеленого городка по сие время можно услышать сохранившиеся в памяти рассказы о великих трудностях далекого путешествия. Детям своим и внукам рассказывали деды, как ходили из России в далекий горный край, прося милостыню в дороге, как незнакомые сердобольные люди, жалея несчастных, бросали в разбитые повозки измученных переселенцев медные пятакн и копейки. Первые опыты заселения отдаленного, дикого края были весьма неудачны. Царские чиновники нередко селили людей на необжитых, диких местах, лишенных воды и дорог. Отрезанные от мира, заброшенные в горах русские переселенческие новоселки хирели, люди разбегались искать новых, удобных мест. Проезжих хороших дорог в стране не было в помине. Быт и обычаи населявших горную страну диких кочевников-киргизов, никогда не касавшихся лежавшей втуне степной плодородной земли, русским переселенцам-крестьянам казались чужими* В те отдаленные годы возле голубого широкого озера обосновались первые русские земледельческие се¬ 155
ления-станицы. На берегах пустынного Иссык-Куля весело забелели стены украинских хаток с расписными ставнями-распашонками, с резными скворечнями на воротах. На вскопанной, вспаханной руками русских людей целинной земле зазеленели первые хлебные посевы, зацвели, закурчавились яблоневые сады и богатые огороды. Ныне в окрестностях горного озера на плодороднейших землях обширной долины процветает много больших русских колхозов, выросших и окрепших на месте первых переселенческих новоселков. Русское население особенно многочисленно в восточной, наиболее плодородной части долины. На колхозных базарах до сен поры можно увидеть российских крестьян-бородачей, как бы пожаловавших с картины, изображающей старинную русскую деревню. Усы и борода здесь по-прежнему пользуются почетом. Никто из бородачей-стариков не видел своими глазами Россию, и только редкому старику доводилось побывать в сказочно далекой Москве... Проложенная царским правительством железная дорога приблизила к России этот отдаленнейший горный край, в прошлые времена считавшийся почти недоступным. Но по-прежнему тихо и застойно двигалась в глухом городке жизнь. Долгие годы непочатый и богатый край оставался почти пустынным. Присылаемые правительством чиновники приезжали и уезжали, предварительно постаравшись набить карманы. В департаментах писались и печатались указы и постановления. Судьбами людей и страны распоряжались на местах люди, облеченные полнотой власти. Этим людям было вручено попечение о процветании и благополучии подчиненного им дикого края. Чиновникам было мало дела до нетронутых богатств страны и открывавшихся возможностей. Довольство и благополучие располагали к лени и неподвижности. Чиновники и горожане жирели, предпочитая отсиживаться в своих домах, обрастали семьями и хозяйством. Личные мелкие интересы, провинциальный застой заслонили государственное общее дело. Вместе с людьми к небесным вершинам Тянь-Шаня переселился живучий быт гоголевских городков. Редкие предприимчивые люди, приезжавшие приложить силы свои в далеком краю, напрасно теряли энергию, обивая пороги начальства. Проекты и предложения смелых людей 150
складывались на вечные времена под спуд. Шевелиться и действовать продолжали одиночки-купцы. По трактам и дорогам нагорной Киргизии двигались караваны с товаром, находившим сбыт в полудикой стране. В горах Тянь-Шаня процветала контрабанда. Начальство смотрело на контрабанду сквозь пальцы. Жульничество и воровство были для чиновников обычным приемом наживы. В убыток государству на контрабанде богатели чиновники-взяточники да их приятели, контрабандисты- купцы... МОГИЛА ПУТЕШЕСТВЕННИКА В этом маленьком захолустном городке, укрытом садами, некогда прервалась жизнь русского славного путешественника, неутомимого исследователя и охотника, вдоль и поперек исходившего неведомые азиатские просторы. Люди рассказывали, что, готовясь в последнее путешествие к манившему его таинственному Тибету, расставаясь со своей тихой смоленской усадьбой, прощаясь со старушкой Макарьевной, Пржевальский как бы предчувствовал свою гибель. Путь до Пишпека был проделан благополучно. Располневший и отяжелевший к пятидесяти годам, видавший виды путешественник на сей раз особенно страдал от изнурительной жары. Пржевальский шутливо жаловался друзьям на выросший живот, мешавший ему двигаться с былою легкостью и свободой. «Груз лишний приходится па себе таскать, — говаривал он, отдуваясь. — Легкое ли дело — больше шести пудов теперь вешу...» Несмотря на нестерпимую жару, Пржевальский с прежнею страстью продолжал охотиться. В зарослях Чуйской долины он за два дня настрелял целый мешок фазанов, которых в те времена водилось здесь великое множество. Изнемогая от жары, путешественник напился воды из реки Чу. Тот год среди киргизского населения свирепствовал брюшной тиф. Сами киргизы опасались пить воду из гнилой, мутной реки. Вернувшись в город, Пржевальский почувствовал себя худо. Со свойственным ему пренебрежением к невзгодам и лишениям он мужественно перемогал болезнь: сам следил за сборами экспедиции, за укладкою снаряжения, отправлявшегося в горы. Добравшись до Каракола, Пржевальский был вынужден 157
остановиться. Окружавшие путешественника люди впервые заметили в нем тревогу и беспокойство. В один день больной переменил три квартиры. Его давили стены, не нравился скучный, захолустный городок. Чувствуя серьезность болезни, Пржевальский, однако, потребовал, чтобы его перевезли из города на бивуак, ближе к горам и природе. В привычной походной обстановке он почувствовал себя лучше. Казаки, обслуживавшие экспедицию, выбрали для бивуака место у подножия гор на берегу потока. Больному путешественнику понравился этот бивуак. Здесь — в походной юрте — Пржевальскому на первых порах стало легче. Однажды на вершине ближайшей скалы казаки увидели черного грифа. С радостью сообщили они об этом своему начальнику. Одолевая болезнь, Пржевальский взял ружье. Метким выстрелом он уложил грифа. Это был последний выстрел и последняя добыча замечательного русского путешественника, охотника и стрелка. Через несколько дней Пржевальский умирал. Он лежал на кошме в своей походной кибитке. Из города вызвали доктора (Пржевальский все время отказывался от медицинской помощи). Доктор, не задумываясь, определил тиф. В сохранившихся докторских записях сказано, что у больного нехороший цвет кожи, вздут живот. Пржевальского с трудом уговорили перебраться в город, под наблюдение врача. Для него было отведено особое помещение в гарнизонном госпитале. Ко времени прибытия больного помещение привели в порядок, вычистили и выбелили стены. Здесь знаменитый путешественник скоро скончался. Оп умирал далеко от своей родины. Последняя воля его была — выбрать для погребения место на берегу голубого Иссык-Куля, так, чтобы могилу не размывали волпы прибоя. Он просил положить себя в гроб в простой экспедиционной одежде. Любимое свое ружье завещал своему ближайшему помощнику, другое ружье Пржевальский оставил молодому участнику экспедиции юнкеру Козлову — будущему русскому путешественнику и исследователю Азии. — Надпись на памятнике пусть будет самая~ простая, без упоминания генеральского чина, — просил умирающий. — Напишите: «Путешественник Пржевальский»,. Это самое почетное для меня звание, 158
Воля умирающего была исполнена. Пржевальского Похоронили на берегу озера Иссык-Куль. Голубые волны омывают подножие памятника знаменитому русскому путешественнику. Манившие своей неприступностью горы «Небесного хребта» видны с могилы. На гранитном тесаном камне простая значится надпись; ПУТЕШЕСТВЕННИК НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ ПРЖЕВАЛЬСКИЙ К могиле знаменитого путешественника от города нет проезжей дороги. Машину приходится оставлять в степи, у канавы, заросшей ковылем и полынью. Шагая через рытвины и кочки, мы пробираемся к одинокому 4 памятнику, маяком вознесшемуся над крутым откосом. Внизу простирается голубая гладь озера. Сливаясь с небом, сияют снежные вершины гор. Я подхожу к памятнику, увенчанному изображением степного орла. Распластав крылья над картой Азии, птица держит в клюве бронзовую ветвь. Тень от высокого памятника, от бронзовой птицы падает на землю, заросшую степной горькой полынью. В пустынном одиночестве высится могила славного путешественника* Несколько небольших деревьев, посаженных заботливой рукою, скрашивают суровый азиатский ландшафт. Горный простор окружает одинокую, пустынную могилу. Сняв шляпу, долго стою над каменным надгробием. Простая надпись свидетельствует о суровой скромности путешественника, прославившего нашу страну. НАД ГОЛУБЫМ ОЗЕРОМ Посреди высочайших гор, воздушной цепью окруживших обширную впадину-долину, покоится прекрасное голубое озеро. Жители береговых селений называют это озеро морем. Как в настоящем море, синя и прозрачна глубь. На двести километров распахнулось голубое пространство. Высокие волны гуляют на широком просторе. Страшны, сокрушительны над горным озером бури,. С необычайной силой обрушивается с ледяных гор. 159
страшный ветер. Грозовые тучи низко стелются над водою. Клочья разрозненных туч задевают о гребни клокочущих волн. В грозовую минуту серой пеленою поднимается над степью летучая пыль. В одно мгновение изменяется величественный горный ландшафт. Спустив паруса, торопятся к берегу рыбаки. Горе маленькой рыбачьей лодке, настигнутой на озере бурей!.. Как гнев легендарного богатыря Манаса, проносится над озером буря. Но чище, прозрачнее воздух после грозы. Еще долго гуляет по озеру высокая зыбь, но уже близко видятся ледяные вершины «Небесных хребтов», кажущиеся застывшими облаками, освещенными солнцем. В тихую, ясную погоду спокойна голубая озерная гладь. Легкие волны прибоя ласково набегают на береговой чистый песок. После утомительного пути путешественнику приятно погрузиться в их прохладную влагу. Необычайно прозрачны воды горного озера. В хорошую погоду на многосаженной глубине видится озерное дно. Маленькие пароходы совершают обычные рейсы по высокогорному озеру-морю, окруженному снеговыми горами. Капитан парохода может показать место, где на дне озера покоится древний город. Здесь под водою можно увидеть погребенные в воде стены. Не раз добывали рыбаки со дна озера древнюю китайскую утварь. Никто точно не знает о происхождении и судьбе погибшего города. Возможно, что этот древний город был затоплен после великого землетрясения, еще в незапамятные времена образовавшего обширную Иссык-Куль- скую долину. Поднявшись над озером в горы, путешественник с особенной силой чувствует суровую пустынность окружающей его азиатской природы. На Тянь-Шане нет богатого разнообразия растительного мира. Здесь нет лесных зеленых массивов, пышными ярусами покрывающих северные склоны Кавказского хребта. Дика и однообразна растительность гор. В щелях и темных расселинах, на отвесных обрывах заросших мохом ущелий в разнообразных положениях лепится стройная ель. На необычайную декорацию похожа заросшая горным лесом теснина. Черные скалы нависли над головой путешественника, самому себе ’здесь кажущегося ничтожной букашкой. Горные голуби вьются в недосягаемой вышине. Легкими хлопьями кажутся они путнику, про¬ 160
бирающемуся в глубине узкой теснины. Холодный мутный поток мчится по дну каменной щели. Солнце никогда не заглядывает в холодную глубину. Ледяным холодом веет от быстрого потока. Холодные брызги окатывают путешественника и его привычную лошадь, смело ступающую пробитою над потоком тропою. Над путешественником нависли дикие камни, поросшие терновником и лесным мохом. Холодный ветер струится в узкой щели. Направо и налево высятся темные ели. Чудится, они навсегда застыли в каменной неподвижности горного ландшафта. На фоне гранитных скал деревья кажутся повисшими в воздухе. Как бы подчеркивая окружающую путника неподвижность, высоко над расселиной луч солнца пронизывает воздух, свечами зажигая вершины деревьев... Выше и выше поднимается в горы путешественник- охотник. Бодрая киргизская лошадка уверенно и привычно ступает по краю каменной тропы, пробитой на дне ущелья. Охотник слышит ее дыхание, чувствует потную теплоту лошадиного тела. Голова кружится от усталости, от недостатка воздуха в горных высотах. Доверившись лошади, спокойно бредущей с опущенной головою, любуется путешественник окружающей его чудесной горной природой. Нужно родиться и долго жить в горах, чтобы полюбить и навсегда привыкнуть к дикой горной природе. Непривычного путешественника подавляют простор, неохватные, грандиозные пространства. Микроскопическим существом чувствует себя здесь человек. Напрасно глаз ищет знакомого зеленого уголка, уютного тихого пристанища, любезного сердцу жителя русских равнин. Здесь все величественно и недоступно. И одиноким, подавленным грандиозностью суровой природы может почувствовать себя на первых порах впечатлительный путешественник, самоотверженно забравшийся на высокие снежные вершины. Но никогда не забыть ему первого впечатления, произведенного величественной красотою гор. Во сне будут видеться воздушное пространство, темные теснины ущелий, ослепительные вершины, как бы слившиеся с безбрежной голубизной неба. Запомнится чудесное голубое озеро, и—как первых путешественников и исследователей — с неудержимой силой потянет его в этот чудесный край простора и охоты. МJ!'"Т'ТОП, *р. 2 iC'*
В НЕБЕСНЫХ ГОРАХ Пристрастие и любовь к увлекательным скитаниям по обширной стране нашей, рассказы бывалых людей привели меня в горный охотничий край. Здесь впервые увидел я подлинную Азию—далекую, сказочную горную страну, имя которой некогда влекло к себе самых отважных и предприимчивых путешественников. Любуясь горами, здесь человек чувствует величие земли. Подобных гор нет во всем мире. Кажется, самого неба касаются их снежные вершины. «Небесным хребтом» называются цепи гор, которыми любовался путешественник Пря^евальский. Загадочной неприступностью манили путешественников эти горы. Кажется, сказочные неведомые страны скрываются за белыми ледниками, слившимися с небом... Путешественник-наблюдатель чувствует себя потрясенным. Величественными, неприступными представляются слившиеся с небом сверкающие хребты. Нет возможности сосчитать высокие снежные вершины. Не всякому альпинисту удается приблизиться к их ледяным пикам. Мне всегда было чуждо увлечение альпийским спортом, требующим от человека крайнего напряжения сил. Из опыта путешествий знаю, как раздражительно действует иа охотника крайпяя усталость. Переутомленный путешественник и наблюдатель как бы слепнет* и глохнет, теряет тонкость и остроту чувств. Крайне уставший человек неспособен к радостным переживаниям. Для него исчезает прекрасное в окружающей его природе. В скитаниях, на охоте стараюсь я не переутомляться. С большой экономией расходую силы, чтобы сохранить свежесть и радостность восприятий. Свежий и бодрый просыпаюсь на солнечном восходе. Ни одно движение не ускользает от глаз. Слышу сокрытые звуки, и обоняние чувствует тончайшие запахи, наносимые ветром. Но с величайшей почтительностью готов я изумляться упорству и долготерпению смелых альпийских путешественников, упрямо стремящихся к своей цели. Никакие препятствия не могут остановить их. С несокрушимой настойчивостью, презирая опасность и усталость, пробираются они к самым высоким вершинам. Множество смелых путешественников-альпииистов побывало в горах. Описаны и исследованы горные пики, изучены опасные, недоступные ледники. Теряя послед¬ 162
ние силы, люди не раз поднимались на самые высокие вершины, чтобы убедиться в своем могуществе и упорстве. В скромных охотничьих путешествиях меня не соблазняют головокружительные рекорды. Забыв о цели похода, часами готов я любоваться внезапно раскрывшейся перед глазами прекрасной панорамой. Подолгу засиживаюсь в густом синем лесу. С поэтическим чувством любуюсь спокойным течением лесной рыбной реки, полетом диких птиц, проносящихся над головою. Я слушаю пение птиц и радуюсь встречам с людьми, поэтически чувствующими природу. В отдаленнейших и глухих окраинах нашей страны, куда завлекала меня скитальческая страсть, всегда находил я близких моему сердцу людей. Я встречал их на островах ледяной Арктики, в суровых просторах уральской тайги и на берегах лазурного южного моря. Всегда волновали и радовали меня эти встречи. В охотничьих скитаниях, в далеких и радостных путешествиях обретал я новых и верных друзей, связь с которыми никогда не обрывалась. После тяжелого подъема останавливаемся на привал вблизи ледников. Отраженное снегами солнце слепит и слезит глаза. Резкий, дующий с вершин ветер обжигает лицо. Обширная, неохватная глазом, раскрывается внизу долина. В дымке тумана видятся голубая гладь озера, сплетения и узлы гор, зеленые склоны и пастбища, граничащие с ледниками. Грандиозною, недоступною кажется сверху горная страна — вершины и хребты гор, накрытых вечными снегами. Опытный спутник и проводник с привычной распорядительностью устраивается на привал. Его не волнует, не трогает необычайная для новото зрителя чудесная панорама. Привычными руками расседлывает и стреноживает он усталых лошадей. Под навесом голой скалы синей струйкой взвивается дым костра. С необычайной быстротою наступает ночь в горах. Падает в темную пропасть скрывшееся за хребтом солнце. Черная, непроглядная тень покрывает ущелья* В звездном мерцающем свете аспидными кажутся зуб-» чатьге вершины гор. 163
Лежа под небом, как бы в центре вселенной чувствует себя путешественник. Открыв глаза, он любуется на звездный шатер, раскинутый над горами. Звезд так много, что весь мир кажется наполненным звездным призрачным светом. Взволнованный величием звездного неба, ночь путешественник проводит почти без сна. Но так живителен воздух в горах, так радостны и свежи впечатления, что такая бессонница не утомляет. Бодрый и свежий поднимается утром охотник с каменного ложа. Струя воды из горного родника обжигает лицо. В дымке рассвета на скате горы дремлют стреноженные лошади. В пелене спустившегося тумана они видятся огромными недвижными изваяниями. Тихо закипает чай в походном чайнике-котелке — верном спутнике охотничьих путешествий. Зыбкий утренний холод пронизывает тело. Подкрепившись кружкою чая, садится в седло путешественник, чтобы продолжать счастливое свое путешествие... ДЖЕТЫ-ОГУЗ В диком лесном ущелье, на берегу потока, несущего с ледников мутную воду, бьют из земли целебные горячие ключи. Запах серы и железа распространяется от воды. В горячей воде можно сварить яйцо. С незапамятных времен съезжались сюда люди лечиться от тяжких болезней. В ямах, запросто вырытых в каменистой земле, принимали они целебное купанье. Слава лечебной силы источников распространялась далеко. В прошлые времена больные не соблюдали норм и режима. Лечившиеся водою сами выбирали и устанавливали способы и сроки лечения. Те, кто мог выдержать высокую температуру, предпочитали купаться в самом горячем ключе. Такое купанье не всегда кончалось благополучно. Случалось, запарившихся больных вынимали из ванны без чувств. Там, где бьют из земли горячие целебные ключи, теперь построен большой лечебный курорт. Дикая горная природа окружает новые здания курорта. Много больных приезжает лечиться в ущелье Джеты-Огуз, отныне Лгавшее знаменитым. Здесь живут и лечатся больные Йз всех областей Киргизской республики, нередко 164
можно встретить гостей из далеких Москвы и Ленинграда. Даже здоровому человеку полезно и приятно посидеть несколько минут в умеренно горячей воде. Купанье в горячем источнике хорошо ободряет путешественника после утомительной и долгой дороги. Выходя из воды, чувствуешь себя успокоенным и освеженным. Искупавшись в горячих ключах, с новыми силами поднимаемся в горы, к зеленым пастбищам — сыртам. Заросшие синим лесом гранитные скалы возносятся над потоком. Холодный воздух струится меж стен каменного ущелья. Ледяные брызги летят в разгоряченное лицо путника, склонившегося над потоком. Чем выше поднимаемся — глуше, темнее каменное ущелье. Здесь, на большой высоте, у непривычного путешественника немного кружится голова. Легок и чист разреженный горный воздух, приятна прохлада, струящаяся с ледников. Ближе и ближе видятся вершины гор. Мы видим сверкающий край ледника, обширные зеленые пастбища, дающие приют круторогим архарам. Но обманчива кажущаяся близость снежных вершин. Счастливым чувствует себя путешественник и охотник. Вновь раскрывается перед ним горный простор. Он видит сверкающую гладь озера. Близким кажется небо, соединившееся с горами. Отсюда недалеко до горной границы, проходящей по хребтам и снежным вершинам. За вершинами гор лежат многолюдные далекие страны. Опасен и тяжел горный путь. Тяжесть этого пути знают бойцы-погра- ничники, несущие охрану отдаленнейших границ нашей страны. В неприступных горах, на оснеженных вершинах находятся их посты и заставы. Нужно железное здоровье, выносливость крепких людей, чтобы выдержать долголетнюю службу в горах. Вечером, спустившись на отдых, вновь останавливаемся в долине Джеты-Огуз. Семь красных скал возвышаются над долиной. Заросшие лесом скалы кажутся грандиозными изваяниями. На кирпично-красных обрывах высоко белеют узоры известковых потеков. Вечернее солнце освещает и золотит вершины скал. Горные голуби гнездятся на недосягаемой высоте. Мы располагаемся у подножия скалы, роняющей тень на долину. Прозрачный ручей струится в камен* • 1СЗ
ном ложе. Здесь, в глубине горного ущелья, выбиваются из земли горячие целебные ключи, чернеют крыши прилепившегося в горах поселка-курорта. — Послушай старую сказку, — указывая на красные скалы, говорит веселый, словоохотливый проводник. — В незапамятные времена в горном краю жили два знатных и могущественных хана, властители многочисленных и богатых родов. Одпажды жадный и злой хан похитил у своего соседа красавицу жену. После этого два рода стали спорить и воевать между собою. Башковитые люди посоветовали злому хану: «Твой враг требует, чтобы ты вернул ему жену, — сказали советчики. — Что же, ты можешь выполнить его желание. Убей женщину, а ее труп передай тому, кто добивается ее возвращения. Что может ответить твой враг? Его требование ты исполнил. Сердце твое будет спокойно, ибо он не сможет владеть женщиной, которую ты ему возвратишь...» Совет башковитых людей понравился жадному хану. Чтобы выполнить злой умысел, он устроил в горах большой поминальный той — пир. Множество людей съехались в гости. Семь красных быков были убиты, чтобы приготовить поминальное кушанье для пиро-. вавших. Когда был повален и убит последний, седьмой бык, злой хан сам вонзил нож в сердце возлюбленной. Горячая кровь брызнула из раны и окропила горы, — до сего времени видна эта кровь на утесах. Вместе с алою кровью из раны хлынула кипящая вода, горячий поток затопил всю долину. В кипящей воде погибли пирующие гости и весь многочисленный род хана-убийцы. Волны потока далеко отнесли приготовленные для поминального пира туши красных быков. Посмотри и посчитай хорошенько эти туши: семь красных быков — семь красных утесов. Поэтому до сего времени называется эта долина Джеты-Огуз, что по-киргизски значит — долина Семи быков... ОХОТНИЧЬИ БОГАТСТВА Еще до отъезда в Киргизию от бывалых людей я много слышал увлекательных рассказов об охотничьих богатствах далекого горного края. Охотники, побывав- 166 I
гапе в горах Тянь-Шаня; рассказывали об изобилии фазанов в степных зарослях и угодьях, о множестве уток всевозможных пород, ежегодно прилетающих зимовать па пустынное незамерзающее озеро. В степях и степных долинах скопляются многочисленные стаи местных и прилетных дроф, на которых охотятся здесь только зпмою. В недавние времена городские охотники возвращались с возами настрелянной дичи. В последние годы вблизи городов и больших селений охота значительно обеднела. Меньше стало фазанов, обеднели угодья горной и степной дичью. Оскудение охоты объясняется обилием городских и сельских охотников, истреблением зарослей, дававших надежный приют птице и зверю. В глухпх, отдаленных районах Тянь-Шапя много дичи. На склонах гор нетронуто пасутся стада много** численных серн — теке, наблюдать которых можно почти ежедневно. Легконогие, быстрые, как ветер, антилопы-джейраны на глазах путешественника перебегают дорогу. В долинах горных рек, в лесных урочищах, в заросшей ковылем степи живут и скрываются степные разбойники — волки, прячутся хитрые лисицы, в неисчислимом количестве водится степной маленький заяц, охота на которого здесь не представляет интереса. В лесах и ущельях, заросших смолистой елью, в колючих, непролазных зарослях кустарников бродят медведи, плодится горный кабан. В горах встречают охотники барса, здесь никогда не нападающего на человека. На горном озере Иссык-Куль находят приют лебеди, гуси, остающиеся здесь на зимовку. Ружейному охотнику большое удовольствие доставляет охота на каменную куропатку. Доверчивая птица держится многочисленными стаями, и бывает, что от одного удачного выстрела падает несколько подстреленных птиц. Высоко в горах можно найти уларов — горных индеек. Птица эта стала большой редкостью, и не каждый охотник может похвастать редкой добычей... На вершинах гор, у белоснежных сверкающих ледников, держатся стада круторогих архаров. Приезжему охотнику лестно увидеть редкостного зверя. Нужно принять много труда и лишений, чтобы исполнилось заветное желание. В летнее время архары держатся высвко в горах. На почти недоступных горных пастбищах, вблизи ледников, находятся их становища. Не у всякого 167
охотника поднимается рука на прекрасное и редкостное животное. Положив ружье, предпочитает он любоваться грациозными движениями горных баранов. Кажется, не существует для них препятствий. С необыкновенной легкостью, почуяв опасность, мчатся они по краю головокружительной пропасти, карабкаются на отвесные скалы, перепрыгивают через расселины, зияющие темной глубиною. Нужно уметь хорошо наблюдать, знать места обитания и повадки строгих животных, чтобы насладиться зрелищем, которое доступно не всякому охотнику. У страстного и любознательного охотника навсегда останется чудесное впечатление первой встречи с архаром. В горах Тянь-Шаня на архаров обычно охотятся поздней зимою, когда сторожкие звери спускаются ниже и в горах наступают законные сроки зимней охоты. В летнее, теплое время стада архаров держатся на высокогорных малодоступных пастбищах. В долины и степные пастбища архары не спускаются. От охотника требуется * много терпения, чтобы близко полюбоваться пастбищем архаров. Нужно преодолеть большие и опасные дорожные трудности, переходить хребты и теснины. Местным охотникам-киргизам известны места обитания архаров. Посреди горных пространств, накрытых белыми облаками, нелегко приметить стадо. Но зорок и точен глаз привычного горного стрелка. На большом расстоянии видит он животных, рассыпавшихся по каменистому откосу. Издали архары кажутся неподвижными. Только орлиный глаз киргиза-охотника безошибочно отличает затерявшихся между камней животных. Осторожный знак делает он своему спутнику. Прижимая к глазам бинокль, в далеком пространстве впервые видит охотник редкостных зверей, спокойно пасущихся на краю головокружительного обрыва. АРХАРЫ Не чувствуя опасности, спокойно пасется в горах большое стадо архаров. Снежные вершины окружают пустынное высокогорное пастбище. В хороший бинокль видно, как неторопливо передвигается стадо по горному крутому откосу. Вот остановился старый вожак и, подняв голову, как бы прислушивается к горным звукам. 168
Ближе и ближе подбирается к пастбищу архаров осторожный охотник. Он то припадает к земле, то долго прячется в выступах каменных скал. Все чувства охотника сходятся на необыкновенном и чудесном зрелище, любоваться которым доступно не каждому счастливцу. На границе вечных снегов, по склонам альпийских высокогорных лугов пасутся в летние месяцы осторожные круторогие горные бараны — архары. Их редко можно увидеть ниже пояса льдов. Здесь, на большой высоте, никогда не бывает большой жары. Холодный ветер струится с ледников, безлюдная недоступная пустыня окружает строгих животных. Цепляясь за каменные выступы, выше и выше пробирается охотник к пустынному пастбищу. Головокружительные пропасти раскрываются под его ногами. Непривычному человеку трудно поглядеть вниз. Но самые большие трудности готов преодолеть страстный охотник, чтобы осуществилось заветное желание поближе увидеть редкостных архаров. Нагруженный походным снаряжением, с биноклем в руках, поднимается к горному пастбищу упрямый охотник. Его не страшат ночлеги на голой каменистой земле. Подбросив в голова походный мешок, чутко дремлет он на своем каменном ложе. Малейший звук слышится в ночной тишине. Близким кажется небо — миллионы сияющих над горами звезд. Трудно дышать на больших горных высотах. Удары сердца отдаются в ушах. Но чист и прозрачен воздух в горах. Помолодевшим и легким вновь чувствует себя видавший виды путешественник-охотник. Кажется, свалились с плеч годы. Просыпаясь и засыпая, чувствует путешественник величие окружающего его мира, все радостнее, все полнее бьется сердце... Ранним утром, на восходе солнца в горах, подкрадывается к стаду архаров освеженный отдыхом наблюдатель-охотник. С ловкостью дикого зверя он припадает к земле. Камни, покрытые холодной росою, скрывают охотника от слуха животных. Ближе и ближе подползает он к стаду, увлеченному утренней едою. Больше трех десятков животных рассыпалось по крутому каменистому склону. На фоне горы они кажутся неподвижными. Часть стада спускается на зубчатый откос, оставшийся в тени утреннего рассвета. Здесь, возле обрыва, охотник видит вожака, стоящего на 16Р
откате. Утреннее солнце освещает зверя — спину и голову со спирально изогнутыми рогами. Охотнику чудится, что это стоит изваяние, вылепленное искусными руками. Но будь начеку, увлеченный необычайным зрелищем охотник! Достаточно малейшего звука, неловкого движения, чтобы, как призрак, как привидение, исчезло чуткое животное с глаз. Боясь шевельнуться, человек терпеливо лежит на промерзшей каменистой земле. Медленно поднимает он голову, прикладывая к глазам холодные стекла бинокля. Как на картине, видятся снеговые вершины. И совсем близко, почти в упор, в дрожащем поле бинокля видит охотник сказочного зверя. Недолго приходится любоваться редкой картиной. Задетый ногою камень шумно катится вниз. На одно мгновение замирает, прислушиваясь к звуку, старый вожак. Как по команде, снимается все стадо, и, поднявшись на ноги, стоя во весь рост, долго смотрит вслед удалившимся животным осчастливленный редкой встречей охотник. ОХОТА В ГОРАХ Всего замечательнее в горах Киргизии старинная охота с ловчими птицами — беркутами. В горах, в степных аилах до сего времени можно встретить страстного охотника — беркутчи. С незапамятных времен существует благородная охота. В песнях, в древних киргизских сказаниях народные певцы-акыны поют о славных охотниках. Владельцы охотничьих беркутов гордятся красотой, силой, ловкостью своих ловчих птиц. Хорошему наезднику любезен и дорог быстроногий, выносливый конь — настоящему охотнику всего дороже ловкий, настойчивый беркут. На дорогого коня не согласится охотник сменять любимую птицу, доставляющую его сердцу радость и утеху. Бывает, что до самой смерти не расстается с любимой птицей заядлый охот- ндк-беркутчи. — Мужу нужна хорошая хозяйка-жена, наезднику нужен добрый конь, охотнику всего нужнее верный и сильный беркут, — так говорят на Тянь-Шане старые охотники-киргизы. В доме охотника ловчая птица пользуется общей любовью. Вместе с людьми обитает беркут в жилище охотника. Странно видеть среди многочисленного семей¬ 170
ства охотника огромную птицу, недвижно сидящую на своей деревянной подставке. Постоянно живущая с людьми птица хорошо знает хозяев, никогда не трогает маленьких детей, ползающих возле страшных когтей орла, ударом клюва способного убить взрослого барана. Нужно очень много настойчивости, несокрушимого терпения, чтобы изловить, выносить, сделать ручным и покорным грозного орла, привыкшего парить в заоблачных высотах. Любуясь своей птицею, мой новый приятель охотник-беркутчи о приручении беркута говорил так: — Первая хитрость — поймать птицу. Вторая хитрость — научить брать мясо из хозяйских рук. Третья и главная хитрость — приучить беркута брать в поле крупную добычу и возвращаться на руки. С хорошим беркутом много лисиц и волков возьмет терпеливый и опытный охотник... Слушая рассказы бывалых людей, я много раз старался представить увлекательную охоту. Со степными охотникамп-киргпзамп видел себя у подножия гор. Ловчая птица сидит на руке джигита. Чуя свободу, птица ершится, пытается сбросить с глаз кожаный колпачок. Лошади идут по степи, заросшей травою. Маленькие степные зайцы выпрыскивают из-под ног. Не обращая внимания на мелочь, охотники вглядываются в степь, изредка оправляя па руке птицу, беспокойно требующую свободы. Степная лисица, припадая к земле, выскочила из своего дневного укрытия. Охотник видит огненный хвост, ее рыжую спину. Легкой тенью скрывается в степной траве поднятый с лежки зверь. Задержав лошадь, беркутчи сбрасывает с головы птицы глухой шлем-колпачок. Почуяв свободу, орел расправляет крылья. Зоркие глаза его в мгновение находят скрывшегося в траве зверя. Взмахнув могучими крыльями, взлетает он над добычей. Легкая тень птицы скользит по земле. Сидя на лошадях в седлах, охотники видят птицу, высоко взмывшую над степью. Сложив над спиной крылья, камнем падает орел на лисицу. Широкие крылья орла видны над травой. Острые когти крепко впились в зверя. Гордо и спокойно смотрит орел на приближающихся всадников. Бросив поводья, быстро со¬ 171
скакивает с коня джигит-беркутчи. Повернув плоскую голову, грозно смотрит на него орел. С притороченной к седлу первой добычей охотники едут дальше по обширной серебристой степи. Беркутчи смотрит на птицу с гордостью и любовью. Орел по- прежнему сидит на руке его. Со стороны видна плоская голова птицы, ее окровавленные когти судорожно и гневно сжимают кожаную перчатку... БЕРКУТЧИ Путешествуя по Тянь-Шаню, всячески старался я знакомиться и сходиться с местными охотниками-бер- кутчи. Пользуясь гостеприимством охотников, любовался великолепными ловчими птицами, составлявшими украшение и богатство охотничьего скромного дома. Нужно много терпения и труда, чтобы поймать и воспитать хорошую ловчую птицу. Обычно молодых беркутов-слётков киргизы-охотники вынимают еще из родительского гнезда. Трудно найти в горах орлиное гнездо. Охотник ежедневно наблюдает за птицами, пролетающими с добычей. Определив по полету птиц положение гнезда, с великими трудностями карабкается охотник на отвесные скалы. Нужно быть природным горцем-киргизом, чтобы решиться на опасное и трудное предприятие. Нередко, защищая гнездо, не страшась выстрелов и криков, орлы бросаются на человека. Взятого из гнезда слётка орла охотник тщательно вынашивает. Не у всякого хозяина будет жить беркут. Необходимо особенное терпение и настойчивость киргизских охотников, чтобы обучить и выкормить дикую птицу. С первого же дня молодой беркут не расстается с людьми. Это необходимо, чтобы птица привыкла и не боялась людей, узнавала и отличала хозяина. Охотник, воспитывающий птицу, долго морит пойманного беркута голодом, томит бессонницей (чтобы не давать цтице спать, охотник время от времени брызгает на нее водою). Измученный голодом гордый орел делается покорным. Как собака, он сам берет из рук хозяина мясо. По приметам охотников, птица, взявшая из человеческих рук пищу, навсегда остается ручною.
Обучение молодых беркутов-слётков начинается задолго до настоящей охоты. Чтобы пробудить в охотничьей птице кровожадную страсть, молодым беркутом травят мышей, кошек. Взрослый, опытный беркут без промаха должен брать козу, лисицу, степного волка. Мелочью — зайцем и сусликом — старый беркут не интересуется. Настигнув волка, он вместе со зверем падает на землю. Волка и лисицу ловчая птица берет мертвой хваткой за морду и за загривок. Сила и хватка орлиных когтей столь ужасны, что даже волк не в состоянии вырваться из страшных тисков, замертво падая с выклеванными ьлазами. На стаю разбойников-волков, промышляющих возле овечьей отары, наводит панику появление орла, высоко плывущего над степью. Там, где живет и летает беркут, стадо овец в безопасности. Ничто не спасет жадного хищника от острых когтей зоркой птицы. С заоблачной высоты высматривает беркут добычу. Он видит малейшее движение в степной тра'ве. Все затаивается и припадает в страхе к земле. Точно пикирующий бомбардировщик, падает из голубой выси на свою жертву грозный орел. Взгляд и вид страшной птицы как бы парализуют, завораживают животное, теряющее сообразительность и разум. Ручной беркут покорно отдает добычу хозяину-чело- веку. Он презирает трусливое существо, павшее под его когтями. Как бы далеко ни отлетел увлеченный погонею беркут, он покорно возвращается на зов хозяина, сам садится на вытянутую руку. Есть беркуты, много лет живущие у одного хозяина. С такой опытной птицей хороший охотник не расстанется ни за какую награду. Человек и птица как бы сживаются, дышат и живут общей страстью. Опытный, умный беркут знает хозяина и, поднявшись в небо, сам высматривает и наверняка бьет добычу. В прежние времена хорошо выношенный беркут равнялся в цене с верблюдом. Теперь настоящий охотник своего беркута не уступит ни за какую цену. С гордостью и любовью хвастает он своей птицей. Он оглаживает и оправляет ей крылья, осматривает и чистит перья. Величественный беркут принимает ласки хозяина. Странно видеть грозную птицу, сидящую на руке человека. Рука человека поднимается, осаживает го¬
лову орла. Страшными когтями беркут сжимает толстую рукавицу, сшитую из сыромятной кожи. — Не гневайся, не серчай, дорогой друг! — любовно говорит своей птице хозяин. Пальцами свободной руки он перебирает острые когти орла, любуясь, ими, как стрелок любуется своим драгоценным оружием. Склонившись над птицей, он дует ей в грудь. Точно знаток, осматривающий лошадь, раскрывает и заглядывает в клюв орла. Охота с беркутами не привилась среди русских охотников-нереселенцев, предпочитающих добывать дичь ружьем и собакой. Быть может, русским охотникам недостает терпения, тысячелетнего опыта и умения ухаживать за требовательной дикой птицей. Настоящий охотник-беркутчи должен быть опытным, страстным наездником. На удалые праздничные скачки похожа многолюдная охота, когда, собравшись большим- отрядом, с гиком и свистом мчатся охотники-киргизы к добыче, остановленной в степи беркутами. Много горячих споров и оживленных рассказов бывает после такой многолюдной охоты. На совместной охоте показывают наезд- ники-беркутчи ловкость и силу птиц, выносливость и резвость своих лошадей. Обильным возлиянием кумыса заканчивается любимая охота. Сидя за кумысом, лакомясь жирной бараниной — бешбармаком, — долго рассказывают киргизы об увлекательной охоте, гордятся и хвастают добычей. В ДОМЕ ОХОТНИКА Заканчивая путешествие в горы, в последний раз я остановился на берегу голубого просторного озера. Мой новый приятель охотник-беркутчи гостеприимно пригласил меня на ночлег. Уговаривая меня остаться, дружески похлопывая по плечу, беркутчи ласково говорил: — Беркут смотреть будем, ружье смотреть будем, бешбармак кушать будем. Дорогой елдаш1, пожалуйста, будь моим гостем!.. Мне очень хотелось еще разок полюбоваться прекрасной ловчей птицей, и, разумеется, я обрадовался 1 Е л д а ш — товарищ. 174
случаю немного погостить у охотника, довольного своим счастьем. Как бы для того, чтобы закрепить согласие гостя, любезный хозяин соблазнял на прощание киргизским кушаньем, отказываться от которого невозможно, В доме охотника заезжего гостя принимают с почетом. Нужно привыкнуть сидеть на кошме с поджатыми по-степному ногами. Шумят и смеются люди, оживленно рассказывая о своих охотничьих похождениях. Выгрузив ворох лисьих и волчьих шкурок, похваляется богатой добычей охотник-беркутчи. Лисы и волки были добыты принадлежавшим охотнику беркутом, о ловкости и силе которого говорили по всей округе. С большим удовольствием рассматривают гости богатую добычу, искренне дивясь силе и ловкости птицы. Пока продолжается охотничья беседа, женщины варят на дворе в большом котле целого барана. Путешественнику, принявшему приглашение, не миновать обильного угощения. Еще перед поездкой в горы много наслышался он о гостеприимных обычаях киргизов* «Кто хоть раз отведает бешбармака, — напутствуя путешественника в дорогу, говорили знакомые киргизы, — тот непременно к нам вернется...» С трепетом приступает в первый раз неопытный гость к обильному угощению. Куски вареной жирной баранины горою лежат в тазу, поставленном среди пирующих. «Неужто все это можно съесть?» — загадывает путешественник, поглядывая на приготовившихся к еде соседей. Опасения гостя напрасны. Хорошо разваренное мясо оказывается очень вкусным. Еда и питье кумыса сопровождаются веселыми шутками. Пирующие гости любят пошутить над любителями много покушать. По обычаю, гостю предлагают почетный кусок — голову барана. С недоумением осматривает гость увесистый подарок. Заметив его смущение, хозяин сам разбирает по частям голову. Лакомые куски распределяются между пирующими. Сладко причмокивая, гости обгладывают кости, высасывают из костей мозг. Прозрачный жир стекает по бородам пирующих киргизов. После обильного обеда, ополоснув руки, еще раз отправляемся смотреть хозяйского беркута. Величественная птица помещается на дворе под навесом. При появлении людей беркут грозно топорщится,, ерошит на спине перья. Надев кожаную перчатку, хозяин берет
птицу на руку. Как бы просясь в небо, орел рвется с удерживающей его тонкой цепочки. От взмахов сильных крыльев ветер повевает в лицо. Долго любуюсь счастливым охотником и его ловчей птицей. Любовно оглаживает потревоженного беркута охотник. Пронзительный взгляд птицы кажется холодным. От этого страшного взгляда теряют сознание дикие звери, беспомощно валится на землю настигнутый беркутом волк... Ночью, после обильного угощения, последний раз засыпаю под небом, засеянным бесчисленными звездами. Утром меня будят радостный свист дрозда, кукование горной кукушки, примостившейся над головой. На восходе солнца прощаюсь с гостеприимным хозяином, провожающим меня до дороги. Долго жмем руки, дружески улыбаемся. Пожимая в последний раз руку, говорит мне счастливый охотник: — Непременно приезжай в наш край зимою. Лисиц ловить будем, волков ловить будем. Пожалуйста, к нам приезжай!.. 1941 В ГОРАХ КАВКАЗА У ПОДНОЖИЯ ГОР После многих охотничьих путешествий по глухим, обильным дичью краям обширной родины нашей мне особенно хотелось побывать в горах Кавказа, славившихся редкой охотой. В охотничьих книгах я много читал о сторожких обитателях горных вершин — о круторогих турах и стремительных сернах. Мне хотелось увидеть все самому, и с большой охотой я присоединился к экспедиции, отправлявшейся на Кавказ. Экспедиции нашей было поручено найти верные способы борьбы с волками в районах Кавказского заповедника, где размножившиеся стаи волков имели надежный приют в недоступных лесных и горных трущобах. Тот год в Комитет по заповедникам поступали сведения о больших опустошениях, которые причиняли волки охраняемым в Кавказском заповеднике ценным животным. Из Москвы экспедиция выбралась лишь осенью, когда в наших краях заканчивался сезон осенней охоты.
В горах мы рассчитывали дождаться снега, первой пороши. Готовясь к отъезду, мы заранее представляли трудности нашего предприятия. Кавказский горный волк нам справедливо казался особенно хитрым, изворотливым врагом. Еще в Москве обсуждали мы план борьбы. Успеху нашего охотничьего предприятия должны были помочь наше горячее желание, опыт и знание участников экспедиции, хорошо постигших хитрую охотничью науку, В ожидании верховых лошадей (на лошадях должно было начаться наше путешествие в горы) мы отдыхаем в тени широкой казачьей станицы, широко раскинувшейся у подножия гор. Кругом — станичные домики с распахнутыми нарядными ставнями, зеленые сады. В этом году много уродилось слив, яблок, груш. Золотой урожай собран со степных тучных полей. Лежа на теплой траве, с удовольствием разглядываем укутанную зелеными садами веселую станицу. Высокое солнце стоит над горами. Лиловые тени лежат иа их снежных вершинах. Когда-то в этих местах жил, охотился, воевал с немирными горцами, влюблялся в чернобровых казачек толстовский юнкер Оленин. В одном из таких домиков жила красавица Марьянка, и, вернувшись с охоты, влюбленному, мечтательному юнкеру рассказывал свои истории, пил кислый чихирь знаменитый дядя Ерошка. Лежа на теплой траве, я стараюсь представить это далекое прошлое. Вот по широкой, крепко накатанной улице проходит красавица казачка. Ее черноволосая голова накрыта платком, а под белой полотняной рубахой обозначается молодое, сильное тело. Казак Лукашка ее поджидает в тени у плетня. И, уронив недочитанную французскую книжку, за ними ревниво следит из окна, закрытого вишнями, влюбленный юнкер Оленин... Бодро ступая обутыми в охотничьи поршни ногами, к нам в самом деле подходит одетый в рваный бешмет живой дядя Ерошка. Широкая борода лежит на его груди. Он внимательно смотрит полными жизни глазами, как бы стараясь насквозь разглядеть приезжих людей. — В горы, в запрет, что ли? — говорит он, присаживаясь на корточки и раздвигая колени. — Покурить дяде найдется?
Толстыми, негнущимися пальцами Ерошка насыпает табак, крутит из газетной бумаги верчонку. Его лукавые глазки смеются. — Знатный табак в Москве! — говорит он, закурив и пуская из ноздрей дым. — Можно отсыпать вашего табачку немножко? Да ты не жалей, сыпь больше, не бойся!.. В ожидании лошадей мы еще долго беседуем с воскресшим дядей Брошкой. Вставляя крутые словечки, рассказывает он нам об охоте. Помнит Ерошка далекие времена, когда в эти края еще приезжала княжеская охота, когда зверем и птицей кишели леса. НА КИШЕ В управлении Кавказского заповедника нам посоветовали отправиться на реку Кишу, где в небольшом горном поселке жили зоологи-студенты, занимавшиеся научной работой. — На Кнше вы сразу познакомитесь с условиями вашей работы, — говорили нам бывалые люди. — Там, наверное, найдется для вас помещение, а для вашей работы это будет самое подходящее место... Добрый совет нам пригодился. Киша оказалась глухим, диким, заброшенным местом. Позднею ночью, рискуя сломать голову, добрались мы к затерянному в горах маленькому поселку, расположенному на месте старинного аула на берегу реки. В первый же день узнали мы последние новости, волновавшие жителей глухого поселка. На склоне горы Пшекиш волки зарезали оленя. Остатки волчьей трапезы — обглоданные копыта и окровавленные клочья шерсти, — обходя свой участок, обнаружили наблюдатели-егеря. Волки, видимо, чувствовали себя полными хозяевами в этих диких местах и не стремились нападать на гурты лошадей, пасшихся обычно у подножия гор. Кроме людей — зоологов и сторожей-наблюдателей, охранявших свои участки, — в поселке обитали четвероногие существа: верховые казачьи лошади и единственная дойная корова, молоко от которой люди уступали трем воспитывавшимся на Кише олененкам. Малень- ? 178
кио олени были недавно пойманы в заповеднике и за короткое время сделались совсем ручными. Они хорошо знали клички, по пятам ходили за ухаживавшими за ними людьми. Особенной смекалкой отличался олененок Чугуш, взятый у пастухов-имеретинов, поймавших его в горах. На молодых оленятах еще не сошли светлыо пятна, делавшие их похожими на пятнистых оленей. Чугуш ежедневно приходил в нашу комнату и, стуча копытцами по полу, разыскивал приготовленное угощение. Другого маленького олененка поймал двенадцати- летний Ваня, сын егеря-наблюдателя. На берегу реки на Ваню набросилась из кустов мать олененка и, сбив его с ног, умчалась в лес. Испуганный мальчик долго не мог понять, что с ним случилось, потом, оглядевшись, увидел под повалепным деревом маленького олененка. При появлении человека олененок бросился в реку, но Вайя успел его схватить и, отогревая иа своей груди, принес на Кишу. Молодые олени отлично чувствовали себя с людьми. В них не было и следа дикости, свойственной лесным животным. Ухаживавшую за ними студентку они принимали за свою мать, ходили за нею неотлучно. Трогательно было видеть, как бредут они за ней по лесной дикой тропинке. Маленькие оленята были общими баловнями и любимцами в поселке, и люди всегда уступали им лучшее из скудных своих запасов. ЗАПОВЕДНИК Кавказский государственный заповедник занимает центральную часть главного Кавказского хребта. Северные границы заповедника проходят по линии диких скалистых гор, спускаются по реке Кише и реке Белой, берущим начало свое в ледниковых горах. На южном склоне, обращенном к Черному морю, граница заповедника проходит возле поселка Красная Поляна, где — во времена прошлые — для императорской охоты был построен дворец и проложена в горах большая дорога. Эту дорогу строили вручную, ломами проламывая скалы. Стоившая много миллионов дорога была проложена исключительно для проезда знатных гостей, приезжавших побаловаться горной охотой. 179
Самые глухие, малодоступные места находятся на северном склоне гор. Здесь, в горах и глубоких ущельях, заросших девственным лесом, на обширных альпийских пастбищах, — ранней весною особенно прекрасны цветущие луга! — на неприступных голых высотах пасутся стада охраняемых в заповеднике редкостных животных. В заповеднике не дивное дело встретить стадо оленей. Поднявши головы, долго будут вглядываться сторожкие звери в путника, нарушившего дикую неприступность горной пустыни. В них все легко и прелестно — гордый постав головы, тонкие ноги, грациозные линии спины и груди. Стоит хлопнуть в ладоши — как стрелы, спущенные с лука, не касаясь земли, умчатся олени, и уследить трудно их мелькающий, легкий лет... Многое может увидеть путешественник, любитель природы, попавший в заповедные эти края. Нужен сильный, многократный бинокль, чтобы раскрылись перед ним тайны окружающих его горных просторов. Утвердившись на камне, с вершины скалы неторопливо обозревает он раскрывшиеся перед ним горные дали. Здесь чувствует он себя как бы в необыкновенном театре. Смутно синеет в поле бинокля опушка дальнего леса. Стадо серн пасется на склонах гор. Издали животные кажутсй легкими тенями. Вот, освещенный утренним солнцем, медленно взбирается по каменистому крутому откосу медведь. С непостижимою ловкостью хватается мишка за камни. Куда, по каким делам прокладывает он себе дорогу? Черные птицы парят над ущельем, синевеющим своей глубиною. В бинокль они видятся небольшими пылинками. Так парят над черною пропастью стервятники-грифы. Что разглядели они в глубине темной расселины? Быть может, там лежит разбившийся насмерть горный козел или упала в пропасть неосторожная лошадь. Несчастные случаи — не редкость в горах. И, вглядываясь в грифов, с содроганием вспоминает охотник, как поскользнулась в пути его лошадь. Жутко представить, как растерзанный труп валится в пропасть и, его наглядев, спускаются делить добычу мрачные птицы. Но всего интереснее охотнику следить за турами, У самой границы снегов видится их чуткое стадо. Туры 180
пасутся на крутых скатах горы. Головокружительная, неприступная окружает их высота. Нужно хорошо уметь ходить по горам, уметь прятаться и припадать к земле. Осторожные туры зорко сторожат опасность. Стоит столкнуть камень, неосторожно показаться — стадо исчезнет, точно совсем его не бывало. Но бывают счастливые дни, когда путешественнику удается приблизиться к турам. Сидя за камнем, может долго любоваться он на рассыпавшееся по горному пастбищу стадо. В память охотника навсегда врежется редкостная картина. Четко рисуясь на гребне скалы, неподвижно стоит крутолобый бородатый козел с тяжелыми, круто завитыми рогами. На каменное изваяние похож этот как бы застывший в неподвижности высокогорный страж. Точно из недосягаемой древности, из забытого, встает перед охотником чудесное зрелище, наблюдать которое приходится, быть может, единственный раз в жизни... В тех самых местах, где Советской властью основан Кавказский заповедник, некогда была знаменитая великокняжеская охота. Казна отпускала много денег на содержание охраны. Кубанскую охоту (так назывались места княжеской охоты) охраняли егеря. Кроме оленей, туров, серн, медведей, населявших дикие склоны гор, в те времена здесь обитало большое стадо кавказских зубров. По словам старожилов, помнящих прошлые времена, князь приезжал на охоту с большою и пышною свитой. Княжеские гости охотились на туров и серн, стреляли оленей. Для знатных охотников в горах были проложены особые тропы. По этим тропам можно было подъезжать верхом к самым отдаленным местам. Охотничьи подходные тропы сохранились. Многие из них заросли лесом, стали почти непроходимыми, а сохранившимися тропами пользуются наблюдатели- сторожа, охраняющие заповедник. В годы голода и гражданской войны много зверей погибло. Добравшись до запретных мест, браконьеры беспощадно уничтожали все, что попадалось под руку, иногда не имея возможности даже воспользоваться своею добычей. Особенно много диких животных истребили скрывавшиеся в горах белые бандиты. Последнего зубра браконьеры убили много лет 181
назад. Выследить огромное животное — дело простое. Тяжелые зубры не могли убегать от охотников. Огромная туша зубра представляла даже для неопытного стрелка надежную мишень. ПО ГОРНОЙ ТРОПЕ Ранним утром началось наше путешествие в горы. Сидя на лошадях, нагруженных вьюками, тронулись мы из гостеприимной Киши, дружески нас провожавшей. Двигаясь по лесной узкой тропинке, вряд ли имели мы вид лихих горских наездников. Ну что же, пусть посмеется со стороны над кавалерийской выправкой неопытных наездников очень притязательный наблюдатель! Здесь, в горном лесу, на глухих темных тропинках, чувствовали мы себя прирожденными кавалеристами. Воинственное шествие наше возглавлял кишинский осел Федор Иванович. Это благородное животное в рассказе своем я сознательно называю человеческим именем. С благодарностью и восхищением вспоминаем мы ушастого спутника, облегчавшего трудное путешествие наше. Нагруженный громоздкими тюками, с разумнейшей осторожностью обходил он препятствия, ни разу не зацепившись даже уголком давившего его груза. Он шел впереди, как опытный проводник, трогательно- заботившийся о своих спутниках. По временам он останавливался и, повернув голову, заботливо вглядывался в отстававших. Во взгляде его была тревога. «Что же вы, братцы? — говорил нам как бы с упреком его взгляд. — Что же вы? Этак сорваться с тропы можно!» Там, где приходилось вести лошадей в поводах, чтобы сохранить вьюки, Федор Иванович со своим грузом следовал самостоятельно. Лошади уступали в уме и сообразительности своему длинноухому собрату. Они пугались предметов совсем безобидных и делали непростительные глупости. Но больше всего Федор Иванович изумлял нас своими гастрономическими вкусами. На остановках с особенным аппетитом он кушал колючий чертополох, точно это было любимое, самое лакомое кушанье. Здесь, на уступах гор, где начиналось наше охотничье путешествие, некогда жили в горных аулах воинственные наездники горцы. До сего времени печальное
зрелище представляют заросшие густым лесом покинутые пепелища. Еще виднеются в кустах и колючем терновнике накрытые бурьяном груды развалин, кое-где сохранились старинные каменные колодцы. Студеная и прозрачная вода струится по каменному лотку. Роняя налитые соком плоды, свесилась над заброшенным источником дикая алыча. После долгой дороги приятно прильнуть к прозрачной ключевой воде, опустившись на мягкую траву и закрыв глаза, представить в воображении далекое прошлое. По извилистой утоптанной тропинке отсюда некогда спускались горские женщины с высокими кувшинами на плечах. Лица их до половины были прикрыты чадрою. Яркое солнце отражалось на плоскокрыших домиках горного аула. Синие дымы очагов поднимались к небу. У источника слышался плеск воды, звучно звенели голоса... Я открываю глаза. Вызванного воображением видения нет. На одичавшей поляне пасутся стреноженные лошади. Дым охотничьего костра стелется тонкой струйкой. И особенно печальными кажутся одичавшие сады* Медведи и кабаны приходят по ночам собирать падающие с деревьев плоды. В этих одичалых садах удобно подкарауливать ночью медведей. В темноте слышит охотник, как, лакомясь сладкими грушами, орудует под деревьями зверь. Вот он забрался на дерево, и под его тяжестью внезапно обломилась покрытая плодами вершина. Далеко слышно тогда, как кряхтит упавший с дерева неуклюжий Топтыгин... Шаг за шагом поднимаемся по лесной узенькой тропинке, ведущей нас как сказочный бабушкин колобок* Тропинка то поднимается, круто свиваясь, то ровною нитью тянется по обнаженным хребтам. Чем выше поднимаемся — реже встречаются лиственные деревья. Высоко в горах не видим раскидистых зеленых буков. Их незаметно сменили мрачные пихты* Точно готические колокольни, высятся эти деревья, вонзаясь в небо заостренной темной вершиной. Мрачное впечатление производит пихтовый лес. Вот лежит, на пути необъятное дерево, некогда поваленное ветром* Тропинка свернула, чтобы обогнуть ствол упавшего великана. На гигантском стволе дерева выросли грибы, замысловатыми кружевами развесился пышный лишай¬
ник. Сколько столетий простояло в лесу это дерево, сколько довелось ему выдержать бурь? Сколько еще пролежит, пока не рассыплется прахом необъятный труп богатыря! Мы останавливаемся на привал у упавшего дерева. Усталые лошади жадно хватают листву ежевики, густо обвившейся вокруг великана. Еще много живых старых деревьев высится в девственном лесу. Их черные вершины сокрыты от глаз. Видим толстые стволы, густые темные ветви, над нашими головами закрывающие синеву неба. Безжизненным, мертвым показывается лес. Путешественник не услышит в горном лесу кукованья кукушки, звонкого свиста дрозда. Птицы избегают бес- кормной глуши горного леса. Вот у дороги показались рододендроны — первые жители горных высот. Железная, жесткая листва их недвижна. Видится что-то доисторическое, чуждое в форме этих реликтовых растений. У самой границы альпийских лугов все резко меняется. Исчезают пихты, опять зеленеет низкорослый лиственный лес. На большой высоте путешественники входят в полосу горных кленов. Этими кленами — яркою золотою оправой — мы любовались еще у подножия гор. Отсюда, с оголенной хребтины, головокружительный, глубокий открывается вид. После долгого путешествия легко и свободно дышит путни