at Miumi

miiummiriimimuiiuiilUUІШШШШ

'■■■■■■■■■■■■■мнмііимиімиміііиіИіИИІіііММИіМ

ИчЬ-^ЯІ

БОЕ В ЫЕ

откли ки
Н А.

М И Р Н Ы Е

т

Е

М Ы

3^
^3^:

rSs

іі

іі,

33;

АЕНИНГРЛ

«

К

О
Л

€)

Л

с

О
Я

Д

»

4

3:

шттт \ ш \ш\т\\шшттп

^

ЯИСТОК CPOKA
КІІИГА

ДОЛЖТІА БЫТЬ

ВОЗВРАЩЕНА
УКАЗАННОГО
Колич.

пред.

РОЗПРАТА
HE

ПОЗЖЕ

ЗДЕСЬ СРОКА

выдач

■

•

i I

^Ші

, ~-=^~-------- -^

^VJ
I

i
Обложка изготовлена no
рисунку худ. A. H. Лео.

Издательская марка работы худ. М. и. Соломонова.

А. Г.

ГОРНФЕЛЬД

БОЕВЫЕ ОТКЛИКИ
НА

МИРНЫЕ ТЕМЫ

ЛЕНИНГРАД
„КОЛОС"
1924

?3,3/Д^сН
\-И

Настоящее

издание

отпечатано

Типографии Первой Ленинградской Трудовой Артели Печатников (Моховая, 40) в количестве 2000
экз.
Ленинградский
Гублит № 10754. Ленинград.
в

ВЛЛДИМИРСКАЯ

.:-А--

0 художбетвѳнной
Прочед немецкий
не

то,

что

подумал,

роман

и

чеетноети.

іюдумал:

честно.

как

а ісак-то всего охватило

Даже

одно ощущеиио,

обший единственно валшый итог всего художественно
на протяжении романа. И роман не бог весть
какой: хорошо написанная история не нового для нас
человека
чистогосердцем^одвилшика, вроде кы. Мышішна
Достоевского или Парсифаля Вагнера. В основе, стало быть.
как

пѳрежитого

—

ничего

чрезвычайно

нового:

и

в

деталях

—

все идет как

ждал: немного тягуче, немного сантиментально. И все таки,

посдеднее впечатление: как удивительно честно.

В последіше годы
дает

очень,

русская
—

ж

толпу, улі

это

ощущение необыкновенно редко

художественная

народ
неловко

литература.

собирается вокруг
расходиться; да у

дется дедо; выходит,

что звали

за

было незачем; кричат потому,

нее.

Кричит она
Собравшись в

толиы

всегда най-

делом. На самом деле,

что нет сил говорить
И страшно, что еслн так ноіідет дальше,
то мы перестанем верить русской литературе. Еому же
мы будем верить тогда?
Русская литература считается наиболее учительной из
великих литератур; существеннее то, что она иринадлежит

звать

своим голосом.

6

Г.

А.

ГОРНФКЛЬД.

Ояа честна стихийно, как не доросдикарь. Мы можем преклоняться
пред гениеы Гюго, но редко мы прочтем целое произведеие
его без удыбки: здесь ложный иафос, там за волосы притянутая метафора, там сантиментальиая фраза. Великий
нисатель, а все время, как будто только о том и старается,
чтобы в его ироизведении было больше ума и благородства
и даже знаний, чем в нем самоы; и нам забавны и тягостны
его старания. Мы еще варвары
и у иас не дошли еще
ни до окрашивания волос в синий цвет, как делал Бодлэр,
ни до появлепия на улице с подсолнухом вместо зонтика,
как гулял английский эстет. На Западе в этом кривлянии
есть даже творчество: там оно свое и имеет свою почву;
у нас оно не только нелепо, но и немыслимо *).
У нас невозможно было бы желание epater le bourgeois,
потоыу что, ведь, для этого надо утрировать, быть тенденциозным ради самого искусства. Тенденциозность ради
идеи,
это у нас было возможно;
с
кристально-чистым
сердцем нравда-истина приносилась в жертву правдесправедливости; тепдеіщиозны ради идеи у нас были не
только МпхаИлов и Маркевпч, но и Писемский, и Толстой,
и Достоевский.
До теиденция ради пропаганды новых
художествениых форм
для этого мы слишком дикари;
неправда ради морали еще может осленить нас высшей
правдой, но всякая другая неправда производиг на нас
впечатление только ненравды. А мы хотим правды. Ломаки,
к

наиболее

шее до

іестным.

лжи

дитя,

как

—

—

—

*) Автор
очитаѳт
после

нѳ

овоим

этой

ковского,

нсалѳѳт,

отатыі

и

что

оказался

плохим

оговориться,

долгом

у

ыас

доявддась

что

пророком,

чѳрел

жѳптая

пять

но

пет

кофта Мая-

0

ХУДОЖЕСТВЕННОЙ чкстности.

7

фокусники,

и сиекулянты литературы были у нас вгегда,
ядре, a no окраинам литературы; их в серьез не
брали. A no большой дороге шли большие, крепкие, ясные
и прежде всего честные, бескопечію честные люди.
Не видно теперь не то, что людей, а именно этой больи

но

не

в

шой дороги

—

может

быть,

только нам не

совремеяникам, которые всегда узнаем

видно,

из

видели того, что было у нас под носом.

близоруким

истории, что не
Может быть. Но

ощущения, от которых мы не можем отверишь теы охотнее, чем они не столыш
положительные, сколько отрицательные. Нрочтешь новый
рассказ и чувствуешь: все благополучно, все сделаио, как
следует, только нет чего-то, чего-то недостает. Н когда
пробуешь поіти далыне, разобраться в неясном, то прежде
есть все-таки

И

делаться.

всего

им

навязывается ответ: не настоящее это,

И страняо: об отдельном нисателе этого
Не скажу
что

он

Сологубе,
потому

же я о

не

Горьком,

честен; даже
даже

что

их

об

путь,

шататьея

об

Андрееве,

Но,

или о

Бальмопте
художественныГі

ведь,

видуальности;

что

как

толна

оправдание

Купршіе,
Федоре

его

уже рпнулась

и

путь

вне

создался

прибыльно
улге

он

только
но

скажу,

не

важно то, что

но извминам которого так удобяо
литературным карланщикам; что

иидивидуален, тогда

скажешь.

неожиданном

изломаішом

извилистый

честности и нечестности.
этот

или

о сложном и

честное.

не
не

в

этому

не

индизаман-

вепоминаю, что Горькип все-таки
написал свои визгливые американские очерки, что Андреев
бессильно кричал с своим тюленем в «Проіиятии зверя»,
что Яуприи рылся
в ученых
книгах и путался в халдейской мудрости, чтобы нанисать «Суламифь». Больше,
чивому нути. И затем,

*

я

8

А.

кто-нибудь,

чем

я

Г.

ГОРНФЕЛЬД.

бы рад думать.

что

это

случайно,

что

индпвидуальные неудачи. Но нет: каЕОй-то осадок
есть; в этих заслуженных промахах заслузкешшх пиеателей чувствуется что-то общее, точно они вышли из
одной причины. Что-то произошло; что то раньше исключительное, пожалуй, ііредоеудительное, стало общим, возведено в норму, не останавливает виішания; что-то,- что
раньше квалифицировалось, как ненадлежащее, ипдивидуэто

недостойиое, получило признание, вошло в нравы.
Я имею в виду не то видимое понижение литературных
иравов, о котором теперь говорят
п кто юворит,
не
«жедтую прессу», не то, что в литературу пришел хулиган,
пришел, уселся и чувствует себя хозяином. Говорят об
ально

■—

—

идеііной сумятице, об идейном оскудении, об отсутствии
цельных

коиечно,

мнровоззрениА. Все это более или менее верно, но,
нодлелсит еще чрезвычанному обсуждению и

ослоншениіо.

Идейная сумятица

—

да

когда она не была

неизмениым спутником российской интеллигентскойобщест-

шестидесятых-ли годах? Почитайте-ка об
замечательную страничку в «Декабристах» Льва Тол-

венности: не в
этом

стого.

Не

в

сетдесятых-ли? Достаточно

и

об

этом лите-

ратурных свидетельств. А последнее десятилетие минуввека не представлялось-ли Н. Е. МихаГіловсісому
«современноіі смутой?» Не так уж плоха и беснлодиа
была эта смута, хотя смутой она была несомненно. Сумятица есть жизнь. Сумятицы, пожалуй, не было в восьмидесятых годах: все было тихо, чинно и благородно в эти
годы мертвенпой безжизненности. И я боюсь, что у нас
теперь не слишком много, а слишком мало сумятицы,
шего

что

даже на

-сумятицу

нас не хватает:

нам все

равно,

0

мы

ХУДОЖЕОТВЕННОЙ

ничего не ищем.

все зааем и

скорее

избытком,

жизнь

кишит догматиками всех

учиться,

чем

все хотят

есть
что

не

А

о

статика,

оттого

страдаем

мы

сортов. Никто не
учительствовать, и истина, уже

Она у

застоя.

ной истиной.

й

недостатком мировоззрения;

обретенная, перестает быть
средством

9

ЧЕСТНОСТИ.

том,
а

наша
хочет

всеми

целыо двшкения, а становится

всех
что

кармане

в

и

стала

карман-

для личности мировоззрение

динамика,

истина познается только в

догмат,

не

а

движение,

процессе индивидуального

познавания, об этом не думают. Требуют мировоззрения
мировоззрения, были бы просто руки чисты,
была бы элементарная, глупенькая, бедненькая честность:
—

да где улс

ведь и

—

этого

нет.

В художественной литературе

Еогда-то

у нас

дений идейности.

требовали

Теперь

это

этом можно только пожалеть.

существенно,

но

потому,

что

от

это

особешю заметно.

художественных произве-

требование вымирает,

и

Не потому, чтобы

было

смерть

печалыіейший симптом. Идейность

этого

—

оно

об

требовапия есть
требование,

законное

но
в
художественыом творчестве третьестепенное. Оно
нредъявляется тогда, когда другие требования, более существенные, цризнаны уже исполнепными. И в нем у нас
всегда заключались все прочпе. 0 прочих не говорилось:
они подразумевались. Между тем, о них падо говорить,
ибо, чем далыие, тем больше они приходят в странное
забвение.

Жскусство может быть идейно, искусство может быть
самоотверзкенно, искусство может быть всеобъемлюще,
глубоко, высоко. Но оно имеет нраво быть маленышм,
аитологическим, nature-morte; оно пмеет нраво быть не

to

A.

Г.

ГОРНФЕЛЬД

идейным; идеішое содержание художественного произвеэто право созерцающего, а не обязанность творящего.
Михайловский вкладывал идею в пейзаж, Глеб
Успенсішй в статую Афродиты; это их законное отношение к произведеншо худижника. который имел в виду не
их возможные идеи, а свои необходимые впечатления.
Не может быть сознательно-идейным ни пейзаж, пи геометрический орнамент, ни симфония. Но все это может и
депия

—

должно быть честно.

В хуДожественном произведении легко быть
Легко

обмануть

других

где так мало зиачат

и

обмануть

себя

положительные,

в

не честным.

этой

осязаемые

области,
данные

неопределенное чутье; легко поддаться
соблазну, легко пойти за этим чутьем дальше, чем^позволяет регулирующая мысль. Значителыіейшая доля процеси

так

миого

—

сов художественного обобщения совершается в областях
нодсознательного, где труден контроль, и нет ни в чем
внешнем точки опоры. Мемьше, чем кто-нибудь, я склонен
умалять важцость рациональных элементов в художественном творчестве и конкретным наблгодениям худолатка,
его знашгям, его запасам воспоминашій из впешнего мира
придаю громадное значеипс. И все-таки надо сказать:
в конечном счете худояшик творит из ничего, худолшик
творит чудо. Два штриха, поворот годовы, безразличное
слово, оттенок звука: вдруг все это становится важным,
значительным, выразительиым; все становится центром
мира, точкоА, исходя из которой можно объяснить мироздание. Ибо если закономерна какал-либо его частность,
то не может быть нротиворечия в целом. Художник знает
в мире бесвоцечно ничтолшую его доліо
и уясняет весь
—

і

ХУДОЖЕСТВЕННОЙ

0

мир:

11

ЧЕСТЯОСТИ.

чудо? А чудеса

можно творить
современтвердо— только при двух услокогда волшебниЕ верит в себя, и когда в него

это

ли не

—

ная психология это знает
виях:

верит

толпа.

Вот этой веры нёт

в наших

аочва

уходит

ность.

Наііжщет что-ниоудь

из

под их ног,

крюк

о

современных
и

они

том, как сиег пахнет айвою,

изнутри розетки,

или

как

ламповый

ііли

как

мохнатый палец тоски ковыряет

душу

его

беллетристах:

симулируют уверен-

сосет что-то

гѳроя—і^оглядывается. Смел,

но

тупьш когтем

ходит у стенки;

но старается под кою-нибудь; презирает.
потрафляет. И^итате^ 313,61,410 это не волпіебник,
фокусник; нет магии, нет тайны, а есть только физика,

самостоятелен,
но
а

«ловкость наших рук».
Нам бы не идейного искусства: где уж; нам нуашо
искусство для искусства. Это термин, отвергчутый теаерь,
кажется, всеми, вшють до самых оголтелых эстетов; но
в нем есть смысл. й когда практика ему противополагает
искусство для рьшка, искусство для потребителя, то
хочется вспомнить об искусстве для искусства: для самого
художника. Это требование очень высокое и оно есть
требование законное и неизбежное: одно из двух или
то, что дает художник, безусловно иеобходимо ему самому,
или оно яикому не нужно, вредно, тлетворно. Оно развращает мысль тавтологией и утомляет ее бешлодными
потугами. И иногда кажется, что вся наша современная
беллетристика лишь колеблется в этих печальных пределах:
между тавтологией и бесплодными потугами.
Вдумайтесь в среднее, обыкиовенное беллетристическое
произведение, напечатанноев свременном русском журнале,
мехааика и

—

\-l

A.

T.

ГОРВФЕЛЬД

или сборшпсе, или в газете. Этот рассказ, нли далге ромаи,
совершенно приличен; нельзя его не напечатать, —он не'
только литературно-грамотен и занимахелен: он и доста-

Все

точно талантлив.
то новая

сфера,

есть

на месте:

фигуры,

требуется,

—

весьма

угодно

сегодняшних

даже

—

имыорален, человечеи, бесчеловечен
как

есть какая-

общий колорит,

благопристоен или, если
достаточно неблаіопристоен, морален или

настроение есть; герой
это

сюжет,

есть

даже

будет

читателю.

беллетристов

в

Нет^

том,

или
я

что

не

сверхчеловечен:
хочу упрекать

здесь они какое-то

грубейшее исключение, что только они работают
Писатель всегда |)аботаѳт ..на_спрос; спрос есть

на

спрос

та атмо-

сфера, без которой не может быть создано его нроизведение;
спрос диктуёт художпику— и не тольео Леопид Андреев,
но и Толстой и Чехов работают на спрос. Ш_ес;ть спрос
и спрос; бывает спрос рыпка и спрос дупш. Надо, чтобы спрос
читателя _бьіл в то же время душевным требованием самого
писателя; надо^ чтобы писатель, отвечая желанию других,
писал для себя, думал для себя, искал ддя себя. Надо,
чтобы он верил в то, что дает читателю 1? качестве
истины. Вот этой веры не ощущаешь в современноіі
беллетристике; Еажется, что иисатели пишут только для
других, для толпы, которую они презирают и боятся, не
вкладывая от себя ничего, кроме усилий потрафить и
ошарашить,

—

что в

конце концов тоже значит

потрафить.

Еажется, никогда наша беллетристика не была так
банальна, как теиерь. Мы проделали целое литературное
самодержавной личности, во
только
для того,
какому-то безнадежному шаблону. Во

движение во имя развития
имя

чтобы

беспредельного индиеидуализма,
придтй

к

0

времена

ХУДОЖЕСТВЕННОЙ

самого

реализма,

казсяного

13

ЧЕСТНООТИ.

самой

діундирнсіі

либеральной тенденции, в произведениях Бажина и Михайлова, Заеодимского и Мачтета, Летнева и Мордовцева
пе было такой фатальной заурядности, которой насквозь,
до последнего демствующего лица, до последней метафоры,
до последней запятой пропитаны

своеобразно задуманные

ные,

и

певыносимо

произведения читаемьтх, докупаемых

—

уважаемых

Чуть

ориганаль-

талянэдиво исполненные

чуть было

не сказал

беллетристов.

—

это была бы неотрицал за ними право на
уважееие; я думаю, по правде, что я даже уважаю их
гораздо больше^ чем их читатели, которые их покунают.
Но вот читатели^ право, не уважают. Михайлова уважали,

правда.

было

уважаемых;

сказал:

не

Не потому, чтобы

Мачтета уважали,
хуже другого—

а новых

—

я

никого не

назову:

ни

один не

именно покупают: не книжки их, аих самих.

B_jrax_ji^^pH ѵ_ШІому_лі^их

_видно насквозь; 1ш
они_саш себе не верят. Таинственный, мистический процесс художествеиного творчества
стал прозрачен до ужаса: все видно,
все ясно,
и чуть
пе

верят, потому

_

что

всякий соображает, «как это делается». Еще не каждын
обыватель знает рецепт, по которому изготовляются в
рациональной лаборатории истинно-художественные произведения. но екоро, скоро эта кухня станет общедоступне

ной,

и

всем

Все есть
настроение

станет

в

есть.

слишком много
ком

много

Нет

только

ясно,

что

это

благопристойном
0,

настроения даже

колорита, слишком

тонках

именно

рассказе;

исваний 'и

спокойствия.

Все

в

много

я

кухня.
сказал:

даже

слишком

много:

повизны,

слиш-

глубоких переживаниЁ.
напряжении, ибо всегда

14

А.

Г.

ГОРНФЕЛЬД.

кто чувствует себя под подозрением. Нѳт
того, что здесь делается хоть ыаленькое. но
настоящее, подлинное и в подлинности своей высокое
дело. Нет жаледы истины, нет желания отдаться ее иска-

напряжен тот,

сознания

—

нию.

нет

Здесь

самоотвержения.

нет честности.

особенно показательны. Если старики
я говорю
о
второстепенных
врали в мелочах, то это
делалось искренно, по наивному презреншо к мелочам: у
них были более высокие задачи. Если,
как утверждает
популярная пародия, у старого беллетриста-народпика
аристократическая героиня пила только сладіфо водку,
то ведь, он никого этим не обманывал, был откровенен
в своем презрительно-обличителыюм незпании той жизни,
которую изображал, и в душевной чистоте заблуждался.
Современные презираюг эту невинность; они преодолели
наивный реализм значит они ойладели им; они импрессионисты, они пуантадисты, они из тончайших мелочей
строят символическое здание общего ощущения. Ж вот,
вдумайтесь в их великолепные мелочи, в их умные эпитеты, в их сравнения, в их метафоры: ведь страшно
делается. Ведь это сплошная ложь, сплошное кривляние,
сп,юшное лицемерие. ІІоложительно можно сказать; если
современный русский белдетрист го?орит
а он это говорит невыносимо часто «казалось», «думалось» и даже
«мнилось»,
то это первый признак того,
что шу,
ему самому, ничего не казалось, ничего не думалось,
ничего не «мнилось», а он только хочет, чтобы чигателю
казалось, что ему думалось. I читателю пока еще кажется.
Яо скоро ему покажется; что ему врут. А затем это
подозрение перейдет в уверешюсть.
мелочя

—

—

—

—

—

—

—

—

0

Беру

Художественной

честности.

15

одухотворенное описание осени усталого
из нюансов. Еого-то зовут 35ря, когото зовут Миш; не Жиша.
фуй, пошлость, а Миш; так
тоньше.
И вот: «жена привезла из-за границы контрабандой перчатки». Ну, кто ate возит перчатки контрабандой? Ведь в каждом заграничном паспорте сказано,
что их можно провезти дюжину; стоит ли об этом говорить? Занимает оно место в душе усталого интеллигентаі'
тонкое и

интеллигента.

Все

—

выдумалась
«тонкая»,
«суггестивная» деталь,
«многоговорящая мелочь»; выдумалась и вклеилась. И
читатедь думает, что все неправда
и Зоря, и Миш, и
«наивные» кашш дождя на серых офицерских пальто.
Еапли-то напвны, а вот нисатель черезчур умен... И
читателю отвратительно это неизменное и всепоглощающее,
распутное «вяще изломиться».
Нет

—

—

Или, например, эротика. Вротических изображений
более, чем достаточяо во всемирной литературе; не одии
классик

отдал ей дань. Но когда встречаешь эротическое

описание

у классика,

то

смеешься или остаешься
с писателем.

Боккачио

прииимаешь его,

серьезным,

может

быть

но

как должное:

чувствуешь

вместе

чудовищно-непристоен,

но он верит в свое изображение, он создает его изнутри.
Оттого у него эротика, а у наших похабщина. Читаегаь
об этих беспрестанных раздеваниях, и думаешь: как не
стыдно? И стыдно потому, что все это фальшь, ложь,
подделка. Мрачное половое напряжение в произведевиях
Федора Сологуба, пддчас гранпчащее с исступлением,
конечно, неизмеримо менее непристойно, чем пошленьЕсе
раздевания у молодых. У Сологуба эротика бывает ужасна;
она правдива, потому что искренна. Еогда в «Навьих
—

к;

A.

чарах»

раздевают

взятых

на

f.

ГОРНФЕЛЬД.

и
истязаіот в полицейском участ-й*
демонстрации девушек, то чувствуешь, чго
это дело не столько пристава, сколько самого Федора ,'
Сологуба; это ему нужно. Мояшо его бичевать за э?о
сколько угодно, но между ним и его произведением зіЩ
равенства, и это равенство есть оправдагше худоліественг
иого произведения. А «молодые» если раздевают, то лні/і
для себя, а для почтеннейшеіі публики: о себе же ^ш^":
с гордостью сознаются, что любят своих жен *). В том-"'(,
и горе: жен своих они любят,
а героинь своих
щ
потому и раздевают их на улице, потому и торгуют имі'^ ;
Знаете, что пало ниже всего вместе с литературиоѵ
честностыо? Пейзаж. Пейзаж в русской литературе Ш:
до сих nop как бы символом ее беспредельной правдиво
сти.
Он не выпячивался, не был созданием искусспіа
для искусства, он был бледен, прозрачен и прост: скорее
акварель, чем картипа. Теперь он пышен, ярок и крі;клив.
Художественные средства умножились, слоБесна|-'
палитра обогатилась до чрезвычайности; мы сделали rj&
голы из всех красок,
мы
смешали все ощущения, нам
поют цвета, и пред нами расстилаются оЕрашенные звука
и мы умеем назвать то,
что вчера считалось невырас. ; ; :
мым.
Но главное затерялось
нет в этом правды,
іф
убедительности; пишут многоцветные картины нрироды,
а видеть разучились. Исісусники большие, а художникаг.
быть перестали.
Одно русское сдово совершенно. измепило свое содержание: красочный значило когда-то у художников пер
—

,

—

.

■

.

—

*) Это
мѳнский.

заявил

в

своѳи

автобиографии

Анатолий

Ж

';. :

^1 Ш

-

■

0

■

■

___

i

■^^-. i

i.

ХУДОЖЕСТВЕННОЙ

I

^

іміічі»

ЧЕСТНОСТИ.

17

.тр^женный красками. безвкусно пѳстрый, ненужно яркий;
это слово вошло в критический обиход и значит:
выразителыю сочный, колоритный, законно многоцветный.
Так стало считаться художественным достоинством то,
что еще недавно считалось недостатком; получило при..'. знание и одобреиие то, что было выражением кришшвости,
: то-есть художественного бессилия и нечестности.
Эта история одного слова есть история нравов. Именно
нравов, а не нравствеиности; нравственность индивиду•альна, нравы коллективны
в ішх
никто отдельно не
виноват
наоборот, их жертвюй падают наиболее посдедователыіые,
наиболее честные. Разве безнравствен тот
черкес, которому закон кровавой меети новелел убить
человека? Разве не честен Сергеев-Ценский, когда у него
колокольня
вдруг покрывается широкоглазыми звуками"?
,Нет, он может быть из самых честных. Ио общгш уровень дал ему нраво на эту неряшливость,
на это жонглирование, на эту неправду; он поверил и с размаху
разэил сёбе голову
в «Береговом».
L теперь

—

—

—

условиях рискуем не только Ценским,
Пора русской художественной литературе
Чоглануться на «навыо тропу» последних лет. Надо опомшгіъся, надо нроверить себя, надо очиститься. С опасЯ

■

|

но и
■

мы

при

этих

другими.

ностыо

перерыва

в

движеіши надо восстановить порван-

ную традицию художественной

тура
она

застынет, с новыми
ринется завтра вперед. Но
не

>старіікам.

У

іЛ

1908.

ш 9 Si'

добросовестности. Литерасилами за
на

новой

правдой

сеюдня лозунг: назад,

Дон-Кихот
(Рѳчь

и

Гамлет.

еобрании Литѳратурного Фонда в дѳнь трехеотемерти Сервантееа и Шекепира).

в

летия ео

Более полувека тому назад великиі русский писатель
блестящей характеристике протпвопоетавил образы ДонЕихота и Гамлета, и толкование его остается до яаших
в

дней рукпводяшим для множества его читателей. Тургенев связал свою антитезу с исторической датой: как
внешиий повод для нее он указал, что первое издание
«Гамлета» и первая часть «Дон-Еихота» явились в один
и
тот же год.
Новая годовщина дает нам повод вернуться в

его

сопоставлешш.

Внешни.м осталось историческое напоминание у Тургенева; дух истории не отразился на его создании. С полным

правом выступая здесь

моралист, а не исследователь,
вне истории: не только вне
вне

их

последовательяой

сеого духа.

Сервантееа
врелени

в

То.ікуя,
и

т.

е.

ІПексгшра

вечность,

;

но из

критик-иублицист, как
Тургенев взял своих героев

как

эиохи

емены
по

в

их

созидаеия,

движенпях

ио

и

человече-

своему перевоплощая

образы

переиосил их не только из
искусства в живую действительоп

ДОН-КИХОТ

ность,

из их

ным,

с

В этом

миром переносилв мир своей виутренплане естественыее быть увлекательи

справедливым

отчасти и

к

19

ГАМЛТ5Т.

блестящим, чем справедливым. He
Тургенев: более всего к Гамлету;
Доп-Кихоту. Его характеристика сплошь

убедительным

остался

но

борьбы

борьбы.

ней

И

и

боевая; в изображеггаи Гамлета он яростно нападал, в
изображепии Дон-Кихота
энергично защищал,
а
в
увлечепии борьбы иеизбежны преувеличеніш. Теперь, после
вдохновенных строк Тургенева и Достоевского, после полу—

—

литературио-общественных судеб и иеканий, перенами, страпной и ненужной может пам казаться
эта необходимость защищать героя Серваитеса: мы так
нривыкли с любящей усмешкой соединять глубочайшее
преклонение перед нравствениой красотой «бедпого рывека

житых

даря». Но, oчeвиднo^ в 1860 году это было еще нужио:
Тургенев указывал, что «под словом Доп-Кихот мы часто
нодразумевам просто шута,
слово донкихотство у нас
равпосильно со словом пелепость». Надо было сообщить
образу ламанчского гидалыо его надлежащпГі вес,— и
Тургенев сделал это с энтузиазмом и без оглядки, как
—

подлипный борец. Он боролся не только с заблуждением
общества: более всего в этой сравнительной хараг.теристике Гамлета и Дон-Кихота он боролся с собой, с тем,
что
считал пороками своей натуры. Себя он вычитал
прежде всего в Гамлете и в Дон-Кихоте; отправляясь от

себя, воссоздал их, и оттого так страстно отнесся к нпм
обоим. В себе он не нашел Дон-Кихота и оттого возлюбнл его; в себе он ощущал Гамлета.— и вознепавидел его.

Ему

яедоставало

твердою решения,

великого

самозабве-

ния,~ипред воплощепной волей, воплощенпым самоотвер-

20

А.

жением
в

преклонился

безверия.

ГОРНФЕЛЬД.
трогательным увлеченпем

он с таким

Дон-Кихоте. В себе

вольного

Г.

он

чувствовал слишком много без-

рефлексии,

эгоистичной

—

всего,

что

усмотрел в Гамлете, и себя он бичевал с болезненпым
норывом. когда пристрастно обличал недостатки толстого
и жестокого, надменного и сытого датского принца.
Он не скрывал этого. «Довольно говорить о темиых сторонах гамлетовского типа, о тех сторонах, которые именнд
потому нас более раздраоісают, что они нам блтюе
и поняіпте» ,
замечает он. Ему неловко, он чувствует
потребность быть снраведливым; он уішывает на другую
сторону, на то, что в Гамлете «законно и потому вечно»,
—

—

на

то, что

во

зле,

что

Гамлет,
«его

сомпеваясь

скептицизм

в

не

добре, не сомпевается
индифферентизм».

есть

шаг.
и обличительное сооружение Тургенева могло
рухнуть. Он мог остаповиться и спросить себя: если
Гамлет «вступает со злом в ожесточенный бой», то во
имя чего он это делает? И если верно, что зло и ложь
«исконные враги» Гамлета. то к чему сводится уверение,
что Гамлет «и не нанал бы на великанов,
если бы и
верил в них»?
Но этих вопросов не ноставил Тургенев, не развил
того, чем обмолвился: вновь он вспомнил, что «в отрицапии есть истребляющая сила», вспомнил о своей ране,
о своем гамлетстве,
и вновь накинулся на «темные стороны»; Гамлет «притеснителен и нетерпим», «ayant des
airs de parvenu», «он тревожен, даже груб, позирует и
глумится», он «при случае коварен и даже жестод». он
«от маленпМ неудачи падает духом и жалуется». Тургенев хотел взять два широчайшйх типа, чуть не две

Бще

—

оы

—

ДОЙ-ІШХОТ

абстракции,
сти

спокойнее,

—

21

ГАМЛЕТ.

противоположпые особенно-

«две корепные

человеческой природы»,

отнестись п

И

—

ио

к

он

абстракциям
преследовал

можио

бы

Гамлета,

как

врага, и стал разыскивать в нем пороки индиВ самом деле, принц крови, ayant des airs
de parvenu,
разве это тииично? Мыслитель и скептик,
но при этом нетерпимый и грубый,
разве это исключение может относиться к «кореішым особенностям?»
Поиросту, эти противоречия,
если они действптельны,
личные недопатки того Гамлета, к которому, по человечеству, хотел и не смог быть справедливым Тургенев.
Как всегда бывает в таких случаях, он сумел оценить
личяого

видуальные.

—

—

—

—

второстепеішые
его

«советы

он

достоиііства

Гамлета,

главного,

—

он

до того,

вплоть

актерам поразительно верны

заметил

не

—

и

что

умны»;

проглядел великое,

но

и

к

Гамлету, наследннку королевского престола, отнесся как
к мелкопоместному Гамлету Щигровского уезда.
Гамлет,
герой вековечноЯ трагедии, Гамлет, царственпый носитель
роковых противоречий, павшнй под гнетом того, что непосильно и для сверхчеловека и просто не существует
для простого смертвого,— этот Гамлет и не явился взору

Тургенева. Он
метил

ликого

вождя

того,

не заметил в

что

в

наши

идеалиста, героя,

дни

Гамлете Дон-Еихота, не
ясно уже для всякого:

борца

за

правду,

ііредставителя человечества. 0

и

от

ее

заве-

искателя,

нротиворечий

Тургенев. Он полагает, что «Дон-Кихоты находят, Гамлеты разрабатывают», да и самую спосибность
бесплодного Гамлета что-нибудь разработать основывает
не

сиасся

исключительно на том, что,

природы,

полных

Гамлетов

«по

нет».

мудрому распоряжению
Но в чистом виде «Гам-

22

A.

t.

ГОРНФЕЛЬД.

бесполезны масеѳ; они ей нпчего не дают. онй ее
никуда вести не могут, потому что сами никуда не
идут. Да и как идти, когда не знаешь, есть ли немля
иод носами»? Гамлеты «одиноки, а потому бесплодпы».
I однако там, где надо восхвалить Дон-Кихота второго сорта, Горацио, с его «характером стопческіш и
ирямым, с горячим сердцем, с несЕолько ограниченным
умом»,
там Тургевев вопомипает о том,
чьей руководящей мысли так любовио подчиняется Горацио. «Одна
из важпейших заслуг Гамлетов,
неожнданно замечает
Тургенев,
состоит в том,
что они образугот и развивают ліодей, подобных Горацио, людей, которые, приняв
от них семена мысли, оплодотворяют их в своем сердце
и разносят их потом по всему миру». В этом указании,
в прнзнании того,
что семена мысли исходят от Гамлета,
закдючается и отрицапие его мпішого «бесплодия», и должное его возврличение. Если согласиться с
Вовенаргом, которого, в укор Гамлету, цитирует в своей
речи Тургенев, если в самом деле «les grandes pensees
viennent du coeur», to уже поэтому иадо без колебанпй
признать в Гамлете великое сердце. Ибо весь он есть
леты

—

—

—-

—

—

воплощенная великая мысль.

ошибке вина Тургенева невелика, и невезаслуга в указании на его промах. Мы немало
пережііли и нередумали за истекшие полвека, и новое
понимание могучего образа Гамлета вошло
в
общее
В

этой

лика

Брандес

общее созиание,
усматриГамлете современную яіертву болезненноіі рефлеЧистая ирония судьбы, что он сделался как бы

созеашіе.

когда говорит,
вая

ксии.

в

что

лишь

отражает

«Шекспира

это

ложно

понялп,

ДОН-ІШХОТ

символом
огонь

рефлектирующего

во всех

нервах,

Даже

и

вегь

И

23

ГАМЛВТ.

безумия,

—

он,

у

которого

взрывчатый материал

гения

Паульсен, идя по стопам
Тургепева, нападает на Гамлета, предъявляют к нему
новые, повышеішые требования п пе бичуют его с точки
в

натуре».

те.

кто,

как

зрепия той моральной таблицы умножения, которая только
дает возможность победоносно противопоставлять доброго
и самоотверженного Дон-Кихота жестокому эгоисту Гамлету. Дон-Еихот
высокий моральный тип, п в нашем
мире злобы, лжи и себялюбия ничья рука ие подымется
кощунственно на ореол бедного рыцаря. Но мы судим
и

—

его закопу; к его роковой слабости,
слабости
рассудка,
мы
снисходительны, и мы не теряем,
а
выигрываем от этого почтительного списхождения.
Остается однако помнить, что Дон-Еихот высокий тип
человеческого развития, но не заключптельиая его точка.
Особенно важно это помнить у нас, в России, где форма
и напряженность самоотвержеішя
слишком часто скрывают его существо и направлепие. Не замыкает
пути
человечег.Еого развития и Гамлет, так же условно односторонний, как и Дон-Еихот, коиечно, нет, но какая
же это далекая, какая недостилшмо возвышенная точка
на этом героическом нути. Высоки достижения Дон-Еихота, высок его подвиг, бесцелыіый,
а то и вредный в
мире конечного. но бесценный в мире вечного; по все же
эти достижения
как бы элементарная арифметика в сравнении с
иитегралами гамлетовских заданий. Для ДонКихота мир— нод угрозой злых волшебников, но, правоверный католик, он его устроит в пределах сушего;
для него ие вышло время из колеи, и он не чувствует

его по
его

—

—

—

—

—

—

24

А.

Г.

ГОРНФЕЛЬД,

чотребногти и долга восстановить нарушенный строй
мироздания. Он удовлетворен немногим. Если ноставить
задачу— значит в известном смысле решитьее, то ДопЕихот ее и не ставит, и решает ее легко потому, что
обходит. Искоренить зло на земле, о, как это легко
—

разума чистым сердцем ясно видит
корни и причины всех земных зол. кто, избивая стадо
мирных баранов, радуется тому, что уничтожил полчища здого колдуна, кто, потерпев неудачу в борьбе с
тому,

ето в затменин

ветряной мелышцеіі. с обновленным пылом кидается на
водяную. I как это бесконечно трудно тому. кто, подобно. Гамлету, готов также самозабвенно отдать себя
борьбе со злом. но прозорлпвой мыслыо видит, как оно
неуловимо, какая напряжепная и непосильная для одинокого человека раоота мысли ведет к его определению.
У нас в последние годы получила популярность притча
о неприглядиой земной Альдонсе, преображепной в идеализирующем творчестве Дон-Кихота в небесно-нрекрасную
Дульцинеіо. Забываіот об одпом: в этом преображенип
нѳт общезначимости. Ведь в том,
что вспотевшая Альдонса есть

благоуханная Дульцинея, Дон-Еихот

не

убе-

ниеого,
даже и себя до конца не убедил. Тщетно
уверяет он Санчо, что волосатое пятно на плоском лице
Альдонеы
только отображение соблаанителыіых
родидил

—

—

нок на «мягких

частях

здравомыслящий Санчо
цинеіо

ибо

в

—

в

у

Дульцинеи, —упрямо-

верит этому.

этом нет ни

Увидеть Дуль-

славы, ни заслуги,

творчества. Видеть прекрасные сны, это— -только
счастье, а не великий подвиг. Творчество не в
чтобы видеть, но в том, чтобы показать другим;

нет

великое

том,

Альдонсе,

бедер»
не

дон-кихот

поверив,
такую

заставить

других

и

поверить.

земную женщину,

же

Мадонну:

25

ГдШшТ.

как

Форнарину,

Взять

Альдонса,

создать из

и

творчество, ибо находит признание в других, ибо опирается на общую душевную почву.
А Альдонса для всех душевно здоровых людей,
увы!
остается Альдонсой. В этом был бы провал Дон-Кихота,
если бы
мы
обращались в нему с требованием разум-

нее

это

есть

—

—

теоретического, поэтического творчества. Мы
предъявляем к нему этого непосильного требования;

ного,

выиграет

только

образно

его

волевое,

только

мы

будем

он

ценить со-

его

и закону.
Его творчество только
моральное. и его ограниченная мифология
дело, окрыляя его могучие порывы к зем-

добру,

его

ненависть

—

ние

что

еуществу

делает свое

ному

того,

от

не

ненависть

не только

его

к

житейскому злу.

святое

Но

эта

достояние. Все нестрое-

земной жизни
Бич и пооыѳяньѳ вѳка,
Бѳосилье прав, тиранов притѳснѳньѳ,
Обиды гордого, забытую пюбовь,
Прѳзрѳнных душ презрение к заопугам,
...

—все

то,

Гамлет. И

ренения
он

—

его

Дон-Кпхот, болезненно

знает

что

если его

зла,

этого

или его

меч

он

предосіавит

то,

и

самозабвенный носитель того, что

жизпи: он

—

носитель

нокойным движением,

еѳ

чувствует

нужны для

жизнь

и

выше

бесемертной мысли. Ею,
исканиями,

ее

его

ее

и смерть Гамлета, его характер. его
судьба. Он нерешителен, слава такой
—

решительности:
...

Зачем

в

ней залог великих

Распалаоь
яѵе

я

овязь

связать

ее

врѳмен,

деяний.
—

рбжДен?

Но

меча и

бес-

тревогами опре-

деляется жизнь

ступки,

другое.
его

и

иско-

поне-

26

А.

—

вот

бремя,

Г.

ГОРНФЕЛЬД.

Гамлета,

павшее на

его задача: ее

вот

решает только творчество, и ее дазке ие подозревает и
не ставит себе самоотвержение. Еруг последнего завершен: даиа іюлезная, но простая задача; исполішть ее и

трудно,

и

радостно:

надо думать.
склонны

мало

восхищены
что

А

надо думать

слишком

действию

к

и

Дон-Кихотом. Но

думать-то надо,

дачи

не

мы

человеческого

Для отдельноЁ

и

что

к

себе,

жертве,

из-за

задача

и

его

мы

разума,

не

слишком

оттого так

и

этого

—

и

вообще

и

думаем

задачи Гамлета

бытия:

совести

о

много

забываем,

высшие за-

и

его

Дон-Еихота решается

воли.

едино-

лично;

задача Гамлета разрешима лишь -во всечеловечесотрудничестве. Здесь не сЕажешь: я отдал себя,
я сделал, что мог,
я удовлетворен. Здесь надо победить
или пасть. Немудрено, чтй пал отдельный, хотя и велиском

—

кий, человек, который нашел в себе силу поставить вековечную задачу не как голую теоршо, но как живое требование его умственной честности, его интеллектуальной
совести.

Тургенев

нему пристрастен. Мы легче принпстоль привлекательное пристраДон-Кихоту. Но надо оговориться, что и здесь
был

к

маем его естественное и
стие к

Тургенев,

увлекающийся общим и бесспорньш выводом,
прав в доводах. Преувеличивая простоту и
темноту Рыцаря Печального Образа, он утверждает: «ДонКихот едва знает грамоте»,— более чем странное утверждение о человеке, ішторого свели с ума кнжги. Но достаточно развериуть «Дон-Кихота», особенно его вторую
часть, чтобы видеть, что в своел герое Ссрвантес изобразил не только подвижника, не только, за иределами
не

всегда

—

ДОН-КИХОТ

безумия.

его

—

27

ГАМЛЕТ.

И

здравомыслящего человека,

достоАпого

по

образованности, достуопой его времени.
Дон-Кихот— пе ученый, не специалист; в эноху позднего
Возрождення. он верующий католик, едва вышедший из
всей

носителя

—

средневековья;

чуждый

—

мелкопоместный дворянин,

только

обшего литературного
ншроки;

внания

ней истории,

ему,

он

и

Герострата

Овидия;

он

так же

рассуждает

основах,

национальных

ее

он

известно

формах

о

цитирует

родной речыо не как невежда,
просвещенный. Нет, Доя-Еихот хорошо

человек

грамоту,

но как

—

характерна,

как

его

древ-

из

владеет

лахыни и

не

Однако

свободно приводит примеры

он

и святотатство

иагнание

как

поэзии

образования.

необходпма

эта

а

по
как

знает

ошибка

Тургенева. Натяжка поистине роковая. Ибо нет нужды
безграмотным для того, чтобы быть самоотверзкен-

быть

ным; нет нужды отказываться

от

мысли, чтобы служить

Лукерьи из «Живых мощей». а у Тургенева, не у Федора-подавальщика, а у Льва Толстого, не у
Макара Ивановича, а у Достоевского надо учиться правде
Не у

совести.

жизпи.

Точнѳе:

падая,

с

ними

у них,

не

а

подымаясь.

вместе

с

ними

ними,

с

—

ошибаясь,

с

ними

с

ними

творя.
Без меры возлюбив простецов,
менитой

речи более

самому себе.
в

нем

было

Напрасно
не

только

он

Тургенев

оказался

всего

возпенавидел

все

мелкое,

в

своей

зна-

несправедливым
в

но

и

к

себе Гамлета:
все

великое,

Гамлете, и прежде всего
гений, большая
творческая мысль. Напрасно с такой тоскоіі он искал и
не находнл в себе.Дон-Кихота: в гении его было и то
что

ееть

в

самоотвержение,

—

и

та

рсшимоеть,

и

то

■

простодушие,

и

28

А.

божественная

та

одну

не

быть

Дон-Кихотом,

Так
и

или

иначе,

создаиных

ГОРНФКЛЬД.

ясность

ведь

в

Г.

из

отливаются

форм. Зачем
быть Тургеневым...

человечееких

когда можно

день воспоминания

в

о великих

щего правды человечества надлежит не только
полагать

их,

—

это

—

ищу-

противо-

неизбелшый.

но

пройденный шаг,

утверждать

их

новый смысл. искать

но новым пониманием

углублении

поэтах

образах представителей

могучих

ими

которые

совести,

миогих

—

их синтеза,
принимать их.
диалѳктически, но и эволюционно.
Пусть для отдельного сознания онй абсолютны: для мысли
собирательной они должны явиться только ступеныо на
пути человеческого развития. Новые образы новых героев

в

их

сказать,

так

духа
с

сменят в

далеком

ними все выше

веческую.
надо

высшего

не только

Excelsior:

обращаться

к

с

•

1913.

вознося мысль и

этой

великому

человечества, сколь бы

естественной

будущем Дон-Кихота

и выше

мыслыо
в

и

этой

прошлоя

и

Гамлета,

совесть чело-

надеждой

европейского

несвоевременной и даже прптивоона в наши беспросветные дни.

ни казадось

„Слепой музыкант"
М.
в

А.

Щербина, котороыу

младенчестве,

не помешала

доцентом университета;

брошюре пересмотру

и

и

елепой критик.

слепота,

поразпвшая

его

сделаться ученым и прнват-

подверг
сомненпго

в

только -что

вышедшей

представление

о

психо-

слепоронцеииого человека, нашедшее выражение
в
известной повеети В. Г. Короленко. Эта «попытЕа
зрячих проішкпуть в психологию слепых» представляется
повому критику «Слепого музыканта» «в свете его собствепных набліодений> совершенно пеудовлетворительной.
Королепко рассказывает о том, как овдущал герой нависиіую иад ним тьму; г. Щербиыа свидетельствует, что
тьма, как нечто ііспосредствепно реальное, никогда не
была предметом его ощущеиия, Еороленко иастаивает на
том, что его герою было присуще ипстинктивное оргаііическое стремление к
свету, и стремление это, как
известно, есть «основпой психологический мотив» его
«этюда». Г. Щербина этого влечения пикогда не испытывал; не отождествляя его с простой практической потребностыо видеть окружаюший мир, он решительно
отвергает предположение Короленко и его доводы^ теоретические и опытные. Для «слепого музыканта»,
Петра
логии

30

А.

Попельского,
важность в

дит, что

зрительные

«если

но

и

ствующіш
осязание».

образы

имеют первостепеиную
мира; г. Щербина нахонепосредственным указаниям

познании внешнего

обратиться

так-иазываемого

ітых,

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

к

здравого смысла,

не только

то

для сле-

для зрячих основным ощущением, свидетель-

реалыюсти

о

внешних

Слепой музыкант

душевной

жизни

кального

творчества;

радостями чужого,

Щербина

г.

предметов, является
неполноту своей

восполнял

а затем своего

этой

музы-

неполноты не

Канта, что это
Герой Еороленко все время
тяжко страдает от «туной душевноГі боли, которая сопровождала все потуги больной души, тщетно стремившейся
восстановить полноту
своих
ощущений»; г. Щербина
этих страданий не знал. Оторванность от жпзни, в силу
которой слепой музыкант был охвачен всеонределяюшим
находит, о музыке же держится мпения
«надоедливое

—

искусство».

настроением «я лишний па свете», также известна слепому учепому лишь в слабой степени: «широкими жизненными воиросами я интересовался отнюдь не меньше,
чем мои зрячие сверстники, и,
может-быть, это шжажется странным,
я
ішкогда окончательно не терял
наделады принимать деятельное участие в их разрешении».
Жизнь слепого тяжела,
это
виолне признает г. Щер—

—

—

бина,
чтб

•—

вследствие нелепого влечения к тому,

но тяжела не

невозможно,

постоянно

исключптельно

а

внушают еыу

печальные

оттого,

что

настроения

и

зрячие
мысль

бесіюмощности, оттого, что праитические неудобства,
связанные со слепотой, очень тягостны^, оттого, накпнец,—
о

и это

—

главное,

—

что

слепому применять в

недоверие со стороны зрячих

жизни свои силы и

мешает

дароваиия. Все

эти

СЛЕПОЙ МУЗЫКАНТ

И

СЛЕПОЙ КРИТИЕ.

31

удалось преодолеть г. Щербине. Склоняясь по своем;^
характеру и по теоретическим воззренмм скорее к оптимизму, чт к пессшизму, он доволен тем, что ему «в
пределах достижимого желать почти нечѳго». Правда,
«отсутствие зрения обусловливает ряд мелких неудобств,
которые не могут быть устранены». «Но при всем этом
в
моей жизііи для меня есть своеобразная прелесть,
отказаться от которой,
думаю, я не согласился бы ни
за какне личные блага». Это призпание звучит необычайно трогательно, и даже жаль, что в дальнейшем
г.
Щербина защищает себя от возможности подозрений
в «крайией ограниченности духовного горизонта». Ограниченность
слово
грубое, почти бранное; но, конечпо,
о
подлинной полноте душевной жизни не мозкет быть
речи там. где шіастические искусства и зримая природа
недостушіы, а музыка оказалась ненужной. Довольство
жизныо
имеет свою
объективну{0 ценность, опо может
быть так же достойно, как и «святое недовольство». Но
было бы роковым падением, если бы первое сделалось
законом жизни. 06 этом есть кое-что в «Слепом музыканте»,
и
в
этом основное расхождение между его
критиком и автором.
тяготы

—

—

Едва ли есть необходнмость углубляться в разбор
погрешностей против психологии слепых, которые

тех

Щербина

«Слепом музыканте». Не потому,
г. Щербиной, представля-

нашел

г.

чтобы

вопросы, возбуждаемые

лись

заний,

решенными
и

не

в

на основании его

потому,

конечно,

свидетельских пока-

чтобы

художник

имел

32

А.

право

не

жает,

и

Но

действителыюсти, которую изобраизображение нвпроизволъно непра-

всегда

он

закону. И

его

ГОРНФЕЛЬД.

знать той

давать ее

вильное.

Г.

деПствительные

если

есть

имеет

право быть судимым

по

случай, где неправильности,

—

мнимые, -имеіот ничтожное значение
произведения, в его задании и смысле,
то такой случай мы имеем в «Слепом музыканте». Естественно заиятый своей точкой зрения г. Щербина рассматривает аовесть искліочительно как «попытку зрячих
проникнуть в психологию слепых», попытку неудачаую.
Быть может, кто-нибудь возьмется проверить его утверв

или

—

основных линиях

ладения, разберется в них и отделит верное от неверного.
Нам казалось бы своевременным другое; напомнить, что
«психологией

слепых»

«Слепого

смысл

давлением
читатель

не

«оировержѳний»
легко

нсчерпывается содержание и
Там есть другое.
и под

музыканта».

г.

забыть

может

—

Щербины неустойчивый
об

этом

другом:

о

том,

равнодушно прошел г. Щербина, хотя проходил совсем близко. Сведеиия о психологии слепых и, еще
более, об его личной судьбе, сообщенные им, очень
интересиы,
нам кажется,
что
полная автобиография
г. Щероины могла бы быть книгой высокой ценности,
мимо чего

—

—

но

что-то отделяет его

он

читал

и

и

не

от

читал

Короленко: как-будго
как-будто не физичсская

повести

ее,

иедостушшми ее ясные глу«Можно согласиться с Короленко,
говорит он,
что у слепых есть «ішстишгашюе,
органичесЕое стремление к свету», но не к ыатериальслепота

бины,

сделала

для

какая-то

а

—

ному^

а

теяы

у

него

другая.
—

к

свету духовному». й однако того, как сплеоба стремления, как одно являехсл

Королепко

СЛЕПОЙ

двигателем

И

СЛіЕЛОЙ

ииобытисм другого,

и

Упорно

чает.

МУЗЫКАНТ

рационалистичнып

критик

его

замо-

не

рассуждении,

своем

в

33

КРИТИК

проходит мимо поэзии рассказа, в которой закліочена
правда. Иначе были бы построены и иное направлеііне
имели бы
замечания критика, если бы он оценил эту
ноззиіо,
не лнрическую ноэтичнооть, не роман-іическую
картинность, не красоты изображения, а юіенно ноэзию,
то, что раскрывает в мнре и душе бесконечность, то,
он

его

—

—

что

освещает высоты,

Прежде
написан

всего,

—

недоступные прозе.

еще

ведь

не

о

«Сдепой музыкант»,

Или, точнее,
«Дон-Кихот»

вообще^

людях

о

слепых и

не

о

зрячих

не

только

а

и
о

ради

слепых

ради зрячих.
слепых:

как

миру,
что
вот-де был
один такой сумасшедший. Разве это
интересно, разве это для кого-нибудь важно? Вот report
«Ерасного цветка» вообразил, что все зло мира сосре-

доточено

в

написан

нескольких

доказать автору,

точий зла,
ных

но

в

высшей

«Ерасного

цветка»

важно,

цепно

что

созданные

гарном

и

с

к

есгь

Как

средо-

падение мораль-

что

идейное

нехарактерію

нас от

свою

само-

сума-

для

этого высокая

идея

«Дон-Кихота»? Что для нас
образах пх героев? То прежде всего,
или

в

видимым пороком оргапизации, в вуль-

паучном

приспособляют

жизнь

цветок.

нет таких

только

души,

степени

и

кровавый

безумие

сшедшего. Понпзится ли для

что

не

человеческой

элементов

отверлсение

что

обычно

что

этот

сказать

мака,

лепестках

отдал за то, чтобы сорвэть
легко

чтобы

затем,

не

смысле

«ненормальные»,

житейской норме,

не

они

умеіот и

не

себя

не хотят

неределать себя согласію образцу. устаііовлеипому мпром,
а
мир берутся переделать согласію своим требоваипям.
s

34

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

А.

Предпріштие

невозможное.

однако

в

есть

предпрятші

их

печто

предприятие безумное,
п
заыысле, их невозможіюм
—

безумном

бесконѳчао

для

нас высокое

и

ценпое.

ублюдки человсчесиого духа, пе «уііиженпые
и
оскорбленііые» естества изображсиы в ннх, а мы,
такие же бозумцы п мечтатели, могучие и бессилыіые,
равные этпм прообразам,
ибо мы,
их создатели,
He бсдныс

—

иеред ними,

шічтожные

то,

оші

что

смысле

о

воплощают

шіе

ибо

—

наиисапы

в

—

мы

живом

—

создали ліініь

действип. Вот

«Доп-Кііхот»

и

в мысли

в

«КрасныГі

эт-рм
цве-

больных и помешаіиіых, а о пормалыіых, о
душевіюадоровых. о лучшем, что есть в нас, о лучшсм.
что в нас доллсно быть. что сотвороио нашей зиждущей
мыслыо, нашпми ііравствеппыміі запросами. Эти сумасшедшііс
прреальная, условная форма, в которой даны
образы должного; это
не бедные узіствеіііше уроды, a
генпи нашей ыорали, ирсодолевшие нашу косность, нашу
ток»:

не

о

—

—

слабость,

действителыю

пожславшие

певозмолшого

и

ибо, нссмотрн на ппеінніоіо пеудачу, они являются нам пибсдителями.
0 таком нолепом и несуществовавшеы^ о сленом, не
нрнмирившемся со своеіі естественной, безысходноіі, необходимой сленотой, о безумном, захотевшсм преодолеть
естество и
его
преодолевшем, расгказал Короленко.
Г. Щербина ходит вокруг этой ваиснейшей пстііны, ставпт о ней воіірос, но решает его вопрски явному смыслу
проізведения, воііреки очевидности. Он спрашивает себя,
какую собственно цель ставил себс Б. Г. Короленко:
«хотел ли он
изобразить пндивидуальные особениости
нотому

человека,

достигшие

его:

обладавшего

известными

природиымп предрас-

СЛЕПОЙ

СЛЕПОЙ

Й

МУЗЫКАНТ

35

КРИТИК.

развивіпегося в своеобралиоіі обстаповке,
причем слепота лшиь налозкила резкий отпечаток на эти
ипдивидуалыіые особепностп, ігли же автора интересовали
тиішчпые
черты слепого, которые только в силу художественнѳгѳ творчества пришлось поместить в копкретную
обстаповку»? 1 мы сльштм неоягиданныГі ответ: «Есть
осиование дітиать,
что
последііяя
цель, если не была

іюлолгеииями,

сдтіствснпой,

Да

же,

нст

то всяеом

пет

длй

случае

этого

явллется

госгіодствуіощей».

основапий, й основання, п'ри-

критиком, тают поред лицом опіовпого факта:
яе правплом, по всегда исключенисм будет душа творческая, дута трагичрскп окрыленпая, душа, протестующая
протпв пеизбывной обиды, ііанесепііоГі ей миропорядком.
Худозксствеііный образ есть всегда тип; в этом смыслс
дилемма, предложенпая г. ІЦербипой, лпшена содсржания.
И всякпй слспой есть тшшчпый слепой, по пе всякое
изображение слепого тшшчно для всякого слепого. Отелло
полЕоводсц и, верпо, типнчііыіі полководец. по бесплодпо рассматривать его образ, как «попытку штатских
проникнуть в психологпіо воепных». Если в его образе
есть ошибки протпв тппичноп психологии воонного, это
молсио отметпть, по существа дела это пе пзмепит. ХудожестненпыГі образ имеет свою внутреппіоіо перспективу,
водігаые

—

с

которой необходямо считаться;

на

той

высоте,

художпика.
молсет

быть

Всякая

пе

с

точки

для

нас

которуіо

к

зрения
слепой

падо рассматривать

его

его

ііоставило

попытка совлечь

формальпо правомсрна,

пеизбелсно ведет
сеп

на

извращениіо

его

с

по

—

созерцаппс

этой высоты

существу

опа

перспективы. И потому

психологии слепых валгеп п

Петр Попельский,

а

с

точки

интере-

зреппя

36

неистресипіых
живых

05

запросов

ваконных

іі

этом

Короленко,

так

и

и

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

А.

пашего

ясно

столь

этого

духа,

слепого,

—

запроеов, равпо

зрячего.
говорит одии эпи-зод в повеоти

для

важного

для

и

для

ее

уяпіепия

зода пе отметил его критик, хотя в этом эпизоде

наперед

эпи-

Коро-

ему на его толиование. Мать
спорит об его воспитании с его дядей;
старый і-арибальдиец Маі;еим склонен преклониться перед
неизбежныл; оп всегда думал, «что жизнь борьба, и что
в
ней нет места для пнвалидов», и свою судьбу, став
іінвалидом, репіал согласно с этим: «Ые малодупшо ли
ішиватьея
в нылп, подобяо раздавленпому червяку; не
ленко

отвегил

слепого мальчпка

—

стремя побвдителя, вымаливая
собствепного е.ущеетвования?».
Но где то сердце матери, которое согласится признать
своего сына раздавленньш червякол?
Мыслимо ли оно,
способное аримйритьея так просто с неизбежным? И они
спорили:

малодупто

у

т хвататься за

жалкпе

него

«Мальчику
потоі;
свете,
кие

свыкнуться со своей слетому, чтобы он забыл о
говорил дядя Максим,— Я стараюсь, чтобы ника-

а
—

впешние
и

мальчик

не

мы,

и

стим о

остается только

нам

вопросы,
как

остатки

том,

надо стремиться
вызовы

если

его

на
эти

обладающие
у

пе

бы

недостатка

всеми пятыо

в

бесплодныс
вызовы,

своих

органами,

то

чувствах,
не

гру-

нас нет шестого.

тихо возразила молодая женщина.
Аня!
Мы грустим,
ответила она упрямо...— ilfw часто
грустим о невозможном».
—

Ыы грустим,

наводили

бы удалось устранить

сознавал

что

к

—

—

—

—

СЛЕПОЙ МУЗЫКАНТ

«Грустим»

слово

—

II

СЛЕІІПЙ

37

КРИТИК.

Еороленко

характѳрное для

и

для

действенно оптимистичееЕОГО мировоззрения. Сколько
бы ни было вложено злого сарказма в «афоріші и ііарадокс» его «феііомена», в самом авторе нет ни тени
этого озлоблепия, и «парадокс» ею безрукого бродяги,
его

—

«чоловек

создап для счастья, как птица для полета»,—

одиа из осиов его мировоззрения. Недаром и слепой
Петр Поііельский в коіще-копцов не только созпал себя
необходимым для жизпи, но так или ипачо.
не то
реалыю, не то метафорнчески. во всяші случае противоестественно,
преодолел на миг свою слепоту. Криком
отчаяния но хотел и
не мог заііончить Еороленко. Но
ссть

—

—

еще

меньше

іізуродованііого

бьгаш,
крик

о

об

бранные,

ои

мог замолчать этот

человеческого

криЕ обнженного

существа.

—

крик

и

о полноте

внутреннем равновесни извращенной природы.
отнятом

все

у человека богатстве жизни. Все обо-

исковерканные.

все

для

нолноты

бытия

и

бессмертия рожденные и этой полпоты
не познавіние, мы разиообразны в судьбах и еще разнообразпее в душах. Многие, нокорно, бессмыслепно, снокойно, а то и радостно несут бремя; другме вяло тов

сущностп для

мятся,

тихо

жалуются,

груспгят,

разумно

мирятся,

«народмую мудрость», о том, что глупо, а то и
грешно, нрать нротнв рожна. Но есть и такие. которых
не придупшла невозможность. Они не могут и не должны
с
ней дтрпться; она не приінетает, а окрьшет их;
какова бы она ни была, как бы опа ни называлась,
людп, строй^ природа, боі',
опа рождает их нротест и
рождает их творчество. В молитвах или в проклятиях,
в
подвиге самоножертвованііл
или в подвиге созидания
творя

—

—

38

Л.

Тургсиев,

ГОРНФЕЛЬД.

ищут одпого,

пеизмешю

они

Г.

—

чуда,

«чтобы дважды два
чудесііа

велика п

вает так

пх

чудо свершается:

чуда,

что

земде,

новое

исторгается

освещает

слово

из

—

бозуыиая

и нелепая

жажда

правда розкдается

скорбпый

исцсляются

хотят, как говорил

было четырс». 1 бы-

повая

краевый

земли

гробы пародпые,

пс

на

путь человоческнй,

цветок зла,

раскрываются
прозрсвают

расслабленпые,

редко победа вепчаст
здравою смысла:
тверды г|іапіі мезкду возможпым п повозможным; ыпогпс
разбивают себе голову о твсрдыпп пеыыслпмого. Ио,
слепорожденпые.

борьбу,

эту

ііобедіітелн

илп

как

іюбеждешше,

людеіі

Милдионві
подозревают

—

о

опіі

д.ія

—

те,

правило,

это

ііазы-

ыы

человечоства.

в
слепоте духовпоіі
и
по
добытом работоп поколепиП,
пеобходимости, п не зиают своеіі

мысли,

его

ощуіцают

«не

кого

живут

свете

чувствуют

пе

темиоты,
это

знаом,

безпадежиую

творцамп, геппями, представшеляші

ваем

и

Ыы

столь

—

тші.

се

Но

рсальностп». Это
является

порііа,

—

іісключеппе,

ыил-

первый случап, нелеаый, псвозможныіі, и этот
случай есть, паорііыер^ Лоі\іоносов. Мы ислорнены привычкой все попимать, все объясиять, по проіідитс биографию Ломопосова бсз предубеждепия о том, что это из
хрестоматии, забудьте о том,- что это было. в самоы
деле было,
и вы должпы будете сказать себе, что это,
если было,
то было псвозможпое,
было чудо. И было
лиоп

—

задания Ломопосова были нереіипмы,

оттого,

что

что

захотел

он

невозмолаюго,—

Исто])іш Петра
трацип.
вает

Он

и

захотел,

что

оттого,

добплся.

Попельского педостает нужной концен-

двояко

моралыю

так

слеп и
на

ыиг

дважды

прозревает: нроаре-

прозревает

физически.

Это

СЛЕПОЙ

раздваивает

МУЗЫКАНТ

СЛЕПОЙ

П

39

КРНТИК.

ослабляет сго; ослабляет ещс
эшзоде автор,
ие
позволяя
читателіо
додумать іісдосказаіпіое,
дает ему
больше, чем должно, готовьш и подчеркиутым. Ио замывпечатлеіше

потому,

и

и

закліочитслыіом

в

ясеи,

его

сел

что

псреход

если

и

стического

мого,

то

творчества еще иаходится

другое прозрсіше,

зшіся

самообман

щт

в

мальчика

причииа
постіі

■—

была

тсх,

в

ііто

эта тоска в

родплся

мать

сго

Еще

В

сын.

слоіща,

от

все-

сознания,

грозіюй

Насішько

Петре Попсльскоы,

этот моыент та

отра-

—

раішем дстствс

виде

дал ему жизнь.

слспом

мысли-

нем ио

в

в

страдала

ыесчастья лежала в

сго

лределах

в

счастием

ііевозможіюго.

от

восторгу альтруп-

посколі.ку

возбужденішго

области

слепого

—

музыканта

слспого

тягостного эговстического пессимизма к

что

возможсплыіес

коща, у

асго

борьба

подсознатслыіая

тыюй,

которая заполішла всю сго жизнь, достигает
сверхчеловеческого наіірлжсния. «Он ее выдслпл,
чувствовал се внс себя, во всей ес ііеобъятности. Опа

е

высшего

надвпгалась
как

нсго,

на

будто мсряясь

жслая

защитпті,

колеблющегося

с

оп
нею.

свосго

океана

охватывал

Он

ребенка

от

будст

налачом

своего

воображепием,
навстречу,

сй

этого

непроницаемои

схлынул этот ужас, когда дошла до
не

ес

вставал

ііеобъятпоіо,

тьмы».

нсго

И

когда

вссть, %о

ребеніга, иотрясеішыіі

он

ударом

радости, он иснытал то, чего жаждал всю жизнь: он
нрсодолел тьму, он иобедил свою слеиоту.
«Утобыли звуки, которые ол;ивалн, праяжмали формы...
0. прсд незрячими очамч встало спнее небо, и яркое
солнцс, и іірозрачіиш река с холмііком, на котором он
нережил

іак

миого

и

так

часто шнщал

еще

ребенком.,.

40

И

потоы

мельница,

и

иучился,

так

и

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

Л.

звездные ночи,

и

сверкающпми

лиеия

колес,

и

пестрая толпа, среди которой
Он

шоссе,

обозы

и

таііна и

он

молчаливая, грустная луна... И пыльный

шлях,

слепых...

которые

в

и

помнил только.

со

как

шинами

он сам пел песню

на него

спустилась эта

она его оставила»...

как

г. Щербпна говорит: «Этого со мной не было; так
бывает; это невозможно». Знаем. И Еороленко это
знает не хуже г. Щербііны. Но к ыоменту этой невоз-

А

не

можности
он

лек

шал,

И

всю

что дано
его

намять

ему

его

расширено

от

чужого горя

чувствует

свое

миру

чужой

и

душевноА

ного

общения,

стижения того

и

укрепился

в

она

«этюда»

его

есть

средство эиоциональ-

этом смысле она есть

«способ до-

счастья, которое

рисует».

высніего

—

ему нримером человека,
в

читатель

бесконечному

к

Спенсер:

—

проникнуть

ліизненном

в

определял

—

ставляется

этим на

и

Действие. этого

как

Спенсере.
в другой связи,
работе г. Щербина. Спенсер, как
0

память эта

певцом, так

причастным

жизви.

душевных волнений.

он,

соседстве чужого

в

напряжения.

стал его

музыки,

язык

u

символе

о

как

чудо!

в

сердце. Еак «слеаой ыузыкант»,

существо

действию

лишь

был

Он

счастья.

своего

верит

мгновение,

гючувствовать. Не

высшего
его

только что услы-

как

на

чуде

о

пыло

ощущепші

подобіЛ

что

только

существо.

момент

в

жизнь

прозрев

озарит

свет

сохранит

преибрааит
сердца,

неправдо того,

о

жаясдет он этой сказки и

этот

отойдя,
того,

мысли

как

его

нодготовлеп к ней его читатель, как да-

как

от

и

она

упоминает

Короленко.

который

в
—

своей

пред-

задался целыо

чужую нсихику «без надлежащей

нсихоло-

СЛЕПОІІ

МУЗЫКАНТ

гической подготовки

и

верки получаемых при
скому

философу

мому,

человеком

няется

религиозности

бины,

про-

англий-

ставит

«будучи,

тот,

повиди-

распространереживаниях диііарей». Какая

религиозным^

мало

религиозных

о

степень

Он

этом выводов».
что

41

критической

без тщательной

упрек то,

в

СЛЕПОЙ КРИТИЕ,.

И

обязательна,

охотно

но

Щер-

мнению г.

переживания.
он
не
определяет. Но к себс он, очевидію, применяет
иную мерку. Он рассказывает, что еще в гимназии, «не
имея

для ученого, изучающего религиозные

световых

никаішх

ресуясь ими,
во

не

время перемен

тизма,

радуги

и

в

Объясиения

н.».

г.

том,

ІЦербины

что

он

другим научные истины,
он

логику

читает

чтобы

различие

облекается

Іначе,
этого

в

на

и мало инте-

из.шженные
и

конечно,

и

быть

в

«ни

удовле-

самого,

ним

и

^

похожа

неправда.

на

его

и его

Но

очевидно,

вериые еуждения

о

не

учебнике. Теперь
разу

замечал,

не

которые

в

хотя

бы

елушателями.

пределами

за

начинается

безбрежное расхождение. И та правда, которую
бина говорит о повести Короленко, не радуясь
соте,

мы

и

иередавал

и

какие-либо

не могло.

совпадепия,

хрома-

вполне

образах.

вызвало

затруднения» между

явления

усваивал

чувственных

логического

эти

его

и

точно

курсах

мысль,

наша

ничтожныс

образов

спектралііный анализ,

т.

товарищей

творяли

сомневаемся

цветовых

и

без успеха объяснял зрячим товарищам

радуге:

і\
ее
и

Щервра-

правда,

■

Вагнер
Есть

общеѳ

что-то

Доетоевекйй.

и
в

пх

Всликпе художниви, они
лями

и

нѳ

публицистами. Оба

дикализма, оба

судьбе, особеино посмсртной.
исреставали быть
началп с

прошли черсз

мыслито-

иолитіічссеого

испытаішо

ра-

иолитической

оба далеко отошлп от своего юношссиого мировоззрсіииг, оба стали выразігшшіи и проповедіпшаыи
боевых пдеГі реакции, традициопной релипшзностіі; государственаого ііацііоиаліізма и так далес, вплоть до антпсемитпзма. 11 однако оба сталп властіітелями
дум дазке
в тех кругах,
где менсе всого были склопны ііріінять
нх пдеологшо,
быть может, в этих кругах no ироимущесхву. Обопх пазывали пророками; велики были притязания обоих: ііад этими притязашшш долго смеялись;
іютом жизнь оправдала шщ
но, как всогда, оправдала
uo -своему, изменив до пеузиаваолости.
Что общего в основе этой сходной судьбы? Что выиесло двух столь разных людей и художииков на верпіииу культурпоП волиы к пачалу нового века? Что пріь
влекло к иим, разным. одиих и тех жѳ людей? Чго привлекло к ним, ("ходиым, людей столь разлииых?

тсмніщі,і.

—

ВЛГНЕР

Они

ие

были ровесникамп,

Достоевского
сти

псрожил

и

время,

одно

в

—

п,

—

к

Кто

основиых

близость

«Иарсифаля»
ричсскую
тому

не

и

они

и

туриыіі обиход

одноыу моненту,

были

их

—

—

Оии

что

оыли

—

иаписаны

нобеда

их

концу

к

вска.

одушевляіощих
всю исто-

пс

равной мере

в
в

ноздиес,'

ие

столько

они, иссмотря
в

свосвремепиы

и

по

ирелсде

оттого

—

куль-

именио

тогда,

рацпоиалыю,
ыа

всю

свою

высшсй степени свосвре-

вссму:

вссго

их

Возмогкиость поворота пазрела,

было,

общий

ио

вдеям;,

исихическому строю,

ио

Своевремениа была

его

старше

деятмьно-

продумал

сразу,

не

выяспилось

эмоционально^

всем этом.
леи

кто

вошли лишь много

нрпемам творчества,
рссам.

—

ыотпвов,

творцы были

віштаны

іюлитическую роакционность,
ыеины.

ощс важнес,

«Карамазовых»,

когда выяснилось,
сеолько

много

их

пеобходимость появлсния этпх ироизвсдений,
іюкажстся случаииоіі их одповременность.

«Иссвоев])емсииы»
оттого

Вагнер был

«Карамавовы»

и

что

над миром относитсл
зиает

43

Ио расцвот

его.

«Парсифаль»

совпадаст:

іючти

ДОСТОЕВСКИЙ.

И

ио

ио

интс-

слоашость во
ио

воплотитс-

своевремепиы были

именно

иастроеиий. Своеврсмеиеи поэтому был их рсализм,
столь близкии к
фантастике и мифу. евоевременію
было их двойственпое отношенис к иравствснной проблеме личиости: их движеиио
услояаісиныс выразитсли

бт
к

всеохватывающего,

иовых

всеслаігающего

шідивпдуализма

всеобуздывающей, всесмирящей религии. Своевременна

была дажс

их

редигиозно-политическая средневоковость,

сложпая, коварная, увлскателыю
ждепшо традпции,

імысли,

ио

к

ее

утвер-

ведуіцая

не

е

исресмотру. В

то

движенщ

болезпеіиіо-усложпсниоіі,

отвергаюшей

исдавиие

44

А.

худоліества

завоевания
мы

что

обоих

зовем

в.шлось

Ницгае,

ііазвав

дентом,

с

ішсках
опо

ГОРНФЕЛЬД

Г.

восторженным удивлением

Ішріісііс

Пророческое

заключало

нашел

было

ыетапиях

себя

то,

не

все,

«За-

в

обоих;

творчестве

в

чуть

себс

в

судорожных

в

в

творчество
как необходимая предпосылка. He сироста
Вагнера сиерва учителем, потом дека-

подиолья».

ироделано

морали,

давнис заветы

и

декадентством, модершшюм.

было

что

европейской вненауч-

ной мыслыо за четверть вска после их сыерти.

Трудно
в

сказать,

чем источник их

в

этой ли их своевременности

мости, иши

тере

их

с.мы,—

особенноіі

псторической необходи-

обострешю-эмоциопальном

особом

в

творчества:

и

во

всяком

случае

сила эта

харакв

наше

время лредставляется ни с чем иесравнимоп. Это сила
чуть не религиозного гипноза. Одними словамп определяют эту сплу разлпчные писатели. «Достоевскпй захватил

сердце,

наше

—

говорпл

в

староіі

свосй

кните

Мережковский, и уже не отпустпт его, пока не вовлечет в самую глубипу настроеішя, не вгянет нашу дуніу
в его жизнь, как водоворот втягивает слабую
билинку
в омут». «Не удивляюсь, что Ницше назвал Вапіера не—

кромантом,
стелина

что

Неладан нризнавал

святотатством он

шебішго

пнтья».

можло считатьего
и

Бизе,

выше

можно

творчества

ровании
столько

пет

великого

нем

—

вла-

—

учителем жизни.

ставить

их

Вагнера

и

чародейства;

дневное,

в

говорит Т. де-Вижева:
каі;им-ти
покоряет нас, каішми-то чарами волМожно любнть художника-Толстого,

тайных сил,

можно

мскусство

и

Достоевского,
их

что хочется

солнечное

любпть
их
но

Глинку

воззрения
в

их

пскусство.

неред теми,

кто

очана-

поймет,

ВАГНЕР

ского

чувствеино-всеяогущего

тсмпого,

этого

Пророк тот, кто
Пророчество поэта в том,

художества.

пророчит.
творит

своих

стоевский
связали

45

рациональным, просто веераввимо

иазвать его
том

ДОСТОЕВСКИЙ.

И

их

себя

читателеіг,

своих

предвидели
с

и

еоздает
он

что

«верных».

через

головы

с

захва-

акстатичс-

то,

чем

о

предвидит

Вагпер

и

Дп-

и

совремеиников

ними.

бы, что общего? Что в этой герыансконациональной мифологии, в этом сказочном царстве забытых чудищ и гномов, богов и рыцарей, великанов и
святых, валышрий и миниезингеров может напоыияать
еще незавершениую, вчерашнюіо, близкую нам жизнь
русских интеллигентов второй половины девятнадцатого
века? Там бледный летучий голландец, нроклятыіі самим дьяволом
моряк-скиталец, там лучезарный хранитель св. Граля,
там гр.оэдоноеный меч,
убивагощий без
прикосновения, и жезл, оГіростающий евежей зеленыо.
А здесь
чшіовнйк такого-то департамента Макар
Алексеевпч Девушкин,
здесь бывший студонт сапклчіетербургского университета Родион Романович Расколыіиков,
здесь Фома Опискии и Парфен Рогожип,
которых ыы
Еазалось

—

—

—

сегодня можем встретить

черточка
конца,

связывает

они

оба

переносят

на

мира:

эти
пас

улице.

в

А между

тем

захватывая

область

одна

нас

фантастики;

до
они

по формам, ио за пределами обычного по сущеДостоевский реален в приемах изображения, но оп
изображает мир ирреалі.ный; он вырывает из-под нас

обычны

ству;

почву для реального
только
что

первому,

можно

тоже

изображенпому.

отношения

к

законному.

впечатлению

увидеть жикую. Соню

Это

кажется,

Мармеладову; всмотри-

4 6

Г.

Л.

тесь

глубже:

это—

ГОРНФЕЛЬД.

призрак,

ствеииыГі тіш,

образ,

символ.

отротает

вдруг

от

пас

пепопятное

и,

мысли,

принимаем

волнеппе

всех

лпшает

—

—

больше, чем худозкемиф. Непонятпая сила

привычпых

должпый,

как

иредставлеіііііі,
критичесЕой

пас лсности

пеобычайным.

охваченные
как

это

это

мы

пастоящнП.

забываелся
этпт

и

ыесуще-

ствуюіцпй мпр, эту воплощопнуіо педействптелыіості.. это
міюгомерное ирострапство. СоврсмепныГі Петербург илп
средиевековый Вартиург, пучипы Реіпіа или трактир на

Лиговке, незриммй

рмертному град

—

пли

угрю-

здесь все так по-

ігсе
арепа страшиг,іх деястрашиых. чем самые страшпые
деянпя; здесь двилгутся и говорят люди ппого. внемирового иорядка; здесь пдпох— мыслптель и блудпица
святая, здесь убиГща учитель жизни п бог
воришка (Иотан).
Здесь нет предела ужасу жизпи и пзвращепшо природы;
здесь отец развращает певпнпого сына, здесь высокий
хол^е

піій

одио на другое, здесь

Чашп

св.

ыый дом Рогожипых у Пяти Уі'лов ;

и

мыслеп,

—

более

—

—

подъем

философской

здесь жажда золота

ыысли

и

повел

сыпа

голос плоти

к

отцеубиііству;

вытеспилп в

челп-

здоровое и ввергли его в бездпу. И здесь возрождастся к повой жизни убиііца (Раскольпиков), очищается блудпида (Еупдри, Настасья Филипповпа), здесь
получает пскуплепие хулитель и слуга диавола (ЛетучиГі
веке

все

Ролландец, ТангеГізер, Версилов).
осиовная идея обоих поэтов, давио
определеішостыо формулировапнаіі
крптикамп.
Известны ядовитые инвеитивы, которыми обвнта вагнеровсіші Erlosang в «Dcr Fall Wagner», и в самом деле,
возрождеішя иідет чуть не каждый герой Ваіпсра и

Это возрождение

—

со

всей

—

ВАГНЁР

иолучавт

его

Д0СТ0ЕВСКІ1Й.

И

47

искуплении: голлапдец возрождается чрез

в

Елпзавету, Купдри чрез ПарсЯ'
Расколышков через Соню, Настасья Филппповна через князя
Мышкипа, Грушенька
через Алешу. Последіше две, лравда, толыш в пораве,

Сенту, Тангейзрр
фаля, почтп тк

чрез
же,

—

но

ведь

мыель-то

—

писал много

С. Б.
триотизм, ие
ный С.

маемая как

в

«Та

та же.

Достоевского

іізведепия

ищут,

Еак

идея,

лет

объедипяюіцая
которую

тому пазад
даже
—

пе

бы.іа

нс па-

религия,

попи-

—

эта идея

была

виутреннеп, дуіпевной, ліічпоіі; опа была пе
не тенденциеп, но просто центральной темоіі
сти.
всех

Возрождение
своих

—

вот

повестях;

исправлепие,

а

если

чем

о

писал

покаяине и

нст,

то

тщетно

какой-то пеішест-

«Богословском Вестнике»,

славянофильство,
собраниѳ догматов.

про-

все

ыногие

из жизни

посылкой,
его

пове-

ДостоевскиГі

возрождение,

ожесточенное

во

грех

и

самоубойство;

этпх настроениіі
вращается вся
жизнь
гсроев, и лшнь с этой точки зрепия интересустся сам автор различными богословсіш.ми п социальными вонросами». Но трудеп' путь
к
во.чрожтолько

всех

около

его

■

дению^
лами,

навшему

и
не

человеку

не

воскреснуть через себя:

подняться
человек

своими

проклят

си-

и

у

Достоевского, и у обоих лишь в живом
воплоіценни Христа
снасенис. Лвляются слузкители любви.
Вагнера,

и

у

—

чистоты,

смирснші

п

сострадания,

—

женщины чіістые.

саыоотверженные, просветленные страдалицы (Соня, Сента,
Елизавета Тюрингенская), старцы^ умудренные подвигоы
тяяселой жизіін (Зосиыа, Макар ГІванович, Ганс Сакс,
Гурнеманц), и прежде всего reinc Тогеп («Идиот»),
—

—

бессозпательные носители незапятианпой. хотя

и

под-

4 8

А.

Г.

ГОРНФЕЛЬД.

вергшсися искушеншо, чистоты. Это— н замысле обоих
поэтов
вершины ооложительного существа человече—

ского,

и

оба они,

точно

лению, замыкают путь

по

своего

таинственному предопредетворчества созданием

образа

божественного юиоши, как будто последним усилием духа воплотив
порывания всей своей жизни и у
гробовой доски гюставив стража божественного, бессмертного хранителя их бессмертия. Это
Алеша Еарамазов и Парсифаль. Невинные, ясные, «ранние человеколюбцы», они проходят чрез лгизненнуіо грязь, ею
незапятнанные, точно не в этом мире ролгденные, но
этому миру ниспосланные для подвига сострадания и
чистоты. Пусть манит ііарсифаля Еундри чарами своей
подлинно дьявольской
врасоты, пусть загорится в Грушеньке злое желание «проглотить» Алеіну,
и она прилыіет к нему,
он
«в
крепчайшей бропе против всякого соблазна и искушения», он устоит перед наволідением и сидой своего невинного существа воскресит в
ней былого чистого человека. А вот Мышкин и Настасья Филипповна:
«В самом лице этой женщины
всегда было для него что-то мучителыше: князь, разговаривая с Рогожиным, перевел это ощущение ощущеяием бесконечной жалости, и это была правда: лице
это еще с портрета вырвало из его сердца целое страдание жалости; это впечатление сострадания и
даже
страдания за это существо не оставляло никогда его
такого

—

—

сердца».
Без этого безмерного страдания ведь, пожалуй, не
справишься с собой перед такой, как Гругаенька; так

сиравился

Парсифаль,

а

Тангейзер

погиб

в

гроте дья-

волицы

(Venusberg).

ДОСТОЕВСЕИЙ.

И'

ВАГНБР

И

ведь,

нем

в

49

—

как

четырех

в

братьях Карамазовых, как в Ставрогине, как в Свидригайлове, боролся идеал содомскпіі с идеалом Мадонпы.
—

«Есть

женщины,

вне,— которые
ни

во

что»,

—

—

говорит

только
и

себя съедает. Все

—

в

годятея

большинство

ведь

больше

й

Достоев-

у

индивидуализме: здесь

юрдые

эти

Настасье Филиппо-

о

ліобовницы

в

таких

Трагедия Эроса

сішго.

Ганя

слишком

он

своей

иолны

сам
лич-

в устойчивый союз равных с одним
Отдаться ему, отдать жизнь за ue.ro, превра-

иостью, чтобы войти
человеком.
тить

его в

раба

и

истерзать

они

могут,

но

женой стать

—

Достоевского, мать и дочь Раскольниковы, мать «Подростка», Даша--редЕИ и на втѳром плане. Чаще Грушенька, Настасья Филнпповна, Иолина (в «Игроке»), Нелли' в «Униженных и
оскорбленныі», Лиза в Карамазовых, Трусоцкая в «Вечном муже».
Напряженная эротика Достоевского и Вагнера, нашедшая такой отклик в
их публике и в нх
эпигонах,

„ликогда.' Исключения у

—

—

—

больше всего вырансается

у
на

них

сопровождается

десятом

союз

нлане,

равных.

том

мучительстве. которым

Эрос. Редкость у
нросто любовь,

—

Всегда

—

Преданный Вольфрам,

в

борьба,

них,

—

хотя

счастлпвый

всегда

бы

брак,

бездна падений.

Эрик, самозабвенныіі Маврикий Николаевич не получат любви,
она достанется
грешному Тангейзеру, проклятому голландцу. безуміюму
любимый

—

Ставрогину;

но

и

взять

ее

не

опустошенные герои мечтаний

исступленно-чувствеиная,

сбрасывало

с

чистых

жестокая

навождением обоих поэтов,
стѳевсЕОго

сумеют

них

и

эти

девушек.

любовь

творчество
ужас атого

дуіпевно-

Иаучья,

была

точно

Вагнера

и

иолового

а

4

Дофал-

50

Л.

объектируя

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

в ііравдивых обралюбовь, отрицаіоліую
згопзм половой любви. Ыышііин, и Алеша, ц Соня Мармеладова, «умерев себе», кав бы ііотеряв свою личную

тома,

зах. и

еі;о, воплощая ш

противогіолагая ему другуо

лсизиь, иоглоіцены этоіі, другой любовыо. «Лишь в страв сострадании проявллемая вплоть до
цолного уничтожения своеволия
любовь есть возрождающая христианская любовь»:
так иисал Вагнер в то
самые дни, когда Достоевский на другоы концс Европы
возглашал в пушшшской речп те же слова: «Омирись,
гордый человек, и прежде всего сломи свою гордость».
И выешее достижение этого сыирения и сострадания,
даиии зачатая и

—

т

ряду

с

любовыо,—

выешее

знание.

Duroh

Mitleid wissend
Der геіпѳ Tor.

Оттого y обоих поэтов их герои любви всегда и номировоззрения: Алеша и Парсифаль моралыю
религиозного. Гангейзер и Ганс Сакс эстетического, князь
Мышеин— даже политического. И страстиые полемисты,
иристрастные публицисты, оііи охотно и без нощады
иредставляли в дурацком наряде воззрения, им ненриятные; Бекмессер, и Шигалев, и ФОіМа Опискии примеры
сителн их

—

—

таішх

Есть
це

«ііерсифлажных» образов.
частностей

миого

стонт

в

остапавлпвапся:

чет; да ведь

и

не в

этоіі
их

близости,

которых

на

увидит всяі;ий,

кто

деталыюм сходстве суть, а

[ісихологической концеіщии,

в

конце-концов

не

в

захо-

общей

выходя-

щей, за преде.іы необходимого и объяспимого. Но некоторыс діо.ючи стоит отметпті,. Любонытно, как оба^
националисты, убеждены были в сіісцифической уни—■

—

ВАГНЕГ

версальностіі

И

своего

гения

ной отзывчивости»

сііособностью русской

Пушкина,

ііе

повторилось»,

Вагнер
к

писал:

которому

Достоевскому

нациоиальности»: и

дух чужих

сида». A
наиравления,
способен немецкий гений, немецкому ху-

легко

то,

стику;

что

почувствовать себя туземцем

—

и

быстро

ііемцы

еделали

нелцы

так

музыку,

птальянскую

усвоили

как

иа

вчув-

создано у их соседей путем нацио-

своеобразия»;
и

которое,

целого мира

«национальная русская

есть

чужой территории. Мы видим,

Шекспира,

«перево-

то

народов»,

«нигдс ии в каком поэте

дозіснику особенно

нального

«главпсйшеіі

«Вследетвпе унивіфсального

так

ствовались в

51

народа. «Способность всемир-

казалась

площеиие своего духа в

кромс

ДОСТОЕВСКИЙ.

нередаліг.

другнм

своими

античпуіо

и

М

и

пла-

русские

если

Достоевского на прннадлежность к народуизбраннику, народу-богопосцу должны нолучить немецкую параллель, то вот заявлсние Вагнера: «Задача дать
иовоіі, более духовиой цивилизации обновляющую, всеирптязания

ііроникаіоіцую
ліізм

религшо, очсвидно
немецкому луху».

делена лншь

исходит из

мнитслыюіі

быть

прсдопре-

Так-то всякиіі

национа-

может

универсальности, чтобы нридти

к

само-

«нзбранеости».

Другоіі характерно сходиый мотив в творчоствс Ваги Достоевского: роковая роль денег в нх
нронзве-

нера

мрачной власти золота построена вся ннтрига
«Кольца Ннбелунга»; ироклятнем было переходящее от

деннях. На

одного

грабителя

всякого,

Деньги

кто
в

к

другому

отнимал

у

сокровищс

Альбернха

прбдыдущего

Достоевского
Достаточно всиомнить,

нроизведеішях

исследования.

его

—

теыа дліі

что

для

насилыіика.

нет

особого

страницы
4*

52

А.

Г.

ГОРНФБЛЬД.

письмах, гдс ие говорилось бы о деньгах, что
произведения, где депьги не были бы в основе
.іадіысла; достаточно вспомнить пламенные обличения
«Дневппка». Над статьей о фипансах умер Достоевский;
ненависть к депьгам, к каиитализму
его неустанпый
боевой клпч. Это не зависть паупера, это не лозунг
пролетаряя; это и ие теоретичеокое ігризиапие мыслителя.
соцііолога.
Это
непосредственный крик человека, не
только соединивніего в себе боль за ближнего с понимаіпіем его страдания, но и иа своих илечах вынесшсго
весь ужас противоеетественного общественного уалада.
в

его

почти нет

—

—

Произведения Достоевсгсого

полпы

людей,

временно

или

одержимых жаждой денег. Здесь ираведница
ндет на уличный разврат, другая отдается развратіюму
сладострастнику, третья готова стать ікеной умирающего;
здесь гын убнвает отца, стз^деііт-идеалист— ікалкую старушопку, дочь отдает отца, в опеку, и так далее без
конца,
все из-за денег. Здесь н маниаіш, п бесшабашпые. я скупцы, и расточители, и люди холодной идеи, в
люди исстушіенного безудержа, и богачи, й нищие, п
распутники, и невинные; здесь и Расколы-іиков, и Федор
Павлови, и Ганя, и Смердяков, и «нгрок», и «подросток», и «мочалка». и «нодпольный человек»; легче пересчитать, кому здесь не нужны депьги: в них, конечно,
не чувствуют необходішости ни Зосима, нп Алеша, ни
Макар Дваиович, ни князь Мыіикин.
Эта ненавігсть к золоту
не только мелочь.
Это
часть большого
целого, и из него, быть может, надо
исходить. чтобы объяснить близисть Вагнера и Достоевского й их сродность ближайшим іютомкам. Здесь было
ностояпііо

—

—

—

ЬАГНЕР

возрождеиия ромаитизма,

вроде

нечто

зревшего

евроиейском обществе

в

арийским

расові.ш

стианство,

но

В широком

И

оно

потребностн,

—

от

повых

двух

к

наследства»,
психичесішх
в

чрез хри-

гениалыіых

шітел-

идеалах, оправв

новых

образах,

повто-

по

и

бесконечном услолс-

получпло нх,— задолго до
в

только

на-

старым

к

была подлинпая реакция;

ряющих далекую старину, конечію,
ненип.

не

потребпость не только

«отказ

его

вроде

нсчто

сказать, сквозь христианетво,

так

смысле это

«нредставителях»,

53

возврата

идеалам, возврата

отчасти,

лигенция ощутила
дывающих

ДОСТОЕПСКИЙ.

И

этоіі

осознатшя

художниках.

Их

ге-

реакдионности. У человечества,
как
у римбкоі церкви,
хороший желудок;
оно справится с ними, впитаст,
и
уже вшітало,
вес
всликос, что внесено в мир их творчеством. Но чтобы
понять их,
невозможно хоть некоторос время не оставаться в нлане их психологии. В
далыіейшем и история раздвигает их первичііыіі
смысл, и ксследоваііис
ниальность вознесла их выпіо

их

—

—

—

—

нодходит

аіутся

не

к

нпм

только

с

других

Позволительно думать,
зов

Вагнера

иечноы

и

счете к

точек

сходнымп,

но и

однако,

зрепня.

Здесь

ока-

они

бесконечно различными.
что

и

сближение

Достоевского есть прием^ ведуіций
их индивидуализацйи.

обрако-

в

1913.

---------------

;

■

■

:

......

'

I

'

."•.'■

'

'

■

:'■■■.

:

!

і

•'

:

.

.

:

;

;

'.

:

.і

-КІ
■.

:

.

,

:

."'-■'

А. А. Потебня.
К 30-ТИЛЕТИЮ CO ДНЯ ЕГО СМЕРТИ.

(1891-29-го ноября-1921).

Годовщяна,
в

памяти

—

значит,

день

образ усопшего,

Яадо обновить
определить и оденить
творчеством в пауку

итога.

на-ново

вклад, виесенный его личностыо и
жизнь. надо лроследить судвбу его духовного паслелия
за четверть века, протекшую со дня его смерти. Во всем
объеме п Fie буд.ѵт поставлеш эти вонросы в пижеследующих строках; быть может, лишь даи матернал для
щ освещегшя, и лгатерпал одгіосторонііпп: я пе смогу
устранить ws объективпой оценки момента личного.
и

Сдяпіком зиавдтѳлыш была
чтобы я мог воздержаться

для мепя встреча

с

Иотебней,

иекоторых воспоминаний.
Отойдя натридцатьслишколлетоттоговаечатленпя, которое произвел на меня в свое время харьковский у пиверситет,
я вижу,
что это было прежде всего впечатлепие усталости. Было лп это результатом тольео-что введенного
нового университетского устава, или это было обычное
проявление национальной пснхологии, так легко перехоот

Л.

Л.

55

ПОТЕВНЯ.

имеино усталосчью было
ра.здававшееся с кафедры.
Чуть но у каждого из профессоров, к которым с таким
ожиданием иодходил
юноша,
только-что
сошедшпіі
с гимназической скамьи, было прошлое, иногда блестящее;
ни
у кого пе было пастоящего. Читались,
как требовалось.
пс те части паукп, в которых теперь работал
профессор, в которых on самостоятельно шел вперед и мог
вестп за
собой других: читалась вся «дисциіілипа» в
полном объеме, читалась в
видс застывшего курса; и
только треиет жизни, треітот живоіі, создающейся науки
не доносился до нагаих кафедр, с которых иреждеврсмеино усталые люди вяло и безнадежіго излагали то, что
узнали во время забытон молодости своѳй душп. Неко-

дящен

иорыва

от

к

апатіш,

но

запечатлено каждос ночти слово,

—

—

торые

читалп

слово

за словом

свон

литографировапные

некоторые дпктовали, и диктуемый куре римекого
права казался каким-то продолжешіем пшназической латинской грамматики. Там был ver, cadaver, iter,

записЕи,

tuber;
не

здееь res

babilis,

titulus, tides, possesio, tempus:

равно? Это была не
профессоров, приготовив

наука,

ли

все

а

мнемоника, и

обянрограммам повторительный курс (он сократил
чужого курса), называл эту книжку «долбнпком».

один из

для экзаменов но

зателыіым
его

А

из

это

был один

из

лучших,

—

и

в

этом ііазваиии

был

цревраеной души, раздавленной безвременьем.
ядовитая насмешка и над необходимостью зубрить
адрес-календарь, выдаваемый за науку, и над сту-

здой сарказм
была
этот

дентами, и над собой...

горѳд, быть-может, один
глазах

его

притуіпили.

Никто

не

Дитятпн,

горел, немногие тлелн;
но тут же^ на наших

56

Г.

А.

ГОРНФЕЛЬД.

будучи на последнем курсе юрифакультета, случайію попал на лекцшо Потебни
по теории словесности. Впечатление было необычайно
глубоко; с тех nop я пе пропусЕал его лекций, a no
В этих условиях я,

дического

четверть
Потебня. В берлииском универси-

окончашш дурса уехал учиться у тех, у кого за
века

раньше

учился

тете, в аудитории Лацаруса, так часто упомішаемого в
первой рабоіе ІІотебпи, дошла до ыеия через полгода
весть об его прсждевременной,
он умер всего 55-ти лет
—

от

роду,

—

ставление о

давали они

кончине.

том,
мне,

смысла,— найти
женной

что

и

no

Тогда

же я

попытался дать пред-

давали еіо лекций

смогу у;ке,- да

новые слова для

вижу

что

в этом

изображения

атмосферы умственной работы.

жала нас

слушателям,

и пе

в

той напрякоторую norpj-

простая речь учителя.

Неисчерпаелая активпость
песнокоГшой мысли Потебнп,

была неизмеииым свойством

как-будто

та револіоциоыная
1863 году привела к эшафоту
его брата-революциоиера, псрелилась в пем в столь же
непримирпмую мятежвость духа, паправ.існного на ииое,
ясного в своем творчсскоы течении и вечно борющегося
в свонх тяготениих. Попстине это была та тихая река,
которая взрывает береі^і: u оба эти влечатления,
осторон{ного, послсдовательного, научного созиданяя и
безоглядного сокрушения ходячих предрасеудков, тесно
силетались в одио заражающсс впечатление творчсства.
Слушатели были свидетелямя зткдущей рабогы гешш, и
больше,
они делались причастпыми этбй работе. «Он

действениость, которая

—

в

—

—

—

останавлпвался, задумывался, рылся в своей серенькой
папке, перебирал и перечитывал бумажки: мы ледали,

A.

A.

51

ПОТЕБНЯ

наиряжением, обличавшим сильнуіо работу
сосредоточепно, раздельно выставлял
положеиие; затем переходил к его развитию или обоснованию. Ииогда оп спрашивал: «Поиимаете?»
и, несмотрл
па утвердительныіі ответ, посмотрев па студентов, говорил; «Нет, не поиимаете»,
и излагал мысль сиова.
в
другой связи, в другом развитии». Блеска ие чувствуется в этой простой манере. но самая конкретпость
и
действенность нз.ііоженил дела.чи его неподражаемоблестящим. Еслн цптата как подлинный алмаз сверкает
в
должпом ограненші и окружении. то нонятно, какаи
блистательная прелесть была в этоіі пауке, снлошь
воздвигнутоіі на мельчайпшх крпсталликах чужой речи,
чужого творчества, прсдставленного в новом виде, в иовой
красоте. Сложные формы художествеішого
творчества
разлагались на пх мельчайніпе составные части, обнажая
свою микроструктуру,
п иа этих неуловимых элементов
слагалась громада
обобщений, широких, но в то же
время соверніенно определеішых.
He случайно, по обыкиовеншо, толкуя забытый смысл
одного нз реченин, которые обращаются в обиходе, как
стертыіі пятак, без ощущепия их «внутренней формы»,
Потебня, улыбаясь, но своему объяснял пам смысл
выражсния «пальцем в небо». «Небо,
говорит он,
велико, и нопасть в него нетрудно,— куда ни ткни пальцем, везде будет небо, а вот определенную точку пальцем в небе указать»...
Так учил Потебня. тІему оп учил,
в то время
было даже не так вазкно; особенно для моего крузкка.
Литературой мы очепь интересовались, но среди нас не
пока

он

мысли,

с

задумчиво,

—

—

—

—

—

—

—

—

II и

,

.

і

і.-

і

l-wee^ee

oB

А.

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

было даже т одного фрлолога: быліі юристы, естествеггішки,
мателатикіг.
П однако для пекоторых из нас
встреча е Погебкрй была жШШШкш поворотои. Как я
писал
стыо.

когда-то,

«профессор

наяолнял пас своей лично-

свойм содержанисм, свопми

человека,

воззрениями;

за

ученым

теоретичесЕим изложением сітециальной наукіі кам виделась другая правда... В леіщиях
по
теории словесности не могли. конечно, пайти места
тс вечные вопросы,
которые соетавляют оффициалыіыіі
удел философа и теолога,
но нменно эти вопросы сомы

видели

за

■—

фон мяогих леЕций, и в какоіі форые, в какой
обработке!.. С горяпиіми глазамн, с задумчіівой улыбкой,
ставлялп

с

нолнением человека,

профессор
старался

говорящего

делился с учениками
ввести их в свое

о

«самом

важном»,

продуманным, пережитым,

мировоззрепие,

в

свое поии-

Стены маленькой аудиторіш раздвнгались.
ІІред взволіговапным слушателем вставал бескопечный
простор царства мыслп... Это было то. зачем мы шли
в уппверситет»...
II все-такп это была только теория словесности. Отой
«иауке», которая под тем же названием была для пас
только ыертвым «предметом преподаваппя», здесь
пе
папомшшо пичто. Не догиатика сухих определений, не
мание нстииы...

описание от века данпых «родов и
лось

здесь.

а

видов»

психолоіическое освещение

ее

поэзпп дава-

основ:

под-

наука, бескопечно далекая от того знания литературы, какое предлагалосв до тех nop школьной теорией
и журнальноіі критикой.
Литература есть фрагмент фрагментов, говорил Гёте.
Такпм же фрагмептом остаются все значительнейшие
линная

—

mm

iMtfurnniiiiii'^mi-flfflffn'i'fV

A.

ііопытви

ec

■^'—

A.

■'-'"•'•■'■

'■-

59

ПОТЕБИЯ.

теоретического изулеийй.

ІІотебші

Веселовского,

изданы

частей

пезакончеішых

зтой случайностіі

Шерера.

слерти

пх

видс

в

болыпого цолого.

какого-то
что-то

есть

Поэтики

посло

И

в

иеслучайное. Чистые тсоре-

из теорпи позиания, из любоГі
строить свою поэтику й в начале, u
середине жизнеппой дорогц. Время этой априорной

тики,

исходя из эстетики,

абстракции,
на

прошло:

поэтиіш
языка

моглп

что

не

іш

менее чем

целокупиыс курсы

науки

о

поэзни,

—

и так

удалось увидечь л;еланный берег,

обозреиие

завершеиное

дать

В частности,

и

концу своей деятельности пеобхо-

теоретическоіі

димость создания

еетествеііпо,

к

литературы

нсторики

настояіцие

почувствовали

наукп,

своеП

кто-лпбо,

склонны

русскио создатели

поэтики ее

цикл.

ее

были строить

По-

—

Настоящие пролагатели путей. опи
и
для себя, и для других пулгдались пе в іісчерпываюіцем освещепия всех фактов
подлежащей области, по

тебия

и

Веселовсішіі.

иеключителыш
в

создаіпш

в

создаіши

метода.

'

средств для

Методы.

а

не

освеіценпя,

этого

догматы, пути,

а

не

результаты, воспитапие мысли, а пе спабжешіе ее готовыми обобщениями. доводы, а не выволы,— таков общий
характер их деятельности. Недаром в саном конце ее
Веселовшій пришел пе к тезисам поэтики, а к ее вопросам
les pourquoi, как он называл пх. Недаром й
поэтику свою он пазвал исторической: иазвапие, которое
подходило-бы к каждой строке, иаписанпой Потебпей. йбо
историчность
та
атмосфера, в котороГі проходит его
—

—■

творчество,
его

научная

шеская

та

группа категорий,
Не случайно

мысль.

работа,

—

«Язык

и

в

его

мысль»,

которой обращается
первая,
—

это

почти юно-

великолеітстое

;бО

А.

Г.

:ГОРНФЕЛЬД

было впоследствии выполнено в
большей части своего содержанял
посвяіцена критическому пересмотру доктрин о происховведение

тому,

к

что

трудах целой жпзни,

к

ним отношеіше.

Потебни;

оттого

в

исследованне

Ottoi'o

па осиоке знакомства

чптателе надлежащее

в

—

дальнейшем,

как

Потебни,

пеизмеішо

опо

])аішяя
цептральныо,

так воспитательна эта

неизменно ес темы

рому средоточию,
болыного целого.
из

лишь

иеторией вопрпсов создается

киига
и

в

сущности языка;

жденни и
с

—

бы

неизменно казалось

тсмы

спсциально пн было
тяготело к некото-

необходпмой

частью

«В чем заключается высшес обобщение, вытекающсе
совоь-упности работ Потебпи?— спрашивал н пекроло-

Будплович, и отвечал: Таковым
признать ого пололгение об оргаиическом единстве матсрпи и формы слова. а равно формы
щ содер;каніш, которое доллгно быть руководиіции принципом при нсследованпи законов развнтдл как языка,
так и
народной словегностн». Здесь есть доля истины,
по только
доля. Мысль об единстве формы и еодерлі-ания
лелша, консчио, в оспове работ Потебни, ііаполііяиишх
ее
конкретным еодержанием, по «высшим оОобіценпсм»
ее едва ли лолаю призпать. Былп другне болыпие научнофплософские идеи. духом которых были исполпены его
труды,
и это в большпнстБе случаев идеи, свет которых едва зашшалея в его время. Неизмеппо мысль
Потебни тяготела и нынешшш воззрениям, к ііыпепіне}!
«прагматическоп» термшіологип,
и
как
характсрпо.
например, что оп, нуледаясь в определсшш метафизики,
іі])едлагал не самое верпое» и пе «самое точное», a
гпческой заметке о пем

следует,

—

калсется,

—

—

—

А.

«очепь
молшо

удобноо»

определенже.

работи

творчеетве.

61

ПОТЕБНЯ.

ыимоходом

отметить

связывает

Л.

Потебни

Таких

щеей

с

случаев

пемало;

необходимость, которая

ту

экоиомии

силы

в

направление
этим работам дают три исходные идеи: во-первых, идея
необходимости языка в деятельности мысли; во-вторых,
идея историчиости душевной жизни; в третьих, идея
зависимости личногЗ' творчества от творчества группы,
главным
образом группы народіюй. Достаточно познакомиться с любой главой «Записок» Потебни,
но русской
грамматике или по теории словесности,
зто
не две
разные области^ это
одиа наука,
чтобы видеть, какое
імубокое ншзненное содеряание получали эти идеи в еіо
Можпо

сііазать,

что

основное

—

—

—

работах. Я
тельно

вспонииаю,

иыть

основании

протпв

па

лекции Потебпя реши-

ходячего

слова

бытный человок,
может

как-то

и
ііеразборчиііого
«первобытный», Что такое первопервобытный строй? говорил or. что
нраву назвапо первобытным? Иа каком

высказался

употреблсния

—

—

по

—

—

приписываем мы первичиость тому, чего предскрыты недостаточностыо наших зпаний?

посылки от иас

Это

был

пе

случайный

эпизод: целая иаучная система

выражение. вывод из работы целой жизни.
Историком человеческой души, человеческой мысли был
Потебня везде: и в работе о роли глагола в нредложении,
и
в
опіюделении общего смыела поэзии. и в уясмении
смысда неііонятпых образов народіюй речи, и в замечаниях о жпзнп художсственпого пропзведения до и после

нашла в

ием

момента

его

создапия.

практпкп, далеки
даже

от

Вопросы

иасупиіых

представить себе,

еколь

языкозпания

вопросов дня,
многие

далеки от
по

трудпо

было бы уяспено

*

62'

в

A.

общѳм

чужды

сознании,

фонду

если

наших

лаііряжѳния,

нзвестного

бы

этп

воиросы были

обиходиых знаниЁ,

Потебни,—

смысле книгам

ГОРИФВЛЬД.

IV

—^

нс

лепшм, правда,

но

все

средне-образованному чоловеку,

—

т

вполне

н

в

менее

этвм

требующим
достуиным

давно пора явмться пре-

руководителем, надежным введением в иптсзнания. Ближе общим теоретичоским
пнтересам воиросы литсратурной крнтики, вопросы научного изучения ішэзіііі, вопросы оцепіт парождающихся
литературиых движениі!
и
отдельных
произведений.
В этой области фрагмопты Потебни являются иоистине
новым словоы.
В осиовных его воззрениях дан как бы
восходиым

респейшую область'

ключ

в

щстшвжш важнейших сторон словеспого худо-

творчества, и можно без ііррувеличения скаэстетііко-тсорегических слоров не
было бы,
без видішого результата, затеяно и лроведено у иас, если бы противнпки были восиитаиы в идсях
Потебни, все более совреыешшх, все более утверждаемых.
Пачав учиться. наиш спмволисты открыли для себя
Потебню, но им ие ск])ыть того, что,
вне отношенпл
в их поэтическим произведсшіям,
все их сиециальные
литературмые теории, вся ложиая мудрость их символистскоіі поутики бледпеет и тает иред лицоѵі ясиых и
твердых иоложений Потебни, который иолвека тому нааад
і-оворнл о «неисчерпаемом возмооюіюм содеряганііи» j-oтового
худолсественноіо нроизведеипя, т. е. утверждал,
что вслкое искусство сішволичио, другого нет и быть пе
может. Поэтика образа, поэтика символа. поэтнка Потебни
охватывает вслЕую другую. и ттетііы ііонытіін включиті.
ее в
ноэтику шеолы, заставить его служить бедиоіі
жсствешюго

зать,

что

міюжество

—

—

—

—

і

A. i A.i

63

І10ТЕБНЛ.

содершанием теории. созданной ad hoc, для оправдания
тех нли иных литературных двнжений. Аналогия между
словоы u поэтичсским произведеннем впервые ііредложена

Потебней^ но лпиіь в его работах она сделалась из
философсііого ііредііоложеиия копкретным и бесконѳчно
плодотворііым завоееанием пауки. Й нигде с такой онрене

деденностыо
кывод:

сделаи

не

нскусство

не

из

этой

аналогии

для искусства и

не

важнейшпіі

для целен, но-

сторонннх искусству: как слово нрежде всего необходимо
самому говорящему, так искусство нрежде всего
для
художника; оно есть средство уяснить себе мир, средство
могучее, иодчас нредваряюніее выводы пауки. В этой,
насквозь нозпавательной, теории обойдены эмоционалыіые
элемеиты искусства, и в этоы
пробе.і теории Потебни,—нробел, который он чувствовал и, верію, заііолпііл бы,
если бы продолжал свою работу.
В других нанравлеііиях она уже велась н продолжа—

—

лась

другимн.

четверть
жевских

века

Я

до

иомню

сих

тому назад слушал

в

nop восторг,

с

каким

маленькоіі заде

Бесту-

курсов нубличную лекцию Александра Беселов-

ского

«Из

тоже

было

какне-то

ввсденіія
все

иовые

ііеносвящешюго,

историческую поэтику».» Здесь

в

фрагментарно,
нутіі,
но

это

tojkc только

пащунывались

высшей стенеіш

в

были верные нути:

неясные для
в

этом

убе-

должноіі цели; они шлн наы
навстречу. чтобы отпыне идти рядом. Радостное ошуіцение
захватило меня,
какое, верно, испытываіот. исследователи неведоыоіі
страны, когда, углубившись в ее недра,
иред необходнмостыо идти дальше, чтобы прорезать ее
таинственнуіо толщу, оніі совершенію нбониідашш встреждало

то,

что

они шли

к

—

-

64

Л.

чают
с

Г.

ГОРНФЕЛЬД.

экспедицпго, пришедшую к
ВсселовсЕий говорил

другую

другоЁ сторопы.

павстречу
другом, чего

ним
о

не касался Потсбня,
а в выводах они сходились. Те
вопросы соотношения личного и грушювого элементов
в литературном творчестве, которые у ІІотебни решались
на основании исследования явлѳнпй языка и элемептарных
поэтических форм, освещались у Веселовского по—

средством изучеяия сложных

форм.

—

сюжетов.

поэтиче-

Потебня показывал, посредством
истории глаголыюго СЕазуемого, что такоо громадное
научное завоевание, как замена категории субстанциіг
категорией энергии, имеет предпосылки в зкизни языка,
в
безличной молекулярной дзховной работе массы. Для
Веселовского личный поэт связан нё только готовым
каииталом поэтической речи, общей для всех, по еще и
видов

ских

господством

рода,

ского
ііыо

и

в

т.

п.

дапный момент

модностью

жизненные

ноложения:

для мысли категории

того или иного поэтиче-

сюжетов,
поэт

спросом
застает

на

извест-

обязатеиьные

в языке, но и в высших
рядом, но раздельно. работы
этих 5амечателыіых
ученых, поддерживая друг-друга,
создавая общие научные идеи.
Похвастать тем, что работа, ііредуказанная в трудах
ІІотебни, планомерно нродолжалась его младшими совре-

формах

поэзии.

Так

не только

шли

его негшсредствеиными ученикаыи, едва ли
Кое-что делалось, но делалось вяло, часто но
дилетантскп. Были,
правда, работы Д. Н. ОвсяникоКуликовского, были «Лезинские сборники»; несколько
элементарных учебников (Гвоздикова, IT. 0. Когана) не
илохо воспользовались кое-чем из идей Потебни. Бо тут

мепниками,

возможно.

A.

A.

65

ІІОТЕБНЯ.

было

болыііе

всего

аечальнее, надлежащих результатов долго

популяризации,

исследовашш, и,

чем

не

что

давала

популяризация: мысли ІІотебни
как и мысли одиовременно с ним пролагавшего новые пути АлеЕсандра
Веселовского
оставались в
течение долгого времени
достоянием немногих специалистов, которых они в сущности мало занимали. Целый ряд вопросов, из-за которых
шумно полемизировала критика журпалов и поэтика новых
школ, здесь находили если не решение, то новуіо
ндодоткорную постановку. Новые поэты объявляли свою
поэзиіо символической, а учение Потебни за четверть века
до того исходило из
теперь общепринятой
мысли, что
всякая
ноэзия нрежде всего символична. Прогрессивные
критики отстаивали художественный реализм, как вековеч-

и

—

—

—

ныі

и

—

неустранимый закон искусства,

а

Веселовский,

напо-

миная, что реализм есть лишь один из стилей. указывал,

разница между его конкретностыо и абстракцисй
романтизма совсем не есть роковая пропасть, и что достаточыую онределенность она иолучает
лишь в смене стилей, в переходные моменты. Ые только
эстетствующим дилетантам, но и ученым эстетикам поэт,
художник представлялся вольным творцом, из ничего
создающим свои творения, ничем не связанным в безграчто

и

еимволизма или

ничном полете своего

вдохновения;

новая

поэтика пока-

обусловленность, его зависимость от установленных, готовых форм художественной мысли во всем их
разнообразии
от юише
языка до ходячих типов, от
зала всю

его

—

излюбленных
взгляды,

и

сюжетов

до господствующих приемов, Эти

многие с ними

сродные,

достаточно распространенньши. В

можно

теперь

считать

Еаких-нибудь духовных
5

66

А

Г

ГОРИФФЕЛД.

захолустьях еще впзмолшы, конечно, споры о ішх, ио в
общем многое внедридось в общественное сознание.
Это первый положительный результат работы, ироделанной

за

тридцатилетие,

Потебни. Есть
идеи,

отделяющее

другой. быть

кончины

нас от

более важный:

его

распростраияясь, захватывают иссдедователей;

на-

ц

учная молодежь

может,

многих случаях исходит из его идей.

во

Многое легко возразить против этой научной молодежи.
В своем иконоборстве она часто шуилива и легковеспа,
ее мысли слагаются ле в тиіпи кабинета, а на безответственном просторе брошюры и трибупы. Но это не важно;
важно

не

п

то,

что

подчас

с

буйного

нападѳнм

на

Потебню иачинает иной юноша, по своѳму пришедший
к пересмотру вопросов теории литературы. Важно то, что
эти вопросы. чртверть вска тому назад существовавшие
немногих

для

лигаь

лявшиеся

Выдвинут

дежь.

новке,

и

схоластической сушью представ-

множеству, теперь

так

или

захватывают научяую моло-

длинный ряд иовых вопросов
иначе

ГГотебни. ряд работ

примыкающей

к

посвящен этим вопросам,

с

делаются попЬітки их систематического освещения.

у

мало

нас,

леннеѳ

чение

дения

но

не

кафедры

Мстория
—

становится это методологическое

материала,
едва

поста-

строится как история формы
слишдля этого ппдготовителышх работ, не только
и на Западе, но все конкретнее, все опреде-

литературы еще
ком

в

кругу мыслей

формы, строеішя

начато.

но

все

требование. Ызу-

яоэтического ироиввс-

яснее становится значение

изучения, его связь с важнеіішими вопросами
теории творчества, его роль в самой оценке поэтического
творения. Рядом с популярпзацией здесь идет неизбожное
этого

Л.

зло

вульгаршация: уже

—

иыми

содержания

«лаборатория
дѳнпя»;
стало

но

это

и

испошленными и подчас лишен-

часто являіотся

гения»,

очевидно, получило общее

как

плохой признак: то,

только

пустой банальностыо

выражения,

такие

художественного произве-

«ткань

не

67

ПОТЕБНЯ.

Л.

что

устах литературиых спобов,

в

признашіе

бывает содерл{а-

и

работах подлинных исследователей. Все чаще и
чаще в критической работе
без болтовни о проникновении в
лабораторию поэта
мы встречаем не только
потребность в самом деле разобратьоя в иопросе творче-

тельно

в

—

—

ства,
в

яо

и

познании

как

о

стремление найти для
художественного

форме;

чистой

значительными

элементов,

тропы,

и

его

и

сіожете;

как

об идеях
но

все

это

воспринимается и

ственная точка

что

ритм,

его

им

его

псрвичиые

синтаксис и

его

это

двюкуідих,

уже

и

о

материал для

только

не

о его

героях

его

филоразмышлений: все

не исходная точка для

или оощественных

обсуждается как форма.

зренпя,

элементы,

его

ыатериалы,

всегда, по преимуществу,

сочувственных переживанип,

софских, моральных

значит,

его

эпитеты,

стилистика; говорят,

содержании,

не

методы

новые

0 нем говорят,
тепсрь кажутся

конструктивиыо

только

соотношснио его

частицы,

это

этого

создания.

но это точка

зреиия

Это
в

не

нашеі

единши-

рокой практике повая. 0 плодотворности ее легко спорить.
Но будет время, наука, обогащенная новыыи приемами, с
лихвой всрнет жизни то,
ности черпать в

эстетическое

Конечно,
здесь,

чего как

будто

наслаждѳние,

широко,

углубленное

и высокое жизненное

научію-критическое

слишвом

лишила ее: возмож-

художественном произведепии и
движение,

многообразно

и

поучение.
указанное

разносторонне.
б*

шшят

68

А.

чтобы источником его

Г.

ГОРНФВЛЬД.

могла считаться деятельность одного

как оио

Наоборот, сам Потебня в этом смысле есть,
всегда бывает, лишь часть некоторого большого

целого;

здесь

начинателя.

и

новые

и

явления

аналогичные явления западной мысли,
во

всех

областях искусства, и поэтика
этом широком течении

литературных школ. Но в
Потебня один из сильнейших
новых

и

самостоятельнейших

провозвестников новых идей, и оттого так радостно
отметить их торжество при воспоминании о нем. Делается
работа, связаішая с его работой: это лучшая дань памяти мыслителя в

день его поминания.

Д. Н. Овеянико-Куликовекий.
ВОСПОМИНАНИЙ.

I. КЛОЧКИ

Как-то в аудитории Потебни в течение нескольких
лекций подряд я стал замечать пеобычного слушателя. В
ведомственном сюртуке, какой ноеили тогда некоторые

профессора, рыжепатый блопдин, сильно сгорбившись, на
передней скамье. сосредоченно вслушивался в живую.
прерывистую речь профессора, нногда сочувствепно улыбаясь ему
он

все

покачивая

и

казался

же

вился, когда,
сетитель,

головой. Миого старше

очень

молодым,

я

и

спросив знакомых филологов,

узпал,

что

это

всех

ыесколько
кто

нае,

уди-

этот по-

профессор по кафедре
санскрит.а Овсянико-Кули-

новый

сравнителыюго языкознания и
ковский. Наши научные горизонты были детски ограничены в эти годы, и то, что ученый специалист по санскритской литературе, которая нам представлялась вер-

шиной

если не

мудрости,

то

теории сдовесности, которую
мали и

трудности,
как

усваивали даже мы, юрпсты

залось нам

своеобразно

смелым и

посещает лекции

никак до
и

конца пони-

математики, пока-

приятным.

70

А.

«Доучивается!»

—

с

ласковым смешком сказал кто~то в

товаршцеском кружке, и
ского юмора осталось у
мннал

о

нем,

когда

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

в

студенчепамяти, и я часто всподальнейшем любовяо следил за

это словечко наивного

меня в

работамп Д. Н. Овсянико-Еуликовского

и

извпвами его

Поверхностно знавшвм его казалось яроученый филолог, променяв кафедру на журнальные

духовного пути.
сто:

страницы,

стал известен в

на этой новой

широких кругах

и успокоился

своей деятельности. На деле бьтло другое:

уйдя от саискрита и сравпительного языковедеяия к литературной критике, оя по прелшему «доучивался». 0
культе-ли
как

огня

у индусов писал он, или о русских иптел-

изображепии русских писателеі), о лирике,
внеобразном искусстве, или о лгеншинах Тургенева,

.чигентііх

в

было одно: одна наука, одно яознание,
в этом познаиии ие было для него
ничего более чуждого, чем легкая угадка, чем случайная
интуиция, чем безответственное сужденмѳ. С виду вяло,
по существу упорио и последовательно он искал разума
для

него все

это

одяа пытливость. И

вещей, искал системы.
Покалсется банальным, если сказать, что посрѳдством
изучения мелких отпрепарированных фактов Д. Н. донскивался общих'начал; по в прпемах его изучения, в
путях
его

его мысли

личноіі

эта

казалась,

в

самом

обходимость распределять материал
и

более мелким,

тым.
не

по

Его учебники
пошли

деле,

своеобразноіі,

педаятическая систематичность,

—

широко,

по

группам

эта не-

все

более

категориям все более и более богаграмматики и теории словесности
—

не

стали

общерасяространенными.

ходкие пошлости цеховой преподавательщины вытеспили

Д.

их

ОВОЯНИКО-КУЛИКСВСІШЙ.

Н.

учебном обиходе,

в

ясиости

опыте,

его

он

в

и

мысли,

при

основе

думал

потому,

это
всем
—

71

что

при

всей

педагогическом даре

даже

в

и

элементарном— для

себя. Он писал для других, но писал для немногих и
уча учился. И возвышенно-достойным и по особому выразительным закліочением его иути является то, что уже
лежа в больнице, как он писал за две-три недели до
смерти, он находил пищу для мысли в том, что «читал
по санскритски». Это он
«доучивался», искал зпания,
искал себя.
Его внешпяя благодушпая флегматичпость,

однообразный,

его

«дискурсивный»

деловитый,

стиль

часто

обманывали;

жила

неистребимая любознателыюсть, жил пафос истины,
тревозкио-мечущийся, а прошікновенно-упорный.

но

под его спокойиой удовлетворенностью

не

Голос души
тичеекой.

проза:

слышен

нисколько

веегда
не

в

это

волнение и

поэзия

Запросы

духа были

в

знал многое и

его

обстоятельной,

мерной прозе.
нем

педанэто

не

разнообразны.

Оп

него

жизни.

его

живы

веегда хотел знать

Для

и

болыне,

и

при всяаой

встрече деятельно обменивался мнениями, то по профессорски определенно и содержательно излагая свои наблюдения над лгизныо творческого существа, над живыми
людьми и над умершими народами, то внимательно выспрашивая, о чсм теперь размышляет его собеседпик, до
дрдумался, куда устремляется.
Это впечатление разнообразия и напряженности умственных интересов в оболочке мягкости, предупредительности,
уступчивости осталось у меня господствующим при первом нашем знакомстве. Мы познакомились много позже
того весеннего дпя, когда я впервые увидел его в ауди-

чего

72

Л.

тории

Потебни^

уже

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

после того,
как
приветствовал в

я,

начгшающий

«Русском Богатстве» оервую
большую критическую работу ОвсяникоЕулнковского его этюды о Тургеневе, до сих nop остаюлитератор,

олшвленно

—

щиеся, быть может, лучшим
Мы оказались земляками

моря мы
встречи много
ского

взволнованной

и

и

на

интимнейшим его трудом.

берегу

просидели вдвоем

в

родного
день

нам

этой

крым-

первой

часов
в
нескончаемой, беспорядочной,
беседе обо всем, что зашмало нас в те

Кругом шумела нарядная толпа
набережпой, давио прошли все
сроки, установленные домашиим обиходом, а мы все
говорили и говорили; о Потебне и Бенфее, о Ѵбікегpsychologie и уединенном творчестве, о Верлэне и Тютдалекие молодые

«сезонной»

чеве,

о

годы.

ялтинской

новом

царе

и

его

еще звучавших

«бессмысленных мечтаниях»,

о

цензуре^

над Россией

которая

только

одну мою безобиднейшую статыо, о
Зибере, с влиянием которого Д. Н. связывал свой марксизм, о Михайловском, на почитании которого мы встретились так радостяо, о германской науке и культуре и
о русских журналах,
о харьковских
профессорах и о
симферопольской гимназіш, в которой, разделенные промежутком лет в пятнадцать, мы оба учиись. Мы опомнились, когда над тихим морем высоко поднялся ущербленный месяц, и расстались, прочно скреаив друікесгвенные отношения, которые даже теперь, в эти скорбные минуты, не кажутся мне оборваниыми совершенно.
Ибо, как писал on по поводу смерти Базарова
нет
безобразного ощущения смерти там, где смерть есть не
роковая субстанцпя, а часть естественного цроцесса
что

изуродовала

—

Д.

И

жизни.
я

все

думаю об
Ои был

делашш

добра.

был

крупном,

хороший

с

его

73

той же нежностыо, почти как

этом

связапо

он

с

ОВСЯНИКО-КУЛИКОВСКИЙ.

Н.

человек

—

обликом. У
—

это

была

безгранично

хорошем

чистом.
это

его

живом,

ощущение неразрывно

него не
не

о

человеке.

было

автивности

область,

благожелателен

и

—

но

в

духовио

бескорыстен. В

иодчинение нравствепиому

указашію,
Он радовался человеку
wie der Vogel singt, радовался его труду, его творчеству,
его бытшо. Его эгоизм был в сосредоточении теоретическоіі мысли для себя; вне этого ему для себя ничего не
надо было. Он любил ясное отношение к жизни, любил
молодежь, ліобил тихое веселье; трудно было втянуть

нем это

было

не

это

было овойство

его

в

спор

и

его

существа.

невозможно втянуть

в

общественную

или

литературную котерию, пристрастность. партийность. Он \
был исследователем литературы, но не критиком ее соврелениости. У него не было жажды тут же немедленно
сотворить суд и поставить текущее на его место. Но и
оставаясь в стороне от критической авантюры,
он был
неизменно внимателен к новым литературным явлепиям,
он сам радовался, когда естественный в пожилом ученом,
выроешем на традиции шестидесятых годов, мягкий лите
ратурный консерватизм его уступал доводам приятеля, и
всему благому, творческому, жизне-утверждаіощему
в
искусстве, в науке, в общественной жизни приветливо
■

улыбалась его душа.
Барин no рожденпю (его дед был таврическим губераатором), оя был глубочайшш образом демократичен не по
воззрениям только, по но непосредственным ощущениям,
и
ждал корепного поворота в общественпом быте не

74

Л.

только

как

Г.

неизбежниго,

ГОРНФЕЛЬД

но и

как

желательного.

Помшо,

время нашей совместиой работы в издапиях южнорусского мшшюнера Панкеева он с обычной милой улыбкой говорил мне:
Каховка (богатеГіший поселок в низовьях Днепра)
принадлежала моим предкам, дворянам; теперь она прииадлежит купцам Панкеевым, эксплоатирующим мой труд
(это была шутЕа; меньше всего покойный Панкеев был
во

—

эксилоататором). Хорошо бы и Папкееву порабокого-нибудь, может, тогда он нерестал бы тоскотак безумпо? Дождемся ли мы этоГі новой смены?

нагаим

тать на
вать

Он долсдался, и у разверстой бездны новоп историчесмены ушел от тех, кто мог еще многому у него

ской

научиться,

если не

в

смутах нынешнего политического

то в культурном строительстве дня грядущего.
Кончина тажих людей всегда несвоевременна, но со
смертью Д. Н. Овсянико-Еуликовского может примирить

дия,

то,

что

он

имел

право

уйти

в

сознании

исполненного

пережившим его многое^ в чем долго
будет жить его творческий образ. Но утешиться этим
могут его читатели, его литературные поклонники, нсторикп.
ценители его вклада в культурную жизнь,
в
науку и литературу. Для друзей его в этом нет утешения, нет примирения: они- могут лишь оплакивать в
ием отошедшую частицу самих себя,
своего прошлого,
своеіі жизненной радости, своего личного бытия.
долга

и

—

оставил

Д.

II,

ОВСЯНИЕО-КУЛИКОВСІИЙ.

Н.

75

ОВСЯНИКО-КУЛИКОВСКИЙ

И СОВРЕМЕННАЯ
ТУРНАЯ КРИТИКА.

ЛИТЕРА-

і.

Широким
ковский
тельно,

читательсішм

—

как

кругам

Д.

всего

в

ирежде

известен

—

литературный критик. Он

ученый, энциклопедический словарь

Овсяипко-Кули-

Н.

сущности,
был

исключи-

профессор,

был

называет его исто-

кулыуры. Но громадное болышшство его работ
средиий читатель свободно и спокопно отнесет к литературной критике, и сказкет, что если с именем ОвсяникоКуликовского евязывает какое-нибудь представлепие, то
риком

прежде всего критик. И вот, для того,
это представление, чтобы внести в него
более отчетливое содержание, чтобы затем связать его с
личностыо Овсяпико-Куликовского,
с особенностями его
умственного склада и темперамента
;
хочется для начала
сказать. что Д. Н.
Овсяиико-Куликовскип не был кридлянего это

—

чтобы уяснить

тиком: не был им в
чении этого
ее

слова

наиболее ярком

—

не

и

существеніюм

был судьей литературы,

оценщикоы, Зато он был

ее

цеиителем.

ее

не

зна-

был

толковате-

Если бы я решилсл прибегнуть к единому общему
определению, всегда недостаточно верному, то я сказал
бы, что это был критш-углубителъ. Отдаваясь этому

лем.

углублению,
изведепий,
ком

он

не

входил

зато

он

нридавал

размышлении

в

оценку художественных проим

новую цешюсть. Во

Овсянико-Куликовского

создании заключена ііевысказапная

вся-

литературном
предпосылка, всякое
о

76

Л.

e

Г.

ГОРНФБЛЬД.

необходимо предаолагает одно предварительное условие:
литературвое произведение, о котором идет речь, уже
нашло пріізнание, оно не только
есть, оно призиапо
чем-то достойным размышления,
оно нужно не только
критику для изучения, но и читателю для наслаждения,
оно взвешено и оценено, и место его в непреходящем
капитале творческих форм утверждено. Еем произведено
это признание и
утверждение, кто взял на себя эту
оценку в это не входит исследователь. Эта оценка закреплена; она может быть углублена, может быть расширена, впдоизменена новыми материалами и доводами,
—

но она есть
и
без нее не о чем было бы тодковать.
Так смотрит на предмет своего изучения Овсянико-Куликовский, так он подходит к нему. Оторвавшись от своего
создателя, напоенпое ощущениями и мыслями поколениіі,
отделяющих нас от его зарождения, поэтическое сознание ведет свое самостоятельное существование, заключающееся в том, что в пеподвижнуіо фориу, раз данную поэтом, укладываются новые миры новых настроений, что эта форма является и зарождающнм их ферментом и
охватывающим их выразителем. Не только
поэт дарит «новьты трепетапием» живую литературу, но
этим новым трепетом обогащает читатель и критик чужое создание. С новым пониманием, с новым толкова—

,

пием,

с

критик

своим осмысдением и
к

творепию,
своею

старому.

оживляет

кровыо.

ный читатель,
ных

и

не

но

все

его

Поскольку
плывущий

уяснением подходит

своей

мыслыо,

по волне своих
а

вспаивает его

непосредствен-

это делает не

всегда высоких увлечений,

новып

художественному

еще юному

бессознатель-

критик, вдумы-

Д. Н.

вающийся

в

ОВСЯНИІШ-КУЛИКОВСКИЙ.

смысл создания. в

основе этой

77

работы истол-

ковапия, уяснения, анализа лежит уверенность

в

худо-

жествопной значительности самого предмета исследования, Если ОвсяниЕО-Куликовский говорит о Макбете или
о Хлестакове, о Лизе Калитиной или о Дяде Ване,
как
о чем-то всегда и неизменно вызывающем на размышление, как о чем-то всегда поддаіощсмся новому толкованию, то это потому, что право Шекепира и Софокла,
Гоголя и Чехова на это толковапие по крайней мере
в пдане его рассуждения
не нуждается в новом обосиовании. Эти образы живут и будут жить, павеки отвоевали оии место в нашей душе, можно лишь размышлять
—

—

о

них, оббгащай их новым

того? 06

содержанием.

думает, точпее, об этом
критика толкования. критика того или иного пониманші, но критика оценки, критика литературной современности, критика не ыаучная,
но
со всеми оговорками насчет во зло употребляемого
термина критика эстетическая и в известном смысле
Стоят

ли они

ведет бой другая критика:

этои
не

—

—

догматическая.

Литературное произведение создано, образы писателя
пред нами. Как к ним отнестись? Должна ли отзывчивая
современность вложить свои душевные капиталы в это
новое начинание? Суждена новому произведениіо
лаізнь
вечная, или пред нами литературная однодневка? Как
всегда в истории, новое и замечательное не имеет таких
ярких отличительных признаков, которые бы делали
оцепку

доступной всякому. Здесь

есть и

мишура.

кото-

рая скоро поблекнет, есть пошлость. прикрытая блествами мнимой оригинадьности,
и
далеко не всякому в
—

78

Г.

А.

обширных кругах

читателей дано

разобраться.

что здесь

вшшанил. что нодлинно, ценно, жизнеснособно.

достоішо

Ценное

ГОРНФЕЛЬД.

пройти яезаметешіьш

может

слишком поздію,

кую правду

и

быть

открыто

ложное может быть признано за высо-

отравить душу жадпо ждущих
А между тем никакой точности,
никакой непререкаемой обязательности, никакой исчернывающегі доказателыюсти здесь быть не может; никападолго

и

нового слова читателей.

кие

научные ыетоды здесь

ни писади

ной критики,
ных

приемов

Молшо

боратории

и

сколько бы

то есть

оценки

поэтического

сколько

крепость,

применимы,

не

научной критике, такой научнаучных, объеЕтивиых, бесснор-

умных книг

о

произведения,

угодно анализировать вино,

математическоЁ тичностыо определить

с

сахаристость,

нет.

можно в лаего

кислотность, ио достоинство его может определить лишь ценитель, зиаток, специалист, дегустатор, у которого для этого одно орудие:
вкус. Есть особое, не всем свойственное тяготение к
оценке новых явлеиий литературы, есть нотрепиость ра-

зобраться

его

поэтическое творвопрос о том, что считается
бессиорно цснным из творчества прошлого. Здесь всегда
есть риск, есть задача боевая. есть опасность жестоко
ошибиться в призпашш, в приятии, в возвеличении,
ошибиться в осуждении, в отвержении. История этой
критики, история литературных оценок, есть история не
только ее побед, но и ее поражений, ее ошибок. Ошибались не мелкие, ошибались не пошляки, ибо здесь
оценка есть также пророчество,
нет болыпого литературного критика, нет такого литературного ценителя, в

чество,

в

том,

его

что дает сегодішшіее

или наново поставить

—

Д. Н.

пассиве

которого,

ОВСЯНИКО-КУЛИКОВСКИЙ.

—

еелл

от приговоров.
позорных промахов,

воздержаіше
чае

он
—

79

не

предпочитал безопасное

не

было бы жестоких, под-

II.
Вот

боевая отзывчивая критика, эта, с іюзволения
критическая авантюра, была чужда ОвсяникоКуликовскому, чужда его темпераменту исследователя,
его научному спокойствшо. Он не занимался іш оценкой
современаости, ни переоцеикоі прошлого; он не провозглашал приговоров; оы брал признаниые, бесспорные литературпые ценности и толковал их. Углубляясь в иих,
он углублял их; уясняя их значение, он увеличивал их
значительность; он обогащал их смысл новым пониманием; эти прекрасные, беснредельно емкие, многообразные
поэтические формы он освежал новым содержанием.
эта

сказать,

В этом толковании поэтических

произведений,

в

этом

обновлении художественных образов есть также разные
приемы. Есть критики, в творчестве которых, как остроумно заметил Лансон, художественное произведение есть
лишь

своей

трамплші для их прыжков. Признаются ли они в
безбрежной субьективности, или выдают свои сообра-

ясйния за

пия,
шись

за

подлинный

его

смысл

художественного произведевсе равію:
оттолкнув-

единственную ндею

от поэтического

создания.

—

они

в

своем вольном по-

отрываются от его действительного облика. Они
перепевают художественное произведение на свой лад; на
своих ипструментах они создают
на его основе свои

лете

цроизведения

—

иногда поэтические,

иногда

публицистИ'-

80

А.

ческие, иногда
сятся

не

софы;

к

фыософские,

только

моралисты,

и

ГОРНФЕДЬД.

Г.

ибо к этой категории отнокритики-имнрессионисты, но и критики—

критиЕИ-обществен-ники,

этой категорни относятся

вритики-фио-

и

не

только,

скажеы

Мережковский или Апдрей Белый, іго и
Добролюбов и Варфоломей ЗаГщев. Мх толкования, их
размышления no поводу художественных творений, создания их вооображения, слптые с чужими образами,
примера,

для

могут быть увлекательны, поучительны,

no -своему

убе-

главнои, в основе, они не могут быть
могут и не хотят быть научны. Это
ни в коем случае не недостаток; просто не в этом их
задача. Истолковаше и понимание художественного ііроизведения имеет такое же право быть субъективным, вак
дительны. Нп
доказательны,

в

не

лирическое стихотворение,

бы оно не выдавало
бы оно не изъявляло
притязаний на общеобязательность и объективность. Вот
диаметральную противоположность этому импрессионист—

еебя

за нечто

скому

абсолютное,

перепеву

или

лишь

лишь

публнцистическому

поводу»
иеизменно представляет
Овсянико -Куликовского; она объективна,
«но

это

совсем не

оценка.

не

одобреіше:

размышлению
собою
она

это

работа

научиа. I

указание

на

Ученым остался ОвсяникоКуликовский, сменив кафедру на лсурнальные страницы.
Это совсем не значит, что результаты его работ бесспорны. Наоборот, только научное спорно, ибо спорить
можео только с тем, что до конца аргументировано, что
не существует вне доказательств,
что покоится не на
вере, не на увлекательном прпизволе, а на доводах
общезначимых и общеприемлемых. Когда критик-импресприем,

на

навыки

мысли.

ОВСЯНИЕОКУЛИКОВСКИЙ.

Д. Н.

сионист в

ответ

на

просто извращает

произведѳния,
важно, как

я

Франсу,

толю

что

он

своим толкованием

художественного

значение

и

самоупоенно отвечает: «Это
отражаюсь в чужом творении:
раз

извращение,

кое

указание,
смысл

виоюу!»

так

я

—

«критик рассказывает

видно,

задачу,

—

важно,
та-

когда, ио Ана-

нриключениях
тем исчерпытакой критикой спорить, оче-

то с

приходится,

не

не

и что

о

своей души среди созданий искусства»
вает свою

81

как

нельзя

и

снорить

с

пейзажем

симфонией Чайковского. Нет, научность
литературных толкований Овсянико-Куликовского совсем
не в их бесспорности, но в их нриемах, в их материа-

Левитана

или

общем ходе.

лах,

в

их

И

в

этой области

нечатлепы

мировоззрение. В
он

энохи,

грубых,

позитивист, никогда

тафизик,

он

в

каком

в

в

слишком

не

высшей

которую

не мистик,

эволюционист,

войти в мир любой его

усложнении,

работы

его

духом той

степени за-

сложияось его

общих определениях:
он

психолог,

догматик. И

не ме-

достаточно

работы, чтобы видеть, в каком
утончении предстают здесь эти

основные черты его мысли, его духовного склада,
его
мировозрения, научяого но преимуществу.
Он эволюционист; каждаа его работа проникнута
идеей развития. В этом он дитя своего времени, когда
те неподвижиые ыетафизические величины, с точки зрения которых обсуждались ранее художествеішые
произведения, были сведены к нсихическим индивидуальным
и
групиовым
процессат.
Историко-сравпительные
онределепия стади на место априорных отвлечений, связывая старые эстетические нонятия с новым жизнеспо—

—

S2

Л,

Г.

ГОРНФЕДЬД.

собным содержанием; идея историчности душевпой
вытеснила мысль о неподвижных

субстандиях. В

жизни

связи

с

литературиая критика должиа была проникнуться
историческоіі стихиеіі. Это не тот, не совсем тот историзм, которыіі. скорее как настроение, чем как доктрина
или метод, владел Сент-Бевом, когда замечательный французский критик общим эпиграфом своим работам избрал
изречение Сенака-де-Мельяна: «Nous sommes mobiles et
uous jugeous
des etres mobiles». Это не попытка прикрыть объектіівной историчностыо свою беспредельпую
этим

субъективность,

—

это

подлинная

потребность

сменить ста-

рую статическую точку зрения динамической. Понять
сателя в

здания,

его

развитии, произведение

литературу

в

в

процессе

последовательной смене

его

ее

пи-

со-

форм:

естественный ход нового изучения литературы.
Этот эволюционизм Овсянико-Куликовского олояіе-н. С
одной стороны, его научность тесно связана с его историзмом; он всегда мыслит явление в еіо движении, в
его становлении; он автор целой истории русской пнтеллигенции. И однако, когда пройдешь мыслыо его работы. то чувствуеиіь, что по устремлению, по цели он
не историк, во всяком
случае не историк литературы.
йстория, развитие, эволюция это подпочва его иследования, но не его плод. Історик имеет дело с тем, что
ушло в историю. что так или иначе отмерло. Для Овсятаков

—

нико-Куликовского неизменно живо то, о чем оп
Ниііогда он не писал о тоы. что имеет лишь

рит.

говоисто-

рическое значение, что важно лишь той ролыо, какую
сыграло в свое время, чтобы исчезнуть для других
времен. Он говорит всегда только о больших писатедях,
оно

Д.

потому

что только

живыми

и

для

Он говорит

ОВСЯНИКО-КУЛИКОБСІШЙ.

Н.

большие, пережив свое время,

его

остаются

нас.
о

книгах,

ведения, но никогда

целыо

яз

он

исследует отдельные произ-

изучеиие

это

размышления.

бывает конечной

не

Его интерес

связан

всегда

с

«Мертвые души» и «Атта-Троль»,
«Фауст» Гёте и «Фауст» Тургенева живы для него, но
и сам Гоголь,
сам Гёте,
сам Тургенев— для
него это

человеком.

вечно

Не

живые

только

люди, всегда живые индивидуальности, веч-

которым направляется его неустанное
умственное движение. Они для него сами как бы аеков
художественное произведение. обобшающее, покрывающее

ные

их

звезды,

по

отдельные создания,

и

имешю

творческой

их

личностыо

он за-

обществепными или моралыіыми взглядами,
не характером, а их
нриемами и навыками их мысли, их умственным скдадом,
их творческим аппаратом
в зависимости от их общего
мироотпошения. Так намечает он в Тургеневе его внутреннюю свободу и— в зависимости от нее наблюдательный, объективный характер его создаішя. в Герцене
его дар жить полнотою жизни своего времени, в Геине
его «историчесЕое чувство», его тяготение ошущать себя,
как частицу человеческого прошлого, в Гёте его эволюционизм, его предощущение будущего, в Гоголе его эгоцентризм, в Чехове
тенденцию бесстрашио пользоваться
оиошленныли и в этом смысле опаспыми художественными нриемами, в Михайловском его религиозную ненависть к лицемерию.
«Опыт
нсихологического диагноза»— так
онределил

нят

более всего,

вх

личностыо,

не

—

—

—

Овсянико-Куликовский

свою

книгу

о

Гоголе,

и

это

6*

опре-

84

А.

ГОРНФЕЛЬД,

Г.

деление подходит ко всем его

работам. Но

значительной части анализ,

в

целокуппого оргапизма,

—

большей свободой

и

он

анализ

диагноз

есть

есть

рассечение

рассекал эти живые

образы

уверенностыо, чем больше он
был убежден в том, что после этой операции лшвое, обновившись в анализе и воскреспув в носледуіощем синтезе,
с тем

и

останется живым.

Приемы

этого анализа

Редко встретнм

мы

заслуживают особого внимапия.

у литературного исследователя

такое

общпх научных предпосылок, общих предварительных различениіі.
Прежде чем услышать конкретное
о
писателе, мы непременно услышим нечто новое из
области психологии, философии, теории творчества. Сплошь
и рядом эти различения имеют всю видимость противоречий: это потому, что іши создается нопая категория,
новый оттенок в напіем познании. Так, например, Гогодь, по определению Овсянішо-ЕулиЕовского, есть трудодіббивый ленивец, Гейне— религиозно настроенный скепобилие

Тургенев ыыслитель свободпый,
«субстаициальным», консервативным

тик,

—

однако, связанный

укладом мысли и
настроением духа. Все это новые понятия, новые категории, новые термяны. Здесь была известная тяжеловесность, известная,
в

угодио, педантичность мысли, но
тяжеловеспой, медлительной, иногда

если

результате этой

грубой по вііешним формам, но сложной по тонким различениям, в ней проведенным, работы, и личность художшщ и то или иное вновь изучеиноѳ его произведение
являлись яеизменно преображенными, углубленными. Охарактеризовать Базарова, взяв в основу не его нигилизм,
не озорные
споры с Кирсановыми, не его страсть к

д. г.

Одинцовой,

а

его

овсшнико-куликовский.
замечательную смерть,

85

турге-

попять

«Фауста» как некоторого рода психологический
эксиеримент над героиней повести. определить самого Тургенева как ум чрезвычайно большой, но в то же время

невского

ліішеііныИ дара отгадки и
все

в

этом смысле не

это, совершенно независимо

неверно, спорио или бесспорно
дойти к этим образам и людям,

от

—

лить

уже думал,
то,

о

мало

хотя

он

чем

не

задевающей,

читатель

значит

значит

значительность, поднять

их

Овсяиико-Куликовского

их

деловой,

того, верно
по

новому

углубить

смысл.

находил

не

—■

оно или

по-

их, уси-

Неизменно у
то,

что

он

новой, привлекателыюй форме, но
думал, хотя бы в форме вялой, иногда
бы

в

мало

заманчивон.

III.
В этоё работе о Тургеневе, лучшей и интереснейшей
работе Овсянико-Куликовского, пред нами весь покойный
писатель с

его

научной объективностью, его логической
психологическими устремлениями и

постепенностыо, его
даже
как

с

особоп лирикой. Да, в этои суровой,
безразличной объективности есть своя

его

бы

мягкая

лирика всегда нытливой, вопрошающе

иногда

лирика.

раскры-

той миру мысли, лирика сердца, чувствителыюго

к судьбам и испытаниям человеческого существа; в этом научном бесстрастии есть свой пафос ■пафос истины, так
—

зке,

пафос морального благоустроения.

И если эта
лирика, если это скрытое душевное напряжение
без шума, без риторики, без восклипательных знаков и
многозначительных многоточий привлекли внимание некак

тихая

86

привычных

серенькой простоте широких слоев
русекой молодежи, то хо-

этой

е

ГОРНФЁДЬД.

Г.

А.

русских читателей. особенно

чется указать, как много общественно-важного, как много
поучительного было в этом внимании, в этом неожиданном успехе.

Два рода критики имели у нас успех до сих nop
критика публицистическая и, в последнее десятилетие,
критика импрессионистская. Первая есть естественное
следствие того всепогдощающего интереса к вопросам
общественности и морали, которым запечатлена вековая
жизыь русекой интеллигенции. От Белияского до Михайловского русский вритиК'
вожатый русекой общественности
писал о поэзии для того, чтобы читатель думал
о прозе, о жизяи, о себе, о своих обязанностях. И так
могуче было это требование жизни, что шло оно чрез—

—

—

вычайно далеко, много далыне догмата

публицистической

критики и утшитарного искусства, и когда такой великий художник, как Тургеиев, говорил о Гамлете и ДонКихоте, Гончаров говорил о Чацком, Достоевский говорил о Пушкине, Толстой говорил о Мопассане, то гово—

рили

они тожс

стве

художествеином,

не

о

поэзии,
а

о

а о жизни, не о
творчетворчестве моральном. Как

будто противоположностыо этому учительному направлению явилась

критика пмпрессионистская, субъективная,
к нам «вечных спутников» для

критика, прпставляіощая
сладостных и

необременительных «авантюр нашей души
При всеи видимой противоположности

среди шедевров».
этих

двух направлений, они,

том,

что

между црочим, сходны

изучения лптературного явления,

вания они не заключают.

его

в

исследо-

В таком научном изучении

и

Д.

не

я.

чувствовалось

To,

телей.
лось

что

87

потребности

в широких кругах читацеховой науке, что создавадля кафедры, оставалось в нределах

делалось

кафедре

на

овсянико-куликовский.

и

в

аудитории, едва-ли захватывая ее, в нределах филологии для специалистов; а если критик и пытался выступить пред широкой
публикой с действителыіым изучением литературы как искусства, с изучением деталей,
изучением техники, то он не привлекад ничьего внимавия.

арошли

Так

книги

и

статьи

мимо

русского

Аполлона

читателя,

нанример,

Страхова, так
превосходиая работа

Григорьева

и

прошла в свое время мимо него
Константина Леонтьева о Толстом. Хуже всего было с
увлечением критикой импрессионистской. Здесь изучение

перепевом, здесь методическая критика подлирикой, здесь творчество писателя насильственно отторгалось от почвы, от обстадовки, от истории, и личность его преображалась до неузііаваемости
в самодовлеющем литературном портрете, вся цель которого была «выявить», как говорят теперь, единствеыно
интересную, единственно ваншую для критика личность:
личность самого критика.
Безоглядное «все дозволено»
стало как бы лозуигом этого легкого и безответственного разговора о литературе, притязающего то на твор-

заменялоеь

менивалась

ческую

углубленность,

то на

идеалистическую

возвышен-

повеііхностного. Наскоро и
без бремени особой строгости в приемах была предпринята радикальная нереоцеика самого существа ведиких
шісателей; Пушкин и Гоголь предстали пред читателями
в новых портретах, столь же сходных.
сколь сходньт с
действптелыюстыо предуказанные выводы казенной ста-

ность,

но

по

существу

очепь

88

А.

тистики.

Г.

ГОРНФЕЛЬД.

A читатель, всеприемлющий русский

готовый увлеЕаться всяеим новым словом уже
что

оно заявляет

себя новым,

—

и не

читател^,

потому.

удивлялся этой

не-

объявляли, что Гоголь уже не
что Островский в сущности ми-

ожиданности и, когда ему

символист,
без большого сосредоточения проникался
этими новыми истинами, верил в них, как в религиозные догматы и,
конечно, не нытался проверить их не
только пржемами точноіі доказательности, но и простейшим здравым смыслом.
А между тем основной потребностыо была именно проверка. Характернейшей чертой новой критики стала ее
реалист,

стик,

то

а

он

недостаточная

разборчивость

в

средствах

убеягдения,

ее.

сказать, научная бесшабашность. Сплошь и рядом она обманывает читателя убедительностыо: аргументы ее смутны и неточны. Тот шш иной критик превосходно подбирает цитаты, и в целом букет таких цитат дурманит своим острым ароматом. Но анализируйте
его цитату, вдумайтесь в ее смысл, проверьте ее подлинное значение, и вы в большинстве случаев найдете,
что она выдернута из органического целого, что она совершенно не доказывает того, что призвана доказать, что
она зыачит совсем не то, что ей приписывают. Этот криыожно

тический метод

—

ной передержки

его

надлежит назвать

методом сплош-

вреднее, чем соблазнительыее. І5о
в
нашей духовной жизни первостеаенпо ваяиіы
не результаты, к которым мы можем придти, но пути, которыми мы идеш. И чем менее внимательно общество к
этой стороне своего умственного развития, тем менее может оно считаться подлинно культурным.
—

тем

Д. й. овсянййо-кулйковский.

89

В этих условиях имела успех, и успех жиогда удивляющий, критика Овсянико-Куликовского. Она не была
единственная, и нельзя сказать, что поле битвы бесспорно

осталось за

ней. С вековой легкостью

ставшей национальной

чертой,

в

мыслях,

справляются так легко.
Но без видимости борьбы, эта борьба за культуру была
проведена, и ни в коем случае нельзя считать ее безрезультатной. В этом смысле критика Овсянико-Куликовского, по приемам, по подходу, по устремлению столь
далекая от русскоіі
классической критики, от критики
пуолицистической, нродолжает ее высокуіо традицию: это
критика воснитательная. Она воспитывает непосредствеино
не к общественности. а к личному усовершенствованию,
и к тому именно усовершенствованию, на котором мы
так можпо было
одно время думать
как будто сосредоточились, но о котором ва самом деле, поглощенные
политикой и моралыо, думали меньше всего: к усовершенствованию мысли. Можно так или иначе ценить критику Овсянико-Куликовского, можно в том или ином не
соглашатьск с его выводами, но одно надо признать несомненным: в наших условиях, для своего времени, да
и до сих nop, она была в высшей степени яеобходима.
Не педагогические цели ставида она себе, а самодовлеющие цели свободного научного всследования; но такова была
ее конструкция, таков был
животворившин
ее дух пытливой научной мысли, осторожной, себя проверяющей, полной ответственности, что это чувство духовной ответственности должно было передаться его читателю. Умственная честность, научная добросовестность,
не

—

—

стремление

не

давать

в

выводах ничего, что не поддер-

90

A

доводами:

жано

обвевает

нас

правление,

Будет

теля.

ход

ния,

нашего
—

слугу

и

он

вот

критика

f.

ГОРНФЕЛЬД.

та

духовная

атмосфера, котороіо

Овсянико-КуликовсЕого,

иот то на-

котором она воспитывает русского читавремя
историк русской культуры осмыслит
развития, выяснит наши взлеты и паденайдет достойное мерило, чтобы оценить за-

в

—

таких

воспитателей

Овсянико-Куликовский.
1920.

■

■

русской мысли,

как

Д.

Н.

Культура

культуришка.

и

(150.000.000. Гоеударетвѳнноѳ
Имени автора
имеет

издательетво. М. 1921.),

нет на заглавном листе

брошюры.

Это

высокий смысл, ибо начало гласит:.
150.000.000

мастѳра

этой

150.000.000

говорят

моими

поэмы

имя...

губами.

Маявовскиі неоднократно читал пубто мы не нарушим никакой
тайны. обойдя эту раскрытую анонимность.
Скромности нет в этом отказе от авторства. Всякому
лестно сказать: это не я сочинил, устами моими говорят
иолтораста миллионов руссішх граждан; великая народиая

Однако,

лично

так в как

эту поэму, как своіо,

стихия

избрала

меня

глашатаем своим.

Беда

только

в

притязаниях своих Маяковсішй ие является
единственным: эти полтораста миллионов, как известно,

том,

что

в

ответственны

за

все,

что

сказано

на

их

языке;

и

за

признания нежного дирика, и за площадную
ругань, принявшую .читературное обличье, и за взлеты
гения, и за провалы бездарности; у Маяковского здесь

интимные

нет

никаких,

буквально

никаких

преимуществ, скажем,

92

А.

яред

Верно,

Блоком.

Г.

ГОРНФБЛЬД.

однако,

то,

что в

этой

народной

дурное, есть виешнее и есть
ценное для мира и есть этим миром давно

стихии есть хорошее и есть

глубокое,

есть

пережитое

абстракция,

отброшенное. Полтораста

и

миллионов

абстракция несовременная. Они

и

—

это

прежде

всего распадаются на классы и
чего незнаннем ныне
отговариваться ниісто не может
явиться одновремепно
выразителем помышлений всех этих классов никак невозможно. Быть поэтом всенародным
претензия во всяком
случае к нашему укладу не подходящая. Ероме всего прочего
ведь среди этих полутораста миллионов есть добродетельные и порочные, благомыслящие и злопыхательные,
мудрецы и остолоны: не все же они говорит устами
Маяковского. А если его устами и говорит болышшство,
то это не значит, что оно говорит то, что следует. Ибо
поэзия есть истпна, а истина не решается большинством
—

—

—

—

голосов.

Поэма Маяковского говорит

о великом

всемирном бунте

Америке Вильсон «сидит
раззолоченный за чаем с пти-фур», «занлывший в саде».
На него идет всемогущая буіітарская стихия. Стпхия эта
нротив отжившей культуры.

воплѳщена

в

В

мятежной России:

Россия
куча

нѳ

нѳ

нигццй оборвыш,

обпомков,

зданий
Россия

не

пепѳп

—

вся

ѳдиный Иван
н

рука

у

нѳго

Нѳва,
а

тгяткж

—

каспжйокиѳ

отепи.

КУЛЬТУРА

«Гром разодрал побережий
тридевять.

земель за

93

КУЛЬТУРИІШІА.

И

уши,

Ивап,

когда

и

брызги взметнулись
обрушив, пошел

шаги

грозой вселенную выдивить». И он «выдивил». «Чикаго
спит обтанцован, рыхотелье подушками выхоля», а Иван
идет на Вильсона через океан. Пришел и, коиечно, победил. У Вильсона
курка, сабля
и

у

и

поделаешь:

ухищреішк

всѳ

и
и

та за

быт,

оружие;

«испепелен он,

задом

его

дух,

идеями,

его

не

только

ухищрения,
наука,

собрания сочинений»,

но

ничего но

придавить пытавшийся

Вильсона,

механические

его

погиб

«полные

пояс

ядовитыми

солнце». Погиб весь мир

ний

«револьвер в четыре
а у этого рука,
ткнута»; Вильсои бьет
—

семьдесят лезвий гнута,

рука, да
заразами,

того

Івана

в

как

Напраспо

его
в

его

его внеш-

орудия

искусство.

норки,

и

«В

классики

наседкой Горький прикрыл, распустив изношенный авторитет... Футуристы прошлое разгромили, пустив по ветру культургтки конфетти».
I рай воцарился на обновленной земле носле этой
победы Иваиа. «На нлощади зелени, на бывшей Сахаре
ежегодное торжество»
«мировой парад», на который
съезжаются на поездах, на эскадрах, слетаются на дирижаблях и аэропланах с отдаленнейших планет... Тут и
реввием по усопшим, и восторги обновленного бытия.
Ну и катись орѳди вѳсѳннѳго лада,
Цвѳти, земля, в мопотьбѳ и оеятьбе...
забились

—

но

жалости нет.

их

—

Мтак, историл
но

молотьба

и

кончена.

сеятьба

остались.

суть именно культура, об

жабли

остались.

«культуришка»

этом

уничтожена,

Что молотьба

и

сеятьба

забыл поэт. И даже дири-

Классики уничтожены, гуманизмы уни-

94

А.

чтожены,

a

ГОРНФЕЛЬД

Г.

аэроішны целы. Какая бедность творческого

воображения! Очевидпо, создать и показать
виданные формы культуры, не аэроплаиной,
новской,

Ивану.
собен

на

Ведь

но

общественное созпдание;

чается от

тех,

к

кому,

как

не-

Видьсоподобно своему сверх-

поэту не под силу: он,

сіюсобен на разрушение,

другие,

даже в мысли неспо-

в этом он

будто,

не

резко

отли-

прішыкает.
общественные уто-

иногда

социалисты, коммуиисты,
гиворят о разрушении нынешней буржуазной,
капиталистичесЕОйкультуры, они строіот планы культуры
когда

писты

будущей, и иногда строіот с чрезвычайной, чрезмерноіі
конкретностыо. Роскоши этого представления о будущем
не сможет разрешить себе небогатый Жаяковский; а ведь
тут исстунленным криком и браныо ничего не возьменіь,
тут надо верить не только в силу своего голоса и доверие своих почитателей, но и в созидательные силы челоііечества, то-есть в культуру, тут надо представлять себе
хоть с нриблизителыіой отчетливостыо, что вырастет на
место испепеленного Вильсона. 06 этом надо сказать, в
это надо заставить нас иоверить
кой-кто умеет это
делать,
а без этого что же остается, кроме нустопоролг—

—

бессильного визга?

него и

П.

Скоро
с

тех

год,

как

nop увидел

Петербурі'
он

слыпіал

подліінііого

ноэму

Ивана.

Эи, губѳрнии,
снимайтѳоь о якорей.
За Тупьской Аотраханская.
отоявшиѳ нѳдвижно
при Адаме,

двинупиоь..,

Малковского;

КУДЬТУРА

губерний...

(Jothh

воѳ,

Донеслась
мужики
голод

со

своих

поразил

это,

всѳ

эта лава и

отрепьях,

в

можѳт

что

павою

ные,

двигатьоя...
павою...

ее. Голодастраханские и самарекие

до столиц, и мы видим

бежали

эти

Засуха была

мест.

ту

только

Оборванные,

культуроі.

95

КУЛЬТУРИШКА.

И

ее часть.

иесчастные

во

всей

Европе,

бродят

эти

бедные

люди по улицам большого города, прося о подаяіши
ета

ради.

летит

I ыольба об

туда,

мит во

имя

пием е

на

Запад,

их

спасении, об

кормит

за океан, и

культуры, кормит

ішску МаямвсЕОГО. И

не

Хри-

пропитапии
Вильсоп, кор-

их

их

бесконечным

с

ио

которая бедна была

пренебреже-

один Вильсон кормит.

Кормит их прежде всего русская государственная власть:
кормит иосредством оргапизации, кормит посредством администрации, кормит посредством транспорта. Кормит посредством

культуры.

ной иерархии

Кормит

и знает:

сотен тысяч

без паровоза, без разум-

работников, без

статистики, без

трудовой дисциплины, без всемирного согрудничества,
без Красного Креста не спасешь голодных миллионов от
голодной смерти. И, бесконечно различные^ в этом едины
«культуришки»; так или
формам и недугам культуры, опи знают, что есіпь культура, и что они
культура. В этом им обоим диаметрально противоноложен
тот великий Иван, которого воспел Ыаяковский в своей
новой поэме. Какая нечальная старина слышится в этой
самодовольной иовизне! Этот непреоборимый русский
Иван
ведь это наш старый-старыЁ исконный Иванушкадурачек русской народной сказктг,
Вильсон

и

Ленип: для

иначе относяеь

к

тем

них нет

или

иным

—

—

96

А.

Г.

ГОРНФЕДЬД,

Вырывается
и

в

у Випьсона отон
болѳзнях побит и п ѳдѳ

и поопѳднѳѳ войоко высылаѳт
ядовптоѳ воііоко идѳй.

он

—

Дѳмократизмы,
гуманизмы
идут и идут
за

измами

измы.

Без измов думает обойтись Маяковский. Какой самообман в стране, четыре года перестраиваемой под знаменем коммунизма! Еакой обмаи со стороны главы футуризма! Да если присмотреться, Маяковский весь no макушку застрял в измах, застрял в вдеях, в предвзятых
построениях, в теориях, в абстракциях. Нет большего
недоразумения, как отонсествление его со стихийньш
Мваном, великим, безъидейным, простьш и могучим. Еак
бы ни надрывался

крике

в своем

грубостями

площндными

Маяковский,

щеголял,

ни

каким

какими бы
бы уличньш

кокетничал, сам ои не площадной, не уличкомнатный, кабинетный и культурный. Не
митипг его публпка,, а любители, не Иван его ценитель,
а интеллшенция. Сколько
бы он ни швырялся «культуришкой», вне ее завоевапий, вне линии ее развития
озорством

иый,

он

а

ни

очень

немыслим и неиужен.

И

это

не

плохо,

а

хорошо

в

говорит свое слово, то говорит
его в линии культурного развития, в чреде тех неустранииых классиков, которых он
какая безграмотная иллюзия!
аннулпрует футуристическим бахвальством. Его
нем.

потому

что если он

—

—

детские

тендепции

—

увы,

тоже

освященные

некоторой

традицией русской литературы
остаются в пределах
спорных измов и не решают вопроса о силе его слова,
—

КУЛЬТУРЛ

Бессилыіым

писком

оно

И

пред громамп

кажется

жизни, пред грохотом созидательноЁ
по

пе

бессильно

рпография,

оно

в

97

КУЛЬТУРИИІКА.

работы

литературс. Беспомощпа

выразительна

мировоіі

человечества,
его исто-

лирическая риторика.
По своему, по песлышанпому, с повой силой и яркостыо
она выражаст пусть старые, пусть возмутителыіые,
пусть
ошибочпые
пе во всем ведь и ошибочиые
мыслп, и в
этом смысле она тоже есть крупица этой общеп созидательиой культурноіі работы. Утончеипая корявость Маяковсеого, его богохульства против прошлого, присущая
ему настойчивая тенденция быть во что бы то ни стало
реакциеіі против принятого
всѳ 8то по своему нулшо,
и все это рассчитано на аудиториіо,
с сознателыіым и
бессознательным благоговением нриемліощуіо
традицию.
но

его

—

—

—

Оскорбляя

ее, он толыш приснособляется к неіі. Оттого
одновремеппо силеп и бессилеп. Он силен в пафосе
недовольства культуроп, по он бессилеп пред ее созидательпой мощью, вместе с устранимым злом рождающею неустрапимое благо. пеустранимую правду. II попемногу начинает это понимать Маяковский
недаром начпнает он
признавать знаки препинания и таблицу умноженил, недаром от аіелтой кофты возвращается в пиджаку. _Блудный
сын культуры, оп все-таЕИ ее норождение, и еслп бредит р
ее разрушепии футурпстами иди сверх-Иванами, то это
только потому, что плохо усвоил ее себе. остался ее иедоучкой, пе уразумел того, что лреодолеть культуру можно
только культурой же, и в бессилии грозит и скандалит и
пред лицом неумолимой действптелыюсти— скандалится. Но

он

—

—

пе

страшен
1921.

его

крик,

не

страшен скандал культуре.

___________

7

Строительетво

жизни

в

руеекой

лите-

ратуреI. ОБЛИЧЕНИЯ

Р03АН0ВА.

Мы привыкли восторгаться художественной сллой руеи гордитьея ее иравственной высотой.
Но, вот,— она оказывается вияоватой в гибели родипы,
которая ее создала. В этом обличает ее Розанов. He
мелкота ее виновата, не ее проходимцы и
несмышленышп, не ее фанатики и тупицы, а вся она. ее богатыри, ее творцы, ее подвджниеи 0 них говорит Розаекой литературы

нов в

«Апокалшсисе

нашего

времени»

злое и поноситель-

потому, что
потому, что в нем сила. Однако, если
в
злом поношении не бывает жт правды, то все-таки
какая-то частичная иравда есть и в ожесточении Розаиое слово.

в

Слово это, верно,

немтравда,

запомнится: не

а

нова.

«Что
все

в

произошло?— спрашивает

сущиости

іпалили...

Мы

в

сущности играли

в

он;
Мы
литературе.
—

«Так хорошо написал», И все дело было в том, что «хоа что «написал», до этого никому дела
не было».
Именно того «учительного слова», которое,
рошо написал»,

СТІ^ОИТЕЛЬСТВО

ЙСИВШІ

B

РУССІІОЙ

99

ЛИТЕРАТУРЕ.

по общему признанию, было особенностыо русской литературы, не находит в ней Розанов. Еогда-то Вогюэ чуть
не карьеру сделал на том,
что первоисточниЕ русской
литературы нашед в евангѳлии. Теиерь русский писатель
объявляет: «По содерланию литература русская есть такая
мерзость,
такая мерзость бессхыдства и
наглости, как
ни одна единая литература. В болыяом царстве, с большой силою, при народе трудолюбивом, сиышлеиом, покориом,
что она сделалаР Она не выучила и
не внушила выучить,
чтобы этот иарод хотя научили гвоздь
выковать, серп исполнить, косу для косьбы сделать... Народ рое совершеіпіо первобытно с Петра Великого, a
литература занималась только,
«как оии любили» и «о
чем разговаривали». И
все «разговаривали», и только
«разговаривали», и только «любили», и еще «любили».
Так обличает Розанов. Хоть он и говорит «мы», но
выходит, что он другой, что бесстыдная и наглая русская литература (бесстыдный Тургенев, наглый Чехов...)
учила мерзости, a on, благородный и честный В. В. Розанов, учил высокому. Какое заблуждение! Ведь недостатки
Розанова :
те самые недостатки,
которые он видит в
русской литературе, и достоинство его ішешіо то, что
он отвергает, как мерзостное в русекоіі литературе. Все
дело было в том, что «хорошо напиеал», а что «написал»
до этого никому дела не было. Но спроситс
любителей Розанова, что их в нем привлекает. В основе
тоже окажется не этика, а эстетика: девяносто девять из
ста огветит: «да, часто пишет мерзости, но хорошо ішшет». У него нет единомышленников, да и как быть еди—

—

—

—

—

—

номышленником того,

кто

принципиально

не имеет

7*

«еди-

100

А.

ІТоэтому

ной ыысли»?

Всдь

вот

и

у

«поклошшш

пего все

приходптея разговаривать

пам

поводу Розаиова

по

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

не

потому, чтобы

оп

таланта».

Розанове и
раскрыл нечто
о

до пего непзвестное, провозгласігл подлиипо новую мысль,
а

только

с

тем

потому,

что

сказал известпоѳ

он

волнующем извращѳнием.

увеличением,

которое дается

с

тем

только

силыю

даровашио.

русская литература действптелыю виновата

вьісокому

уча

героизму,

не

ш

зло,

безобразным пре-

учила чувству

в

И

том,

если

что,

повсодневноп

ответственности, что, разлсигая «болезпь совестп», умела
лишь

вызывать

горение,

ее

литься этим

самом

деле,

то

вулканические
кто

зке

вспышки,

ее

неньше

Розанова

чувствол ответственности?
«не

знающий, через

а

не

может

Он,

писатель,

пишется слово

е

ровное
яохвав

нрав-

через ѣ», мог ли кого-либо, не разговопримером, научить этому жизненному нравописа-

ственность или

рами;

а

нию,

этому

рить

о

нравому

Розанове,

ненравде;

эта

—

мелкой

она чаще

недобросовестношг,

правой жизен? Гово-

и

прежде

неправда даже

безнравственностп
от

ііпсаніш

значит

не

от

всего

от

уличать

его

в

настоящей болыпой

болыпой,

а

иногда просто

иногда
от

и

душев-

лени.
Хочется ущемить кого-нибудь
либералов,
сопиалистов, литературных противников,— а фактов пет,
собирать трудно, есть какие-то пеопределенные ощущепня,
подозрения, вожделсния: Розанов возьмет и обратит их
в факты
цитату сочпнит и в ковычки для верности
заключит, скажет; «это было», тогда как на самом делс
«этого» имешш не было... Например: со всей убежденпостыо и строгостью прокурора оп спрашивает: ночему
«миллиоиер» Герцен «нпчего не уступил» (то есть, ни-

ной

—

—

СТРОПТЕЛЬСТВО

чем ие

ЯШЗНІІ

домог) Белинскому,

«это Еакой-то

В

—

РУССКОЙ ЛПТЕРЛТУРЕ.

делает

и

«страшыый суд»

всех

из

этого

101

вывод:

пролетарских док-

трии». А смертельно больной Белипский

иишет жопе

(12

YL 1846), что на путеіпествие для поправіш здоровья
решился исключіітельно в падежае «не запять у когопибудь, а взять у друзей денег. И я не ошибся в моей
надежде: Герцен предлогкил мие денег. 06 отдаче их
сму я и думать не намерен». И такое писыю но сдинствепное.

Яапомииаю об этом не для того, чтобы ущемить Розапе время теперь для уіцемлепия, иикому опо
по
пнтересно, и до души Розанова не дойдет. У иего есть

иова;

громадная сила пеуязвимостіі: что вы можете сішать
дурного о человеЕе, который постояпио сам о себс говорит самое дурпое, савюѳ злое из всего, в чем можно
обличить его? Кореиь этой пеуязвимостіі в циипзме. в
безграпичной откровепности, хоть иногда и хитреиьких,
но все-таки бесстыдно обнажающих призианий.
Как в этом ирезрепии к себе, так и в этом презрении к фактам есть и сила и слабость.
Легче создавать
стройные и иногда, рассудку вопрѳки, убедителыіые
построения, пе считаясь с действительностыо. Іногда
эта противоестеетвенпость сходит с рук и даже окрыляет, но чаще естеетво жестоко мстит за себя, и иопраипый здравый смысл сурово папоминает о действителыюсти.
Так и еще в одпом случае. Столь же ядовито и столь же
осііоЕателыю, как Герцепа, Розанов обличает Глеба Успенского, обличает в том же приблизительно, в чем теперь
обличает уже всю русскую литературу. Имепно но поводу
Глеба Усиепского оп говорит,
что
«социал-трудовики
—

—

.

102

л.

никак не

вошли

труда-то она и
рассуждающих
Какой злой

Ну,

ского?

известного.

в

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

русскую литературу. На

описывает,
труде».

не
о

самом

деле

людей»,

«молодых

а только

Розанову имя Гл. Успенкого-нибудь другого, хоть менес

дух подсказал

взял

Ведь

бы

Гл. Успенский многократно опи-

именно

захватом, восхиту прозу труда,
котороЁ требует Розанов. Ведь глава в очерках '<Ерестьянин и крестьянский труд» так и называется: «Поэзил
земледельческого труда»
и
вак восторжепно говорит
здесь Гл. Успенский об «Урожае» Еольцова:
«Сколько
тут розлито радости, любви,
внимания, и к чему? К
труд

еывал

величайшим упоением

с

и

щался его поэзиеп, входил в его прозу

—

—

гумну,
самого

ного,

е колосу,
к травке,
к кляче».
Великолепно у
Успенского изображение красоты умиого. деятельпроизводителыіого труда в увлекательном образс

хдопотливой мельничихи
хатенке

было

руками;

весь

все

угол

искусствеіиіымп

с

«Мирошнике»:

«В маленькой

вычищено

собственньши

образами

цветами

кровать, подушки, одеяло
тельной

в

выбелено,

был изукрашен всякими

расшитымн

и

—

ее

все

ішсило

работы иголеой, старавшейся

полотенцами;

следы самой тща-

и

же

и

рые

нет

в

ко-

точно

так

и

хлопотами,

никакой возможности.

Ко всей

прибавьте ещё

беспре-

исчисдпть кото-

иескончаемой

с приезкоторым надо отвесить овса
сена, сварить обед, иоставить самовар, для которого

возпе со

жающіші
и

как

каждая минута дня была у пее наполнена

рывною домашнею суетой

сшить,

не только

изукрасить каждыО ситцевый вершок. И
морке этой был изукрашен каждый вершок,
а

citoTiiHoft.
и

птицей

извощиками,

вознго

СТРОИТЕЛЬСТВО

надобно

В

РУССКОЙ

103

ЛИТЕРАТУРЕ.

принести воды, поговорить

со

так, чтобы все остались довольны и подпвилісь,

всеми,
на

плечах

своих

на

ЛСИЗНИ

какую массу труда способен

щелький

на

вид

—

труда

худепький,

человек

беспрерывпого

и

к

тому

то-

же

не

изнурительного следа».
G захватывающей радостыо рисует Успенский именно
радость и разуи труда: «Все это: суета и беспрерывное

оставляющего

движение,
по

никакого

ходьба,

полю, вокруг

лейшим
тив,

образом

все

делалось

и

не

делалось

дан;е беготня
около

всего

по

делалось зря и
с

самым

своевременпо,

домику.

хозяйство иапоминало хинпческую

ни ма-

необдуманпо; напро-

тщательньш

обдуиаино,

двору,

по

этого,... все это

все,

расчетом,
вееь

дом,

лабораторию

и

все
все

было

ума и несомненного, хоть п доморощенного, знания».
Это труд отдельного человека, труд мелкого собственника-нриобретателя, труд для себя, для своего дома; но
с таким же восторгом восневает Успенский тяжелый подневольный труд иа службе у хозяина-наішмателя в южно-

полно

русских степях. Это «больгаой сарай, в которои более
трехсот молодых девуіиек занимаются чіістеой шерсти;
волны этой белой шерсти лежат перед ними на длннных
столах; онп должны выдергивать все нечистые и темного цвета шерстинЕіі. Тридцать копеек в день за работу
с 4 часов ночи до 8 вечера,
кажется, падо бы пожалеть тружсшщ? Ыо едва я вошел в этот сарай и оглядел его и этих труженпц, как во мпе исчезла всяиая
мысль о трудовой стороне этого собрания.
Руки работниц, действительно, что-то щішали, выдергивали словом,
делали какую-то кроиотливуіо работу; но в самых этих
тружеющах было так миого живой женской красоты.
—

—

104

А.

Г.

ГОРНФЕДЬД.

изящества, молодостй, живой игры лшзни,
влеиие

ствии

о

«работнице» совершенно

видеть

такое

обилие

предста-

что

удоволь-

исчезало в

энергии

лшзни...

Здесь,

в

деровенской молодсжи, свободно выросшей в
широЕои разнообразии трудовой жизни, счастливоѲ тем, что

толпе этой

требует

способпопростом даже мизерном деле проявляют такую красоту живбго человека, что
жить на свете кажется радостыо».
Восторжепно увлекался Успеисішй малозпачительной выдуманной книжкой
Тимощенкова- лишь потолу, что пашел в ней «изобразгение образцовой крестьянской семьи, достигшеіі
трудами рук своих полнейшего благополучия». Таких примсров сколько угодно.
Мы остаповились на Успенском лишь нотому, что о
нем упомянул Розанов в свосм обличении. Но в сущности, кого ни возьмешь из руссЕих писателей, у каждого
найдешь то же уважение к труду, ко всякому труду, к
эта жизнь

стей,

отклика всех

евойств

желапий и

физическому прежде
был недооценеп,
rot честный

в

—

человеческих

вот они в

всего, "иотому что

настоящем отжещ но

в
и

прошлом

он

всякий дру-

созидательный труд ценила русская

худо-

Жбствбйная литература. Зло издевался Гоголь над хозяевами

Россип,

над

ее

сытыми

бездельниками

от

Мани-

Теитстникова, над ее пройдохами-стялателями
от Сквозник-Дмухановского до Чичикова: но с глубочайшим увалчением он говорит о
Еонстана;огло, умном,
энергпчпом и
честном
работнике. «Хозяин-туз»,
лова

до

—

думал
ляет

о

нем

плут

Чичиков.

и

это

мнегше

разде-

Гоголь. Да и ішк не разделять? Вот деревня Ко«избы все креикис; улицы торпые; стояла-ли

сташкогло:

106

лась

А.

свои
и

Толстой

есть

бесстыдной
тому,

что

яастоящему

труженику,

лестницы он

ни

на

какой

находился.

органическая, неотгоржимая частица этой
русской литературы. мерзкой по-

наглой

и

она

Толстого,
и

ГОРНФЕЛЬД.

бы
06
забыл теперь Розанов, забыл до того, что забыл
собственвые олова и мысли. Теперь вот у Розанова
всегда к

ступени обшествеішоГі
этом

Г.

не

внушала трудиться. Но

кпгда надо было

в

год смерти

преклоняться пред

Толстым

Успенского, Розаяов писал, что «великое исклкь
представляет собою Толстой, который отпесся с

язвить

чение

трудящеыуся человеку, к отцам.
в русской лнтературе, без
подражаний и иродолжеішй». Теперь же, оказывается, и
Толстой
прймер того, что мы ничего не умеем: «А вот,
видите-лп издевается теперь Розанов:
мы умеем любить, как Вронскпй Анну», и больше ничего не умеем...
Опять: не к тому это говоритсЯ; чтобы язловить Розанова на противоречиях.
Слишком легко это и бесцельно, если иметь в виду Розанова. Но в его словах
есть на cefl раз правда; и потому надо о них сказать, что
эту правду надо иащупать и определить ее место.
уважением

к

Это впервые

семье,

и

к

единственно

—

—

II. ПАФОС

—

ГЕРОЙСТВА И ПАФОС ТРУДА.

Не трудно опровергнуть Розанова. Надо только перебрать
больших русских писателей, чтобы сказать себе,
что ни к кому в отдельностіі его грубое слово о них не
нодходит. Великая русская литература, литература русских классиков, в сущности глубоко консервативна, конв

мысли

СТРОИТЕЛЬСТВО

сервативна

в

лучшем

политический,
ролаеь

ЖИЗНИ

но

В

РУССКОЙ ЛИТБРАТУРЕ.

смысле слова.

107

Ее консерватизм

не

бытовой, жизненпый, творческий. Бо-

самодержавием или мирилась с ним, она
устои жизни, трудовые, зиждущие,
почвенные. Не вся
она, как кажется поверхноетному \
наблюдению, сосредоточена, с одной стороны, на возвеличении идейного интеллигента и страждущего мужика
и с другой,
на сатирическом обличении всего мира русской жизни, не входящего в эти излюбленные категории.
В русской литературе есть кулак-купец, есть стяжательный
поп, есть наглый и иевежественный офидер, есть бесчестпый и неспособный взяточник-чиновник. Но в ней есть
она с

неизменно

ценила

хорошпй чиновние, и прекрасный священник, и чистый
душой офицер, и деятельный честный купец. Прочитайте
и

этой мыслыо русских писателей, и нервокласных, и
второстепенных
и вы
найдете у них целую галлерею
простых душой, ясных, нужных родииь тружеников, от
иротоиерея Туберозова до офицера Маврикия Николаевича,
от кпязей Болконских до купца Привалова, и так далее.
Кто из русских нисателей, оставшихся в литературе, не
иочитал труда, не изображал с нреклонением трудящегося
человека, не пытался противопоставить несносному или
премилому разгильдяю работника, строителя, хоть инородца,
как иресловутые Косганжогло, Штольц, фон-Корен, хоть
приобретателя, как Лопахин, но что-то создающего, реальпого создателя реальной жизни, а не милого никудыш-

с

—

ника-мечтателя.

Неладно было только то; что Еостанжогло п Штольц
натугой. а Тептетншшв и Обломов были патурой,

были
и

самые

задушевные

свои склоішости

писатели отдавали

108

А.

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

От таких гшкудышішков, иак
Тентетииков и Обломов, прямая лшшя вела в чсму-то
высокому и прекрасному, а от Штольца п Костапжогло

все-таки этим мѳчтателям.

никуда

не

конец.

вела:

ского,

степа.

I подлинный

ноклопние

«Дуэли» уничтожающий образ Лаевнетербурского барчука, культурного разгильдяя,

труда, Чехов, дав

в

пустопорожнего умника, в ковце концов сделал его, в
сущности, моральным победителем над серьезпым, дельным,

глубоким фоп-Кореном. Чехов писал в письме:
«Жизнь русского торгового человека целыіее, полезнее,,
умнее и титтнее, чем жизни нытиков и пыжиков, которых рисуют Альбов, Барапцевич^ Муравлин и нрочие».
честным и

Но когда Чехов противопоставлял деятельному, сильному
купцу Лопахину этих самых нытиков и ііылшков, то
его читатель всю сеою любовь отдавал именно им, весьма
милым

на

сцене

весьма

и

1 ирямо роковым надо
Сколько
лей

ни

тягостным в

атзни.

назвать этоотношеііие чнтателя.

изобралсала литература этих скромных

жизни. он нх

упорно

но

замечал,

знать их не

строите-

хотел,

в но-

повседневной жизіщ нх просто не умел видеть, а видел
лишь в подвиге боевого саыоотвержония, в геройскойсмерти.
Писатели до конца не вершш в трудовых строителей
жизніі, нотому что их читатели не хотелп быть такими
строителями. «Іировой пожар зажечь», зажечь без мысли
о том,
нельзя-лн миру обойтись без ножара, без мысли
о том, кто после пожара будет строить,
вот в чем было
честолюбие и творчество русского чнтателя. и русский
двиге

—

писатель шел за ним.

Лптература
разуму

иела

храбрых,

«Безумству храбрых

эту несніо,
хвалы

воле

и

никто

разумных.

поем мы нссшо».

не

слышал

Разум

несни

отожест-

СТГОИТЕЛЬСТВО

ЖИЗНЙ

ГУССКОЙ ДИТЕРЛТУРК.

В

109

с умерешюстю. с пошлостыо, с трусостыо. Ничем
было привлечь русского читателя безошибочнее и
тверже, как потачками его максиыализму, безотвстственному и легкому даже в тех случаях. когда он требовал
самоотречения героизыа. Потому что этот максимализм
давал готовые решения, не ставил пикаких вопросов,
точнее: давал определенные, рациональные, механические
мстоды для решения всех вопросов. Одного намека на
это перснессниевопросов жюнонпого творчества в область
всорешающсго самопояіертвованпя было достаточио. чтобы
вызвать в России бурпыо восторги
какими, напримср,
сопровождалась знамеиитая пушкинская рочь Достоевского.
ІТснавистник револіоцші и социализма, нс находя ему
оправдаішя ни релпгиозного, ни разумного, вдруг пашел
ему нравствсііное оправдание и в разгаре деятельпости
«Народной Волп» провозгласил, что русский социалист,
это русский праведник, русский скііталец, который велик
тем, что ііщст счастья не только для себя, нс только
для своего народа, ио для вссго мира. «Ибо русскому
скитальцу
гласит часто цитируемая формула
иеобходимо имснио всемирнос счастье, чтоб успокоиться: дсшевле
он не помирится». Всликий писатель говорил не совсем
то и дазке совсем не то, что хотели слышать его слуша-

влялся

прльзя

—

—

—

тели.
в

Достоовский прибавлял:
о

«конечно,

пока

дело только

слушателей хотел что-нибудь
жизнеішой разніще мсжду теорией и практиЕой?

теории»

зиать

—

.

Но

кто же из его

их была пылкая рсволіоционпая молодежь того
времени, действителыю ставившая ссбе задачи беспредельного охвата; эта героическая молодежь, не остаиавлпвавшаяся прсд сокровищсм чужой жизни, как не останавлива-

Большинство

110

А.

лась

она

пред жертвою

охвачена экстазом

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

своею

жизныо,

счастия, когда

из

конечно, была

уст великого

иска-

философсЕое, историческог
Достоевскии, правда, говорил

услышала нравственное,

теля

оправданпе своеыу ііодвигу.
тут-же скитальцу,

что в

сущности

он

никуда

не

годится,

культуры, рос как.
ішститутка в закрытых стенах, обязанности исполнял
странные и безотчѳтные»; именно к скитальцу, к «гордому человеку» был обращен призыв: «сыирись, праздный
человек, и прежде всего потрудись иа народвой ниве».
Но этого призыва никто не услышал нз слушателеИ
Достоевского: они лишь больше возгордились своей безответственной «призванностыо», своим высоким скиталь«уже целым

он

что

веком

отучен-

от

чеством.

0,

это

«дешевле

он

иримиритоя»

не

очень,

дорого

Кровью своей она зашіатила за него^
кровыо избрашшков и кровыо народной. И сколько-бы
обошлось России.
она ни

гордилась

ственным

нае,

если

только

этим величием своих

максимализмом,
мы

так

и

целей,

этим

нрав-

вековечное пятно останется на

пребудем

тольео

максималистами^

вещателями высоких истин, но не их осуществи-

В существе своем, п не наміі добыты высокие
истины, которыми мы горели; мы сумели только с несравтелями.

ненной силой художественного слова вновь возгласить их.

Но

никогда

мы

не

умели

воплотить их

никогда не уыели совместить

с этим

в

жизни,

ибо

вонлощением строи-

Да и что могут на земле строить принцискитальцы? На небесах они могут прочертить
путь, высокий, соблазнительный и недоступный, но кто
тельство жизни.
шіальные

же из

нас в

силах

вступить

на этот

путь? Во

всяком

СТРОИТЕЛЬСТВО

случае

ЖИЗНИ

В

РУССКОЙ

редчайшие избраиники.,

лишь

сгореть, чтобы

светить

ЛИТЕРАТУРЕ.

111

те, кому дано

лишь

всечу человечеству,

но

никак не

целый народ, не человечесЕие массы, не средние люди,
которые лучшее свое существо, свое подлинное человеческое
назначение проявляют
в
упорном, медлеияом,
последовательном строителъствс жизни, трже не лишенном
своего самоотвержения, своей красоты. Виновата в этом
великая русская литература или ііст,~ыы думаем, что
виноваты больше читатели, которые вычитывали в этой
литературе то, что им надо:
во всяком случае, к этому
простому творческому труду,— если это не труд физиI
ческиЁ, к этому организационному созиданиіо, к этому
строительству жизни у нас принято относиться с бесшабашным, с огудьным презрснием, постыдным и безответственным.
«Откровенно, без внутреынего презрения
к самому себе, устраивают у
нас свое личиое благополучие только Чичиковы»,
говорнт о русской литературе і
С. А. Венгеров— и радуется этому и обличает свропейскую |
литературу: «Вся евронейская литература полна благо—

—

—

обрисованных

желательно

себе дорогу

в жизни».

людей.

типов

Вот преступление с

иробивающих
русской интел-

Однако, ведь не мошенников
европейская литература, не
хищииков воспевает, не рвачей, не Чичпковых, а людей,
которые проявляют инциативу в устройстве жизни, котолигентской точіш

зрения.

«благонселательно рисует»

реалыіые ценности в
если бы ими и
идеалами исчерпывался европейский мир. Но ведь это

рые творят

реальном
их

неверно, ведь
свете

идеальные миры,

не

мире.

далеко

и

Было

там

не все

бы

очень

а

дурно,

живо глубочайшее сознание, что на
благополучно, что работой в рамках

\

112

А.

Г.

ГОРНФЕЛЬД.

существуіощего ограничиться невозможно, II

пророки,
их

факелы,

своп жпвые

учения падают

на

но

участниками,
своим

быть

они

должны

существом,

возлагаемую

учиться
но

чтобы

у своей

новому: видеть

ценить то,
1018.

мимо

в великом

достойными

в

его

над

жизныо

ней то,

мировом обно-

страшиый суд сотворить
мира

чего

и

всю
и

великой литературы,

чего

там

полезными

до копца понять

на пих

Но

И русские

соответствонную почву.

люди призваны прииять участие

влении,

там есть свои

свои максималисты.

ответственность,

родины
—

и

—

только

рапьше видеть

ироходили равнодушно.

■опять

учиться

пе

умели,

T

'.

'

Национальные

1

■

меньшинетва и

руеекая

интеллигѳнция.
(„Сборник
В.

Брюеова

и

Финляндекай литѳратуры".
Под редакцией
Макеима Горького. Изд-етво .,Паруе". Петро-

град. 1917, Стр. 490. Ц. 6 p.).

сборники

нужны вчера и будут нужны
насмешкой
насмешкой
судьбы, насмешкой истории. Счастдивый случай освободид Финляндию от русского
гнета— и
освобожденные
Тавис

Сегодня

завтра.

были

они

кажутся

—

финляндцы

не имеют нужды взывать
в русскому общесправедливостп посредством таких сборников. Русские ate интеллигенты, организовавшпе сборники, уже не
имеют необходимости спешно просвещать кого-то насчет
достоинств финскоы литературы. Запоздали эти сборники,
и роль их, оставалсь почтеніюй, претерпевает существен-

ству

ное

о

изменение.

Их

мало

не

них,

в

другом,

чего

В издательстве
гичных

вышло

собетвенно,

в

не

не

за

да и

могут создать литературныо

«Парус»

изданий.

последние годы,

«

раньше

было недостатка: недостаток был
уже

третье

носвященных

обзору

это

в

сборники.

ряду аналолитературного
8

114

А.

Г.

ГОРНФЕЛЬД.

с
нами, русскими»; финпредшествовали'армянскийи латышский. Предішлагалось вьшустить
еще сборыики татарский, евреіский, украинский. Латышский и армянский сборникп
вышли также в
издательстве «Огни»; одновременно со
всей этой литературой появилась сСтарая Украйна»,
сборник дум, песен и легенд. переработанных с малорос-

творчества племен, живущих

ляндскому

4

сийского С.

конечно,
все

не

той же

ловека,

Козленицкой. Этими случайными указаниями,
исчерпывается список изданий, посвященных
необходимой цели: познакомить русского че-

«хозяина

подвластных ему

ресованы

в

Земли

Русской»,

с жизныо и

творчеством

народностей. Две группы были

создании таких

сборников.

заинте-

С одной стороиы

представители этих самых, обиженных российской великодерлгавностыо племеп старались всеми способами агитировать в среде, от которой зависели, старались доказать русским людям, что они тоже имеют право на сушествование, на достойное существованис, которого их
лишает русская государственность. Они делали, что могли,
чтобы познакомить россиян с своей жизныо, с своим бытом, с своими тяготами, Они старались показать, что у
них

тоже

своя

есть

культура.

вляли

скому

своя

народная мысль,

Одни,

как

своя

литература,

финны, гордо противоиоста-

свою по-европейски упорядоченную культуру русразгильдяйству, другие, как евреи, пытались только

они толге люди, и что погромы вещь женепозволительная; третьи, как это сдедано в
армянском сборнике «Ііарус», знакомя с своим творчеством, открыто признавалп его слабость, но в объяснение этой слабости рассказывали свою народнуіо басню

доказать,
стокая

и

что

НАЦИОНАЛЬН.

соловье

о

и

волке:

благим

завизжал

МЕНЬШЙН.

«Попался соловей
что

в

мастер

ты

издаешь?» Соловей

Что

петь.

115

волка

лапы

Волк ехидно спросил:

матом.

про тебя говорят,

ИБТЕДЛИГЕНЦИЯ.

ГУССК.

И

и

«А ведь

же

%

это за

«To правда, волк,
когтях!..»
Блажен, кого утешают тавие утешения. Из одного
факта пребывания в волчьих лапах еще не следует, что
ты соловей: голодный волк ведь не брезгает и вороной.
И, ішіримср, поляки, давшие под нестерпимым росеййским гнетом ряд больших европсйских писателей, могли
бы напомнить утешснному столь печалышми лаврамп
историку армянской литературы, что подлинный соловей
звуки

ты

я

мастер петь,

и

в

не

ответил:

это

волке

мимоходом. Важпее

так или

—

в твоих

соловышому.

волчьих лапах визжит по

Но
и

но

иначс

—

и

что

то.

часто с

басню

большим

о

соловье

правом

—

обижѳнньіе Россией племена, все требовали
справедливости. внимания, знания, все предъявляли счет.
И по счѳту этому считала себя обязаныой платить русская іпітеллигенция. Дать она иогла немного. Она никогда не знала, как освободить от царского гпета финнов, не освободив от иего русских, но она признавала
счет и платила ію нему. Обязанность была бесспорна. Не
повторяли

все

всегда она исполнялась как должио, но то, что дедалось,
должно быть поставлено

в

русской

честь

интеллигенции.

Она чувствовала себя
нричастпой насилию, от которого терпела сама; она чувствовала себя ответетвенной за то,
в чсм не
была виновата, и, что хужѳ, она чувствовала, что на нее возлагают утеспепные эту ответствениость. Опа бывала при
этом
предметом раздражеиия, болезненно иовышенных
Ее положение было

тягостно.

\

-"'■

■-■

і

-

L

'j

.

'

;>

116

А.

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

требований, несправедливых обвинений. Но
что

обязанность

ее

более

все-таки

олравдывалась

пред обилгенными

пред слабыми.

сильного
такими

сборниками пред

великодержавности,

знала,

она

обязанность
М она как бы

есть

угнетенными ино-

угнетении, тень
которого падает и на нее. Оправдыватьея всегда тягостно
ужс потому, что qui s'excuse, s'accuse и радости эти
литературные оправдания не приносили никому.
'Геперь ноложение изменилось. Изменилось оно не в
том, о чем говорится в нредисловии к новому сборнику,
родцами

в

своей

в

—

а

в

гораздо более

чем-то

здось,—

внесла много

Финляндии,
при
это

так и

всех этих

валшом.

нового,

как

«Революция,
во

во взаимоотвошения ее с

одно

изменениях

незнакомство, нас, русских,

с

—

сказано

внутреішіою

осталось

лшзнь

Россией. Но
неизменньш:

культурньши

завоева-

Финляндии, с ее бытом, литературою, искусством.
Поэтому мы полагаеы, что наш сборник не только не

нияыи

утерял своей цели, но,
нальнай

лшзнь

наоборот,

грозит

вырыть

в

дни,

когда

нацио-

пропасть между двумя

соседними деыократиями
сборник, преслсдующий цели
культурного сближения. нужен больше, чеы когда-либо
раньше». Оно, конечно,— раз сборник составлен и напечатан, появление сго должно быть чем-нибудь оправ—

дано. И

собоіі,

оправданию, которое
невозыожно

ннкак

вательности

и

чтобы

финны,

ния»,

отныне

дям,

но

и

к

ция дслала в

мы

имеем на

отказать в

сей раз нред

совсршенной

убедительности. Хотелось бы^
заботясь

о

«целях культурного

осно-

конечно,
сближе-

обращалпсь не только к русским читатефинляпдским, чтобы фпнская интсллигенФинляндии по отношеншо к России то,

НАЦИПНАЛЬН.

что

в

меныішн.

и

117

интеллигенция.

русск.

Роесии делает русская интеллигенция

ио

отноше-

Финляпдии. Но вообще-то о высокой полезности
сборника, прсследуюіцего столь почтенные цели, какой
иию

к

быть

спор? Правда, библиографичемшй

указатель
прплозкенный к сборнику,
ноказывает, что литература эта не
бедна. Произведсний художественного творчества на двух
финляндских языках (финском и шведском) персведено
на русский язык столько, что из них можно бы составить двадцать таких сборпиков;
у нас есть мпожество
статей и книг о Фипляндии; срсди них такие, можно

может

финляндской литературы

на

русском языке,

сказать, вееобъемлющие труды,

в

тех же

изображенная

«Финляндия

как

XIX

в

финляпдскими нисателями и художникаыи (чрсзвычайно роскошное издание под ред. Л.
Мсхелина), «Финляндия» (под
ред. Д. Д. Протопопова). В течение нескольких лет все

столетии,

в

словах и

картинах

целях сближения издавался

журнал «Финлян-

Наконец, составитсль библиографичсского указателя, В. М. Смирнов, в особом нримечании к персчшо
научных работ свидетельствует, что «капиталыше труды

дия».

А. 1. Коллонтай

нросам

в

по

Финляпдии

экономическому и социалыюму
не

имеют

нодобных себе

ляндской литературе». Казалось бы

и

в

во-

фин-

есди цели культурсблилсения достилшмы на этом пути то чего еще?
И однако «национальная рознь грозит вырыть пронасть
—

ного

—

сборубеждение, что

между двумя соседними дсмократпями»: издатели
ника
он

об

этом

свидотельствуют, сохраняя

«нужен болыне,

чем

нечио, очень страшно;

когда-либо раньшс».

страшно потому,
вырытые подлинной национальной розныо,

что

Это,

ко-

пронасти,

нельзя

зава-

118

А.

книгами,

лить

хотя

ГОРНФЕДЬД.

Г.

бы

и

разумными

очень

благоже-

и

лательными.
в
России, дрйствитсльно, ие. в
будущем. Далекое будущсс ее иреодолсет, но ранее преодоления иеминуем в ближайшем будущем широкий ео разлив и глубокое бурление. Само-

Национальная рознь

прошлом,

а

в

державие избавляло русского
что

он

шісчи

—

рукой
оно
но

в

прочим

между

—

пока

и

эта

и

теперь

противоречия
пока

или

многого,

от

взвалить

казалась

на

свои

Железной

нациопализма.

от

рука была

пе только

интересов
nop,

интеллигснта

неволей должен

подавляло

этих
тех

волей

железной

—

проявлепия нациоиальной жизіш,

Основанис

пациональных интересов.

будущем. Много времени пройдет до
народы России, нотрясенные в своем быте,
все в

своей мысли,

в

своем

существовании притрутся

одип

другому, расноложатся мирно рядом и перестанут обижать друг друга.
Ио так илп иначе,
обпда эта будет
взаимная, она перестанет исходить от державного нлемени. Страшным,
угрожающим примером может встать
к

—

перед освобожденноіі

Россией

судьба

Балканских

на-

родов.

Да,

нет

былой великодержавиости. Как некогда

одпн из двух редакторов лежащего

перед

нами

пел

сборника:

И онова всѳ в веках, далеко,
Что быпо бпизкпм наконец
И окипетр Дапьнего Воотока,
Ж Рима третьего вѳнѳц...

—

Увы,
и

в этом

для тех,

полярно

потрясающем надении есть великая скорбь
представления о величии России были

чьи

противоположны

мечтам

Валерия

Брюсова

о

НАЦИОНАДЬН.

трѳтьем Риме
в

великой

луй,
ныне

И

о

скипетре

скорби

возможны

и

одно из
—

МЕНЬШИН.

Дальнѳго Востока. Но
малые

утешения, то,

освоболсдение. Одним

будет то,
будет

что

ее

менее

из

проявлений

внимапие к

только

пе

живущим

в

внешнее

освобождения

этого

Россип

наро-

іюдневольно, более самопроизводьно. Нет

теперь

на

щения

вины,

без

иалача

собой.

Теперь

она

свободнее. Она

ней

если

пожа-

на

ни

лигеиции. Начинается ее внутреныее,

дам

119

утегаений можно видеть в роли, и
что— предстоящей русской интел-

таких

несмотря

ИНТЕДЛИГЕНЦИЯ.

РУССК.

тени

державности,

ощужертвы под

нет истомляющего

над собой

без

и

может;

наконец, пере-

финляндскую литературу не
для того, чтобы пробуждать в себе или в ком-нибудь
еще те или иные чувства к финнам, которых теперь уже
не
интересуют ни эти чувства, ни возбуждающие их
сборники. Она будет читать финских писателей не для
того, чтобы кто-то пврестал дуінить финнов; она будет
читать Нейверинту и
Ернефельта не ради финляндцев,
а..,ради себя: так как она ради себі читает Стриндберга
и Аннунцио, Анатоля Франса и Гергарда Гауптмана. Не
издавать,

водить,

сопричтенная
вать

Я

но

обманываюсь
не

ственный

злодеям,

отныне к

себя вольной

никогда

читать

в
—

своих

я

знаю,

сомиевался в

она

может

влечениях и
что

том,

почувство-

отталкиваниях.

значит. Я, еврей,
русский правительпекоторые функции

это

что

антисемитизм исполняет

общественного, который

в свободной стране развивается
подневольной. Но то, что в нем рождено
свободой, оі свободы и погибает. И в ней в конце концов погибнет всякое нодозрительпое, требоватѳльное отно-

пышнее,

шение

чеы

в

российскпх народностей

к

русской

иптеллигенцич.

120

А.

Сменив

тягость

предстоящие,

гаапки

Г.

ГОРНФЕЛЬД.

Мономаха

она сможет

меныпе

на

новые

тяготы,

осматриваться

но

ей

сто-

ронам, больше сосредоточиваться на своем творчестве, па
своем строительстве.
А какую роль играет это творчсство в духовной зкизни
собранных в России народностей, показывают сборники,
знакомящие с их лптературамп. Это маленькие литературы
пого

ыародов. Ни^дна из них не ушла _от
русской. литературы, и величие этого громад-

маленьких

влияния

культурпого

обязанного

кашітала

железной

—

мощи

ничем

в

своем

самодержавного

величии не
насилия

—

беспредельно возрастать в атмосфере внутренней свободы, по нути к которой, ценой величайшпх
может только

жертв, далеіш продвинулась
лигенция.
1917.

за

этот

год

русская

интел-

Художеетвенное

елово и

Критичеекие

научная циора.

заметки.

I
<Т.-е. имеем: пересекающиеся сиыметричпо полуокружноети встречаются 4 раза, из пих двэ раза 2 полуокружности и два раза 3 пересекающиеся полуокруж...

пости.

ІІеспмметричных пересечепиіі одно
две іюлуконцентрических полуокружностей имеем
случай. Цепей всего семь. Из них в одпо звено
—

окрулаюсти...,
одип

три цепи; из трех звеньев четыре цепи».
И так далее. Читатель думает, коиечію,

что это печто

геометрическое, математическое, геодезичеекое. Нет,

это

повый метод исследования поэтического языка; цитата из
кпижки

А.

Д. Балика:

«В

лаборатории

поэта»

(Ф. Сологуб,

Белый, Е. Замятин). Вып. I. Г. Белебей. 1917.
Г.

Балика

избраішых

им

исследует порядок

и
повтореиие слов в
произведеішях, подсчитывает
комбинациями, дает их графики

ііоэтических

их, эксперимептирует их

122

Г.

Л.

ГОГНФЕЛЬД.

основании этих комбинаций приходит к выводам,
которые, нам кажется, эти комбннации права пе дают.
Так например, іюстроив несколько «цѳпей» и «полуокружностей» так называются в новой методе различные
словесные сочетания
исследователь приходит к утверждению, что «в случаях симмстрично пересекающихея
полуокружностей речь достигает большей красоты, чем в
остальных случаях». Мы думаѳм, что если в «лабораторию
гения»
и
можно
нробраться посредством тех отмычек,
которые иредлагает г. Балика, то для того, чтобы в ней
впдеть что-нибудь существешюс, нужны ориемы несколько
ленее механические. Во
всяком случае, если уж иадо
ностановлять те или иные оценочные, приговоры о красоте художественного произведеиия,
то
цифровые подсчеты не сообщают этим приговорам никакой основательности и общезначимости.
и

иа

на

—

—

-

Е, полагаем раз уж подсчет, то подсчет правильный,
паучный. Поэтому свеликіш интересом отнссется, вероятно,
всякий, жаждущий проникнуть ради целей научных «в ла—

бораторию гения», к недавно вышедшей книжве г. Н. Сетницкого «Статистива, литсратура ипоэзия» (Одесса, 1922).
Очень хорошо,
приемов
конец,

к

что

вопросу

о

прииенепии статистичсских

изучению поэтического творчества уделило,

внимание

лицо, причастиое науке

статистики.

на-

Под-

окружности г. Балика ведь не являются исклюПопытки строить выводы на цифровом изучеіши
еловесных оборотов, звуковых яристрастий, ритмичесішх

счеты и

чением.

фигур,
того
в

конструктивных

или пного поэта.

течение

форм

и

т.

п., встречающихся у

были ведь довольно

часты

последних десятилетий. Не раз они

у

нас

вызывали

ХУДОЖЕСТВЕННОЕ

СЛОВО

И

НАУЧНАЯ

ЦИФРА.

123

брошснные

мимоходом возражения^ подчас основательные,
обличающиг лишь нѳпоыимание существа дела.
Нссомнрнно, во всяком случае^ что ссли в срвдѳ молодых
исследователей, пользовавщихся статистичоскими наблюдѳниями над поэтическим творчвством, был очень жив
интерес к поэтике, то за редкими исключсниями не было

подчас

ни

памека

па

осведомлснность

осведомленности, надо

вроде

листы
к

Н.

в

иадеяться,

Сетницкого.

К

статистике.

призовут

совмещающие

их

этоП

специа-

внимание

художествбнной литературы с знанием того,
требует примеііонио цриемов количественного под-

изучению

чего

извсстной области явлееий. Пока в лежащей
пред нами брошюре автор ее ограничился обзором как
предлежащих исследованию задач, так и посвящеішых ему
работ, а также указанием на ближайшие приемы исслесчета к

дования.

К сожалснию, пока дсло
указывает, напримвр, на то,

работы Апдрея

этим
что

ограничивается. Автор

литературно-статистиче-

Белого до сих nop нѳ проверены
сторопы Белый ещс ждет своего
критика и своей критшш, хотя с ыомента появления
основных сго
работ по вопросам стпха прошдо уже
11 лст».
Мы сказали бы, что обязанность этой критики падает
преждс всего на г. Сетницкого, показавшсго свос знакомство с
обѳими
впервые мстодологически встретившимися
областями знания. Но в обзоре литературы.
данном им, мы не находили элементов этого критического
отношения: как будто, на его взгляд, все здесь
обстопт благоподучыо, как будто повьш исследователям

свие
в

науке:

«с

этой

—

—

124

только

остаотся,

и

сотрудничестве

страдала статиотика,
играла

и

русском

работы
тах
и

статьс

русском

о

песомпеішо

вляет

сматриваемой
нешпего

пока

по-

много

вы-

будут

имсть

двух первых

рабо-

зііачепие имсют и

ямба»,

стихе»

о

послсдняя работа сго,
(Одесса. 1921), прсдста-

—

значитсльный интерсс

весьма

иами

точки

времени, до нас,

Шенгели

нашеы

очснь

например, автор паходит, что
науке о

зрения».

к

По

сожалению,

статистике не

«в

рас-

с

условиям
пе

работы г. Шепгели, но в рецспзии о
Бобров (Печать и революция, 1921, III)
г.

нѳ

что

некоторого
при

автора— мопографип «Два памятпика»
зкурпалс «Камспа», «Е учснию о мор-

шестистоппого

«Трактат

статистиЕи

Шспгсли. He говоря
в

что

статистического метода к

стихе ііесомпеііііое

названпого

о

й

оттого

Так.

поэтіііга.

Г. А.

фологии

тем достаточно

поэтики
а

применення

деле

«в

открытым путям вслед

по

Между

лптрратурой, чтобы видеть,

знакомства с
новом

идти

что

основоположниками.

за

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

А.

допілп

них

г.

пы-

новые

Сергей

утверждает.

что

далыпе ереднего

уиіел

геометрического, примспяемого с неясными целями и со
столь же туманными результатами». Здссь же
к слову
мсазать
уозапо, что в свое время «Белый опсрировал
с
подсчетами, которым
прпсваивал громкое назваиис
—

—

статистических,

имся

пи

статистическом методе».

Не

г.

Сетницкий

Белого,

должать

вопросу

или

мы

свои

не

обратпл

поэтичссЕую

зпаем.

полезпые

высказаться.

малейшего представлсшш
на

ипаче оцепивает

оп

(или всрнее

иоэтііЕу
и

не

Но

о

вниманпя

сгатистическую

статпстику) Шенгели

если оп

работы,

это

предполагает про-

ему пріідется

по

этому

ХУДОЖЕСТВЕННОЕ

С.ПОВО

И

НЛУЧНАЯ

ЦИФРА.

125

II

Шѳнгели «Два памятниЕа» (Спб. 1918)
Здесь тщателыюе статистическос обслодозвуковых стихий двух стихотворений приводит

Брошюра

г.

язвостна.

нам

вание

исследователя
что

выводам,

к

статистика

Пересчитав

вредна

гласные

где

поішывают

ею

согласные

и

рифмы

Еоторыс

гам,

только,

дурно пользуются.
обоих стихотворе-

в

убодился,
произведснный им анализ «во всох своих частях
показал у Брюсова
меньшее
мастерство распоряжепия
словом, чем у Пушжина. Ритм бедпее, тяжелее слова,
большая бедность аллитораций, большее количсство неприятных для слуха звуков,
стсчешія.
какофомии».
Совершенио ясно, что здесь объективностыо статистики
ириЕрыта сплошная субъективнооть. Пусть подсчеты
г.
Шенгели приведут нас к убеждению, что стихотворение Брюсова бедно аллитѳрациями,
но ведь невысравнив

ииях,

и

размеры,

г.

Шенгели

что

—

ясненным

остается

аллитераций

основной вопрос: почему у

меньше?

Сводится

это

ли

к

Брюсова

«моньшеиу

Брюсова, или к некоторому его намерению?
Брюсова аллитераций оказалось больше,
слова, избранные им, легче, ритм его богаче и т. д.?
Так как анриорный тезис о большем мастерстве Пуінкиаа должен считаться незыблемым,
то, конечно, пришлось бы сказать, что ІІушкин намереняо скуп в перемастерстау»

бы у

А что,

осли

ходах

ритма

скупость
ства.

эта

и

в

бывает

аллитерациях

и

tee

далсе. Ибо

и

проявлением высочайшего мастер-

И статистика, дав

пам нссеолько

бессіюрных цифр,

126

л.

никуда дальше

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

этих голых

цифр

не

идет,

пи в

чем нас

убеждает.

не

А между

тем

г.

Шенгели,

не

отдавая себе отчета, на

дают ему правоею подсчеты,

собственно выводы

какие

заходит в этих выводах довольно далеко. С обескуралсивающей бесспорностью показывает он, что «трудность
прочтсния Бріоеовского «Памятника» в І,'6Ъ раза более
таковой «Памятника» Пушкина». Да. в одип и тридцать
пять сотых раза, не болыпе не меньше: такова точность
новой поэтики, таков ошеломляющий результат поиытки
заковать вольный бесішрядок поэтической речи в ясные
и неопровержимые формулы. Каким же способом ухитрился
г.
Шенгели формулировать художественныо достиження
mode geometrico'r1 0, он поступил чрезвычайно просто,
Он подсчитал, сколько букв в «Памятнике» у Пушкина
и

у

Брюсова,

Получилось:

сколько

гласных

среднем на
4,91. В среднем
«в

и

слово:

согласных.

сколько

Лушкин 4,58 букв,

Брюсов
па одну гласнуіо у Пушкпна
1,33 согласных, у Брюсова 1,44». Отсюда с чарующѳй
простотой следует совершенно ясный и математичееки
неопровержпмый вывод: «язык Пушкипа более прозрачен,
чем
таковой Брюсова: слова, заключая вообще менео
звуков

и

мы

более

в

гласными и

разделим

Пушкина,

благоприятном

отношении

гласными, произносятся гораздо
отношение

согласных к

между

легче.

гласньш

со-

Если

Брюсова

средние длины слов, и частные неромножнм, то получим»... ту вожделенную «одну и тридцать пять сотых», которая так прельстила свосй несомненностыо г. Георгия Шенге.ге.
Да и как не прельстить? Перспективы ведь тут рас-

и

и

ХУДОЖЕСТВЕННОЕ

СЛОВО

И

НАУЧНАЯ

ЦИФРА.

127

крываются, можно сказать, необъятные. Если отношения
между двумя поэтическими созданиями так легко укладываются в такую отточенную и непререкаемую формулу,
то, значит, кончились все трудности оценок, все эстетические

подсчет,

слоры,

разногласия критиков: маленький

все

несколько

сложений, умножений, делений,

в

слож-

дифферепциалов и интеградов и
все ясно. «Проверив алгеброй гармоііию» и разделив гласные
на согласные или наоборот, мы найдсм, что Лев Толстой
относится к
Салиасу, как бесконечноеть к нулю, и что
Чехов выше Бориса Лазаревского не в сто раз, а только
в
девяносто девять и семь восьмых. При применении
случаях

ных

нового

немножко

—

метода критика становится

безумно,

не

только

«научной»,

нанрасио вздыхал Эпнекен, но
точной наукой на манер аналитической химии. По крайней мере на одной отрасли всегда бесшабашной человечсской гениалыюсти оправдается саркастическоепророчество
о

чем

так

так

Достоевского: «Все поступки человеческие; само собою,
будут расчислены тогда по этим законам математически,
вроде таблицы логарифмов до 108,000, и занесены в календарь; или, еще лучше того,
намеренные издания вродс

появятся

некоторые благо-

теперешних энциклопедиче-

в которых все будет так точно исчисобозначѳно, что на свете ужс не будет бодее ни
ноступков, ни приыючений».
И так уж соблазшш эта точиость г. Шенгели, что

ских

лексиконов,

лено и

он

ради

ее

достижения обошелся жеетоко с некоторыміі

буквами. «Твердые
ные согласные

—

жаль и

и

мягкие

говорит

кратвого:

как

он

ни

—

знаки,

и

краткое

в счет не вошлп».

как,

равиоправный

и

удвоен-

Псмііожко
звук, нёб-

128

А.

mm

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

спирант, говорят ученые

пе

пожѳртвуешь

—

поделаешь

ио ничего не

Bedaucrlich fiir die
Tatsachen, как сказал немецкий философ, Зато мы узнасм,
что
«у Пушішна в первой строфе преобладает группа
нрт, во второй втн, в третьей влн, в четвертой влр, в
иятой влр. У Брюсова соответственно ств, вдр, стр, ств,
звн, слв. Основной буквой для того и другого является
слсдовательно в». Что-ж, в так в: нам, казалось бы.
все равно; в каком отііошении важно это ве, г. Шенгели
чом

не

сообщает; видно,
Брюсова. ни

ии для

ради

истины.

ничего из

этого ве ни для

Пушкина,

для познания их яоэзии не выжмешь.

III
Но
из

іютому,

это

ностарше
выводы—

Вот
лоиу:

и

из
он

попало

ватсля

московских
что

самосозпание
его

раций»

рдт».

поэзии

бы,

Он видит,

тоже

подбирают

что

он

ведь

другиѳ,

гласные

и

л{е

путем,

сакральное
как

уыеет

только

в

в

не

руки

так смело.

Андрею

глубоЕОмыслие
звуковую

такую

мелЕую

ноэзии

Алоксандра Блока

Бе-

исследо-

модекулу.

(Сборііик

Москва, 1917) он
трезвеет трагическое

писателей «Ветвь».

мере того, как
іірежнее многообразие и обилие
«мягішх, плавных, расплывчатых аллите«по

Блока»,

«сменяется

«Пример"?

тршттжртШ

тем

это

осмыелить

сообщает,
в

идет

бы

характсристико

клуба

сих».

пальца высасывают очень ответственные

показал

он

Шенгели еще скромен:

г.

*малых

зиаменитее,

и

согласные и

В

что

соблазненпых

—

поражающим обилием твердых звуков
Сколыш

стойке»

угодно.

(рдтртрт),

«Я

пржгтждт

«мертевсц

к

родпой

ХУДОЖЕОТВЕННОЕ

СЛОВО

И

129

ЦИФРА.

НАУШАЯ

(9уши нарос?ііой» (ртрддрд), «стрелой татарской февней
(трртртр). «куфи BewjooM расотрепались» (дртрртр),
«dyx пряный трпга,» (дррт), «три смершных треплются
шлеи»
(тртрттр); я бы мог примерами этими
воли»

ряд

заполнить

страниц,

читатель

поверит

мне

на

Андрей Белый сочипять,

ко-

но

слово».

Шчему-ж
иочно,

не

стихотворного
ниц», то

да

слишеом

и

сборника выковырять

достаточное

количество

легко

другого? Околько

еще

бы

ни

из

если не

р,

д

и

исследователя, умственная честность

ность
ли

поверить:

станет;

не

большого

«ряд страНо чест-

т.

не

требовала

было у Блока р, д

и

т,

«трезвости трагического
самосознания»? Что дает нам право делать в
наукѳ такие еближения? А если бы сродство трагического
самосознания поэта с повторяемостыо некоторых
отиошение эти

какое

звуков

в

его

звуки

имеют

созданиях было

установлено непреложно,

где ручательство, что мы имеем

то

чайным

к

здесъ дело

совпадением? Почему Андрей Белый

не с

слу-

и не пытался

онределить количественное отношение этих рдт
прочим звуковым сочетаниям в последних сборниках
Блока и в первых? Почему он не спросид себя. как
часто встречаются эти звуки в стихах других поэтов
и
не только в стихах, не только в литературе, но в языке

точно
к

—

вообще? Ведь

посредством таких приемов можно найти
инструментовку не только в стихах Блока, но
где угодно: в курсе кристаллографии, в положении о
подрядах и поставках, в каталоге книжного склада и

звуковую

так

В

далее.
основе

всякого

такого

подбора необходимых
9

для

130

А.

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

лежит одно невысказанное, но необходимое
предположение: все звуки в языке повторяіотся одинаково
часто; всякое уклонение от этого вызвано необходимостыо
создать особый звуковой эффект. Ео ведь это предноложение не только ни на чем не основано, но просто неверно.

вывода звуков

Всякий знает,
рыми

он

место.

Ето об

увидит,
заняли

тверть

всех

кажется,
всех
и

не

у

звуки,

кото-

чрезвычайно различное

думал, тому достаточно взглянуть

Брокгауза

ним:

слова, начинающиеся на

0,

С
восемь томов; у Даля П и
целый том из четырех: это значит, что чеслов русского языка начинаетсяна П или Р,—
тома,

а

на

—

достаточно для того, чтобы

повторение

всякое

массе языка

занимают

этом не

что

занимают два

Р

общей

в

эициклоиедического словаря, стоящего перед

на томы
он

что

пользуется,

звуков

художественным

известного

может

на возможные

языка,

быть произведен,
результаты

например, содержимое
литеры находятся там

не

всегда считать

конечпо,
но

не

произведея
указанием

косвенным

такого подсчета может

типографских
далеко

не

Подсчет

нриемом.

касс:

равном

в

служить,

известно,

что

количестве.

И, заказывая словолитне шрифт, вы можете быть уверены, что она доставит вам не сто одинаковых азбук,
но некоторое сложное целое, комбинации которого установлены нрактикой и наблюдением. Из
«Таблицы для
отливки
литни

книжных

0.

плект из

И.

127

заглавных—

строчных

шрифтов Акционерного Общества словочто в нормальный ком-

Леман» явствует,
тысяч

литер входит строчных А

400, строчных Б— 1700,

П— 6400, строчных Ф

—

—

заглавных

всего

7300,
250,

—

двести, строч-

ХУДОЖЕСТВЕННОЕ СДОВО

НАУЧНАЯ

10300. Другими словами,
общем встрѳчается в русском

0

иых

Ф

И

в

—

раз реже.

0. Ето

чем

не

131

ЦИФРА.

можно

думать,

языке

в

что

пятьдесят

довольствуотся бойким налетом

выкрикнутым заявленйем, не
может
не
считаться с такого рода общими даннымиг. Но эта естественная осторожность в научной работе не в нынсшиих
паших
нравах. Станет Андрей Белый проверять
подлипный вос своих рдт, когда у пого наперед іотов
Оожественной интуициой подсказанный вывод:
так как «инструмептовка поэтов бессознательно выражает аккомпанирование внсшней формой идейпого содорнаскоро

да

лсания

поэзии»,

«рдт
к

духовному

рдт форма
жания:

Вот
можно

и

центру
Блока

прорыв

чрез

запечатлола

Блока

самосознания

застылыс льдины

трагедию

страстей;

в

содер-

своего

трагедию отрезвления, играгедию терезвости».
при

что,

оно

выжать

д;

скоіышх
вых

то

выражает собою

из

вот

как

легко

звуков переходить

обратно,

от

за

ѵі.

в

из

нескольких

при посредстве

трезвости

отожествляя их

выдаваемой

сварить щи

желании

нсскольких

к

топора,
р

и

не-

сих заманчи-

дарактирной стойке

словесной те^ескотне,

тоже

трагедию.
IV

Как

и

следовало

вакханалии

звуков

ожидать
и

о

в

этой

паучно-лиричесііоЁ

звуко звучнее прочих

раздается

Д. Бальмонта. В недавпо вышедшей (вторым
уже изданием) книжке «Поазия, как волшебство» (изд.
«Задруга». Москва, 1922) он не без некоторого успеха
голос

К.

9*

132

одурманивает
домыслов

читателя

звуке.

о

доверчивый

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

А.

зачарованный

едва

читатель

напором

таким

что

ли

сладкозвучных

этим велегласием

потребность

почувствует

расследованием и разоблачением всей тщеты
этоё научно-поэтичсской риторики, исчезающей в воздухе пустом в момент появления. Весьма возможно, что

заняться

милое
певно

суееловис

ческого

с

смысла.

дважды

что

дится сказать.

иллюстрации

—

едва

Но

два

педантичесиой прозе,

«Вот,

увлекательно,

кафедры,
в

есть

вео

самая

потребность

высокой

ли поэзии

звук,
лича

—

или

дважды два есть только четыре.

что

пачал

говорить

Для

выдержка:

буквах^

о

первый звук, произносимый ребенком,

произносимый человеком,

в

прихо-

или поздно

—

что

—

с

чисто

Первая

женской вкрадчивостыо мной овладели гласные...

A... A

на-

в критесообщают

стеариновая свечка,

равно: рано

одна выразительная
я

когда его

мерных переливах лири-

и в

пафоса скрадывается

рии здравого
нам,

это даже

преполносят

—

последний

под влияяием пара-

мало-по-малу теряет дар речи. A

—

первый

основной

раскрытого человеческого рта, как М— заіѵрытого...
Два первоначала в латипском Ашо люблю. Восторзкенное
детское восклицающес А и в глубь безмолвия идущео
немеющео 1. Мягкоо М, влажное А,
смутное М, прозрачное А... В М
мертвый шум зим, в А властная
веспа. М
сожмет и
тьмой и дием, А
взбивающийся
вал...
А властно:
Аз есмь, самоутверждающийся шаг
говорящего Адама... Слава полногласноиу А, это наша
звук

—

—

—

славянская

буква».

Еазалось-бы. еслн А есть первый и последний звук,
произносимый человеком, если оно столь исключительно

ХУДОЖЕСТВЕННОЕ

СЛОВО

И

НАУЧНАЯ

133

ЦИФРА.

общечеловечно, то как можно говорить, что А есть
славянская буква»? С такш-.же правом Бальмонт
сказать,

Но

селезенка

что

поэта, да еще национально иастроенного,

с

шивать

логики?

Если

бы

славянский орган».

«наш

есть

«наша

мог

позволительно еще

спра-

что

сомневаться в

что пред Бальмонтом
«все поэты предтечи», то в
звучных пустяках, которые он говорит о поэтической
речи, у него так много предтеч— и не мелЕОты какойвибудь что на его долю в сущности ничего не остается.
том.
тех

—

Ведь
и

вот

и

Виктор Гюго,

согласных,

ским

тонге

на основашш

«Солнце

выводам.

подсчета гласных

филолого-националистичеговорит он в «Postscriptum de

прихпдил
—

к

производит гласные точно так ліе, как оыо производит цветы; север изобилует согласными, как людьми
и
скалами.
Равновесие между согласными и гласньши
устанавливается в языках промежуточных, порожденных
умеренным климатом. В этом одна из причин господства
ma

vie»

—

Северный

французского

языка.

бы

всеобщим:

сделаться

которых

не

разжевать

(итальянский)
его

также

многочисленные

слов,

легким

язык

(немецкий)

очень

ртам

лривился

не

много

не мог

согласных,

іожан.

Южный

бы

всем нациям;

ко

язык

гласные, едва выдерживаемые внутри

проглатывались бы

Французский же

нем

в

в

грубом произношении

язык, опираясь

северян.

на согласные и не

будучи

чрезмерно смягчен гласными, создан так, что может приспособиться ко всякому человеческому органу речи. Поэтому я утверждаю, что нѳ одна Франция говорит по

французски,
Как

а

вся

известно и

цивилизация».
как

было, вероятно,

Гюго вожделеиная гармопия

известио

Виктору

гласных и соімасных

не но-

134

А.

французекому

мешала

мер,

в

—

образцом благозвучия.

пение языков

не

благозвучием,

увы,

быть

языку

многое в

вытесненным

—

английским, который,

Египте

считается

их

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

не

Очевидно, распросхра-

в

очень

сильной

к

тому

же часто

определяется

степеии

спорным,

субъективных

этой области

напри-

известно,

как

как

сиорно,

оцеиок.

тоже есть предтечи Бальмонта, ио
размышления и притязания не становятся более
основательными,
скорее наоборот. В полном согласии

У немцев, конечно,

от того его

—

с

нашим поэтом

немецкая аоэтика

во-первых,,
Еультурные

языіш

алфавит

за двадцать

лет

властно.

до

свой

что

финиішян,

алфавит

все

него)
А,

что

И аргументы

А утвсрзкдается тем,

начинают

забыть,

пять

Гетте тоже уверяет,

и

во-вторых,

Первичность

очевидно,

с

что

А».

культурные

«все

Прихонароды,

общем, просто следуют
порядку, цринятому финикиянами. Властность звука

получив
его

Гейнце

первично,

почти те-же.

дится,

(только

от

в

также устанавливается довольно решительно; «А является
первоначально выражением первобытного изумления человеческого существа пред подавляющим егоявлением мировой
громады, и оттого при помощи этого звука обдачаются
в
одеяние слова— понятия, обозначающие для нас все
высокое все значительное, все требующее благоговейного
преклонения: Vater, Ahnen, Saal, erhaben, Adler, klar,
wahr. Sage, Strahl».
Однако, если основы властности А столь общечеловечны,

А

—

то

соответственные

русской речи
отец, Ahnen

Strahl

—

—

луч

«властные»

слова

должпы

Между

бы

и

в

Vater это
предки, erhaben возвышенный, Adler
орел,
и
т. д.;
из
перечисленных горделивыми
заключать

звук А.
—

тем

—

ХУДОЖЕСТВЕННОЕ

немцами

лишь

властности
—

А,

те

«Еакой

славянскоН.
нам

является

спаянная

135

ЦИФРА.

у немцев

доЕазательство
далее

НАУЧНАЯ

по
русски имеют А, которые
(зал, сага). И, конечно. решаіощее
властности А, даваемое здесь, очень далеко

слов

заимствованы

от

Й

СЛОВО

у

царственность

Шиллера

с

чудесной

—

содержанием

самым

говорится

(das Konigliche)

звука

стихотво-

рения:
Zu Aaaohen in seiner Kaisei'pracht
Im aiterfcumliohen
Saale
Sass Kouig Rudolfs hellige Macht
Beim festlichen Kronnngsmalile ').

образом славянские нритязания на властность,
буквой А, не бесспорны, ибо встречаются
немецкой конкуренцией. He бесспорны а не новы
Таким

обоснованные
с

—

даже

в

являл

тода»

Россни. ІІочти
теперь забытый
в

социологии А.

ловский отметил

эти

внимание на частое

чии

тому

полвека

глашатай «аналогического

Отронип,

тогда еще Н. К.

и

нину,

великую

ибо звук а,

в

повелительное».
монта.

ский,

—

хади, харашо

между прочим, знаменует,

по

будущность ведикороссийского

как он

Вот,

доказывает, заключает
стало

ме-

Іихай-

«Г. Строяин обращает
великороссийском наре-

притязания:
повтореіше

буквы А. Великоросс говорит

Это обстоятельство,

назад их предъ-

в

и

Г.

т.

п.

Стро-

племени,

себе

нечто

оыть, одан из предтеч Баль-

«Любопытно было бы
атл-ш великоросс

Михайловвремена татарского ига,

знать— замечал
во

!) А парчик открывается, кажетоя, довольно просто: „Le
Sanscrit est шіѳ langne, огі la proportion des a par rapport
des autres voyelles est a pen pres de 4 a 1" (Honrnay, „Dos

jndes").

136

ГОРЙФЕЛЬД.

Г.

А.

царей вообще

московских

ности, акал-ш

Иоанна

и

Грозного

в

особен-

нродолжение крепостного права

он во все

проч. Достойно внимаяия, что акать по конструкции
приходится главным образом нгенщинам: я, Анна,
была бита палкой; я, Варвара, заперта была в тереме и
проч. Отсюда повелительный характер русских женщин».
и

язьтка

Г.
Все

вышеизложенное

ни

в

малой

степени не

имеет

будто вопросы, затронутые в насуществуют, и что Бальмокт и Белый,

целыо внушить мысль,
званиых

работах,

не

Балика и Шенгели занимаются делом в существе своем
ненужным и бесплодным. Изучение звуковой стороны
поэтической речи также важно, Еак исследование других ее
элементов.

Звук

не есть

творчества, которое
ным,

но

о

том,

единственная стихия доэтического

никак нельзя отожествить с

что

он не есть только

музыкаль-

приятный прида-

ток к смыслу,
знал у нас еще Белинский.
Следуя за
теоретиками немецкого романтизма, он указывал, что
«многие русские народные песни удерживаются в намяти
народа не содержанием своим (ибо в них почти совсем
нет содержания), не значением слов, из которых состоят

(ибо
и,

соединение этих слов лишепо почти всякого значения

при грамматическом смысле,

логического),

но

соединением слов, ритмом стихов
или

своим «голосом»,

лирические пьесы,
хотя

и

не

будучи

не ямеет

музыкальностыо
как

почти никакого

звуков,

образуемых

и своим мотивом в

говорят простолюдины.

не заключая в

лишены

пении,

Другие

себе особенного смысла,

обыкновенного,

выражают

собою бесконечно знаменательный смысл одною музыкаль-

ХУДОЖКСТВЕННОЕ

СЛОВО

И

НАУЧНАЯ

стихов, как, например,

ыостыо своих

137

ЦИФРА.

эти стихи из

песни

сумасшедшеЁ Офелпи:
Он во гробѳ пѳжап с нѳпокрытым пицом,
С непокрытым, о отнрытым пицом.

Непокрытый
то

же,

производит

же,

есть то

непокрытый;

что

открытый, а открытый
глубокое впечатление
—

какое

повторение одного и того-же
грамматическим изменением! И
как чувствуется,
что стихи эти не должны читаться, a
петься»! И о повторяющейся строфе «Ночной зефир струит
эфир» Белинский нрямо спрашивает: «Не есть ли это
рулада— голос без слов, который сильнее всяких слов»?
слова

душу

что

но

на

это

незначительным

с

Больше

ста лет

сродные мысли;

форме,

обновлепной

борении

прошло

не

раз
не

победы

тех
это

nop,

как

высказаны эти и

время повторялись

они

в

раз напряженная

мысль

поэтов в

ощущений

языке

одержи-

выражение

за

с

за

в

области «бессмысленного» слова,
выразительного лишь своей звучностыо. Но в изучении
этой выразительыости, в определении ее средств, ее границ, ее достижений мы пошли немногим дальше Бальмонта
и Шенгели. Утверждений бессодержательных и неосновательных, националистических, импрессионистских, футувала

новые

ристских

сколько

в

угодно,

но

подлинная наука относится

Гербера
(Die Sprache als Kunst. 1871) с предшественниками вплоть
до бесгіечно-малознающего Крученых («Фактура слова»
Москва 1923!) с последователями
как міюго указаний
на фаігты звуковой спмволики, которые не требуют подк

ним

очень

сдержанно. От необычайно ученого

—

тверікдения.
И

самая

и

как

мало

осторожности
призывов

многочисленность

их

в
к

объясиении.

этой

научной

138

А.

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

как велик соблазн путей Бальсбиваются на него люди, от Бальмонта,
довольно далекие. Возьмем Вундта, который. возражая тем,
ето придает особую значительность звукам слов, особенно
гласным.
говорит:
«На соображениях этого рода здесь

осторожности показывает,

монтовых,

и как

можно

останавливаться,

не

вероятно.

что

в

обозначающему
ску,

они

так как

слишком легко

последующими ассоциациями задним

вызываются

каковая

случае

этом

его

сперва

понятие

числом:

сообщило

слову известную эмоциональную окра-

первичным свой-

затем начинает казаться

ством

самого сдова или

тов».

Эту простую

звуЕовых

его отдедьных

вещь надо помнить всем;

элемен-

кто склонен

удовлетвориться Бальмонтовьш звукословием: «О

это

рот.

Торжествующее пространство есть 0:
Поле, lope, Простор. Почему говорим мы оргия? Потому
О— звук восторга.
что

в

оргии

много

—

воплей восторга».

Восторг притянут
оргия
и

есть

сеолько

бьт

то

—

случаи звуковой
к

случаям

количеетво их

в

язык

хмельного

в

что

(Даль),

и

пьяном

названии

распутства обой-

0, выражающего восторги Бальмонта. A

Вундт прибавляет,

причислить

уши. Мы знаем,

коренной русский

празднества неистового

дется без звука
так как

за

разврата»
российскиП пьяница ни ревел в

восторге о, о, о!
такого

Бальмонтом

«неистовый пир пьяиства

символиеи все-таки

несомненны,

что если даже сомнительные

бесспориой звуковой

языке

случаи

значимости,

все-же ничтожно в

сравнении

то
с

которых

никакой

Любопытно все-таки, что соблазн здесь так
велик, что поддался ему и Вундт, когда

естествен

подавляющим

числом

слов,

в

звуках

значимости нет.

и

так

нашел

в

ХУДОЖЕСТВЕННОЕ

СЛОВО

формах древне-еврейского

И

НАУЧНАЯ

глагола

139

ЦИФРА.

некоторую звуковую

оттенкам действия соответствуіот

символику, где различным

определенные звуки. Здесь к осторожности призвал его
сам Герман Пауль: «Вне точного историко-лингвистического
исследования, для многих языков недоступного^ говорит
он,
суждепие о таких формах иевозможно. Вспомним,
как принято было в наукс мнение, что чередование звуков
—

—

(Ablaut)

в

(напр. binde, band, gebunden)
Теперь, однако, мы точно

неыецЕом языке

имеет символическое значение.

знаем, что оно объясияется чисто механическими причинами и

первоначально

чием в

значении

форм.

не

имеет ничего

В виду

материала для наблюдений,

в

ковой

есть

символики

ѳдва

ли

общего

с

разли-

недостатка достоверного

вопросе

о

наличности

возможность

зву-

выйти

за

общих предположений». Так говорит один из
виднейших создателей современного языкознания. И для
него, вероятно, поэзия есть волшебство. Но он не думает,
подобно российским ухарям, что тайну этого волшебства
он носит в Еармане.
пределы

щ

Научная

глоееолалия.
і.

Тем,
лалия,
но

кто

В

знает, что такое наука, и

ето
это
в

сочетание, верио,
нем

виноват,

покажетея

будет

что

такое глоеео-

чрезвычайно

диким:

видно из нижеследующего.

еборнике «Дракон» напечатаны «Отрывки из Глос(ІІоэмы о звуке) Аидрея Белого. Вот один из

солалии»
этих

отрывков

или

чаеть его:

ГТародируя

сѳбя оамого. я окажу:
обнимая мне ообствѳнный звук, пѳреживает
пока
этот
звук в непроніщаемоіі
нѳобъятности; тем нѳ
мѳнеѳ, звук, иронпцаясь сознанием, пучится ростом; моя
бренная мыспь не иошла в тѳпо звука и ^в мѳсте звука
еще ощущаго провап оознавания; ѳоли бьі'
Мнѳ суметь войти в звук, войти в рот и
понѳрнуть мнѳ глааа на себя оамого, стоящего
посредине, внутри храма уот, то не увидѳл бы
я языка, зубов,
дѳсен и мрачного овода оыроі'о
п жаркого
неба; я увидѳл бы нѳбо: увидел бы
сопнце; космичеекий храм бы
возаик, грѳмя
бпѳотками

Сознание,

—

—

—

—

—

все

авучно

то,
мне

что

мѳня

говорит:

оттого-то

пространством
звуком ведомо мнѳ.
окруя,-аѳт

и

светаып,

Пародия на себя сммого ость
Пародия преувеличивает наши
виднейшего уродства
без

как

смеха

ради

шего

смелая и

страшная.

слабые стороны

представить себе

до оче-

пас смешными:

ужасиее? Le ridicule tue.

быть

может

вещь

тем делает

и

141

ГЛОССОЛАЛИЯ

НЛУЧНАЯ

И

Андрея Белого,

лингвистических изысканий

что

деле,

самом

в

вошед-

свой собствен-

в

пый рот? Как оно в высшей степени естественно, в этом
противоестественном положении, вместо нёба, он видит
здесь небо,
и
в этом торжестве над
естеством ничем.
конечно, не отличается от того святого мученшса, кото-

рый,

по

свою

отрубленную

Карамазова,

Фед. Павл.

словам

при

голову,

в

руках

ее

лобы-

неся

«любезно

сем

заше».

Андрей Белый, но ему не
боится, не боится пародии,
боится быть смешным? По очень простой причине:

Все

это

не

потому

хорошо

Почему

страшно.

же

зпает

он

не

—

что

он

знает своего

читателя он

не

станет смешным

рил,

не

станет

не

читателя.

и,

что

нелепым,

только

В

глазах

бы

но

понять:

Оіі

угодно, когда угодно,

понять,

бы

лишь

подпись

что

нрописной буквы удостоверяла,
подлежащее.

ниманию

рассказываот,

наниях

одним

старым

ііаиисал

духе

и

целуіо
на его

рик сердито

или

что

как

масоном:

в

взял

отвечал:

«Это

в

свойство.

как

своих

молодости

угодно:
с

воспоми-

подшутил над

масонскую терминологию,

сочинение

про

в

масонском

умершего приятеля.

что это сплошная
не

гово-

другого учителя

тетрадь совершенііой чепухи
уверения,

этого

здесь есть нечто по-

С. Т. Аксаков

выдал ему это за

Несмотря

его основное

это

Андрея Белого

ни

непонятным.

и

Это читатель, готовый
готов

он

чепуха,

вас писано»

—

и

ста-

в тече-

142

А.

Г.

ГОРНФЕЛЬД.

глубокий

объяснял

ние

двух

мой

бессмыслицы ее автору. При

понять

часов

угодио; для этого

что

пред собой понпмаіощим:
смыслом,

ЕаЕими-то

с

надо

толковаииіо

нодлежит.

не

понять,

но

кав

существу

На

это

и

можно

притвориться

тольео

тогда само свяжется

темными,

щими ощущениями то, что по
ни

этой заведо-

смысл

желании

с каЕим-то

будто
ни

уясняю-

пониманию,

расчитанаі

глос-

солалия.

Глоссолалия
лигии,

психология,

филология

—

ею

явление, изучаемое раз-

история ре-

занимаются

индивидуальная

групповая, меди-

и

д. В общем явление это заклюрелигиозно взволнованный человек,
экстазе, выкрикивает какие-то бессвязные и непонят-

цина,

чается
в

(языкоговорение)

областями знания;

личными

том,

в

слова,

ные

ском

не

языке,

и

т.

что

имеющио смысла ни

но

на

каком

возбужденному

дающие исход

человече-

чувству.

Вот пример;

Божѳ, божѳ, літо, літо,

ыито,

Ну, крѳндо, ну, фу.тп,
Триндо артн, аранти,

крѳото.

кито.

апанти, устп,
аотантин, апантантпн,
арантанти, арантанти, атан, тан, тор,
тарахта, а ти, тп, ти, ди, ди, ди.

тринтіазіі унтл,

Этот пример

глоссолаличесЕого

творчества перепечатан

Сикорского «Психопат. эпидемия в Еиев. г. в
1892 г.» в Энциклопедическом Словаре. где о глоссолалии говорится следующее: «Картина явления глоссолалии,
из

книги

на

основании массы свидетельств.

такая:

среди

группы,

во

возбужденной,

время

рисуется

схематически

религиозно экзальтированной

моления или

продессии. одно

или

не-

НАУЧНАЯ

14а

ГЛОССОЛАЛИЯ

возбужденио, иногда
собрание; при этом
экстатики предаются бурным телодвижениям (ролигиозная
пляска и т. п., эпилептоидальные припадки), разражаются
охватывающее

повально

воплями, возгласами,
износят

или

Создание
ни

быть

может
но

в

с

которым
—

—

про-

экстаза

в

том или

ином

Бе-

Здесь

удручающего.

ни

Это

виде приемлемо или спорно,
и

поэтическое

многообразное,

нем наличность

в

Андрея

глоссолалию.

как

создание языка

явление слишком

ное, чтобы отрицать

поэма

связана

он изобразкает
оскорбительного,

вообще говоря,

чество

приступе

величайшее завоевание человече-

—

ничего

нет

пением и

язьтка

творчества

ского

все

выкрикивают беесвязные речи».

Таково явление,
лого.

религиозное

лиц впадают в

сколько
затем

твор-

иррациональ-

стихий

внесозна-

угодно -глоссолалических.
Необходим лишь посильный учет этих стихий, необходимо их изучение,, их определение, их оценка. Это и
делают языковеды, говоря о глоссолалии в жизни языка.
эмоциоиальных,

телыіых,

Андрей Белый
лию, и,

что

пошел

важнее,

если

иным

воснел

—

нутем:
ее

он

воспел

глоссола-

глоссолалически.

2.

В

сборника «Дракон» произведение Андрея
рубрике Статъи, хотя в этом огларубрика Поэмы. Между тем, подзаголо-

оглавлении

Бедого

названо

влении есть

вок,

как

и

мы

в

указали,

гласит:

«Поэлш

о

звуке».

Е

области относится это произведение? Легко
может такой вопрос показаться педантством или схоластикой: но есть нричина, по которой его все-таки прикакой

же

144

Л.

ГОРНФЕЛЬД

Г.

возбудить. Дело в том, что, по глубоЕому слову
Пушкина, «поэзия долнша быть глуповата», статье же
быть глуповатой ни в коем случае не полагается. Походится

—

вопрос.

ставив

какой-то

пикак

мы

неясный

предполагаем сделать

не

наоборот,

нелспый намек;

и

им

имегшо

представляется чрезвычайно удачным подзачто он спасает ноложение,
по
крайней мере, в той степени, в какой его спасти возможно.
Пусть Андрей Болый, о,, конечпо, намеренно и
сознательно.
злоупотребил законным правом поазии: он
потому

нам

головок

Андрея Белого,

—

—

—

во

случае формально в праве заявить, что низаблуждение не вводил: читатель, получив на

всяком

кого

в

этот счет от

автора

точные

ловке, должен знать, где
Не

совсем

к

формс

ясным

только

чему собственно

относится

Сперва

поэмы.

указания,

самом подзаго-

в

находится.

он

представляется,

сначала

заглавие,

—

кажется,

содержанию

к

поэма

что

к

или

названа

сюжѳтбм глоссолалшо, что это именно поэма о звуке. Но по мере того,
как читаешь, по мере того, как столбеиеешь пред этими
попытками войти в свой рот и повернуть глаза на себя,
стоящего посредиые,
начинаешь понимать, что «глоссо«Глоссолалия» потому,

что имеет

свопм

—

лалия»

не

формы,
жил

только

названне

свои

речи экстатически-несвязной,
если
не

не

поэмы,

это

—

обозначенпе

приемов мышления. Андрей Белый йзловоззрения на звук в терминах глоссолалии. в

стиля,

патологически, то

обличение,

—

быть

глуповата

дело.

Мы

мы
—

знаем к

в

образах

и

соображениях

патетнчески нелепых.

Это еще

ведь согласились, что поэзия должна
это

уяснение того,

тому же,

что

с

чем

мы

имеем

умствование внеразум-

НАУЧНЛЯ

ное

нет возможности

хорошо толыш,
разумноо

что

заходит

145

ГЛОССОЛАЛИЯ

нреодолеть доводами от разума. Неданном случае умствование вне-

в

в

область,

где

оказывается

оно

не

самодсржавиым; оно вынуждено здесь нользоваться
доводами от науки, а паука не молгет быть вне-разумнйй: она имеет свои нути, свои приемы, и, раз ступив
таким

пути, уже

на эти

Мезкду

мов.

никак нельзя отказаться от

Андрей

тем

Белый

пытается это

этих

прие-

сделать: он

говорит;

Преждѳ

звуков в замкиувшѳйоя сфѳрѳ овоей,
прыгал язык; воѳ ѳго попожѳния,
nejjeгибы, прикооновѳния к нёбу и игры с воздушнои отруѳй
(выдыхаѳиым внутрѳншш жаром) слодаи.іи во времени звучныѳ зн&кп—спирапты,
сонанты:
оплотневали соглаоныыи,
it
отложипи
маооивы из взрывных;
глухих (р, t, k) и звукак

ЯБСтвенных

танцовщица,

—

(Ъ, d, g).

чащих

Андрей

Недаром
мины,

взятые

ритмическую

пой

и

ни в

нроисхожденіш

«прыгал»,
его

звуков
верно

производя

движенпя

и

неворно

—

одно: здесь

эту

менее

«сложили

речи:

знаков»,

Все

это

Заговорив

о

так

затем из

но

быть
несо-

явственно вошел

свободным

«сонантах»

—

язык
затем

может

теоретики могут спорить,

Андрей Белый

теориіо

сперва

звучные знаки»,

согласные.

что

физиологи-

еретическуіо,

не

«явственных

круг научных приемов,

никак нельзя.

дело более или

то

человоческой

гласных явились

мненно
в

не

всю

туманящего

ее

излагает чисто

случае

косм

звука

от

тер-

здесь

Если

опредсленными величинами науч-

вполне

фонотики, Андрей Белый

чсскую,

из

разоблачить

словесность

пользуясь

подчеркнул

сам

дингвистики.

дурманящей темноты,

каданса и
ясно:

Белый

научиой

из

его назвать
и

уж

«взрывных»,
10

146

А.

ГОРНФЕЛЬЛ.

Г.

в растрепанной форме то, что в форме рациоопределений так или иначе говорится в спокойувесистых курсах, он связал себя методом. Здесь

повторив
нальных
и

ных

статьей,

право поэзии
удручительнее, что и в дальнейшем, собственно, неожиданного по существу, нового,
неизвестного о слове и звуке в языке Апдрей Белый не
говорит ничего. И ни от глоссолалического вещания, ни
от стихотворного размера
и
вздернуто-метафорического

поэма оказывается

уже

не

языка,

поможет,

слово
ни

ссылка на некпе

тем

того,

что

корни

слов

от

ни

цей мира»,

и оно

язык

назван

«змеиными

здесь

«танцовщи-

шкурками»,

«бурей расплавлениых ритмов звучащего

от чего

решения,

этого

ни

вопросы звука

и

слова

не

самое

смысла»,

получают

—

нп

новой постановки.

3.
может нравиться и не правиться;
хороша тем, что бесспорна. С ней не только
нельзя
спорить. как нельзя спорить с ноктюрном, с
орнаментом, с егиаетской пирамидой. В своей области
она царственна. Стихотворение Маяковского и картину
Чурляниса вы можете, по крайней мере, разбирать, одоб-

Глоссоладия вообше

но

она

рять

торой

и

не

одобрять,

степени

пользуясь для

цена вашим суждениям и

шему
ского

разуму

того

хоть

до неко-

общеобязательными доводами. Но
пред лицом

оценЕам, вашему вкусу
такого

проявления

творчества:

Фолдырь анидѳй
Фолдырь мѳфи цариыѳй
Царь мафамп цадарѳй,

какая
и

ва-

человече-

НАУЧНАЯ

От

зтого

фолдыря.

пе

уяснить себо его смысл,

чувствуют

себя ближе

—

147

глоссолл.чия.

имея

никакой

люди рыдают,

к

богу.

Это

бозможііости

вдохновляются.

русских

молитва

сектантов-молокап-прыгупов Карской области, и в известной книге Еоновалова «Религиозный экстаз в русском
мистическом сектантстве» собрано таких нримеров, новых и старых, русских
и
иноземных, нс мало. Но
мѳяшо ли сравнивать ущербленную науку Андрея Белого
с этим цельным и суверенным вие-разумием, можно ли
его домыслы равнять
с этим шіамешшм воем,
в котором нет ничего, кроме безумной жажды связать себя с
божеством? Когда Андрей Белый устававливает такое ми-

стико-филологическое равенство:

E.e^!Ra-^:Aer=Aes=AO=:Jaor=Ja,
оно

то

оно

не

может

кой: тогда
питается

самобытно,
иметь,
оно

ему білть сообщен

будет неверно.

наукой,

лишает нас

не

ибо единственный емысл,

может

и

потому

но

что

нау-

бессмысленно. Оно

не

никакая поэтическая

права сказать,

какой

только

это

форма

равенство нелепо,

для него нет оенований так как есть правила,
обязательные для всякого, кто устанавливает какие бы
то ни было переходы в значениях и звуках слов. Ийаче
чем же корнесловие Андрея Белого отличается от старой
гимназически-юмористическоЁгенеалогии, которая немецтак как

кое

Fuchs выводит

из

греческою

а1орѳх=1орѳх=горех^рѳх—

аіорех (лисица):

pax—

pux=Ji uclis.

Понадобился Андрею Белому переход
тустре,—

он

апострофирует:

1

от

жара

к

Зара-

148

А.

Жар Шар:
Zaratos, Zarel, Zaratyustra.

Зар
—

Вот ему

ГОРЯФЕЛЬД

Г.

—

—

надо свести

—

каббалистических

сефиротов

с

страной зефиров^ мечтаемой ими Зефиреей. и оп назьь
вает их зефиротаыи, хотя для этого нет никаких оснований, кроме надобности Андрея Белого. Ясно, что по
этому пути сплошной натяжки
только
ни

нельзя,

остаться там

истину

из

ибо

придти куда угодно;

наскоком ни

страну,

невозможно.

взять

Иаз, Аз, Азия,
чанпѳм:

можно

—

Европу
„Азиеіі"

Азы
влетаѳт
В Каббалѳ
обычному оку;

старпиным
имепуѳтся

в

—

Азии.

зву-

эфир

евѳта, неввдаыі
посвщаѳнные .,Азию" впдят; мошѳі быть, проотупаѳт она
на
зарѳ; моѵкет бг.іть,
„Назарѳя" она, эта Азия; она
отрана
господа;
Азия
евѳто-воздух, и „Азии" нѳт на землѳ, гда она, там и рай;
рай Вое Азия: он— Паит— Азия; оп Фантазия, но фантазпя еоть: там,
за огнѳнным
об.лаком.
Ппывѳт облачныіг
город,
заніасѳнныіі: лучами; оттуда опуотилиоь
мы
воѳ
из аа/рей,
зари: „назареями 11 были и мы на эаре.

—

—

—

—

—

—

Если 5ы

критерием

сленность, то

Но у

солалия.

раздвоен:

не

он

возгласа.

и мы с

вами, знает,

себе,

порт-ной
русское

и

что

что

название

к

глос-

необходимый при-

конца

молитвенность

в

Белый так же хорошо, как
Азия сама по себе, а фантазия
—

созвучие это

оісар

бессмы-

богу Фолдырь цари-

к

до

только

есть, конечно,

же

патриарх Ной.

слово

еврейское

верит

Андрей

своего

сама по

была

есть еще

глоссолалии

подлинность. Взывающий

знак

мей

глоссолалии

приведенный отрывок

так же

Андрей

случайно,

Белый знает,

персидскому

назарей

же

что

Заратустре,

никакими

путями

как

к

ни
ни

руе-

скому

заре

на

знания:

легче

ведет. Знает

не

без

149

глоссолалия.

ЙАУЧЯАЯ

и отмахивается от этого

груза.

этого

филологию Андрея Белого, надо раньгае
какую-нибудь серьезную книгу о происхождении языка— все равно какую
Уитнея, или Нуаре. или
Вундта; чтобы понять его мистику, надо,, верно, прочитать Штейнера. Но нужен ли Андрей Белый тому,
кто
проделал все это? Прибавляет ли его мистичесЕая линЧтобы осмыслить

прочитать

—

.

что-шбудь

гвистика
в словах

его

к

тому,

точпых, ясных я

что

уже

сказано

о

языкс

рассудительных? Прибавляет
тому,

лингвистическая мистика к

сказано

что

ли

у

Штейнера? Что до филологии, то дело, кажется, ясно: в
глоесолалии Андрея Белого о языке не сказано ничего.
Несмотря на многозначность афористической формы, иесмотря
ния,
что

вся

слову,

искать и

эта

к его

несуразица

патетического

как

в

самом

менялись его

звуки

это

история духа.

это

Іир расширяется
очевидно

облаче-

в

глубокого неуважения
судьбам. Так радостно

не

деле

для

и его

взялось

то,

что

смыслы.

история вещи,
нас

до

так

хорошо

слово,

как оно

значит

для нас,

История

это наша

беспредельности,

слова

—

история.
когда

мы

богатой жизни слова; ни в чем так
обогащается содержание нашей мысли, как
ее вместилища и орудия
языка.
Историей

сложной

познаиии

языка

его

начало значить

как

о

к

времепами предчувствовать истину,

зазвучало,

узнаем

полна

подлишюсти,

узнавать, откуда

в

охват

бедно убедительным содержанием то,
говорит Андрей Белый о звуке и слове. Хуже всего

то, что
к

соблазнительный

на

удивительно

и

известном смысле

—

должна

И подлинная действительность

в

быть каждая наука.

жизни

языка,

уяснен-

150

А.

Г.

ГОРНФЕЛЬД.

учихелями, так здесь захватывающе любопросто не понимаешь; как можно этот мир
знаний, предположений, споров, недоумений, усилий и
завоеваний научной
мысли
заместить этими куцыми,
косноязычными пустячками: Пант
Лзия
Фантазия, назареями были ми на заре. Подлюная глоссолалия ничего не перепевает: она сама по себе в евоей
бессмыслице. Она чего-то ищет и, не умея найти того,
что ей надо, на путях рационадьных, бросается к бессмыслице. Здесь наоборот: здесь намерепно в образ косноязычия приведено то, что может считаться найденным и
обоснованным в формах разумных. Какая печальная растрата человеческих богатств это глоссолалическое чрево-

ная

великими

пытна.

что

—

—

—

вещание

в

устах значительного

поэта

значигельного

и

человека.

4.

Рядом

с

Андрея

поэмой

Белого

в

сборнике «Дракон»

0. Мандельштама «Слово

и культура».
Здесь также сказано несколько слов о зашшающем нас
вопросе. «Ныне,
говорит Іандельштам,
происходит
как бы явление глоссолалш. В священном
исстунлении
поэты
говорят на языке всех времеи, всех культур».

наиечатава статья

—

Выиграла
кой чем

ли

от

этого

—■

будущее;

поэзия, покажет

Манделыптам здесь ошибается,

что
из

в

сле-

поразикотором говорит. Он говорит на совергаенно неизвестном языке. М
всем и
ему кажется, что он говорит по-гречески или
по-халдейски».

дующего

его

тельное, что

замечания:

говорящий

не

«В

видно

глоссолалии

знает

языка,

на

самое

НАУЧНАЯ

Всем

ли

это

ГЛОССОДАЛПЯ.

кажется? Нет

ли

151

тут маленькой ошибки?

Всем-то всем, тодько не тем, кто знает по гречески.
Может быть, эта разница кажется ничтожной Мандельштаму и Аидрею Белому; нам она представляется очень
существенной. Дело. между прочим, в том, что иодлинный гречесішй язык все-таки существует, и это очень
хорошо известно тому, кто говорит на греческом языке,
которого не знает; это необходимо отражается на его
созианиж. Мы имеем и пример этого: часто детп, условившись:
«будем говоршъ по-французски», болтают на
тарабарском наречии, звуки которого им почему-либо
кажутся,
а йндгда и не кажутся, —французскими. Но и
окрулшощпе, и сами дети знаіот, что это не французский. Дети очень хорошо знаіот, что это игра. Игра же
есть особый мир, подчиненный своим законам, и в этом
сочетании неограничепно свободной деятельности с точ
ной подчиненностыо и закономерностыо и заключается
прелесть игры. Потому дети и радуются игре, что они,
лшвя
в мире своей фантазии,
все же очень недурно
отличают
мир всамделишний от мира куколыюго. Они,
конечно, еще дети, немножко они врут себе, немножко
себе верят, но никого в заблуждение не вводят. А Андрей
Белый вводит в заблуждение: ибо читатель, все готовый
понять, считает всамделишним его игрецкое «языкоговорение». Тем, кто знает по-гречески, конечно, в бессвязных фантазиях Андрея Белого не послышится «божественный звук умолкнувшей эллинской речи»; но знающих не много, а так много верующих, так много новадливых, так много готовых ноговорить с Андреем Белым
по-халдейски. Когда-то, в шестидесятых годах, рациона—

,

152

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

А.

прозаических, Кузьма ПрутЕов сурово
«Не зная языка прокезского, какое суждѳние моягешь пметь о нем?»— и
долго вопрос этот казался основательным.
Минувшая четверть века переоценила и эту ценность, и мы заговориди на всех
и обо
всех неизвестных нам языках,
а неЕоторые
среди них
верные Андрея Белого
именно в этом вавилонском столпотворении п усмотрели путь к взаимному пониманиіо. Эта
переоценка была бы не страшна на Западе: там игра
листических и

епрашивал:

—

—

игрой. Духовная

остается

есть

там

своей

позволить

домыслы

полезны;

известном смысле
.-

нять

Запада сложна и богата,
Запад силен своей устойчи-

жизнь

но

традицией^ своей культурой. Там можно
роскошь филологической глоссолалии, и
какого
нибудь Абеля илп Елейвпауля там в

востью,
сепе

угодно,

что

науку языкословием,

безопасно подме-

там можно

блудословием, мистпкой,

со-

фистикой
чем угодно. Там это бывает солидно, углубленно, торжественно и всс-таки оно на четверть часа.
Не то у нас. У нас
сплошь читатель,
который все
—

—

—

приемлет, все берет в серьез, потому что
серьезен. Полвека тому назад он упоенно рвался

понимает,
сам не
вместе

там

с

все

Евдокией Кукгаиной

Бунзен

ности мчаться
там

Штейнер

пософия у

в

Гейдельберг:

химия»; теперь он готов

и

с
и

нас

в

«как

же,

той же упоеи-

Андреем Белым в Бааель: «помилуйте,
антропософия». И, конечно, и антро—

на

четверть

часа: на

больше

не

хватпт

ересей, иотому что ересь не
встречает сопротивления; сегодня это сболтнули в фельени

ее,

ни

нас.

У

нас нет

тоне, завтра

это

иногда

кафедры

и

с

мудрости,
цитируется. У нас

становится последним словом
в

этом

виде

больпше
шюрках
ходом

научные вопросы решаются
мировых

полдесятка

существовании.
потому

нибудь ошарашил
мыслием.

В

том и

о

учителя

и

как

бы

его кто-

и

глубоко-

раздаетсл

глоесолалия

фантазия превратится в действиего филологию, здесь возвеличат

еще тверже укрепятся в

дилетантстве,

ческом

мечтает,

среде звучно

здесь его

тельность, здесь усвоят
своего

мимо-

проблем, аабывают об их
«ошарашить обывателя»,

своей идейной смслостыо

этоё

Андрея Белого;

решив

нас нельзя

только

он

что

У

бро-

жиденьких

в

лгодрй, которые,

молодых

кеселых

153

ГЛОССОЛАЛМ.

НАУЧНАЯ

органи-

своем

своем самодовольном

в

невежестве.

1920.

Через

P.S.

два года

«Глоесолалия»
виде,

вышла

после появления
свет

в

этой

(Берлин, 1922)

заметки
в

полном

однако едва ли опровергаются суждепия, вы-

коим

В предисловіга автор настаивает
иропзведение его есть «звуковая поэма» и
только.
«Среди ооэм, мной наиисаиных, она наиболес
удачная поэма. За таковую и прошу я ее принимать.
Критиковать научно меия совершенно бессмысленно».
Это одностороннее заявление не меняет ничего в сушестве дела.
которое регаается, конечно, объективными
призиаками произведения, а не лгеланием автора. По
милости иеловко
ііостроеииоіі фразы, А. Белый просит
сказанные

иа

том,

об отрывках.

что

—

—

читателей

принимать

поэму,

и

гаем,

ію

за

одпако,

вправе

судить

также

ыыслить

его

наиболее
что
по

в

«Глоссолалиіо»
удачную

той же мере,

своѳму

научно

о

об

этой

научных

не

его

из
в

только

поам.

какой

удаче,
стихиях

за

Пола-

читатель
он

вправе

«поэмы».

154

А.

«Война

и

судить об

мир»

ГОРНФЕЛЬД.

тоже

историософии,

родители могут
кает

есть

Г.

«иоэма»,

включенной

назвать дочь

Софией,

обязанность ОЕружаіощих

но
в

фшюсоф

в

праве

роман. Любящие

но из этого не выте-

считать девицу

воплощением

мудрости. Как решают дело судьи бодее беспристрастные,
видно из того,
что
в
еженедельном Verzeichniss der
Neuigkeiten des deutschen Buchhandels (1923 r., № 14),
•

книг иногда соироволедаются указанием на
содержание, «Глоссолалия» помещена не в отделе изящ-

где заглавия

(Gruppe 15), но в отделе общего языео(Gruppe 12) с пояснением: «Aufsiitze zur Pho-

ной словесности
ведения

netik».

■і

.

Новое иекуеетво
I. „СТАРИКИ"

и
и

его

идеология.

„МОЛОДЫЕ".

В «Литературных откликах» «Ерасной Нови» (№ 5)
редактор московсеого журнала А. Воронский, рассматривая современную русскую литературу, с печалыо констатирует в ней усталость, мистиву и обывателыщгау.
Больше всего виноваты в этом «литературные старики».
В рассказе Бориса Зайцева '-что-то унылое», безжизненное, бездейственное, в рассказе Замятина «освещение.
фон, настроение сплошная обывателыцина». «Вытаскіівать сейчас на свет божий права обывателя в том виде,
в каком это делает Андрей Белыйвеликие принципы
долой, да здравствует маленький человек значит сдавать позиции, впадать в недопустимую расхлябанность...
открывать двери всему упадочному». He спорим с этими
характеристиками; но вечно горящий, подлинный духовный максималист Андрей Белый в роли поборника обыватеяьщины^зрелище неожиданное и едва-ли реальное...
К сожалению, дело не ограничивается «стариками».
«Такие настроения у нас есть не только в среде, близкой А. Белому, но и в толщах рабочих масс, в моло—

—

—

156

А.

ГОРНФЕЛЪД.

Г.

дежи, даже

в

кругах коммунистической партии». Оказы-

вается,

что

в

художественных производениях, поступаю-

щихв

редакцию лгурнала, несмотря

шая

часть

стованной

их

революцией»,

—

стовство, примиренчество,

огорчсния

линно

реакционное настроение. и нужно
то

кто

с

ыим,

нейшего

вообще,

ни

центре

в

видели

врага

и

в

тех,

в

обывателя,

не

своего

радо-

побороть

во

все,

и

и

заклятого

борются,

кем

с

сго

чтобы пролетариат

представителя

а

какое-то тол-

«Это вредное, под-

жизни».

Нужно,
буржуа

стало...

выпс-

активных

желание поставить свои

сти и

бы

«боль-

что

«чувствуется падение

общественных настроений,

чувств к врагу,

что

то,

на

принадлежит тювой интеллигснции.

опас-

человека

нс

класса

—

против-

иика».

«He

человека

вообще...»

и,

как

политик,

он

не

знал

раньше,

нсмсц,

это

бош

рально воспринимающему
заться

Здесь,
никам...

тивном,

психологически

к

жизни,

Это

не

Человеку,

мо-

могло

ка-

это

этого

нрактическп

непротивленшо злу.

однако, А.

Еакую

Воронский

роль

в

основанеом на

явлений,

отвлеченной

человека.

кончено.

и

явлени

художествеыного сдова»,

тивы

борьбы

чудовищпым, но, очевидно, без

придешь

вых

—

политик,

как

всом, кто этого

враге

видеть во

это

говорит,

ноказала

успеха

для

что

необходимо перестать
человек.

Автор

врав. Война

может

их

имеет в
он

«иерспекк

худож-

творчестве, творчестве индук-

наблюдении
играть

предпосылки?

виду

обращается

этот

и

преображении

призыв

Не увидевши

в

человеке

ловека

вообще »^а_только представителя класса,

толыю

нельзя

иаобразить правдиво

и

жи-

исходить из
«че-

его

убедительно,

не

но и

ИСКУСОТВО

ИОВиЕ

И

ЕГО

идвологил.

157

художествонной карикатуры на него нельзя дать, и
даже памфлетного портрста яркого нельзя написать. Ибо
хотя А. Воронекнй
говорит об идейном, пусть даже о
тендснциозном.

—

лианое

тогорий,

но

из

типичноыу. Все

за

но

из

конкретных впечатлений;

ный нуть— от личности
к

А подпредустановленных ка-

однако о подлинном искусстве.

искусство исходит

его

единствеп-

группе, через индивидуальное
не
в силах даже выдать себя

к

нное—

искусство.

Это одна нообходимая особенность подлинного искусДругая: оно связано с прошлым, оно ие может
иорвать со «стариками». За этот разрыв не стоит и
А. Воронскип, не стоит, даже несмотря на то, что в
нынешних «сливках русской литературы», собравшихся
за рубежом, он видит прежде всего политических врагов, а это ему, как политику, представляется ночти рества.

шаюіцим вопрос о

ком

Их

ценности их художественного творче-

позиции различны, но «во всякрест над стариками огулом. сплошь
нснравильно и неразушо. Было бы крайне печально,
если бы это приінлось сделать. Это означало бы, что в
новой жизни ие оаазаловь бы никакой культуриоіі преемственности, и новому писателю пришлось бы действовать
ства.

политические

случае

ставить

беа поиощи умудренных «людей

—

опыта».

Охотно присоединяемся к этим полезным мыслям.
Уместным представляется даже усугубить их. Отречение
от
«стариков» кажется А. Воронскому ненравильным,
неразумным и пѳчальыым. Нам оно представляется не
столь роковым по той простой причине, что оно совершеино номыслимо.

158

А.

ГОРНФЕДЬД.

Г.

борьбу со «стариками» вроде Белого и Замятина,
и Бушша, которые проповедуют мистицизм, тяк лягушочьей
жизии и
т. д., Воронский призы-

Ha

Ремизова
нутся

«иовую литсратурную молодежь, вышедшую

ио больрядов рабоче-крестьяиской интеллигенции.
Такая литературная молоделіь у нас есть. Пусть белыс
зарубежники тешат себя мыслью, что в советской России
вает

шей

части из

тишина

кладбища,

и

что

без

и

Куприна

чсм

бы дитя

Мережковского

русская литература пропадает

ни

за

грош

—

ни тешилось.

За годы революции у

нас появился

ряд молодых

писателей

принявших

октябрь». 1

и

поэтов,

критик

—

целый

револю-

ряде мохарактеристику, предполагая в дадьнейшем дать их отдельные портреты. Однако. из этой общей характеристики явствует,
что если избранные А.
Воронским даровитые молодые

цию и

политике

писатели в
то

искусстве,

в

линно

в

творческой,

значительной дозе,
тех

остаиавливается на

беллетристов, набрасывает

лодых

«приняли революцию

том,
они
и

общую

их

где

личность

«приняли»,

Мережковского;

их

и

приняли

и
и

общего:

под-

весьма
и

всех

они

при-

«При всем различии в
творчества, есть у них у всех много
вышли
из революции, пережили ее,
стре-

«вести

характере

в

Еуприна,

«старых» русских писателей», с которыми

зканы

октябрь»,

является

идейную борьбу»,

—

их

они

каждый по своему отобразить ее, их тянет к
быту, к современности, к недавним дням. Их реализм иричудливо порой переплетается с Гофманом
это
потому,
что в
нашем быту так много страшного, фантастичесеого, невероятного,, не укладывающегося в нормальные
мятся

—

рамки», В непосредственную независимость от быта

здесь

ИСКУССТВО

НОВОЕ

то,

поставлено

что

находится

ЕГО

159

ИДЕОДОГИЯ.

с шш в

чрезвычайно

слож-

Чтобы быть фантастом, Гофман не
бытовой фантастике: страшное и фантасти-

отношениях.

ных

нуждается

в

ческое он

обрел

в

мирной Германии

зад потому же, почему

у

И

в

Америке

был

сто

лет

тому

Эдгар По,

на-

яочему

Достоевский, почему у немцев еще до войны
Эверс и Іейринк, у нас— Сологуб и т. д. Здесь

был

нас

явились

литературная необходимость, а не прямое отражение
действительности. 1ы с А. Воронским говоріо это без
тени иронии
в достаточной стенени позитивисты, что—

—

бы знать, что

фантастика

«фантастика

в

быту»

есть

метафора,

a

Ибо фантастика в литературе для нас с ним есть тот метод, которым писатель познает и преображает действитедьность:
ничего

И

в

в

искусстве

—

сама

реальность.

больше.

дальнейшей характеристике

мы

не

находим черт,

литературную грань между стариками и молодыми. «У болыпинства стиль и язык, резко отличимые от манеры и от языка писателей дореволюционной
энохи». В чем это проявляется?
«Стихи белые, более
нохожие на прозу». Но от великолепных Александрийских песен Еузмина до мелко-подражательных переневов
Марии Іоравской— мало разве у нас было этого свободного стиха? «В прозе— напрялгенная, нарочитая недоговоренность, часто намек; чрезмерная сгущенность и насыщенность образов, нервность, недоконченность, несвязность частей. глав, иногда страниц и строк,
часто
упрощенность,
примитив народной сказки, разорванполагающих

ность,

В

—

подчас симводива, хаотичность».

новых

прозаиках, несомценно, есть

нечто

новое; ш

160

то

талантливые

они

иии

так же

Что

новы,

не

касается

люди.

как

Но

приведенном перечисле-

в

«стилизация»

нового:

ничего

нет

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

Л.

«нервность»

и

разпрванности

и

хаотичности,

и

«символика»

«упрощенность».

и

то

давно ли-

композиционноіі
завершенііости и формальной замкыутости, как теперь. И
язык молодых
также элемеитарно связан в
характеристике с эпохой. «Читаешь и спотыкаешься. Это не ровная
и
спОкоййая река катит медленно воды свои, a
пграет бурныіі мятежный поток... Нравится или не нравптся эта манера, стиль, язык,
привык илп не привык
чптатель, врспйтавший себя на «старпках»,
тут дух
тературная молодежь

не

тяготела так к

—

Соверіпенно

времснп».

ворно;

вне

«духа времени»

ничто

пропсходпт во времени. Но дело совсем не в том, что
«Росспя сейчас, как после землетрясения», что <спокойное, ровиое отношенпе тех, ето жііл рапьше в тихпх
усадьбах, творил в тишц кабипета, тут физически нене

—

Перелом

воз.можпо».

прозы

начался

чался

задолго

не

до

русской

нителлигенции». Но

Вороиским: «Огромное большинство

шло

ной армпи и
лось

в

прошло гаколу войны,

нпзов,

пз

па

художественпой

Пильняка и Вс. Иванова: он нареволюцші и созрел не в творчестве
с

«посдереволіощіонной
А,

языке

в

—

согласимся с

побывало

фронтах гражданской войны,

котле советской

при-

«молодых»

действительности п

в

Крас-

вывари-

слпшком

ири-

быту.

«Заумные» пастроешш
многпх «стариков» пм чужды. Тут
другая психология.
пной духовный облик, другой культурный тпп». Все это

ковапо

к

настоящему,

к

—

верно,

вдруг

—

но

неожиданио несколькими строкамп рааыце мы

читаем:

«Ночтп

все

молодые

подражают кому-

НОВОЕ

нибудь:

ИСКУССТВО

И

161

ИДЕОЛОГИЯ.

ЕГО

рассвазах Пильняка нерѳдко чувствуотся А. Бе-

в

Лидина— Бунин, у Всеволода Иванова М. Горький," у Ник. Никитина Замятіш и Ремизов, у Зощѳнко—

лыи, у

—

—

Замятпн

и

будет,

не

и

выявленная

иее,

іг т. д. Это понятно, так было
так
опасно, так как у каждого своя достаточно
индивидуальность. Да и влияние часто внеш-

Лесков

—

формальное».

Последняя оговорва— при всей
возбуждает недоумение. Влияние
Да о чем же шла речь? Разве
всегда

формальное,

искусстве

это

бывает.

не

своей основательностп

—

не

о

влияние,

Традиция

формальное»?
формальном? Оно

«часто

другого

передает

влияния

только

в

формы,

ибо то, что в лроцессе индивидуального творчѳства было
содержанием, в законченном произведешш, в передаче,
в влиянпи есть чистая форма. Для творческого восариятия чуясая мысль.
чужая абстракцпя, чужая метафора
есть форма. Содержание оно черпает в жизненных виечатленилх и напряжениях своей духовности. форму оно
берет у живой традиции; из соединения этих индивидуальных переживаний с воплощенным в форме наследием прошлого рождается новая форма, и в этой преемствеішости форм
история искусства, которая, даже будучи историеГі содержашія, есть история стиля. В этой
—

области выражение
значение: вне
молсности
ние

этот

ственные

было

творить, создавать

«другой

Что
говорят

«так

«„формалытого

—

так

будет»

влияния»
свои

формы,

имоет

одно

никакой воз-

нет

дать выраже-

психологии, другому культурному типу».

культурный

теперь

—

формы,

тип

«выявления»

должен
создать

представляется

столь

для

своего

свои
же

—

как

художе-

бесспорным,
и

162

А.

то,

как

и

ком

часто

что

он

их

ГОРНФБЛЬД.

Г.

создаст. Но слишком легко

у нас утверждают,

будто

он

и слиш-

уже создал.

их

Слишком часто в рассказе, написанном пролетарием или
зауряд-пролетарием, видят создание пролетарского творчества. пролетарской культуры. Пока своя идеология не
свой

отлилась в

является

«культурный

тип»

ность

«подражание

соже

действитель-

невоплощенное в

есть

будушего. И чем настойчивее
будущему будут изо-

достижсние далекого

трудный путь

реальной
Ремизову», ияой

художественный стиль,

временностыо

этому далекому

к

бражать уже легко и победоносно пройденным, тем он
будет труднее, а попытки перепрыгнуть через него бес—

плоднее.

II. ЭСТЕТИКА

«ВЕЩИ».

Вещь. Международное обозрение современного искусства.
Под редакцией Эд. Лисицкого и Ильи Эренбурга. Берлин.
—

Март— апрель 1922 г., № 1—2.

Придется перетасовать
лова.

Отныне

гиль»,
виль.

«Вещь»

но

Это

забавной,
тысячи

не

не

и

есть

и

кувыркается,

думает,

вешь,

гиль, а прочее

—

этой

что

а

Репети-

прочее

все

сплошной воде-

невещественной

поучительной,

вещи

быть

Еак
эпатирует,
нереворачивает землю, когда

тому назад, молодежь

лет

белибердит

мешает

подчас

а

есть

афоризм

знаменитый

«водевиль

как

водевиль.

брыкается,

совершенно права, потому что в конце
концов земля в самом деле переворачивается. Правда,
земля переворачивается, вращаясь вокруг солнца, а не
и

НОВОЕ

Эренбурга, но не
по Толстому

вокруг
тится.

кой в

ИСКУССТВО

Если
руках

Эренбурга?
Коиечно,

истории,

ЕГО

И

163

ІІДЕОЛОГИЯ.

равно: все-таки она верНаполсон был лишь игрушнеужто далыие идет честолюбие
все ли
и

«Вещи» честолюбивы. Недаром их
(перепечатанным из петербургского
Виктора Шкловского к Роману Якоб-

дюди из

журнал открывается

журнала)
сону,

письмом

где

горделиво

сделана жизнь,

автомобиль,

и

и

как

сколько

заявлено:

сделан
стоит

«Мы

знаем

Дон-Кихот,
фупт

и

лиха».

теперь,

Едва

как

сделан

как

ли

мы

Книжка Виктора Шкловского о «ДонЕихоте» во всяком случае показала, что о том, как сделан Дон-Кпхот, «мы» знаем не болыне, чем муха, сидевшая на черепе Сервантеса, когда оп писал Дон-Кихота.
0 том, как сделана жизнь, мы с Виктором Шкловским
знаем так же мало. «Настало новое время,
нишет он
другу, призывая его вернуться в Россию,
каждый должен хорошо обрабатывать свой сад». Увы,
кажется, и
в этом кандидовом садоводстве,
как
и в
литѳратуре
знаем

всс

это.

—

—

—

скоро показала Виктору Шкловскому, что
он совсем не так хорошо
знал, как она сделана, и почем фунт подлинного лиха... Но это не существенно
молодость есть подлшшая вещь, и ей принадлежит будущее, сколько бы она ни чудила.
Чудит она, конечно, безоглядно и беспардонно. Издажизнь

слишком

—

«Скифы», издаіощее «Вещь», в конце коіщов
беспардонности своих редакторов. что в
заключение номера,
после всех курбетов,
манифестов и
деклараций, скромненько прибавило мелким шрифтом;
«В составлении «Вещи» редакция издательства «Скифы»
тельство

так

испугалось

іі*

164

участия

Жан

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

А.

Сотрудник

принимает». Еще бы!

не

Сало, француз, пишущий

журнала,

русской поэзии, сооб-

о

читателей, что «Эренбург бросил
Очевидно, экспертиза Жана Сало не кажется издательству «Скифы» вполне убедительной: пусть
этот француз компетентен в новейшей русской поэзии
успокоѳния

щает для

кликушество».

—

но

в

психиатриЕ?

кушество,

то

И

затем:

какой-же

он

если

Эренбург бросил

кли-

редактор для «Вещи».
шутки Жана Сало, шутки

Все это, конечно, шутки:

«Скифы». Нпкогда ни в малой стеаени
Эренбург кликушей не был. Он вполне рассудительный
издательства
человек,

очень

белдетрист

и

неглупый писатель, талаитливый

по

существу

теоретик, беспомощный
вится,

и

мало

в

осмыслении

осведомленный

в

должиости теоретика новой шкоды,

Если

манпфест

печально:

стойна
языках

его
—

нового

эта каша

журнала

из

о

ему,

чем

приходится

написан

авторитета.

что «в

течении

поэт

и

плохой

только

того, что ему нра-

том,

банальностей

редакторского

объявляется,

Он

эклектик.

и

им,

то

это очень

пустяков

Здесь

форм

по

писать.

—

па

недо-

трех

есть законы

и классические ооразцы не страшны современным
мастерам. У Пушкина и Пуссена можно учиться
пс
реставрации умерпмх форм, а
непредожным законам
ясности, акономики, закономерности»; здесь провозглашается:
«основной чертой современности мы почитаем

связи,

—

торжество копструктивного метода. Мы видим его и в
новой экоіюмике, и в развитии индустрии, и в психологии современников, и в искусстве».
Это было бы не
плохо, если бы было верно или не верно. Но так как
немыслимо, чтобы авторы манифеста не знали, что вне

ИСКУССТВО

НОВОЕ

ЕГО

И

ИДЕОЛОГИЯ.

165

«коиструктивного метода» никогда и нигде на свете не
ни индустрии, ни искусства, ни психологии, то в
их заявлении просто нет содерікания.
«Мы назвали наше
было

обозрение «Вещь»,

исвусство созидание
было когда-либо искусство, не создающее новых вещей. «Этим определяется
наше тяготение к реализму. весу, объему, к земле. Но
отнюдь не следует нолагать, что под вещами мы' подразумеваем предметы обпхода, Еонечно, в утилитарных вещах, выделываемых на фабриках, в аэроплане или авто-

вещей»:

новых

мобиле,

феста

ибо для

точно

нас

—

на свете

видим подлинное искусство».

мы

или

ничто

Аполлон XX»

не

Авторы

манп-

назовут сапожшведскую спичку нроизведениями искусизменится. С
подписыо «Парфенон и

не замечают.

ный гвоздь

ства,

—

что

(века)

оттого, что

они

дают

они

фотографическое изобра-

пароходостроительяого дока, среди которого высится подводная кормовая часть трансокеанского гиганта
с двумя исполинскими винтами. Это очень мило, но если
это
тот пароход,
на которол
редакторы предполагают
открыть Америку, то придется их огорчить: Америка
открыта, и открыта на парусных шкунах, которые— на
любой тус вуда красивее дреднотов, особенно в открытом море, на которое они технически, а вместв с тем
и
худоэюественно, расчитаны, а не на сухой док с
уродливо обнаженной подводпой частыо.
Да и вообще ведь художественною создания в
произведениях техники ровно столько же, сколько в
нроизведениях природы. Те и другие могут удовлетворять эстетические запросы, могут их и не удовлетворять, и вопрос об эстетической значительности произвежение

—

—

166

машинной

дения

плоскости

об

в

есть

«Вещи»,

взывают;

а

по

«Среди

вопрос, решаемый в
практики. Еой-что

не его

Фернаііда

статье

вынуске

Оии

тили.

индустрии

теории искусства,

этом есть

этом же

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

А.

Леже,

напечатанной в

редакторы
духоты

этого

не

заме-

обескровленной

и

и ожиревшей, дремлющей Европы один клик: скорей бросьте декларировать и опровергать, делайте

России

вещи!» Яо сами они декларируіот и вещей не делают
хорошо поступают, ибо всякии должен делать то,

—

и

что

Жирнейшим шрифтом на полях они печатают
афоризм: «Жажда порядка самая высокая
потребностъ человека: она родила искусство». Поможет.

такой

—

слушайте: через полтора
соновского

«единства

в

с

лишним веі;а

разнообразии»

жать голеньким мальчиком на

«Бум-бум! Дважды

глотку:

улицу

два—

—

и

мендель-

после
вот

этак

заорать

четыре!»

—

выбе

во

ведь это

всю
сме-

волевого напора, что
Невежественпо- -пусть, развязно
пусть! Но когда же теории новых художественных школ не были
невежественны и развязны?
Что-то
из этого вее-таки выходило
и из краспого жилета Теофиля Готье, и из озорства первоначального импрессионизма, и из теоретической беспомощности иных «метров». Художественные теории, эстетика школ
та
необходимая даиь, которую добродетель творчества платит
пороку умствования. Творчество должпо сделать себя обязательным; в наших условиях оно делает это, между
прочим, посредством безоглядного самоутверждепия, посредством наснльственнпй навязчивости. Людям близоруким может
казатьсл, что это какпе-то комментарии к

лость,
с

это

талант,

этим нельзя

не

это

полно

так

считаться.

—

—

—

НОВОЕ

ИСКУССТВО

творчеству шеолы, что
самом деле,
это только

это

Й ЁГО

ее

167

ЙДЁОЛОГЙЯ.

поэтика,

ее

идеология. На

необходимый барабаи

щади, это только реішма.

И возмущаться

на

пло-

непри-

этим

Индивидуально

оно
как будто
зазорно, но в
обычно. Повизжат и станут академиками. Мы к этому привыкли.
Жаль только Эренбурга. Из напечаташюй в «Вещи» статьи об «оркестре
переполоха», коим музыканты-негры осчастливили закисшую в Бетховене и Шумане Европу, явствует, что основным музыкальным инструмеитом отныне является в оркестре «огромный барабан, изнутри сияющий электриче-

ходится.

выступлении

ством».

«

школы

—

Негр-дирижер в фантастичесііой

воеиной

форме.

огромного роста, маневрирует кулаками и торсом, создавая новые дирижерские жесты». Эта роль не для Эреибурга. Как «вещь», скрипка для нового эстета, конечно,
ниже гонга и

барабана.

но

сю

все-таки не

годится за-

бивать гвозди.

III. ИМАЖИНИСТЫ.
1. Львов-Рогачевекий.
Имажинизм и
1921. Стр. 68.
2. Вадим Шершѳневич. 2X2=5. Лиеты
еква. 1920. Стр. 48.
—

его

образоноецы.

Ордиае.

Кто

хочет познакомиться с

поэзией

имажинизма.

Мо-

имажинистов,

с

брошіору Львова-Рогачевского. Здесь
соответственные историко-литературные факты,
связь
имажинизма с футуризмом
н другими

пользой прочитает
отмечены
выяснена

течеииями, рассмотрена поэтика

имажинизма и

творче-

168

А.

Г.

ГОРНФЁЛЬД.

прёдставителей, Львов-Рогачевский
«группой несомненно талантливых
поэтов», к сожалению, стоящих еще на распутьи. «Туманные, сбивчпвые, мнимо научиые принципы «метра»
школы Вадиыа Шершеневича, который побывал под всеми
ство

важнейших его

считает имажинистов

толькп мешают самоопределению участнигруппы». Іьвов-Рогачевский полемизирует с Шершеневичем, обличает его в неустойчивости, его поэтику
в
неосновательности, его поэзию в отсутствии в ней

колокольнями,
ков

При всем
Шершеневича «Лошадь

пмажппизма.

книга, где

за

этом
как

эЕлектикой.

новейший
лошадь»

сборник

за каталогом

стихов

его

первая

образов,

за пе-

«есть

репевами раскрывается страшное лпцо человека, потерявшего душу в совремешюм городе. Здесь есть свое,
и это воіідет в литературу»
Бодее устойчивым в
своих литературных переходах.
по менее нормальным
представляется крптику Апатолий Мариепгоф. Этому поэту
«при рождении несомненно добрая фея вручила драгоценный дар поэзии, но этот дар попал в руки Поприщину, который вообразил себя в больном бреду на красном
фоне революции Иродом, Каином, Святополком
Окаянным». Критик разбирает приемы, идеи и настроения Мариенгофа и приходит к заключению,
что поэзия
Мариенгофа есть страшное memeDto morl для молодых
,

поэтов.

«Я

лученный
с

хотел

показать, что новый вид

от сочетания соловья с

Иродиадой, обогащением

случае быть
«могда

бы

любовь

к

т

спасти

образов,

по-

лягушкой, вернее Ирода

новой

школы

ни

в

коем

долоісен». Быть может^ Мариенгофа
искренняя, горячая, непосредственная

человеку».

но

в

обращение

поэта

к

такой

НОВОБ

любви

верит

не

ИСКУССТВО

критик,

169

ИДЕОЛОГИЯ.

ЕГО

И

который при

этом

говорнт

о

Мариенгофа: «Вы видите^ тут есть свой стиль,
тут форма отвечает содержаншо,
отвечает красному
бреду. Все это ново, необычно, не видано и не слыстихах

шано

в

русской литературе». С

этим не вполне вяжется

признание Львова-Рогачевского. что
«всегда новый и необычный» Мариенгоф «не просто
кричит, а из кожи лезет, чтобы перекрпчать Владимира
Жаяковского с его «левым маршем революции». Не будем, однако, придираться, возьмем Анатолия Мариенгофа
вместе с его учителем и согласимся с его критиком:
сделанное тут

же

Магдалина,

спыхапа

—

"Четвѳртьш

Анатопию

Прѳдпоягипи

одѳоную,

ооесть

А он, впюбпѳнный

здѳсь

Магдапину: „Нѳ зкепаю",

и

на

зѳмлѳ

в

гордо.

Это, действительно.

«ново и не слышано». Но почему
«войдет в литературу»? Сирашиваем не для того,
чтобы заявить сомнение, но для того, чтобы спросить
Львова-Рогачевского о его доводах. Целую кнжжку он
написал об имажинистах, и не плохую книжку,
изучил
их. поучил их, поучил нас, а главного все-таки не сказал, не сказал того, что неизбежно тревожит всякого,
читавшего футуристов, имажинистов, вортицистов (есть
и такио)
и
так далее: почему это литература, а не
оно

—

белиберда? Почему
это

стихи,

на эти
его

в

есть,

не

вопросы

том,
а

а

он

что
о

это

поэзия,

а

шарлатанство? Я

них

не

нахальство?

собираюсь

Почему
ответить

Львова-Рогачевского и не виню
вопросы не ответил. Но опи
молчнт. Каждый читатель, каждый

вместо
ои

не

на эти

170

А.

ГОРНФЁЛЬД.

Г.

обыватель, прочитав стихотворение Маяковского, КусжМариенгофа, Шершеневича, ставит прежде всего

кова,

вопросы,

именно эти

ставит

их

с

яростыо,

негодова-

с

разбираться в пдеологии, психологип,
генеалогии Мариенгофа и
Кусикова, когда я не зиаю
главного: не бред ли сумасшедшего, не издевательство ли
шантажиста их
чудовищное, непонятное
безобразное
Что

нпем.

мне

;

словоизвержение. Стоит

ли

главное?
Решит это, конечно,

решено

говорить

другом,

о

пока

не

это

шигельные:

не Львов-Рогачевский. Решат ретерять при этом нечего, или те,

кому

те,

при этом потерять то, что имеет. Но
вопросами; надо сознать их, надо поставить, надо практически принять участие в их решекто

боится

не

вопросы

остаются

Поступать

нии.

хлеба.

Ибо среди

книжке
и

иначе

—

всяких

Шершеневича
«Любое

такое:

значит

давать

2X2^=4,

камепь

каких

под названием «2 X 2

сдовосочетание может

быть

не
=

вместо
мало

5»,

в

есть

предметом

размышления философов и критиков». Это
совершенно верно: мало доііскиваться до смысла поэзии
и прозы Шершеневича; надо еще ноказать, что она стоит
столетнего

этого.

Проза
школы,
ему,

его,

впрочем, вне оценки. Он руководитеді.
его суть манифесты, внимаем ли мы

писания

или

вдуматься

не
в

внимаем,

то,

—

почему

нпзма, предложенная

ему внпмают другие:
они

Шершеневичем,

не

имііжи-

изъявляет,

как по-

парадоксальность.
По существу она состопт из основательных банальностеП и неосновательных иустяков. «Все несчастье совреказывает ее

заглавие,

прптязание

как же

Азбука

внимают?
на

ИСКУССТВО

НОВОЕ

менных

поэтов,

—

И

говорит В.

ЕГО

171

ИДЕОЛОГИЯ.

Шершеневич,—

что они или

поэтнку».
категория: те, которые не знают ничего,
поэтики не изучают,
но свою ноэтпку сочшшют.
«Непбходимо решить раз навсегда, что все искусство строится
на бполопіи и
вообще на естественных науках. Для
поэта важнее одии раз нрочесть Брэма, чем знать наизусть Потебн[о и Веселовского». Это, конечно, совсем
не дважды два пять. Однако, на той же странице говорится: «Мы были убеждены, что лошадь четырехнога,
но стопло кубистам изобразить шестиногую лошадь, и
каждому не слепому стало ясно, что по Тверской бегаіот
шестиногие лошади».
У Брэма. однако, лошадь неизменно четырехнога^
для чего же читать ноэту Брэма?
не

знают ничего.

ши

внимательно

изучают

Есть третья

—

Тому,
жет

кто

видит

помочь

разве

изусть ІІотебніо

Тверской шестішогих лошадей, мобром, но никак не Брэм. Знать же наВеселовского, конечно, вредно; легко

па

и

страпицу

выписать из

них

принять

за

свою

методам

имажипистов

—

или же

еще

другую

очумепии чувств

и в

поступить

с

ними

убежден, заявляет Шершеневич, что все
риенгофа, Н. Эрдмана, Шершеневича могут
—

—

вым

успехом

читаться с

согласно

жестркосерднее. «Я глубоко
стихи
с

Ма-

одинако-

конца к началу, точно так же,

картина Якулова или Б. Эрдмана— может висеть
вверх ногами». Не мудрепо. что при таких воззрениях
Шершеневич перенес методы своей эстетики в области
смежныс п
создает новую поэтику, читая Потебпю и
Веселовского с конца к началу. Образцом может служить
лапидарпое пачало его труда: «История поэтическоіо содержания есть история эволюции образа и эпитета, как
как

172

самого

примитивного

фор, сравнений
мета.

Эпитет

мета,

тогда

—

образа.

Эпитет

сумма

есть

мета-

противоположений какого-либо пред-

и

это

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

А.

реализация какого-либо свойства предесть реализация всех свойств

образ

как

предмета». Пусть

не пугается своего
непонипрочжтал, не темно, не спорно, не
верио или неверно: оно просто ничего не значит: «Имажинизм отнюдь не стремится к намеренпому аетикларизму, т. е. к нарочитой неясности образов и слов».
Охотно верим. Есть неясность непреднамеревная, происходящая от естественного бессилия выразить ясяо в

мания:

слове

то,

то,

что

что

убедить, но
соображенпя:

читатель

он

неясно в
и
он

мысли.

Но,

конечно, не

нобедить ГОершеневича
сильнее

их,

потому

не

что

только

могут

держится

эти
не

здравым смыслом. Повторяю: поэтііЕа школы, с точки
зрения науки, была всегда, или почти всегда, нелепостью.
Нелепости писал Гюго в предисловии к «Кромвелю», нелепости писал Золя в теории экспериментального романа.
нелепости писал Брюсов в манифесте «0 искусстве». И
однако романтизм, реализм,
символизм дали какое-то
оправдание этим нелепостям. Может быть, оправдает их
и имажинизм. Поживем
увидим. А если не доживем, не
так страшно.
В известном возрасте незачем принуждать себя к увлечению имажинизмом: все равно, не увлечешься. А молодежь справится и без нас. История, которая знает не только имажинизм, но и гонгоризм, и маринизм, и юфуизм, скажет, верно, что правы-то были
мы,
но сегодняшнему дню до этого нет дела. Мы и
пойдем своим путем ко дню завтрашнему.
—

—

—

1922.

Революционная трагедия.
В недавние,

но веками

российскиі

отделенные от яас годы, когда

обыватель очень
революционером. не было вопроса
о том, что такое настоящий революционный роман, революционная трагедия. Всякое произведение художественной словесиости, где изображена революция в чертах одобрительных и героических, есть явление подлинной ревовсякий

искренно

считал

интеллигентный

себя

дюционной литературы. Сторонник тенденциозного искусства, не

углубляясь

соответственное
но

и

в этом случае в тенденцию, считал
произведение пригодным для пропаганды;

адепт чистого искусства, не останавливаясь

на во-

чуждом, искренно полагал^ что
углублятъся в него нет повода: раз самый эпиграф Шиллеровых «Разбойников» гласит In tyrannos, to можно ли
не считать трагедию революционой? Да оно, как известно,
и утверзкдено декретом Национального Собрания, даропросе, ему

по

существу

вавшего au sieur Grille, publiciste allemand, звание ami de
ГЬитапііё. fl если Гюго c патетическим увлечением го
ворил в своем романе о чувствах, ліодях и событиях
93-го года, то, конечно, это роман революционный,
о
■

—

чем

тут еще

разговаривать? Революционный

—

это

значит

174

А.

Г.

ГОРНФЕЛЬД.

возбуждающий революционную действенность, воспитывающиё людей к революционному сознанию и революционной
активноети. И

убеждении

у

неискоренимом^ всеохватывающем

этом

в

настойчиво

нас

и систематическизнакомили

революционной литературой.

Овоей ли«Знамения времени»
до «Андрея Кожухова», от «Что делать» до «ІІІаг за
шагом»
чуть не вся была под запретом; большие художники на запросы людей деятельных отвечали не весьма
увлеЕающими в революцшо образами Нежданова да Марка
Волохова, а то и Петра ВерховенсЕОГО. Естественно было
обращение к западной литературе, на которую и цензура
омотрела не так строго. И мы обыскали все революционные закоулки
европейской литературы и перевели все,
что можно было найти по части боръбы с
тиранами и
читателя со всей

тературы

не

хватало, да

она

от

—

—

насильниками,
и

низкое,

вера до

«Эриха

фельетонное,

классическое и

все

и

вечное

забытое

все

—

Блосса,

99-го»

от

от

высокое

«Риэнци» Буль«Один в поле не

Швейцера, от «Истории
крестьянина» Эркмана-Шатриана до «Овода» Войиич, от
«Боги жаждут» Аиатоля Франса до «Марсельцев» Гра.
И у чехов нашли «За свободу» ИрасеЕа. и у греков нашли «Луку Лараса» Бикеласа, и
у болгар нашли «Под
ДІпильгагена до

воин»

«Эммы»

игом»

Ивана Вазова. Все

дено,

издано,

внесено

которыми некогда
указатели

И

вот

—

книг

все

это

было многократно переве-

рекомендательные каталоги,

с

боролась цензура, в идейные
самообразования и так далее.

так

для

это

в

упорно

подверглось

в

наши дни

реоценке. Государственное издательство
тели время
от времени выпускают в

и

жестокой

пе-

частные изда-

свет

эти

старые

РЕВОЛЮЦИОНВАЯ ТРАГЕДИЯ.

175

ениги, аа Еоторых еще лежит отблеск их былой революционной славы, но прием, который ожидает их со
стороны оффициальных, партийных критиков, в громадном
большинстве случаев никак нельзя назвать радушным.
Кав-то сразу с этих книг слетел революционный румянец;
они потускнели, устарели, побелели, сразу оказалось, что
при всей своей революциоішости они проникнуты буржуазным мировоззрением, да в сущности и революционными, строго говоря, нс могут быть названы. Еакое-то
дело они, как будто, сделали, но der Mohr hat seine

Schuldigkeit getan
компетентными и

—

в

и

вот,

на

наших

глазах, еудьями

сему делу приставленными осуждены

«Марсельцы», где проглавлена Револіоция, но
Террор, и «Тиль Уленшпигель», где восстание
и

отвергнут

религиозпредставлено, как классовое, и
т. д. Насчет других морщатся,
кой-что терпят, а койчто, особенно театральное, прямо предлагают переделать
наново и на свой лад.
Когда-то патриоты своего отечества никак не могли дать оперному Сусанину пасть на
сцене от руки гнусных поляков; теперь выражают желание, чтобы Спартак, хоть и вопреки истории— что на
нее смотреть, на старую дуру
нобедоносно справился с
гнусными угнетателями п воцарился над свободными рабами в свободиой социалистической древне-римской республике. И не только к переводной литературе так отпосятся, но и отечественную решительно и уверенно критикуют
и опять не какую-нибудь крупно или мелкобуржуйскую, либеральную или народническую, а решительно и побсдоиосно, укрепившись на твердо-ваменной
позиции, обличают произведения и авторов, самое имя
ное

и

национальное

не

—

—

176

А.

которых

на наш

Г.

ГОРНФЕДЬД,

ирофанский

взгляд должно бы быть

не-

пререкаемым свидетельством о благонадежности.
Так, не получили одобреиия со стороны строгих пар-

товарищей революционные пьесы A. В. Луначарского, который в статье «Мысли о коммунистической
драматургии» («Печать и Революция» 1921, JVf 2) связывает с этим обстоятельством некоторые рассуждения
общего характера. «Да не смутит пикого то, что пишут
товарищи Ангарский, Керженцев и т. п,,
говорит он,
они кле нельзя более далеки от поиимания задачи форм
коммунистической драматургии. Им, конечио, хотелоеь
бы, чтобы мы лучіііе познакомились с каким-то мифическим петухом, который великолсино кукурекает согласпо
«Азбуке коммунизма» т. Бухарина. Я очень жалею, что
па часть этой нритики вообще отвечал».
Последнсе, конечно, правилыю. Спорить с такой критикой нельзя: нельзя потому, что опа права. Разиица

тийных

—

—

здесь

пе в

художестиенной

оценке

ньесы,

а

исішочи-

горизонте. Коммупистическиепьесы
A. В. Луначарского рассчитапы па пекоторое длительноо
воспитателыюе действие. Эта длительность решителыю
нв удовлетворяет его стремитедьных едипомыиіленниі;ов:
им нужно, чтоб
человек, войдя в театр беспартийным
или сознательным, вышел оттуда коммунистом. Прочность
и глубииа такого превраиіения для них вопроса не оставляют, н они правы. Но здесь все-таки есть вопросы:
иначе не пришлось бы браковать не только буржуазпого
Виктора Гюго, но и коммунистического A. В. Луначар-

тельно в политическом

ского.

Последний, стараясь разобраться

в эстетике

коммуни-

РБВОЛЮЦИОННАЯ

стичсской драмы,

объясняет,

ТРАГЕДИЯ.

почему историческая

ком-

форму

тра-

муяистическая пьеса неизбежно отливается
гедии.

Дело

в

том,

что

«в

177

в

прошлом у продетариата иет

во всякой фазе истории был разбит,
предшественниЕи... Мы имеем здесь искупляющее страдание, мы имеем здесь модотворную гибель».
Это аргумент исторический. Но более существеиным нам
бы казался аргумент эететический; ведь если в истории
нет трагедии. то подлинному искусству просто делать с
ией нечего. А. В. Луначарский как будто думает иначе.
Ему представляется, что на искусстве, как на науке,
лежит обязанность
обозреть все сущее с своей точки
зрения. В этом смысле он прямо нротивополагает комму-

побед. Он всегда,

он

—

или его

нистическую науку коммунистическому искусству: наука
так или

иначе,

хотя

бы

посредством сочинений

ского, свой долг выполнила, искусство
ком;

в

остается

Еаут-

должни-

науке пересмотр истории нрошлого под углом зрения

социализма уже начат и если не окончен, то потому, что

историю до сих nop создавала буржуазпая или
наука». Но если в области науки пересмотр далеко не окончен, то в «области искусства его
пока попросту нет».
Мы решаемся думать, что в этой области его и не
будет. Конечно, были и будут отдельные произведения,
где историческое прошлое получят освещение, соответствующее коммунистическим воззрениям; если коммуиизм
улге теперь имеет исторических драматургов в дице A. В.
Луначарского и члена III Интернационала В. Ламшуса,
пьесу которого «Фома Жюнцер» А. В. Луначарский называет «первой ласточкой настоящей коммунистической
«всю

аолубуржуазная

178

А.

драматургии»,

то

первой ласточкой

Г.

ГОРНФЕЛЬД.

нет никаких

оснований думать,

последует обычная

не

в

что за

человеческой

истории смена сезонов, то радостной весны, то мертвящей зимы. Но позволительно усомниться, займется ли
эта

ром

будущая коммунистическая драматургия полным
человеческой истории

можно,

что

она

будет

с

больше

новой

точки

обзо-

зрения;

занята настоящим и

воз-

бу-

прошлым; а гдавное— такой обзор совсем не
входит в задачи искусства. Популярные исторические
изображения, ііолные серии которых иногда применяются
в гаколах в качестве украшения для стен, как известно,
не относятся к области искусств.
Мы знаем,, что пересмотра человеческой истории с буржуазной точки зрения

дущим,

чем

буржуазное искусство; оно выработало некоизображение некоторых моментов; о
буржуазности этого изображения можно спорить; ее во
всяком сдучае легче утверждать абстрактно, чем научно
показать на художественных фактах. И это все. Ибо

не дало и

торые методы, дало

—

определялось экономпкой, его
зависимость от бытия бееконечно сложнее, чем это обычно
утверждают; отсюда проистекает особенность его задач,
отсюда проистекает то, что во времена госиодства буржуазш оно не удовлетворяет деятелей буржуазной политики. в P. С. Ф. С. Р. оно не удовлетворяет Ангарского
и Керженцова. «Легко,
говорит А. В. Луначарский,
написать одно белым, а другое черным и тем художесколько

бы искусство

ни

—

ственно
и

совершенно

Керженцов

никакой цены

загубить

—

пьесу.

Конечно, Ангарский
бы, но ведь это

такой пьесе порадовались
не имеет, массы за

почувствовали бы

ее

никак»,

нехудожественностыо не

РЕВОЛЮЦИОННАЯ ТРАГЕДИЯ.

И

в

иоследнем позволительно усомниться.

тенденция сшюшь
в

179

верхах.

Андреева

и

имеют

успех

и

Грубость

и

массах,

и

в

Разве «Король,, закон и свобода» Леонида
«Лейтенант Вупке» Куприна и вся наша пе-

чальная военная

прошлого

рядом

и

не

драматургия

беллетристика

и

скверпый лубок? И народные

отношении

двойственны:

поддаются

обману.

На

они

этом

чутки

мой демагогии: она ведь сплошь

правде

к

основан

успех

недавнего

массы в этом
и они легко

так

«пишет одно

называе-

белым,

a

черным», и, однако, массы ее, как известно,
весьма приемлют.
Верно^ однако, то, что подлинное художество у таких
судей, как осудившие далсе А. В. Луначарского, оправдания добиться не может: оно заставляет задуматься, a
на баррикаде думатъ
не нриходится; оно расчитано на
глубокое перерождение, а времени историей отпущено не
другое

много—
и

надо

действовать,

удержаться, где

же

жеством? Подлинный художник
одушевлен

денциозен;
к жизни и

литре

единой
—

идеей,

все таки

миру

бороться,

надо

здесь возиться

сложен

требует

—

даже

от

и

с

надо

победить

подлинным худо-

даже тогда,

тогда,

когда

когда он
он

тен-

сложности

отношения

Пусть

на его па-

читателя.

белая и черная краски его Ыапс et поіг
все-таки многоцветен, мир в его изображении все- таки
пестр: das Bild hat Farben! -говори.!і мне один немец-печатник, восторгаясь офортом Клингера. Эта пестрота, эта
сложность в изображении революционных образов и событий неизбежно делает художника мало пригодным для
целей непосредственного революционного воздействия.
Переберите с этой точки зрения памятные вам худотолько

—

12*

180

произведения, которые

жественные

принято

ГОРНФЕЛЬД.

f.

A.

считать

революционньшіт,

издавна
—

и

без спора

едва ли одно из них

безукоризненным агитациониым материалом: в
этом смысле
какой-нибудь порок. «Девяносто
третий год» Гюго можно бы считать безупречным: роман,
захватывающий величием и жрасотой своих образов, гоокажется

важдом в

—

рит преклонением пред

гибнут

—

тибнут

не

революциоиное

их

революцией,, которая остается r
правой. Однако, его герои
внешних сид, гибнут оттого, что

до конца победоносной и

нем

бедимым:

от

столкнулось

сознание

человеческой совестыо.

с

с

чем-то пепо-

Отчего погиб Говэн?

Оттого, что, песпределыю преданный революции, он долбыл, повинуясь совести, отпустить ее страшнейшего
врага. Отчего погиб Симурдэн? Оттого, что должен был,
повинуясь революционному долгу, казнить Говэна, в котором видит воплощение человеческой доблести и совести.

жен

Совесть

—

забыть
п

о

вещь
ее

страшная там,

He

велениях.

Карл Моор,

а

за

и

ним

где великое дело велит

ударов

от

ли

совести

гпбнет

Михаил Еольгааз Елейста

и

герой «За право» Францоза и все эти разбойники-освободители человечества, от защиты ирава и правды ириходящие
совесть

грабежу,

к

и

не может

к насилшо

пад невинными. Жива

найти оправдаиия

в

том,

как

их

они

«грабят награбленное», и губит их. Отчего погиб Гамгерой Анатоля Франса («Боги жаждут»)? Оттого,
что чистый, самоотвернсенный, глубокий, он захлебнулся
—

лэн,

в

крови,

все

которую лил во
романы и трагедии о

Мюнцере?

—

Е тому,

сил, не от врагов

что
того

имя

свободы. К чему

Сііартаке, о Бруте,
их герои гибнут не от

дела

сводятся
о

Томасе

внешних

освобождения, которому

они

РЕВОЛЮЦИОНИАЯ

радостно отдали

181

ТРАГЕДИЯ.

жизнь, но от внутреннего протиих личыости, то их делу. Здесь
не играет никакой роли то,
что в пропілом, во всякой
фазе истории пролетариат или его предшественники
«всегда был разбит». Были ведь победоносные буржуазсвою

воречия, присущего

то

—

—

революции,

ные

были радующиеся этой победѳ

и

писа-

буржуазпым бардам воспеть
такую революци,онную победу? Не мешало ничто— только
не выходшю. Третий сорт выходид, но ничего крупного,
тсли

что же мешало этим

—

цельногО; одухотворяющего: искусство не позволяет,

голос

соблазняет, торжество ііобедителей не
вдохновляет. Вторую половину века живет третья республикаво Франции; обличителей из буржуазной среды-

славословия его

не

—

угодно. Но кто

она имеет сколько

нобеду? Никому
ином

ему делать

телями
и

это и

виде искусстію

это

голову

в

всегда

нечего.

относится не только

не

—

воспел

нришло.

нобеждеиными;

с

оттого

Ангарский и Керженцов

принять
сказать

начало, ее
В том или
с

победи-

Ибо вне траіедии оно вяиет,
к тому, что назысает трагено и к роману, и к комедии,

дией старая драматургия,
и к лирике: надо только
всмотреться
—

ее

нравы;

в
они

них

глубже. И

должны только

формулу, онравдывающую

их точку зрения; надо
откровенно; всякое так называемое
искусство в сущности контр револю-

себе прямо

реводюционное

и

-

дейA. В.
Луначарского, она не отвергает протнвно-художественного лубка: она его требует, и в этом она совершенно
ционно. Оно рассчитано на завтра, а

ствии поглощена

своим

сегодня.

революция

Вонреки

в

мнению

права.

Что

касается

того,

что

в

глубине произведений,

на-

182

Г.

А.

веяиных

революцией,

ционный пафос,

и

собна действовать

образом,

подчас

затаен

что
на

ГОРНФЕЛЬД.

эта

глубокий револю-

революционная

душу возвышающим

патетика спои

освобождаю-

говорить.
проделан: этот воспитательный пафос не может
удовлетворить тех, кто требует от револіоциониой литературы не напряжения ищущей мысли, не углубления
восторженных чувств, а единственно сосредоточения воли
без раздумья, без колебаний, без внутренней борьбы, без
тени трагедии. Для таких всякая революционная трагедия есть коитр-революция уже потому, что она
тращии

то

об этом теперь едва

ли

стоит

Опыт

—

гедия.

Любящим
спорил

Герцена
Іаццини

памятен

рассказ

ero

о

том,

как

Леопарди. Герцен

противополагает здесь себя «людям деятельности^ агитаторам,
днигателям масс»,
которым «непонятны эти ядовитые
раздумья, эти разрушительные сомнения». Герцену было
ясно, что унылые жамбы Леопарди не могут вызвать
в

он с

из-за поэзии

Маццини сочувствия;

сточение.

«Мне было

дился на

Леопарди

но здесь

очень

за

то,

пропаганду. Так Фридрих И

было еще

какое-то олге-

досадно; разумеется, он серчто
мог

не годился ему на
сердиться... нанример,

тот

драбанты».
Герцен нроизведен теперь в
скифы. Но, видно, скифы разные бывают. И максималисты разнообразны настолько,
что
вне углубления в
зачем

В

он

не

годился

в

качестве максималиста

особенности частного случая от термина этого,
сродных^
в сущности, ничего не

от многих

—

—

как

и

остается.

РЕВОЛЮЦИОННАЯ

Маццини был
верил

бога

в

великий
и

революционером

Мацщши

к

схеснение
точпое
сотские

183

ТРАГЕДИЯ.

революционер, однако пламенио
противником социализма;
Герцен, однако, об отяошении

был яростиьш
был

Деопарди

личности,

и

он

говорит:

подчинение

ее

«это

возмутительное

категориям, кадрам,

историческое развитие
барщина,
гонят, не спрашивая воли, слабого
—

желающего и

Среди

на
и

которую
крепкого,

не желающего».

миогих— этот эпизод показывает еше

раз,

как

революционер Герцен был политиком. Подлинный
политик не боится того,
что «историческое развитие
барщина», он знает, что непротивлением злу истории не
построишь. Одао из двух: или быть историческим сотским, или трагическим поэтом. И когда. сотские, «не
спрашивая воли», гонят поэтов на барщину, удивляться
и возмущаться не приходится: это делается история.

мало

—

1922.

''

В маетерекой Чехова.
«Ореди бумаг Антона Павловича был найден ряд листков,
особую обложку, с падписыо: «Темы, мысли.
заметки, отрывки». У 0. Л. Книппер-Чеховой сохранилась
вложениых в

записная книжка

мысли,

планы

А. П.,

в

которуіо

ему цитаты и пр. Использованное
значение

придавал

видеть из того,
писал сам в

вносил

он

задуманпых произведений,
сам

что

А. П.

им

зачеркивалось. Еакое

материалам.

этим

большую

часть

отдельные

понравившиеся

их

мозкно

набело нере-

он

особую тетрадку».

Эти материалы, дающие даже при поверхностном взгляде
известное

чества

представление о процессе художественного твор-

Чехова,

появились

во

втором сборнике

изданном <ко дню десятилетия смерти писате.ія».
эти заметки из

для

записной

специалиста,

его

книлски

важны не только

ценпы

«Слова»,
Конечно,
не

только

для научного исследо-

Их просто прпятно читать. Для любителя литераліобящего незаконченное, чтобы самостоятельной
творческой работой закончить его, ліобящего намек писателя, дающий толчек чуткому писателю,
для такого
вания.

туры,

—

любителя

фрагменты Чехова

могут служить

богатого художественного наелаждения.

источником

Страшна их судьба.

МАСТЕРСКОЙ

В

В

дни,-

наши

так

—

дни

обостренного

соединяющегося

легко

185

ЧЕХОВА.

с

эстетического снобизма,
элементарной некультурно-

раздуть художественотрывков, заявить, что незаконченное выше
завершонного. Вынесенные на улицу отрывочные продукты
оборванной интимной работы подвергаютоя опасности
грубого непонимания, грубого опошления. Нам часто неизвестен удельный вес этих записей, их истинный смысл.
их взаимоотногаение. Это писалось для себя и только для
себя, это часто только стенограмма, а иногда и криптограмма,
а мысль вульгарная отнесется к этому, как
к явному.
ясному, общедоступному. Вот, например, ряд
афоризмов: «Говорят, в конце-кондов правда восторжествует; но это— неправда» или: «Унііверситет развивает
все способности, в том числе глупость», или: «Настоящий
мужчина состоит из мужа и чина», или: «Смерть страшна,
но еще страшнее было бы сознание, что будешь
жить
вечно», или: «Нет ничего такого, чего бы история не
стыо,'

—

слишком возможны іюпытки

ное значение

—

—

Здееь

освящала».

чужое,

есть

глубокомыслия,

есть

глубокѳе,

на все

а

—

и

сегодня

не

есть

налепят

это

—

мелкое,

ярлык

завтра

мой

«Мертвые

вложить

срама

заметил
этот
его

не

имут,

но

свое,

какой-нибудь

этих невыносимых чеховских поклонников

остроумно
в книжку

есть

чеховского

блеснет

из

макси-

смердят страшво,

—

как

А. П. Чехов». А А. П. Чехов записал

быть-может,

пустяк,

когда-нибудь

в

лишь

уста такого

затем, чтобы
остроумнича-

ющего ношляка.

Но
все,

что
что

щения.

делать? Все
сказано,

написанное есть только

живет в

Пусть коверкают,

—

фрагмент,

постоянной онасности извралишь

бы любили.

ч

,

г

186

А.

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

Основной интерес чеховских заметок, конечно, не в
литературной занимательности, а в том, что они,
как правильно отмечено в прѳдисловии, «вводят читателя
этой

процесс творчества А. П.».
действительно очень ценны

С этой

в

кое-что,

наметить

что

дают

и

должно

зрения они
сразу

точки

возможность

подтвердиться дальпейшим

исследованием.

Когда-то Тургенев

жаловался

на

отсутствие выдумки

русской литературе. Он имел в виду способность
создавать сюжетьт, комбинации положений, движение интриги: то имевшо, чем были бедны современные ему втов

новой

ростеиенные бытовики.
глаза

именно

В

заметках

наклонность

к

В

книжках почти нет чигтого

сырья,

тересны.

удивительно

вляется

Мало

того:

в

них

уже оторванным

нам

от

—

бросается

Чехова

выдумке.

его

оттого

в

записных

они

так ин-

предстадействительности. Здесь
многое

страшно много
ряд мелочей с чрезвычайной убедительностыо показывает здесь, в какой силыюй
степени Чехов питался материалами, так сказать, сочиотносительно мало подмеченного в жизни и

пересоздающего

ненными.

жизнь.

е.

т.

не

Целый

Когда

ющая.

читаешь такие записи:

Мордегундию»
дядя?

—

Он

такой

или

вместо

1 5-ти

доктор, принимал 16»,
искусство»,

или:

тенбауэр»,

то

видел,
записи:

а

—

наблюденными,
действителыюсти,

столько

зданными. как параллель

«Граф,

Боткшіа.

капель

уезжаю

я

«Отчего

со-

изображаумер

как

в

ваш

прописал

«Бедное многострадательное
«Маленький крошечный школьник Трах-

знаешь,

сочинил.

диалог:

сколько
ее

или:

что

Чехов

этого

На одной странице

«Анахтема»

и

«все

это

не слышал и не

почти

председура»:

рядом
всего

—

две

веро-

MACTEPCKOfl ЧЁХОВА.

B

ятнее,

что

187

первое Чехов слышал, второе

сочинено им

«Отец иерохиромандрит» и

—

сочинил,

как

как не сочинено,

подслушано восклицание: «Барыня, иже
несуті (хоругвь)». Записи пересыпаны фамилиямн. конечно сочиненными: Гусыня, Еастрюля, Устрица.
еврей Перчик, еврей Чепчив, еврей Цыпчик. актриса Ги~
тарова. господа Груш и ПолкатыцЕий, Шапчерыгип, Цимбизсбульский, Свинчутка, Чембураклия, Зигзаковский, Варвара Недотепина, Карл Кремертартерлау, мадам Гнусик,
Мордохвостов, Зюзиков, чех Вшичка, помещик Дрекольев,
Перкатурин, Фырзиков. Это
фамилии, сочиненные не
нотому, что они невозможны в действительности,
дейнесомненно

а

херувиму

—

—

ствительность всегда

причудливее выдумки,

—

но

нотому,

замыслу пиеателя должны пахнуть выдумкой.
Это— откровенная карикатура, которая и не выдаех себя
за трезвую действительность, и при фамилиях Фильдекочто они и по

сов

И

Попрыгуньев

и
в

думка.

так и

более сложных

Чем

же ;

как

не

отмечено:

формах

—

«для

та же

водевиля».

безудержная

водевилем, отдают

вы-

такие сюжеты

Чехова: «Радикалка, крестящаяся ночыо, втайне набитая
предрассудками, втайне суеверная, слышит, что для того,
чтобы быть счастливой, надо ночыо сварить черного кота.
Крадет кота и ночыо пытается сварить».
Или: «Робкий молодой человек приехал в гости, остался
ночевать; вдруг вошла старуха лет 80-ти, глухая, с клистирной трубкой и поставила ему клистир; он ; думая,
что это так принято, не протестовал, на-утро оказалось,
что старуха ошиблась».
Здесь все
шарж, как шарж
«Обшество отыскания и поднятия якорей с речных пароходов и барж», как шарж
воспитанница графини Надин,
—

—

188

которая, выйдя замуж
мужа, что <раз
испугалась и умерла».
ялась

Однако

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

А.

за

земского

как-то

он

начальника, так бо-

громво кашлянул,

она

шарж, не только гротеск знают это
действительности: его знаіот и другие
формы стилизующего творчества. Сочиняет веякий поэт,
всякий создает свой мир из эламентов действительности,
не только

уклоневие

явное

от

мышление есть изображение; всякое
преображеыие. Но различно бывает рас-

поэтическое

всякое

изображенже

есть

между виденным

стояние

ственным опытом и
личны

в

сюжеты

символами,

этом смыслѳ
в

записях

созданным,

и

Чехова

его

поэтов,

тины

часто

между

неаосред-

изображающими, разразличны
отдают

стили.

И

нридуманной,

искусствеено поставленной задачей даже там, где дело

не

шарже. Может-быть, разработка подробностей, самое
осуществление сюжета должны были сделать его как бы
в

отрывком сырой жизни;
ведь

и

на закончеішых

сянико-Еуликовский

вернее, что этого бы не стало:
произведениях Чехова Д. Н. Ов-

ноказал,

силен

в

них

прием

схематизации. Он

художественным экснериментом, но дело

называет это
в

как

ирреальной

стилизующего упрощения,

не

термине.

Еще

несколько

«Супругам
плоха стала

сюжетов:

плохо

спится;

литература

и

что

разговорились о том, Katt
хорошо бы издавать жур-

эта идея увлекла обоих;
полежали, помолчали.
Боборыкина пригласить?
снросил он.
Еонечно, пригласи.
В пятом часу утра он отправляется па службу в

нал;

—

—

—

—

депо, она провожает по снегу до ворот, запирает за ним...

А

—

Потапенку пригласить?— спраишвает он уже за калиткой»

.

В

МАСТЕРСКОЙ

189

'ІЕХОВА.

«N. каждый день лил молоко и каждый раз клал в
муху, потом спрашивал строго у лакея:
Это что
такое?
С лицом жертвы».
«Муж приглашает приятелей в Ерым к себе на дачу,
а зкена потом, тайно от мужа. подает им счета и иолучает за квартиру и стол».
стакан

—

—

«Чиновпик дерет сына за то, что он по всем предметам
Это, кажется, мало. Потом, когда ему разъяснили, что он неіірав, что Ъ, это— лучшая отметка, он
все-таки высек сына
с досады на себя».
получил 5.

—

это? Почему бы и нет. Мало ли что в
жизни возмоншо. И все-же
не пахнет виденным и слышааным: какая-то неуловимая грань отделяет эти нелепые
истории от действитѳльности. Они намечены как искусственные схемы, в которые уляжется живая действительность, они сочинены, как сочинена задача в учебнике

Возможно

все

—

арифметики. «Два

навстречу друг-другу,
в час, другой
со
скоростыо 30 сажен в минуту». И так далее. Возможно
это? Конечно, да. Списано оно с действительности? Еонечно, нет. Это установлено для нас не логически, a
психологически. И
«Розалия Осиповна Аромат» могла
существовать в действительности; но все-таки ее выдумал
один

Чехов,
то,

—

что

Есть,
Чехов,

пешехода шли

скоростыо

со

и

выдумка нодчеркнута

Лаврецкий,
конечно,

или

и

—

в этом имени: совсем не

Калинович,

другие заниси,

Левин.
другие сюжеты:

или
и

их

действительности, да и
представить себе художника, который не за-

очевидно,

невозможно

3% километров

нускад бы руку
коііченных и для

выхватил

в

из

эту сокровищницу

чуткого

человека

художественно за-

уже

как

бы творчески

190

А.

пересозданных,
хов

загшсывает:

от

Г.

ГОРЯФЕЛЬД.

природы типичных фактов. Ксгда Че«Летним утром. в воскресенье, елышен

стук

экипажа: это поехали е

как

бы

чувствуется

впечатления.
того

обедне»,

Чехов даже дату

то в

этой

отметил

—

дня, когда «видел владелицу

13-го

фабрики,

заииси

пережитого

только-что

отголосок

декабря

мать

—

семей-

богатую

русскую женщину, которая никогда не
России сирени». Еонечно, такой факт казался
ему ярче и невероятнее всяеой выдумки, и такими невероятностяли, выхваченными из жизни,. полны книжіш
Чехова. Но в его писательской психологии существеннее
другое: то, что Чехов был хороший набліодатель, знает
всякий. Заметки в его записной книжке говорят о другом: он был преяаде всего изобретатель, удивительно богатый выдумкой. яркой и убедительной. От шаржа первых
юмористических рассказов он иришел к утонченньш схе-

ства,

видела

в

мам своих

повестей и драм,

Чехова,

но

там и

здесь

оставалась

поражает умение
«из себя» создать сюжет.
Недаром Чехов хвалился богатством тэм, недаром он готов был о чем угодно,
хоть
вот о стоящей перед ним пепельнице,
написать рассказ.
Малейший намек действительности давал ему толчек, и
достаточно быдо
этого легкого
прикосновения, чтобы
творческое воображение Чехова унеслось под небеса. Произведения его творчества заставляют отнести его к реалистам; в процессе творчества он был как бы фантастом
реализма. Трезвы, просты, повседневны его темы, его
люди, его интриги, но когда вдумываешься в течение
мысли, их создавшей, то кажется, что она создала их
единой

поэтика

там

и

здесь

—

—

из

ничеіо.

1914,

ТЕМНЫЙ ПУТЬ.
Федора Сологуба).

(К шеетидѳеятилѳтию

Что мнѳ мир? Он ооудит
Ипь хваиой оокорбит.
Тѳмный путь мой прѳбудѳт
Нелюдим и оокрыт.

Свое бытие
тем,
это

Федор Сологуб своим пуизображает себя, но образ
этот— как все в Сологубе -в своем
называет

часто

странником
условен, и путь
и

роде единственный;

охотно

никуда

он

не

ведет.

Вьѳтся прѳдо мною
Узѳнькии прооѳпок.
Я

бреду

с

кпюкою.

Тѳмен путь

Чуть

и

додог.

идилдия. Но это не идиллия, а иллюзия.

Ибо
ііутешествия, но неизменной остается его
подневольность: обреченный странник, предреченныйпуть
не

меняется темп

—

иллюзия

движения.

Пронѳсусь над косными путями,
Прозвучу, как горная овирель,
Прооияю зоркими пучами,
И вонжуоь

в

рамѳчѳнную

цедъ.

192

«бреду

Там

существу

все

движность,

здесь несусь стрелою,

клюкою»,

с

равио:

мертвый

как

ГОРНФЕДЬД.

Г.

А.

И

камепь.

что хочется

Сологуба

возьмет

кто-то

богата
чтобы

так

только,

эта
она

и

но

косная

непо-

пребыла

и

по

швырнет,
во

такою.

веки

В текущем месяце

Федор Сологуб

вступает

в

седьмое

Федор Солокогда-нибудь? Живой

Это старость.

десятилетие своей жизни.

но

губ стареет ли? Был ли он молод
человек, сіфытый под псевдонимом, конечно, как-то нрошел
все необходимые ступени пути челонеческого, но
поэт, создание
ное в

поэзии

будто

Еак

лодости
лет

в

—

немыслимое в

Разве

нет.

самых

тому назад

—

Разве молодым

—

в

—

он

ведь он

а

человеком написаны
от

роду,

его

«Сны»,

заявил

мо-

рано, сорок

начал

ранних созданиях

самых

молодость?

знал ли

легчайшее веяние

есть хоть

ранних

едва тридцати лет

он,

действительности. отражен-

Федора Сологуба,

себя

лирики?

Еоторыми

с
в

художе-

прозе? И разве о молодом человеке говорят
«Тяжелые сны», где Сологуб рассказал о своей молодости?
ственной

Мы опокоины,

нѳ

Лучших днѳй

не

жѳлающиѳ,

ожидающиѳ,
равно встрѳчающиѳ

Жизнь и смѳрть
С отуманѳнным пицом.

иоет

беспредельной безнадежности, в нерушимой неСологуб тридцать лет тому назад, так
сегодня. Много, много раз за это время он говорил

себе

и

Так

в

подвижности пел

но

другим,

внутренішми

ниями

были

что

он

мимолетен,

масками,

а

излюбленные

не

что он

«всегда

иной»,

внутренними перерожде-

Сологубом

поверхностиые

ТЕМНЫЙ

193

ПУТЬ.

аватпры. не преображением, а переодеванием, к тому же
никому не заметным. Оя всегда был один и тот же,
всегда равен себе, всегда подобен только себе. Мы отмечаем ріовый
период его жизни, чтобы по этому внешнему поводу сказать себе и ему. как он нам нужен,
но периоды и этапы, события и эпохи— это ему чужое
их не знает его поэзия. Не даром пригаел он в литературу совсем готовый:
каким
пришел, таким оы и
остался, все тот же в мотивах и в ритмах, в темах и
эпитетах.
Большое литературное двюкение, одним из
создателей которого он явился, прошло мимо него, но
если можно Сологуба отставить от декаденства, то нельзя
декаденство отставить от Сологуба. И в последних лирических сборяиках он все тот же: надменный в своей
—•

—

неареходящей
своем

обиженности,

угріомо

сосредоточепный

в

отъединении.

Чудес

не

бывает

в

истории, и, конечно, когда-нибудь

доказанной связь Сологуба с его
предшествеиниками и современниками, его зависимость
от времени, его условленность традицией. Не та условстапет

ощутимой

и

и бойко устаметрического свидетельства,
другие на основании метрических совпадений, но более
глубокая и менее доступная поверхностаому определеншо.
Еак каждый из нас, он, конечно, сыя своего века и
сын своей земли.
Но он из тех замечательных явлений
русской литературы, которыё нока что нелено связывать
с какими бы то ни было воздействиями. Можно и даже
должно
без этого, помилуйте, какая же наука!
но

ленность, которуіо

в

наши

дни так легко

навливают одни на основании

—

бесконечно мелко, бесцельно,

—

никчемно.

13

194

А.

Он подлинный,

Г.

ГОРНФЕЛЬД.

себе. У него маленький мир,
Но этот маленький мир многозначителен и целен, другого такого нет; эти идеи уяснены небывалым страданием в нсбывалой поэзии. Оттого
можно целые книги писать о коротеньком мировоззрении
Сологуба. Оно органично и оно трагично. Нельзя даже
сказать, что оно выстрадано: оно есть вечно живое
страдание. «Пламенный круг»,
так назвал
Сологуб
наиболее цельный
сборник своих стихов. Да, пламенный круг, а внутри этого круга раскаленных признаний поэт, в несказанных муках отравляющий себя

у

oh

сам no

смутные идеи.

него

—

—

своим ядом.

обиды и своей
самоотверженно, беспощадно
и неустанно казнит и обличает себя Сологуб, вечно кается
в чем-то; вечно кляня другого и клянча у другого, кляяет себя. Неизменно повторяясь в мыслях и в ощущениях
и в словах, он ни в
чем так не повторяется, как в
самобичеваниях. Он так же охотно бичует себя морально,
как других физически; незачем прибавлять. что здесь не
без связи: в Сологубе вообще нет ничего без связи, и
кто
понял
одну какую-нибудь его черту, понял его
всего. Или иначе: ничего в нем не объяснишь отдельно,
если не объяснил его себе всего целиком. Можно всегда
предсказать Сологуба, хотя он поэт, то-есть создатель
В непреходящем ощущении извечной

извечной порочности, злобно

всегда нового:

и

одно из многих

противоречий этого

анти-

номического монолита.

Жалуется
прежде

себя^

всего,

на свою

он

на

жизнь,

настойчиво

и

жалуется

«растленную плоть»,

смерть,

но

жалуется

на

на

однообразно

на свою

«отравлен-

ТЕМНЫЙ

ную

кровь»,

«порочиые томления»,

свои

на

11)5

ПУТЪ.

свой

на

«отверженыый путь».
В этих жилах отруитоя растлѳнная кровь,
В этом сѳрдцѳ немая трепѳщѳт тоска,
И порочны мѳчты, и бѳсстыдна пюбовь,
Ж безумная радость дика...

Даже

новых

мобичеваний:

слов

ремни той

безжалостио

впиваются

чая

«растленную кровь».

из

нее

в

злой, больной,

Я.

Зато томлюоь и
Мой тихий отон,

Упреки

Порок

и

сумевший

зло:

же

для

своих

семихвостой

«растленную плоть»,

его

•

мой

исто-

мститѳпьный,

бѳзумно
сам.

са-

кошки

.

вопль

мучитѳльный

—

нѳбеоам.

—

не только

мир

на

Сологуб

находит

не

все те же

внешнем

во

посмотреть

глазами

мире видит

Передонова:

их
что

проявления зла и порока в жизни, которая
существе есть зло— «жизнь моя, змея
моя», «многоцветная ложь бытия». И даже в той единственной правде, котороіо могла бы быть закончена эта
«ложь бытия»
в правде небытші
Федор Сологуб видит какой-то обман:
ему

в

частные

самом

своем

—

Надо
А

за

Ужас
зано

в

этой

том,

мною

мною

зовет

что

твѳрдь,
томитепьный путь,
лукавая смѳрть
жѳстокая

мною

Прѳдо
Всѳ

—

да

все

манит

отдохнуть.

самоощущение

человека

прони-

первичной космической пеправдой:
Многоцветная

ложь

бытия,

Я отравпѳн дыханьѳм

твоим.

13*

196

Л.

себе,

В

томлениях,

своих

в

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

своих

в

радостях и
что
всего
страшнее
оиравдать для ссбя жизнь находит
—

щает

Федор Сологуб

тем,

что

эту

охотно

он

Прѳомыкаіось
Как бопьная

А между

тем

—

проявилась
порочиостыо. Побесстыдна его лю-

змѳя...

злая

путь

больнее ощу-

я,

тоыитѳпьно
и

таков

томления.

своих

в

попытках

она

нем

называет своею

рочны его мечты, порочны
бовь, растленна его плоть:

цреображении

всего

и

В

ложь.

мечтах,
своих

в

—

мысли

Сологуба

—

лишь

в

порочного, грязного, бесстыдного, могла бы найти оправдание и просветление жизнь.
Нужны для такого оправдания эти мечтания, но непорочные нужны томления, но стыдливые, нужна любовь,
не бесплотная, но невинная, нужна нлоть, не бесалодная, но чистая: нужна красота, и не в мечтах, а во
плоти,
воплощепная красота, и нет этого воплощония для плоти грязноё; нет его в
порочных мечтах и
нет в бесстыдной любви. Это ли не трагедия?
Она не под силу Сологубу; он прячется от нее, как
прячется от жизни, как прячется от смерти:
всего

этого

—

Я

ѳѳ

нѳ

хочу

Отвращаюсь
Чтоб

и

от

боюоь,
злого

одопѳть,
Раопшрять бытиѳ

Мало

ѳѳ

утешительного

в

лжца.

отрѳмдюоь,

я

бѳз конца.

этих

«расширениях»:

тогда, когда они сказочно заманчивы,
сказочно

недействительны:

знаешь,

как

даже
они

ТЕМНЫЙ

Я

—

Я
Я

—

—

царѳвич с игрушкой
король зачарованных
нѳвѳста

с

Богоыопкой

Но чаще

эти

ний» менее

которыі
своих

трѳвогой
бреду я в

«расширения»,

безобидны,

197

ПУТЬ,

в

руках,
стран,

в гназах,
туман.

эти

«личины

больше говорят

настойчиво расЕрывает

так

о

том

пред

пережива-

Сологубе,

нами

бездны

падений:
блуждать
Дрожащим

Люблю

над тряоиною
огоньком,
Любпю за липкой паутиною
Таиться пауком...
я

историческое, и все
до послеобедеиной папиросы все это есть «расширение бытия».
Но никакое здешнее «расширение» не осмыслит бессмысленной жизни, завертенной бессмыслицей смерти; в нем,
как в водке, есть забвение, но нет просветления. Лживо
и нелепо и это раеширяемое бытие
и так тянется десятилетиями эта страшная жизнь,
знающая в судьбе
только ее подлые удары.
И, конечно, только «больной
змеей», злобным и раздавленным пресмыкающимся может
чувствовать себя человек, всем своим существом прочувВ этом

бытовое:

приемлет

плане он

все-таки

—

от

и

все

всемирной революции

—

—

ствовавший

«дьяволов

Тут

напряженной

и

мыслью

сознавший

этот

водевиль».

о «пути»,
и раздавчерную пещеру, умирает
невыносимо мучительно, невыносимо медленно, в сознании,
что
краткие мгновения безнадежного отдыха^ горькой
радости ни к чему, что больше ничего нет, не быдо и
ленная

нет

выхода,

змея,

тут

уползя

в

нет

свою

—

не

будет. И

так

—

всго

жизнь.

речи

198

А.

Г.

ГОРНФЕЛЬЛ.

из ранних своих стихотворений Сологуб
назаретского ребенка, вдыхавшего жизнь
лубей, вылепленных, в детской забаве, из глины.

В одном

минает

вспов

го-

И нѳслиоь они далѳко,
Ж бдажѳнство бытия

Возвѳщала от
Новозданная

С

этими

вения:
он

ему

востока
оѳмья.

голубями сравнивает поэт
тоже

свои

ранние вдохно-

дано было это творчество одухотворевия;

вспоминает, как ішсходили некогда на его душу эти

окрыленные

мечты:

Утром днѳй благоухавных
Жизни

трвпѳтной

моѳй

Верѳницы новозданных
Назарѳтоких голубѳй.
И

он

взывает

к

высшей силе:

Ниспошпи ещѳ мнѳ онова
В жизнь туманную мою.
Из томлѳния зѳмного

Сотворенную

сеыыо.

лет прошло с тех nop, много кощунствовал за
время СологуЗ. И вот он чувствует себя у предела:

Много
это,

Измотал я бѳзумноѳ тѳло,
Раоточитѳль дарованных благ,
И отою у ночного прѳдѳпа,
Изнурен, бѳззагцитен и наг,

И

вновь

несется

безнадежная мольба

—

к

кому?

У тѳбя, милооердного бога,
Много олавы, и свѳта и оил,
Даи мне жизни зѳмной хдть нѳмного,
Чтоб я новыѳ песни сложпл!

199

ТЁМНЫЙ П^ТЬ.

Это

не

молитва

—

самоистязание:

это

Сологуб

молит

благ у бога, в которого не верит. Или того
хуже: он верит в бога, но не верит богу. С отчаяния
можно ему Молиться
этому богу или дьяволу
в конце
концов это одно
но, ведь, он надует. И единственная
утеха от этого бесцельиого моления
оно само: тот бессмертный порыв, в котором оно рождается, та бессмертная форма, в которую оно воплощается.
И если когда-либо верно было гейневское сопоставление
поэзии с болезпыо жемчулшой раковины, то всего вернее
оно здесь: здесь больной елизняк рождает жемчуга. Но
здесь кончается сравнение. Эти жемчуга не только ценная безделка, не только бесплодная красота бесцельной
природы: здесь человечвская мука иросветляется в человеческолі
сознании. Эти зкемчуга ие только радуют
наш глаз и украшают: они уясняют и осветляют жизнь.
Ови светят нам на нашем пути. Темен и поистине беепроземных

—

—

—

—

светен он

рочныіі,
чтобы

В

себя

был бы без таких, как Сологуб, ужасный, подикий Сологуб
болыной поэт, сгорающий,
—

светить нам.

сознании здесь нет
и

во

имя

рит для себя.

себя. Не

Иногда,

ничего
о

когда

нас

для нас:

здесь все для

думает поэт,

Сологуб

нанишет

когда

тви-

«ненужное»

стихотвореіше, патриотическое или революционное, и так
легко занодозреть его
«искренность», может казаться,
что здесь
к

кому-то

Сологуб идет к кому-то, с
приспособляется. Нет, он

кем-то
и

сближается,

здесь все тот же,

правдивый в своей неправде, недвилгаый в своей судороге. К иуть его в том, что не он к нам мы к нему
шли, сперва одиночками, потом кучками; и теперь тол
—

друзей и почитателей всегда отделеиные от него
бездноіо— сгрудиліісь вокруг него в желании по преж-

пою

—

аему

слышать

будет

новоіо

визны.

его

И

слово,

в

котором

1923.

мне
я

ним не

жизни

новые

ничего не

будет невыразимый соблазн
веруя,

мы

зѳмной хоть нѳмного,
сложил!

пѳони

но-

присоединяемся

мольбе:

Чтоб

■■

новое

всегда

вместе с

Дай

іі

его
и

к

Иекуеетво литѳратурного

портрета.

Винавер. Недавнее. (Воепоминания и характериетики).

М. М.

П. 1917.

Стр. YH-300.

юриоте.
политике, ораторе эта книга
Не «выдающегося», не «замечательного», а просто" писателя: писателя в том смысле, значительность которого может быть лишь ослаблена каішмлибо украшающим эпитетом. Это не научное различение
В

известном

открывает

писателя.

—

литературе едва-ли нуждается в нем
но мы
знаем: пишущий может быть глубокомыслен, поучителен,
точен, убедителен, и все же мы не ощутим потребности
наука

о

—

назвать его писателем в том хотя

бы смысле,

цузы

пп

тие

немногих называют

лишь

входит

мысль

об известиой

ее

Представление
форме;

внимание к

известном

В

ками сказать

больше,

—

вот

нас писателя.

иаибольшей силой

чем

что,

И

фраи-

это поня-

складе,

но

и

играют
предполагает

писателе

о

над

власть

формой,

змоциональными силами, способиость писапныміі

содержании,
для

об

в каком

решающую роль одпако

величипе;

вопросы склада.

обоетренное

не только

ёсгіѵаіп.

то,

что

дано

в их

пожалуй, прежде

рациональном

всего

определяет

сторона привлекает с
внимание к книге, вызвавшей

именно эта

наше

над

стро-

202

Л.

Г.

ГОРНФЕЛЬД.

В этих пятнадцати характеристиках отодеятелей русского правосудия и законодательства автор сосредоточился не на формах
и результатах
их общественного служения, но на своеобразии их целокупной личности. Он дал не ее анализ, но изображение;
точнее. он дал и анализ
без предварительного анализа
невозможно изображение,— но это «мастерство подножием
поставил он искусству», и
надгробные панегириіш^
эту

заметку.

шедших

—

собранные
вости и

в

его

книге, по своей наглядности,

могут

жизнениости

считаться

турной характеристики.
Искусство литературного портрета
трудностями, что
Количество красок и
жь

сокое

мастерство,

и

сталкивается с

искусство портрета

форм,

как

отчетли-

образцом литератеми

живописного.

которьши орудует

самое вы-

известно, невыразимо бедно

пред

беспредельного лногообразия действительности. Так
и в
слове, так й в мысли. Богатству красок и форм
здесь должно соответствовать богатство категорий, кото-

лицом

рыми мы воспринимаем и определяем личность. Это
богатство весьма относительно. Сколько бы ни было
красок на палитре художника, мы знаем, что число их ничтожно, ничтожно даже разнообразие их комбинаций пред
пестротой живого мира. И однако живой мир изобразим
на картине; и
немногие черты, немиогие слова воссоздают пред нами живую личность. В этом мастерство, в
этом творчество.
Вшшательный

читатель

книги

г.

Винавера

заметит

при всезі разнообразии жизненных
индивидуальностей, представленных в ней, самые точки
зрения автора не так разнообразны. Его внимание надовольно

скоро,

что

ЛИТЕРЛТУРНОГО

ИГЖУССТБО

203

ПОРТРЕТА.

правляется по определенным линиям, и облики его модекристаллизуются на основе этих линий. Уже с
внешней стороны: ведь в конечном счете
теоретиіш и
практики, юристы и политики, ученые и адвокаты все
они для автора прежде всего
строители права. В этой

дей

—

—

—

деятедьности он

знал,

их

изобразил. В проекте

ней,

в

кодекса

образом, их
кафедре, в судеб-

главным

или

на

решении или в парламентской речи, в отстаивании
индивидуального интереса или в борьбе за народную
правду. цивилисты или государственники, иеторики или
критики, все этй люди создают организм русского нрава.
М неизменно, хоть и пе запимаясь «общественною оценкою их деятельности», автор с сосредоточенным вниманием старается 'показать, как они делали это дело своей
жизни.
Спасович «подходил к этой задаче с двух кониом

цов:

то

личных

ний,

оберегая
прав,

коими

интересах

от

то

на

в

свободу
Муромцев в

жизни и

«создании высоейх,

за

шагом

всякуіо пядь

строительстве

личную

целого».

подъема своей

захвата шаг

участвуя

личности

безупречных

тех

накладываются
момент

едине-

узы

сосредоточен был
способов

в

высочайшего
на

проявления

народа» «для высокой мисеии, для законодательнарода». Пассовер творил, доводя до конца
применение к толкованию закона обостренного абстрактного формально-логического метода. Мясоедов творил как
судья праведный. ибо «в нем была та искра божья,
которая зажигается от прикосновения с неправдою в
живом конаретном ее вонлощении, освещая путь к истине
и сораведливости». Енирим и ЕарницЕий обрисованы в
их тихой работе над гражданским уложением,
Колюбаволи

ства именем

204

А.

в

тых

единой верой

свободу.

ГОРНФЕІЬД

бурных ораторских выступлениях, проникнуверой в торжество правды, верой в

кин

его

Г.

—

зрения той же веры охарактеризованы
Люотих «верил, что развитие и
преуспеяние общества достижимо мирными культурньши
путями и отвергал всякое насилие, всякий неправовой
метод общественной борьбы, кем бы он ни применялся,
Люстих

С

точки

Бершадский.

и

властыо или

обществом...

вому началу

определила

проникнутый

шадский,
призван

идей,
была

сей

в

личности

—

не только

ждения:

она

одним

свобода
из

что

не

кажется

свойствен был

творчества
ственно

из

что

господство

на земле

идей;

этих

человек

эта идея

Гольденвейзера «свобода
внешняя и

внутренняя

—

убе-

веры, и всякое
нестерпимая, почти
боль». Еак бы противоположностыо этим

была

физическая

Платона,

элементов политического

поистине

элементом

давление на нее ощущалось им,

верующим

Бер-

яшзненный путь».

водворять

справедливость». И для

человеческой

была

его

мыслью

служителем одной

«стал
—

жизни

Набожная преданность правои

как

Исаченко, натуре которого

пафос общих идей»;

остается

неизмениым:

было здоровое,

его

но

натуре

ровное ощущение

«вообще

пафос право—

«свои-

соответствия

определенной
идее закона
отчетливое и ясное понимание тех форм,
в
которых воплощалась общая идея». Надо-ли перебирать прочие характеристики? Енига посвящена юристам
практического решения

более

тесной,

но

—

о чем, кроме их праговорит.
Их творчество коренится в их умственном складе; своеобразие людей сосредоточивается для автора главным обра-

и

политикам и

вового

тав или иначе ни

творчества,

не

ИСКУССТВО

том,

зом в

ЛИТЕРАТУРНОГО

Людей определенно-эыоциональ-

думали.

как они

205

ІІОРТРЕТА.

ного типа почти нет в книге

—

как

нет в

ней ни малень-

револіоционеров, ни
реакционеров. Эмоциональным кажется только образ Еолюких,

великих,

ни

бакина,

их

среди

этих

духовные

la mentality

—

интересы
такова

внимание

судьбы и,

автора.

конечно,

то,

типа, он скорее

борющейся

их

мысли.

теоретические

французы

что

вюрая линия,

разные люди,

единства:

—

ни

волевого

людей

умственный склад,

их

вляется

ней

нет в

великолепный оратор

но

исключение

мысль,

как

по

Здесь-то уж

Их

навыки,

пазывают

которой напране может

быть

разные темпераменты, разные

разные умы.

И однако

неизменно

автора фиксирована на одной точке, неизменно,
рлядя на разное, он видит в его средоточии одно. Умы
отвлеченные и конкретные, казуисты и теоретики, закомысль

нодатели

и

адвокаты

сильны

у

него

одним:

тем

свой-

которое он всего охотнее называет здравым смыслом.
Всего ярче в этом отношении охарактеризоваи умственный склад Потехина. С заражающим
увлечением изображает автор этот «кругозор,
не широкий, но безоблачно ясный, кренко стянутый мыслительным обручем». «Никакого разнообразия нюансов, никакой красочности,
я
бы сказал даже, никакой музыкальности, никакой лирики. Одна примитивная землистая сила.
Но сила, не кинутая во власть неуравновешенной стихии, а сдерживаемая прочными, несколько
жесткими, цепями здравого практического смысла. Не
логика. 9то было бы слишком широко.
Самодовлеющие
логические построения,
сцепленные с
бытием только
первою своею посылвою и затем свободно парящие, поством

мысли,

—

206

А.

винуясь

только

на

шагу

каждом

именно

своему внутреннему

контрольный аппарат

Его

чужды.

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

там, где

имел

и

смелость

она пыталась

за

мыслью

останавливать

ускользать

от его

ее

жизнен-

Вот Люстих: он «не
Он твердо
знал
основные принципы тех юридических отношений,
которьши приходилось оперировать, знал закои, знал
ного

почвенного

здравоіо

были ему

закону,

следовал

умел возлетать высоео

сенатскую практику
отыскивал
вало

его

в

и

в

в

смысла».

сферу абстракции.

их

пределах здравым

правовой сферой».

с

смыслом

факте то, что связыУ Карницкого «каждый

данном конкретном

вопрос отводится вривычным,

смолоду усвоенвым

мето-

уклонения от основной линии принимались уже или отвергались по непосредственному здравому смыслу». И «Исаченке было
присуще это ощущение пределов: у него было нечто от
bon sens французских юристов-практиков». To же свойство в его разновидностях отмечает автор и у других
и тогда он обходится без
термина здравый смысл, но
сущность остается тою же. Эта сущность есть непосред-

дом

в его

основное

русло,

и всякие

—-

ственное,

интуитивное чутье правды.

говорится

в

0 нем, очевидно,
характеристике Мясоедова. который обычно
«улавливал быстро, каким-то здравым инстинктом нащупывал правовой нерв»
или иначе
которому присущ
был, «несомненно, в наивысшей мере развитой талант
инстинктивно наскакивать на ту юридическую
сердцевину вопроса, из которой уже, как из клубка. вились
затем логические нити е закону и конкретному случаю».
He всем, казалось бьт, пристала эта простота и непосредственностьздравого смысла. Есть умы сложные, угду—

—

ИСКУССТБО

ЛИТЕРАТУРНОГО

207

ПОРТРЕТА.

бленные, пропитанные утонченной культурой мысли, оруобширными капиталами знаний; но и в их

дующие

здравого смысла является лишь
усложненной. У Шершеневича она является, как «умение среди спутанных контроверз находит простую, ясную,
среднюю линию»,
у Муромцева, как уклонение от «путей диалектических, хитроумных логических комбинаций,
внепіне-стройных, но безжизвенных». «Он был слишком
эстетик, слишком было ему дорого трепетание жизни,
чтобы, создавая логическую конструкцию, не чувстводеятельности эта стихия

—

вать,

где уже

уходит

у

него из-под

ног

жизненная

характеристике Мясоедова и Гольденвейзера это интуитивноѳ чутье истины связано с непосредственностыо нравственного чувства, с их ясной, неошибаюшейся совестыо, то в характеристике Спасовича
почва».

оно

1

если в

великолепно связано с

стихийной силой

его

позна-

способностей. Спасович-оратор изображен, как
«ясновидец, неведомыми. недосягаемьши для нас путями
нащупывающий тот синтез образов и явлепий. в котором у него преломляется жизненный факт. Он не рассекает, не анатомирует, а воссоздает творческим гением в
виде целого сращѳнного, органически живущего, а потому так непререкаемо убедительного, то, что нашему
простому глазу представляется в виде рассеянных крувательных

пиц жизни».

Так везде основой умственного склада, мыслительной
индивидуальности всех этих бесконечно различных людей
оказалось одно свойство ума. Одно находит автор у них,
столь разных: одно находит, потому что одного ищет.

Чтобы

оттенить

видимое

однообразие

его

путей при

208

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

А.

определении личности. напомним, что он неизменно дает
внешний портрет каждого изображаемого им лица, что
вопрос о гармопии или дисгармонии внутрспнего еущества
и
творчеотва он ставит no поводу Муромцева и
Колюбакина, Пассовера и Спасовича. Начинает казаться,
что так это легко: наметить себе основБые
точки зрения, неско.іьЕО основных к|іитериев и, с ними подойдя
к человеку, рассмотреть его, изучить и другим показать.
Одной краской рисует автор разных людей, и искусство
его
начинает казаться
нехитрым и общедоступным.

Однако

не

иного,

от

разнообразии

его

моделей встает,

der,

как

как живая

не мешает

бедность средств
Это

личности.

лишь

тщательный выбор,

приятий

от

мы

него

его еистыо

личность, вак

узнаем

о

каждая из его

einmaliges Wun-

«однократное чудо». Очевидпо, сдержанноеть

красках здесь
иия,

именно

—

героев. под

жизнепной яркости

не означает

бедпости

толковаяия

целесообразное самоограничение,
это также

в

изображе-

перевод сложнейших

это

вос-

сти

язык простого понимания, на язык
столь
автору здравого смысла. В сущности, в обіапсихологической он повторяет тот прием, который,

по

его

на

6лизеого

изменно

словам,

внушал

примепял

ученвкам и сам
области юридической,

своим

Пассовер

в

релагая тончайшие правовые

абстращии

в

нене-

житейскис

гражданских. Обычное у мыслящего человека communla proprie dicere получает здесь
противовес в особенном умении СЕазать свое так непрянужденно, в терминах столь будничных, что читателю
оно кажется общим и даже немножко известным.
Ои

термины свода

восхищен

законов

формой

и

не

замечает,

что

ему внушено

со-

НСКУССТВО

ЛИТЕРАТУРНОГО

209

ПОРТРЕТА.

держанйе. Но это не литературный прием это свойство
мысли; и не случайно оиа радуется в других гому,, что
в высгаей степени свопственно ей. У сложнейшего аналитика Пассовера в зале суда это был прием,
прием
псдагогический, эристический, адвокатскип; творил он или
не творил новые истины,
новые правовые формулы,
иред российскими судьями он должен был явиться только
лопуляризатором: «он так невысоко ценил музыкальный
глух и понимание своих судей
и
чем выше возносилась мысль,
тем ииже приходилось спускаться,
чтобы
стать пм в уровень».
Здесь не то: здесь этот двойной
путь к выеоте обобщения и обратно к пизинам общедоступности совершается еам собой, в пределах шцущей
—

—

—

мысли.

Да,
знать

но

много надо

тайну

их

категорий,

не

много

красок:

комбинации, тайну дозировки

—

надо
и

мертвенно механичсшш исчислением отдельных черт
ловека

вдруг

восстает его

над
че-

двойник, его живой облик.
котором пребывает наука о

При всем младенчестве, в
характерах, рецепты анализа личности слишком пзвестны;
от расы до среды,
от фнзических привычек до духовных симпатий, от измерения длительности рефлекса до
эеономичсской обстановпи все аспекты исчислены, оцевзвешены. Наука, изучая живую личность, уже
превосходно умеет определлть все, что в личности не
есть личность, все, что в индивидуальности есть коллективного: и, быть может, здесь останавливается наука, ибо
здесь останавливается ее объективный метод. Далыпе
область субъсктивности, область воссоздания, область
художественного синтеза. Вот этим синтезом, этой интуинены и

—

14

210

А.

Г.

ГОРНФЕЛЬД.

цией живого явлеиия, этим умением найти сердцевину,
которое он так охотно отмечает у других, превосходно
владеет автор.

Они прежде

разные люди,
энтузиасты
и скептики, рационалисты и религвозные католики, русские и немцы. поляки и евреи.
Болышнство их достаточно известно, чтобы новое их изображение ветречало
не безразличие незнания, а
некоторуіо почву, то-есть
сопротивление Но новая концепция увлекает и побеждает Этот Спасович ие тот, кого я знал, у другого
будет другой, у третьего третий. Но тем лучше. Это
не исчерпывающие описания личности, не всестороніше
адвокаты

и

пред нами,

всего живы

профессора,

судьи

и

эти

политики,

изображения.

Всесторонне изображает

ходит вокруг

да около.

для
с

того, чтобы видеть, он остается

этого

места видна одна

брано правильно;

оно

лишь

тот,

кто

Эта суетливость чужда автору;
сторона.

на своем

Но

месте,

место

это

чтобы

достаточно высоко,

и

вы-

не смо-

людей снизу вверх; оно не слишком
близко, и детали не скрывают целого, оно не слишком
далеко, и облик изображаемого не расплывается в тумане
почтительного отдаления. Здесь нет нритязаний на безличную объективность; здесь личность стоит против личности; здесь равный говприт о равных. И это придает
особенную внутреннюю силу каждой характеристике.
Известно, что в критике неизмеримо труднее хвалить,
чем порицать,
а здесь каждая характеристика есть потреть

на

хвальное

больших

слово.

Радует

признает, оценивает,
кое, ценное,

что

та

готовность,

величает то

с

которой автор

пололштельное,

он смог отметить в

своих

высо-

выдающихся

ИСКУОСТВО

ЛИТЕРЛТУРНОГО

совремепниках, еще болыие радует то,
ние отлилось

рассказ,
ности

—

в

форму убедительной

иногда весь

вдруг

и

из

засияло

мелочей,
из

них

211

ПОРТРЕТА.

что

призна-

это

Идет

жизненности.
намечаются

подроп-

лицо,

засияло

живое

Еоторый зажжен внутри твердой
рукой художника-изобразителя. Шалое становится рядим
изнутри,

с

'іем

большим,

светом.

внешнее

врезается

в

память

наряду

глу-

с

Навсегда мы запомним не только вдохновенную фиіуру трибуна-КолюбаЕіша,
непосредственно
боко интимным.

зажигающего толпу мощным волевым порывом,

но

и

не-

Спасовича, протянутую
к судьям, остроконечяую барашковую шапку Пассовера,
вольную простоту размашистых движений Мясоедова,
шляхетские усы и голубые глаза Карницкого, импровизированные рисуночки Муромцева которыми он иллюстрировал рассказы о своих путешествиях. Запомним,
уклюжую растопыренную ладонь

:

—

потому

что свяжем все это с

чем-то

более внутренним,

более глубоким, с общим представлением о цельной личности, с ее живым обликом. L'analyse d'un caractere, si
elle est bien faite, donne un air de n6cessit6 a tous les
actes d'un homme,
сказал старый французский писатедь; и жизненность этих характеристик коренится,
конечно, в иепобедимой убедительности деталей, в том,
что, прочитав их, непременно скажешь себе^ что, конечно, Муромцев должен был быть красив той же античной «мраморной красотой, которая была так пленительна
и
холодна в его речах», что старый польский слуга
—

Еарницкого
новых

были

должен был

гостей,

что

появляться

то

на

прикладываться
рукописях

головка,

к

ручке бари-

Бершадского

нарисованная

должны

его

14*

рукой,

212

то

пейзаж,

to

фигуры

рыцаря. Bo

необходимость, потому
предисловии автор
дуальным чертам
тех,

тический оратор,

наследия,

если они

не

в

интересе автора

ном

этом;
к

С

тем

пафосе

личности,

bon sens,

который

героев,

он

нодходит

щунывает

в

существа,

и

живое

ножом

его

к

анализа,

то

и

нельзя

адвокат,

поли-

литературного

пожалуй,
Но

могут быть

и

это

очевидно,

его

писательсЕого

который
он

объяснев

любов-

отыскать
его

движениях

іюдробностей,
лишь

для

в

темпера-

владеет его мыслыо.

любит

человеку, видит

ищет

В

индиви-

крупной индивидуальности,

творчешіх

если

полноты

к

иначе

оставляют

дело,

художествеином устремлении
мента, в

что

«судья,

памяти потомства».

в

post. Дело

ние ex

не

этой стороны,

только с

воспроизводимы

писал:

он

из

внимание

свое

тем,

личности

этом есть именно

выбрано

богатства восприятий.

из

объясняет

ком

о

всем

все это

что

впечатлений,

жизненных

писать о

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

А.

в

у своих

целом,

сердцевину

на-

его

рассекает
чтобы побе-

если

того,

дить нас воссозданием целого.

«Я

их

не

рит автор

о

подбирал
тех,

чьи

по какому-нибудь плапу,
говообразы оживлены в его книге:
—

—

подбор совершала смерть». 06 этом можно тольео пожалеть. Среди л^ивых современников автора есть, конечно,
крупных людей,

которых с жадсосредоточивалось
его теоретическое внимание. Он
испытал свои
силы, нашел признание, и было бы жаль, если бы и в
не

мало

ностыо

на

личности

художественного «ловца

дальнейшем
определялось
Ш7.

лишь

человеков»

бессмысленной случайностыо смерти

появление его

блестящих характеристик.

Вееелая наука.
Проо.

Ф. И. Шмит.

Иекуеетво— его

пеихология,

его етили-

„Союз" (Культурно-иеторичеекая библиотека под ред. проФ. Д. И. Багалѳя). Харьков. 1919. Стр. 328. Ц. 20 р.
етика,

его

эволюция.

Предисловие
ном

темпе его

книге он
но

Книгоиздатѳльетво

автора дает представление

работы.

В

только

недостаток этот

он

созиал

«лишь

сколько-нибудь

стремитель-

напечатанной своей

что

находит теперь «некоторую

ректуры, когда для

о

односторонность»,
при чтении iiop-

существенных

изме-

было времени» (стр. 4).
Между тем, ннига проф. Шмита не газетная статья; не
какой-нибудь экспромт: она вышла из предыдущей его
книги, которуіо даже повторяет в некоторых частях. Эта
иредыдущая книга была издана как первая часть обширного труда, которому предстояло сделать эпоху в развитии исторической науки, ибо в нем автор предполагал
указать новый метод, с иринятием которого «история
искусства так обещал ои
станет точной наукой». Не
все поверили в исполнимость этого обещания, и дальнейшее оправдало такой скептицизм. Ожидаемого продолжения столь много обещающее начало трехтомного труда не
нений

и

дополнений уже

—

ие

—

214

Г.

А.

получило.
слишком

Выпустив
поздно

—

ГОРНФЕЛЬД.

книгу

увидел,

в

что

свет, автор—
она

к

сожалению,

нунсдается

в

перера-

ботке, во-первых, потому, что он «недостаточно полно и
подробно осветил подлежащие обсуждению вопросы, не
довел дела до конца» (стр. 3), а во-вторых и «по существу», так как в книге «то тут. то там обпаруживались

пробелы,

неточности, неправильности моих построе-

ний, требовались

новые

формулы, требовалось углубление

развитие высказанных мыслей» (стр. 4) и т. д.
Новый взгляд проф. Шмита на ясность и глубину его
книги имеет два разных источника. То, что книга нуждается в переработке по существу, выяснилось для него
«в беседах с коллегами, интересующимися искусством, с
художниками, с учащимися»; наоборот, многочисленные
рецензии в газетах и журналах этого недостатка проф.
Шмиту не обнаружили. Так как отзывы о его книге были
«почти без исключения отрицательные», то автор решил,
что дело в неясном изложении. Это разделение представляется не вполне правильным тому, кто в новой книге
проф. Шмита не находит кой-чего, решительно осужденного его рецензентами. Эти реценаенты, по словам проф.
Шмита, «были почти сплошь анонимами или все равно
и

т. е. та-же публика, а не снепиалисты.
проф. Шмит упоминает среди этих рецеязентов г.г. А. Бенуа и Райнова. Правда, последнего проф.
Шмит называет «некий г. Райнов»; но едва ли этот
упрощенный прием поможет делу, особенно в Харькове,
где появились интересные философско-эстетические работы г. Райнова. Как ни относиться к их абстрактному

что

анонимами,

Однако

сам

методу, очевидно,

г.

Райнов

не

нуждается

в

получении

ВЕСЕЛАЯ

звания

зия

специалистаиз рук

о книге

последнего в

НА.УКА.

215

проф. Шмита, хотя бы его рецен«Вестнике Европы» и казалась

автору «Искусства» «положительно неприличной потону».
Во всяком сдучае, заговор злопыхательных рецензентов *) против проф. Шмита не удался: весмотря на их
сплошь
-и откуда бы такое единодушие в различнейших
людлх?
отрицатедьные отзывы о «Законах истории»,
публика раскупила все издание менее чем в год». И,
быть может, именно эта «странная судьба» книги такая ли впрочем странная?
заставила автора столь стремительно и решительно осудить ее: «в результате вместо
второго издания первоіо вьшуска «Законов истории» появляется новая книі'а» (стр. 4). Автор не обманывается
—

—

—

—

насчет ее

вьшускаю,

судьбы: «И

в

(стр. 9).
проф.
Правда, здесь

которую я сейчас
понравится, особенно в за-

той книжке,

многое многим не

ключении»

Заключение
ния.

Шмита ничем не хуже его вступлепространстве полудесятка стра-

на

скоропалительное решение всех основвопросов исторической методологии, политиви, социологии, что у читателя дух захватьшает. Конечно, ни
у кого нельзя отнять право кратко и внушительно выразить свое мнение, и то, что проф. Шмит говорит о
ниц дается столь
ных

*) Подьзуѳмся
аноним

одного

из

очаотпивой
рѳцѳнзѳнтов,

возможноотью

разоблачить

огорчивших проф. Шмита.
„Руооком Богатствѳ (1917 г.

Отзыв о „Законах истории" в
№ 1) щэинадлѳасит автору этой статьи и нѳ подписан, как
и воѳ ирочиѳ рецѳнзии
в этом
журнапѳ, по старой традиции, идущѳй от ч Отѳч;ѳствѳнных
Записок". При этом всю
отвѳтотвѳннооть
за безымянныѳ
отзывы в бибпиографичѳовом отдѳлѳ рѳдакция, конѳчно, принимапа
на оѳбя.

216

А.

ГОРНФЕЛЬД

Г.

закономерности истории

или

о

разложеііии

капитализма,

материалистической историософии или о
неизбежной гибели европейского мира под ударами желтых варваров, не очень необходимо в книге об искусстве,
но все же гораздо ближе к банальности, чем к парао

недостатках

доксу. Так что, если здесь в самом деле миогое многим
может не понравиться, то это не взгляды проф. Шмита,
которые судя по усдеху его книги
легко понравятся
многим, но та шумливая притязательность, тот размах
ничем не оправданных научных претензии, с коими здесь
предлагаются очень мало обоснованные приемы и взгляды.
«Не будучи специалистом по всеобщеЁ истории, я боюсь
говорит проф. Шмит
что допущу
множество ошибок,
еели возьмусь ее пересказать, как я ее себе нредставляю.
—

—

—

—■

Но

должен сказать,

по моему мнению, она вся
предположить, что она управляется теми же самыми шестыо законами, как и история искусств» (стр. 322). «Мне нужна критическая проверка всего хода мыслей пастоящей книги. За эту проверку, как уже сказано, могут взяться не только всеобщие историки, но и представители любоп исторической
дисциплины, в том числе историки религии и лингвисты»
(стр. 326). «Чтобы проследить указываемую мной смену
явлений, лингвистам-историкам придется несколько изменить привычной им постановке вонроса, и так же как

я

становится

и

ясною,

историкам

что,

если

общественногти,

религии,

искусства

т.

д.»

(стр. 328).
Новое слово, посредством
историческую науку,

чивает

бразительная

живопись.

а

коего

проф. Шмит перевора-

заключается в

за

нею

и все

том,

что изо-

искусства.

а там

#

217

ВЕСЕЛАЯ НАУКА

и прочие проявлеішя культурной жизни человечѳства перезкивают последовательыо циклы из шести стилей. Стили эти
суть: ирреализм, идеалиям, натурализм., реализм, иллюзионизм, импрессионизм. Закончив такой цикл, развитие
начинается еначала и так оно в искусстве, в религии,
в государственной жизни, в языке и т. д. Харакіеристики
этих стилей даны с той определенностыо, на которую
способио словесное иямышление, не боящееся никакой
игры натяжек. Это не определения, это туманные шітиа
со всей прихотлиііостыо номиналистических переливов,
которые можно заполнить, смотря по надобности, каким
угодио содержанием.
Два года тому назад, в «Законах истории» проф.
Шмит с той же^ уверенной определенностыо насчитывал
в истории живописи всего четыре стиля, и совсем других; это были стили эмоциональный, символический, ма—

гический

и

декоративный. Теперь

цикла у него,

оказывается,

в

шесть

законченной системе

стилей, причем

о ны-

категориях он выражался
следующим образом; «Ясно, что обозначение стиля словами вроде «натурализм», «реализм», «импрессионизм»,
«футуризм» и т. п. по существу даже вредно, ибо слова
эти совершенно не захватывают всю глубину обозначаенешних своих стилистических

мого или

внимание

худоясественного течения и только отвлеиают
сторону случайного признака большей или

в

—

меньшей степени приближения к
коны

истории», стр. 22).

действительыости» («За-

Естественно,

что

когда теперь

«вредные обозначения» стилей, едва пригодные для

бразительной живописи,
люции, пригодность их

изо-

сделались законами общей эво-

оттого не увеличилась.

Это едва-ли

218

А.

Г.

ГОРНФЕЛЬД

автор. но как поЕазателен для его лепшх
которым он справляется с трудностью.
«Очень трудеи
говорит он
вопрос о номенклатуре:
общепринятых, освященных давностьто и обычаем терминов
для обозначения шести стилей неизобразительного
ваяния не имеется, а терминами, иригодными для живописного узора, воспользоваться нельзя (надо сказать, что
это их существенаый недостаток). Нужно было бы
ad
hoc изобрести шесть таких названий, которые бы годи-

понимает м

сам

решений способ,

—

—

лись

и

для живописи,

и

для ваяния

и, по возможности,

неизобразитедьных искусств. Что делать?
Словотворческая способность не всякому дана— не мне,
во всяком случае» (етр. 147). Что дело не в номенкла-

для

прочих

туре, не в слове только, а в самом существе, не снособно встревожить автора. Легко и беззаботно он псрепрыгивает через многие и многие трудности, быть может
и пленяя кой кого этой легкпстыо в мыслях необычайной- Здесь именно сколько угодно словотворчества
нет
—

только

подлинеого творчества.

«В большой публике. у части критиков и даже у некоторых художников до оих nop упорно держится такой
взгляд на живонись, будто она может и должна воснроизводить действительность» (стр. 53).ІІротивэтого взгдяда
спорит проф. Шмит. Спорить, конечно, следует, и не
первый спорит против него проф. Шмит. Но едва ли кто
из его предшественников так спорил, извращая
точку
зрения заблуждающегося нротивника. Ибо в этом сочетании, что может значить слово воспроизводить? Неужто оно для кого-нибудь зпачит: создать вторую действительность, тожественную с первой? Конечно,
нет.

ВЕСЕЛАЯ

Очевидно, оно
и

только

тех.

кто

в

может значить только

как

еще на давно

стоит

случае:

этом

нужно-бы,

неподвижна и
все

но

а

даже

только

это неизвестно и
части

критиков

доводы надо при-

ли

располагает

измерениями,

двумя
тогда

беспрерывио

—

спорить против

отвергнутой грубо-реали-

«живопись

неизменна.

движется и

Неужто

«точноизображать»

этом смысле стоит и должно

стической точке зрения. Но такие
менять в

219

НАУКА.

как

меняет

в

не

тремя,

живописіі

действительности

свой вид»

(стр. 54)?

публике,
художников? Неужто проф.

непонятно яе только
и

Шмит серьезно верит в существование живописцев, которые надеются посредством полотна, кисти и врасок
создать пахучую розу и кислый лимон? Едва ли где-нибудь есть еще никогда не думавшие об искуестве люди,
которые полагают, что задача искусства не только пра-

изобразить действительность, но в самом деле
воспроизвести ее, создать ее второй экземпляр. И, конечно. ішкак вельзя это дикарское и бессмысленное толкование задач искусства приписывать тем художникам,
которые «идут в своей вере в правильность этого взгляда
вильно

так далеко,

что, когда им указывают

изобралгенною

на полное несоот-

картинах действительностью и действительностью подлинноіо,
как мы ее
все видим, несоответствия и в линиях, и в красках,—
они оправдываются утверждением: «а я так вижу» (стр. 58).
Точку зрения обостренного и посдедователъного идеализма
проф. Шмит смешивает здесь с воззрением примитивного,
ветствие

между

на их

внехудожественного реализма:
для чего и почему? По
основному пороку всей его книги: по полной неясности
—

теоретической

мысли.

220

А.

Он недоволен тем,

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

что

книге

о

циалисты. Но специалисты его

его

писали

критики,

не-спе-

нѳт,

или

проф.

иредмета,
о котором они пишут. Между тем, совсем не надо быхь
специалистом. чтобы в рассуждениях проф. Шмита в
области языкизнания и поэтики наткнуться на такие
пробелы знаний, при которых уместнее было бы оставить
дапную науку в покое и не пугать ее нредставителейтем,
что история ее делится на два периода: до книги проф.
Шмита об искусстве и посде нее. Проф. Шмит, например, возмущается тем, что для писанной литературы существует не только систематическая, но и историческая,
эволюционная поэтика, тогда как устная литература такому изучеиию не нодвергается. «Какое мы имеем право
Шмит

не

может

уличить

их

в

незнании того

—

обращать внимания на
эволюционные процессы в народной словесности! Она также
имеет своіо
историіо, она не по прлмой линии доросла
патетически

до

того

восклицает он

уровня,

—

пе

котором

на

мы

сейчас застаем»

ее

(стр. 115). Пафос проф. Шмита,

вполне

человеке, делаіощем

открытия

столь важные

ему стране, несомнѳнно
мился

не

ловского,
можем

только
но

с

естественный

остыл-бы, если-бы

«Тремя

главами»

что

первый

в

неведомой

он познако-

Александра Весе-

даже с известной компиляцией

ему сообщить,

в

том книги

Іетурно. Мы
Е. В. Анич-

обрядовая несня» имеет подзаголовок:
«от обряда к песне», а второй: «от песни кіюэзии», и
что в Yolkerpsychologie Вундта он найдет главы о проиехождении и развитии народной песни, сказки, басни.
Правда, у Вундта эволюция идет не по схеме, предуказанной проф. Шмитом, но ясно, что в наши дни попре-

кова

«Весенпяя

НКХЕЛАЯ

изучеиие народиой

кать

циоиной
что

точки

словесности

зрения может

этой области сделано

в

Не более
щиеся

основательны

истории языка,

ческую смену

в

только

которой

своих шести

волапюк,

язьтк,

эспераито

племенные

иежуток вромени,

имперские

—

пятую

уже

языковые

фаза

языки

и

и

касаю-

тот

что закончив-

общечеловеческий

который будет объеди-

пр.,

а мы

сейчас снова вос-

за короткий проустремлений! Разрушаются
языки, выработавшиеся в

наречия:

какая смена

«литературные»

—

фазу погребаемого цикла,

забытые

проф. Шмита,

стилей. «Только

и

эволго-

тот, кто не знает.

он также находит цикли-

людей ішммунального быта,

крешаем

отоутствием

делается.

и

суждения

шийся цикл нытался создать

яять

221

НЛУКА

сохрайивдіиеся

вновь появляются давно

лишь в

среде «простонародья»

формы— надвигается, следовательно, уже вторая

нового цикла.

Литературные языки Европы

возникли

говоров предшествовала эпоха профессиональных языков,
когда духовеиство имело свой язьтк, рыцарство свой, кростьянство
свой, й т. д.» (стр. 328). Таковы вехи той истории
из

местных

говоров,

а

языка, которая должна
изменить
что

привычной

им

эпохе

заставить лингвистов

постановке

она заставит их только

Проф.

местных

пожать

«несколько

вопроса». Мы думаем,
плечами.

Шмит требует проверки его метода, требует
оценки его учений но существу и считает себя жертвой
неповимания и неснраведливости, когда критика вместо
всего этого предлагает общие суждения не столько о его
тезисах, сколько о его научной индивидуальности. А между тем критика нрава. Чуть не о каждом из тезисов
проф. Шмита можно-бы спорить., но ни об одном из них

222

А.

спорить

не

стоит.

Г.

ГОРНФЕДЬД.

Спорить

определенное иоложение, с
спорить не к чему там, гд^
ходим пену словесных

фос борьбы,

а

стоит

там, где пред

которым

мы

не

вместо «построений»
утверждений, вызывающих

сперва недоумеыие,

а

затем

нами

согласны;
мы нане па-

спокойное

ожидание, когда сами полопаются эти нузыри.

Перед нами целая книга об искусстве, о его теории
истории, его психологии, его эволюции; в ней разбираются такие важные вопросы, как «художник и масса»,
«истолкование худолгественных нроизведений», «историческая классификация произведениіі
искусства». В ней

и

намечены пять

живописи,

в

проблем и шесть
формулировано

ней

етилей

изобразительной

пять законов,

которыми

онределяется художественное развитие и духовная жизнь
всякого народа. В ней есть живые страницы и интересные частности. И однако о ней приходится говорить в
тоне мало соответствующем серьезности предмета и труду,
затраченному автором. Никак нельзя сказать, и мы никоим образом не хотим внуиить читателн^ что книги
проф. Шмита совершенно лишены известной яркости,

совершенно загубдено той безбрать на себя
роль пролагателя новых иутей, самомнительноперестраивать
недостаточно известные ему науки, да еще утешать ученых
в том, что после его книги им придется отказаться от
своего прошлого и пойти но путям Шмитовым. «Нечего

зыаний, ума. Но

все это

ответственностыо, которая позволяет автору

делать, ваше

преподобие,

подвиньтесь немножко, химия

утешает господа бога герой Достоевского.
Жалеть-ли о том, что «наша старая Европа должна
сейчас ждать нашествия каких-нибудь варваров^, которые

идет!»

—

как

^

ВЕСЕЛАЯ

«должны смести

туры»
дело
что

хорошего,

что

ни

том,

о

убедиться

а

—

дость почувствовать себя не центром

из

—

страданий

бесконечно

и

все,

иет ни

закон!.. Какая ра-

вселеиной,

лишь

а

и оценить себя, как один
факторов прогресса» (стр. 328).

страхов

многих

—

С лирикой, конечно, спорить
всего с

что

жизни, нонять пичтожество своих

ничтожным эпизодом ее
личвых

«Ведь

нет.

том,

произвола,

и

одно

есть

в

науку Весе-

заранее установлен-

по

случайности

нет

дурного,

что

Шмита? Конечно,

Еакая радость
земле, делается

делается на

ному плану,

жалеть-ли

наука

сменяет

стоит того.

европейской куль-

лица земли остатки

с

(стр. 325),

ловского

223

НАУКА.

не

приходится,

и меньше

лирикой историчесЕой резиньядии. Всякому

вольно

бурную

радость, злую тоску или тихую грусть
в минуту, когда он сознает себя историческим удобрением,
на котором когда-нибудь вырастут нышные цветы «восхоиспытывать

более и более высоким формам бытия».
Вспоминается только полная грустного юмора страничка
Потебни, где рассЕазана одна забытая история, нроисшедшая под Іарьковом:
«На реке Удах, на неске, когда-то
был общественный лес, стоял и шумел, давая тень и
убежище зверю и птице, укрывая землю листом. Его
срубили, частыо сожгли, частыо продали и деньги отнесли
для высших делей цивилизации в кабак и казначейство.
Долго еще торчади пни и задерживали на месте тонкий
слой лиственного нерегноя; но пни выкорчекали, скот
истолок землю в ныль. ветер разнес ее, дожди смыли в
ждения к все

реку, и теперь
рец, ни полынь,

там
ни

голый
скот

смешкой над теми, для

песок:

не

кого

не

растет

ни

забродит». Ядовитой
«нет ни

хорошего,

ни

чебна-

дур-

224

А.

ного,

один лишь

есть

а

ГОРЯФЕЛЬД

Г.

проникнут

закон»,

коммента-

рий, сопровождающий эту историю: «Истинно фидософский ум должен стоять

сожалений

выше

нистой зелени, успокаивая себя

гибнет, но преобразовывается
и

но
и

у мужиков

хотя

что

где

пибудь

около

когда оно совсем

стет лес

нет

тем,

о

все в новые и

леса,

a

у

шуме

тене

формы,
пастбища,

новые

скотины

Таганрога мелеет от
обмелеет, там, быть

и

вещество

что

ианосов

моікет,

море,
выра-

лучше прежнего»...

проф. Шмита, конечно, выписаны эти слова,
фантастические восторги смутит напоминание великого ученого о том,
что
«философский ум, который
не будет жалеть о лесе на Удах, будет ум, который над
Не для

не

его

лесом

видит,

колебим
кроме

в

а

под иосом не видит».

своей

жизни».

«радости знать,,

Через

два года

он

Проф.

что

Шмит

ничто

не

неповечно

издаст новую кніп у,
,

бойко и тороиливо наново перетасует
все
и науку, и жизнь, и, быть может, свою нынешшою
«номенклатуру»! Но есть о чем жалеть: есть ліоди, которых он учит; есть ліоди, которые в серьез могут взять
эту «веселую науку», неустойчивую и неосновательную.
Вот их, действительно, может ножалеть тот, кто
в противоположность проф. Шмиту
не думает, что «на светс
нет ни хорошего,
ни дурного».
Нет, даліе сам проф.
Шмит признает, что есть дурные приемы научного умствования, и об этом приходится
право, без всякой радости
говорить чаще, чем хотелось-бы.
где так же весело.
—

—

—

—

—

1919.

[

,І,Т!

■

ГЛУПЫЙ ЧОРТ.
(„Анатэма ' Лѳонида Андреѳва).

Всего печальнее
к

героіо своей

в

пьесы

тот

положителыю не

сек

бы

«Анатэме» то, что автор относится
с
некоторым почтением, которого
заслуживает. «Фома Аквинский вы-

есо не столько за его

плохую логику»,

безверие,

скольео

за его

говорил английский кл«рикальный критие о Люцифере Байрона. Насколько основательнее это
замечание в црименении к Анатэме. Ни в чем [шчтожество этого чорта не проявляется разптельпее, чем в его
глупости, и не в какой-нибудь космической, сверхчув—

ственной, сверхчеловеческой, а в самой простой, элементарной, земной глупости. Этой глупости своего «мелішго
беса»
деливо

признает Іеонид Андреев. «Я знаю все горговорит о себе Анатэма, мудрый, я проник в

не

смысл всех

—

—

вещей,

Судеб открыта

мне

ведомы законы

Пусть это только
вот, божествённый

мне».

чисел,
пустое

и

книга

хвастов-

Анатэмы, но
голос того,
кто
«охраияет входы», показывает, как ценит само божество
и, конечно, с ним Андреев— земной ум Анатэмы. «Числа,
меры и весы»
земная логика
суть достояние Анатэмы;
ство

—

«бессмертен

оп

—

в

числах,

вечно жив в

мере

и

весах».
15

1

—

226

«и

лгут

не

числа,

ГОРНФБЛЬД

Г.

А.

верны весы,

и

и

мера

всявая

есть

то, что она есть».

Итак,
только

перед

нами

земной ум,

Ныотона

и

Еанта, Гете

того, что за пределами
поставить с

его

гигаитский.

воплотивишй
и
их

мыслями

всеобъемлющий,

но

себе всіо мудрость
Эехила и не знаіощий только
знания. Но попытайтесь сои действиями несколько элев

ментарных и несложных соображений.
Диавол Анатэма есть для Андреева прежде всего воплощеиие искания высшей истины посредотвом земного
разума. Искапие это безуспешио. Но что жс делает мудрый Анатэма для отыскания истины? Приходит к тому,
что ему кажется ее пределом
и бьется головой об стену.
Где следы того, что он в самом деле «искал правду»,
«тосковал об истине»? Он кричит об этом,
но мы этого
не видим.
Когда Ныотона спросили, как он дошел до
своих открытий, он ответил:
«semper cogitando»; когда
с Гете заговорили об искании истины, он процитировал
Лессинга, который обладанию готовой истипой предпочитал возможность ее искания. А мудрый Анатэма хочет вырвать истину из замкнутых уст владыки и умеет
только кричать: «имя! назови имя! Освети путь диаволу
и человеку».
Бесконечно скудна эта мудрость, которая
—

—

возможностей, не знает даже того,
при лучшем желании владеющий истиной не может персдать ее тому, кто способен воспринять ее лишь
в готовом
виде. Ведь высшая истина не в конечной
формуле, а в процессе индивидуального искания; ведь и

даже не знает своих
что

и

математику знает
на

задачи,

а

не

тот,

кто

как-то

узнал ответы

тот, кто самостоятельно решает их.

'

глупый чорт.

227

Попытку поставить себе задачу и решить ее как
будто представляет собою эпизод е, Давидом Лейзером,
заполняющий драму. Но позволительно ли назвать задачей то, что наперед, во всех деталях, может быть
предсказано? Есть ли хоть тень искания истины в том,
что с
самого начала не вызывает
никаких сомнений?
«К тебе иду я, Давид,
возглашает Анатэма:
твою печальную жизнь, как камень из пращи, метну я в гордое небо
и дрогнут основы высоких небес». По-истине:
qui trompe-t-on ісі? He запугать же небеса собирается
—

—

—

Анатэма;
и

взять

его

И какой жалкий
его

но

не

—

объект

не

знает,

только

не

то

что

пред-

небо,

какой же он

эксперимента

для

это

запугать

но

мудрец?

этот

Давид

Анатэмы, по-истнне достойная
ничтожеству. Мудрый Анатэма знает свой земной

и пе

Андреева;

ипостась

трудные

заметить

ный

что

приступом нельзя,

Лейзер, вторая
мир

до сих nop

если он

и

безнадежное,

приятие

разве

ставит
лишь

та высшая

себе задачи;

очень

власть,

побежденный диавол,

к

по этого могут
нростодушные читатели
которой анеллирует бед-

может лишь

посмеяться

над

нехитрыми уловками. Пожалуй, правду говорит Анатэма, что он «честен в своем восстании раба»: он
честен, только глуп; и оттого мелко честен, как подобает нгалкому чертяке, а в большом не нрочь надуть.
И, конечно, не Давида Лейзера, мелкого, неумного, бесконечно пассивного, надо было сделать вместилищем бесконечной любви. Любовь есть мысль, любовь есть активность, любовь есть творчество: где следы этой большой
сверхчеловеческой любви в подневольном самопожертвоего

вании

Давида Лейзера?

Ничего

он

не

создал,

ничего

іб*

не

228

А.

равный

выдумал; до конца
кидали

его

коііейки

—

смертия,

свою

не

и

тем, которые за-

маленькие заслуги.

не за его

бессмертие, полагаем,

Лейзер;

лишь

потому,

и

жизнь».

подобный

погибнуть. Мы узнаем, что он «достиг бесживет бессмертно в
бессмертии огня», ио

и
и

дающего

менно

и

камнями, он умел только раздать свои жалкие

это, конечно,

равны,

ГОРНФЕЛЪД.

Г.

надо

«бессмертны
Да если и

бессмертии

в

не

Иред

лицом

более или менее
смерть попрал смертыо Давид
надеііться, все будем своевремы

все,

если

все

света, который есть
бессмертие дается за

мире, то какая цена всем
разговорам о его бессмыэти страдания лишь ничтожиый эпизод в
нашем земном скитании, печто вроде тех мук деторождения, которые охотно приемлѳт всякая женщина, жаждущая
иметь детей. Когда Иван Карамазов, принимая бога, отвер-

выдающиеся

страданиям
слице? Ведь

заслуги

этого

в

мира,

сем

всем

созданный, то ведь это только потому, что
вне бессмертия, говорит
о гармонии,
но решительно не верит в нее. Анатэма же видит пред
собоіо самый настоящий пример бессмертия. Одно из
двух: или бессмертие ничего не стоит, пустяк, пуф,
и
тогда не из-за чего волноваться Анатэме, или оно есть

гает
он

мир,

им

мыслит

бога

—

—

все,

—

и

тогда

«свет погас

глупостью

совершенно

лишен

над миром». Если есть

Анатэмы объясняется

бессмыслицу человеческой жизни;
нящий
нам?

истину,

то

второго

смысла

его

бессмертие,

его

крик:

то только

нопытка доказать

если есть неііто,

вопроса:

открыта-ли

храона

всепроникающее сознание, что истина
есть.
И тот, кто проникнут этим сознапием, а Анатэма им проникнут
тот не бьется головой о стену, за
—

нет:

важно

—

—

ГЛУПЫЙ

229

ЧОРТ.

которой хранится истина, не воег,

«как

собака»: «где

исти-

истина?»,— а ишет ее, мыслит, собирает ее осколки, и, semper cogitando, мгновениями за фрагментарными ее отображениями видит ее светозарный лик.
на?

—

Б

где истина?

где

—

этих

простых вещах путается злополучный

Анатэма,

лекий

которого

личайшего мудреца

в

Леопид Андреев

мире.

Этот

и

выдает

недаза

ве-

носитель вгей земной

не забудем об этом,
сам
плавает, что кривляется пред «Великим Разумом вселенной», хочет обойти «Начало всякого
бытия». Одно из двух: или «великий Разум» не велик,
или Анатэма такой же мудрец, как Давид Лейзер и дети

мудрости, хитрец,

сатана

—

политик и

—

—

так мелко

Давида Лейзера. Достопримечателен один эпизод: возмущаясь воскрешеііием Давида, погубившим его игру, Анак господину между
«Или лгут числа, которыт подчиняешься
и
ты?і> Итак, объявляя войну небу, Анатэма, собственио, не знал, с кем имеет дело. Он думал,
что это будет бог деистов, ограяиченный монарх мироздаиия, создавшии мир, чтобы затем не сметь вмешаться

тэма

в

прочим

своем

яростном ооращении

говорит:

закономерное бытие; а оказалось, что это настоясамодержавный и всемогущий, дарующий бессмертие и мыслимый не в категориях закономериостд, во в категориях беспредельной Воли.
Бедный,
глупый, мелкий бес: не трагичен он, а комичен в роли
мудреца, навязанной ему. И, право., как ни поверхпостен
был недавний пессимизм трагедий Андреева, он бездонио
в

его

щий старый бог,

глубок

в сравнении с этим оптимизмом космической комедии, маленьким, плосішм оптимизмом без содержания

и

пафоса,

без значения

и

мысли.

230

ГОРНФЕДЬД.

Г.

А.

не знал, с
кем борется. Сомнение погубило
погубило драму Леонида Андреева об Анатэме.
Художник должен сомневаться; сомнение есть не только
источник его творчества но и та необходимая атмосфера,
в которой проходит его творчество.
Художник никогда

Анатэма

его

и

;

знание

формы.
в

дискурсивные,

в

Он мыслит

потоке

образами,

развития,

ее
и

не

что

«этим

завершенную,

сказать»,

хотел

истину

так как схватывает

потому всегда колеблется,

шуюся,
он

бы перевести свое
рациональные, прозаические

иначе он сумел

до коица:

не знает

и

не

всегда

определивне

знает,

нередко смотрит

на

произведение, как на чуждый и живущий
своей жизнью организм, над которым он потерял силу.
Сомнение родило его мысль, и лишь к новому, усложненному, обогащенному сомнению пришла она. Но есть

готовое свое

сомнение

метного

сомнение

сомнение может

быть

может

быть

вместилищем

путем

беспред-

Есть незнание творческое,
созначреватое знанием; когда мудрец говорит: «я

метания.

тельное,
знаю,

сомнение;

и

развития,

что

ничего

я

богатство зиания

в

не

этом

знаю».

мы

понимаем,

признании, какой

какое

громадный

путь соверіпен

в достилсении этого плодотворного опыта.
другое незнание, другое сомнение: оно не колеблется, оно мечется. В нем нет ничего плодотворного,
ничего творческого, потому что оно не умеет обозначить
ни своих пределов, ни своего предмета. Есть эмбрионы
сомнения, недозревшие до формулы: такими эмбрионами

Но

есть

—

питается
ими

—

в

последние

художественная

жественной

ее

как-то

годы
мысль

даже

едва ли удовлетворяясь
Леонида Андреева. Худо-

—

трудно

назвать:

столько

ГЛУПЫЙ

лрозы

его

в

поучеяиях,

однотонных

однозначныв аллегории

Ші

ЧОРТ.

так

далеки

его

духовной полифонии худо-

от

образа.

Е тому же художественное произвепредполагает и художественные достоинства; может быть, они и есть в «Анатэме», но пусть
о них говорит тот, кого не раздражает безвкусица пьесы
Андреева. Безмерная тоска, нагоняемая ее чтением,
объясняется не столько пустотой ее напвной и однако
притязательной философии, сколько невыносимым отсутствием стиля.
Характерно самое название героя пьесы;
почему дъявол называется Анатэма и Нуллюс? Кто его
так называет?
Не Андреев, полагаем, который говорит
нашим fl3biK0MJ и не Давид Лейзер,
старый одесский
еврей. Для Данта диавол носит имя Люцифера, для Мильжественного

дение как-никак

Сатана,

тона он—

для эпохи

Фауста он—Мефистофель,

и

бытовой обстановкой, с атмосферой произведения, как бы она ни была фантастична. Но
фантастика ведь не есть произвол; в фантастике есть
свой закон, и только эта закономерность, это единство
стиля приводит безудерзкь фанастики к единству созданэти

ямена сливаются с

ного

вляет
ного

мира. Еогда Хоме

поэтом

татель

знает,
ко

и

злу

шенно

не

знает,

в

мир надлежит ему
именно

ііредпіпі:

является

и

Вий,

разумеется,

какой

нелепый и

мысленно

чи-

диавол напра-

жертвы

несчаст-

добра Давида Лейзера^

Но,

сомнений.

менная нищая
а

благопожелания

всякие

ничтожного гения

возбуждает

Бруту

где он находится, и когда

читатель

эти не

совер-

несуществующий

переместиться, когда совре-

Сура (даже не Сарра,
Лейзера, обращает к мужу такие

одесская лавочница

Сура),

жена

«Разве скрывать

красоту лица

не

грех перед

232

A.

ГОРНФЕЛЬД,

t.

госиодом? Ha радость

и услаждеиие взорам дается она,
красоте лица являет красоту свою сам бог, и не на
бога ли ежедневно поднима.іи мы руку, когда углем и
саа<ею пятнали лицо нашей Розы, страшилищем и тоскою
для взоров делали ее... I лилия вянет, и умирает нарцисс, осыпаются лепестки ліелтой розы
захочешь ди ты,
Давид, потоптать все цветы и желтую розу оскверішть
хулою?» Таков этот мистико-реалигтическиіі стиль, таков
этот «Фауст», пересказанный Семеном Юшкевичем. На
протяжении всей пьесы если не считать законченных,
по риторических картин первой и последней,
читатель
неизмсішо чувствует себя как будто на тряской телеге,
іюд градом мелких бессмысленных толчков; все время ему
приходится не мыслить, а разгадывать загадки. И когда
он, преодолев томительное педоумение, пройдет весь путь,
предписанный ему автором, он видит, что недоумение
его не сломлено, что он остался «so klug als wie zuvor».

в

—

—

—

Старые

своей поэзии хотел

мотивы

«Анатэме»

в

Андреев, подчеркнуть

вопросы объединить
жил
и

до

сомпениями и

в

пал,

одном,

как

будто

недосказанное,

И до Анатэмы

большом.

не осилив

их,

Давида Лейзера безумно требовад

свести

частные

Иуда
от

из

Кариота,

господа неле-

чуда Васидий Фивейский, и издевался вад земным
разумом герой «Моих записок», и прошел жизнь, как
жертва чужой злобной игры, Человек: было все это
и теперь, повторенное и подчеркнутое, обнажает свою

ного

—

Нет,

бесііомощіюсть.
знании высшего
нет никакого

эти

смысла

образы
бытия:

ничего
и

не

не

дают

потому,

в

но-

что в пих

утверждения, но потому, что иесконечпо
их отрицание. Конечно. это противо-

бедно содержанием

ГЛУПЫЙ

формально. Ибо содержание дают

положение только

цаниш лишь

исходит:

іюложительные основы,

те

важны

отрицания,

из

отрикоторых оно

отрицательные выводы,
отрицает мыслитель.

не

то,

нс

233

ЧОРТ,

а

что

a

доводы

то,

во

отрицает. И, разумеется, если бы Леонид
Андреев был не в периоде тяжелого кризиса, если бы
он
имел возмилшость
привести в ясность
простую,
прозаическую ясность мотивы, по которым он отвергает
осмысленность земного бытия, он просто не решился бы
имя

чего

он

—

—

выступить

с

воплям

Анатэмы,

так

как

в

них нет ни

достойпого признания, ни бунта,
ни подчинения, нп Христа, ни антихриста. а есть чудовищная теоретическая каша.
настоящего отрицания,

ни

1909.
■

■

■

■

:

;

■

■

■

'•

•

■

■

,

.

-

■

•

Модные

;

■

-

■

англичане.

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ

I.

'

'

РОКАМБОЛЬ.

«Рыжий варвар»— новый—новый для русских роман
новая сенсация, новая ажитация. Впрочем. новая,
ли? «Рыжий варвар» или «Еумиры», «Случайность» или
—

Лоііка;

«Любимнй бродяга»
в конце-то жонцов не все ли рав0 каком романе Локка ни будешь говорить, скажешь и о другом, скажешь обо всех. Ибо все они говорят
об одном, и когда, прочитав полдесятка, догадаешься об
этом, то оставшийся десяток теряет добрую долю интереса: не весь интерес, но добрую его долю.
—

но?

—

Чехов говорил

первой

начинающему писателю:

если

у

вас

в

ружье, в последней главе
оно должно выстрелить. Великолепно сказано, но с одноіо
оговоркой: если читатель ждѳт этого выстрела, то лучше,
главе

висит на стене

чтоб его не было.
Увы. у Локка ружье стреляет по программе; когда
читаешь первый его роман,
этого не знаешь,
но чем
дальше, тем яснее: выстрел
влена

будет, развязка предустано-

Man merckt die Absicht.

Полтора

века

тому назад

сатель, издѳваясь

над

остроумный фраицузский

драматическим піаблоном

пи-

своего

—

235

МОДНЫЕ АНГЛИЧАНЕ.

своего ли

только?

обязательным,

—

времени,

свел его к

двум неизменным,

неподвижным схемам:

Для трагедии:
Действие первое: Гѳрой умрѳт.
Действие второе: Он нѳ умрѳт.
Действие третье: Оя умрѳт.
Действие четвертое: Он нѳ умрѳт.
Действие пятое: Гѳрои умир*ает.

Для

комедии:

Действие первое: Они женятоя.
Действие второе: Они нѳ шѳнятоя.
Действие третье: Они жѳнятся.
Действие четвертое: Они нѳ жѳнятоя.
Действие пятое: Они жѳнятоя.

Трагедий

у

Локіга

нет.

ужасов.

Грабежи

У

него

есть

что

угодно по

убийства, кражи и подлоги,
умоисступленныепреступники и добродушнейшие мерзавцы,
части

и

разлагающиеся больные и невинно обвиненные в
и мошенники, авантюристы и бомбистьь кинжалы и револьверы: весь аппарат трагической
уголовщины. В «Рыжем варваре» есть герой, укравший
сочинение своего умершего друга, есть разгром и избиение
целой семьи в Албании, есть бойкий прохвост из кафешантанных чревовещателей, есть иутешествие молодой и
красивой нгенщины на парусной шкуне вокруг Африки.
Можно бы и на пароходе поехать денег для этого более,
чем достаточно; можно бы и совсем не ездить: нужды в
этом нет никакой. Но без этого где же сенсация и ажизаживо

злодеяниях, сыщики

—

236

А.

тация? Однако

Г.

ГОРЯФЕЛЬД.

иначе
все это
авантюрное
утилизировано в завязке или в середине романа. Развязка его неизменно благополучна^ благодушпа и приятна как для действуіощих лиц, так и для
читателя. И потому во вторую схему Ривароля
схему
комедии
всегда превосходно укладываются сюжеты Локковых романов. Кого бы в аих ни терзали, ни убивали,
ни надували, как бы напряженно ни было грозное стечеиие опасностей, случайностей, боріощихся воль,
исход
всегда один, развязка всегда утешительна: они женятся.
Пусть швыряет их злая судьба, пусть станут между ними
целые миры препятствиГі, пусть отвлекают их чары сладострастия и угрозы злодейств: все будет побеждено, все
будет преодолено в последней главе романа Локка они
женятся. Они женятся -о, конечно, не на той, которую
предназначило им предвидение читателя; будет нежная,
возвышенная, утонченно чуткая английская леди, прелестная той прелестыо, которую дают века и века гордой
культуры и культурной гордости; и будет простая девушка,
стихийная чаровница, бесконечно забавная в своей некультурности, бесконечно самоотверженная в своей привязанности, прямая, ясная, грубая и божественная. Прежде, чем предпочесть носледнюю, герой будет колебаться,

разнообразие

—

так или

—

всегда

—

—

—

—

герой будет волноваться и с ним в ожидашш его царственного выбора будет волноваться читатель: для этого
волнения весь роман написан. Добрый английский
ко—

—

нечно,

ваться,

английский
читатель хочет поволаооднако, чтобы уверенность в благополуч-

не только
с

тем

нейшем исходе

приятпейшее

ни

—

на мгновение не покидала его;

волнение

дает ему Локк.

Вто вроде

и

это

катаиия

237

МОДНЫЕ АНГЛИЧАНЕ.

с

американских гор:

как

бы ни был вру-т

страшный сиуск,

бы головокружителеи ии был стремительный бег
вагончика, всякий знает, что телелгка катится по рельсам,
что опасности нет никакой:
всякий, уплатившиіі свой
двугривенный за удовольствие, поволнуется на двугривенкак

невредимый вернется

ный и

Локк вкусами

никся

своего

свояси.

во

И до

того

про-

прохладно-пылкого заказчика,

убежден в житейской неизбежностн и художенеобходимости брачного исхода всех треволнений
и метаний, что даже такие протестующие натуры, как
«любимый бродяга» Параго, далге такой бесшабашный
гасконец, богема, шардатан, болтун, как Аристид Пюжоль,
до

того

ственной

носле всех своих гениальных

бутад, эскапад,-

кончаіот

провансальских

фапфаронад,

у него свои умопомрачительные

брачной иднллии, благонравблагопотребной. Оттого, когда раскроется этот
неизменныіі и сокровенный стержень романов Локка, они
пачинают напоминать лакричные конфетки; сперва сладкоприключения под пуховиком

ной

и

вато,

потом тошновато.

но

прискорбнее, что Локк и настоящий хунеглупый человек. Конечно, пи образы, ни
суждения его не поражают ни глубиной, ни размахом.
Все

это

дожник,

тем

и

Но образы
остроушіы.

живут, а суждения его часто метки и
Качество рёдкое: он не только умен, но он
умеет изображать умных людей. Иногда остаются в памяти их

его

фигуры,

становится так
тель

—

себя,

только

а

милый

вообще

кательной

и

их

словечки— и когда вспомипаешь их,

жалко,

—

не

весьма

что

этот

забавник,

бойкий, умелый

писа-

изредка достойный
болыпе, чем поставщик весьма увлезабвенной беллетристики, все творлишь

238

А.

Г.

ГОРНФБЛЬД.

которого
какой-то сплошной психологический
от аваитюр которого не можешь оторнаться
время чтения, чтобы навек оторваться от них после

чество

—

Рокамболь,
во

чтения.

II, РОМАН ВО СЛАВУ ОБЕЗЬЯН.

Тарзан. Пер. е английекого Н. Каменщикова-Макѳдонекого.
К-оопѳр. Изд. „Моековекий Рабочий".

«Тарзан» стал книгой сезона
особенно, кажется, в
Приезжий москвич, переходя от обычного обмена
приветствий к обиену новостей, спешит спросить петербуржца: «Читал «Тарзан»?.. Роман ударный!».
Если,
как это нынче установлено,
сосредоточить
внимание на форме этого ромаиа, то ударного в нем не
слишком много. Роман, прежде всего, авантюрный, «Тар—

Москве.

—

особенным ие выделяется из прочих произвежанра, некогда благополучно спустившегося
верхов литературы в ее низы и ныне шумливо и без-

зан»

дениі
с

—

иичем

этого

успешно
ками

—

втаскиваемого у

обратно

в

нас

высокис

—

теоретиками, не практииодлинной литера-

пределы

туры. Он, конечно, занимателен, конечио,
вагонного чтения,

рук,

пока его

конечпо,

не может

незаменим для

быть вынущен

из

естествеиный читатель, лихорадочно разрезая

страницы указательным пальцем, не узнает, наконе^ на
странице 2ТІ-Ш, чем-же, чем-же все это коичилось. Но
напрялсение любопытства, вызываемого фабулой «Тарзана», не так уж необычайно, и, право, Райдер Гаггард и
Стивенсон, Джек Лондон и Уэллс, имеющие пред Бюрроузом
то несомненное преимущество, что они принадлежат не

239

МОДНЫЕ АНГДИЧАНЕ.

только
не

аваитюре,

но

и

литературе,

занимательны никак

«Тарзана».
Ударное не в форме «Тарзана»,
меньше

но

его

в

фабуле,

в

содержании, в его глубокой идее, точнее в содиальнопедагогической тенденции, умело вложенной в него автором. Тенденция эта явствует из сюжета.
Молодой англичанин, лорд Грейсток, только что женившись, уезжает с Ерасавицей-женой в далекое путеего

—

По

шествие.

дороге,

уж где-то

в

морях тропических

и

африканских, команда парусника, на котором ехала юная
чета, взбунтовалась, аеребила командный состап шкуны,
иринадлелсавший, подобно матросам, к отребьям рода человеческого, а лорда с его женой
в благодарность за
—

услугу высадила, с неболыпим запасом жизненных
прииасов и орудий, на каком-то пустынном берегу западной
Африки. В необитаеной стране лорд устроился было недурно на подобие нового Робинзона, но, так как героем
ромапа является не он, а его сын, то он с женой прожили
на новых местах недолго. Она умерла, едва уснев выкормить новорожденного ребенка, отец которого не мноіим
пережил свою жену. Его убили, застав врасплох, свирепые
обезьяны, населяющие эту местность: они убили бы, конечно, и ребенка, но одна из самок, недавно потерявшая
одну

свое

—

дитя, воспылала звериной привязанносгыо

к

годовалому

Грейстоку, взяда его себе и вырастила среди обезьян.
Это^ собственно, не совсем обезьяны,— это нечто бо-

лорду
лее

высокое;

скорее,

злобные,
горилле,

с

автор

называет их

позволения сказать,

уліасные
но

звери

из

более умной, что,

в

антропоидами,

но

это

«обезьяноиды», громадные,
породы,

близко стоящей

соединениисо

страшной

к

си-

240

Г.

А.

ГОРНФЕЛЬД.

лой, действителыю сгюсобно внушить улас. В противоиоложнось высшим обезьянам,
эти звери,
черта человечесвая,
ие веіетерианцы, а едят мясо других зверей;
—

—

у

них есть также зачатки

В среде

впрочем, слабые.

языка, очень,

привлекательных родственников рода

этих

чело-

вырос и воспитался юньгй Грейсток
<'Тарзан».
то- есть, Белая Кожа, Еак он звался по обезьяньи, «Тарзап
от обезьян», Еак он подішсывался по английски. Ибо ои
паучился и английскому языку,
научился самоучкой по
азбуке с рисупками. некогда привезенной его отцом и найденной сыном в пустой хижипе родителей. Это самостоявеческого

—

—

телыюе постижепие тайны письменностпя
не только

невероятно,

невероятного?

—

мыслим-ли

и

обезьян лучшее,

что

моі'ут дать человеку

оии

сделавшись сверх- естествснным

витязем,

в

то

же

время

иодсказанных ему

лорд

не только

жил

пока

чуждаясь

не

не

открыл,

и, найдя их,

-

не

преминул

зарезав

своего
и

предшественника,

правил

гражден

ими

он

до тех nop,

«царствование означает потерю
отрекся, ношел искать белых людей
как к этому вреыени соответствснная

что
он

так

матросами
спасти от

амсриканского

лорду,

запросов,

высших

партия путешествепников еще раз была
товавшимися

и

смельчаком и

человеческой

править народчм обезьян

свободы». Тогда

богатырем,

нриродой, молодой
ирекрасно среди обезьяп, но и достиг

его

известных степеней:
стал

ради реализации

но

примириться. Итак, усвоив

этим

с

неведомого языка

авантюрпый роман без

попросту глупо;

оно

высокой идеи падо
от

—

на

берег,

—

взбунвскоре

гибели прелестную девушку, дочь

профессора,

взаимностью.

высажена

необитаемый
влюбился

в

нее и

—

быд

на-

МОДНЫЕ АНГЛИЧАВЕ.

241

He стоит следить за дальиейшими перипетшши этой
истории, комической гораздо больше, чем кажется автору.
Тарзан нашел древний клад, потерянный профессором,
Тарзап еще раз спас от гибели прекрасную американку,

Тарзан

является

образцом

высокой

добродетели ж,

ствуя себя достойньш счастья, которое было
так

возможно, отрекается

от

не

руіш возлюбленной

чув-

близко,

так

и от места

лордов. И читатель, все время напряженно увлеченный, расстается с романом умилеиный.
Но тут есть не только умиление: есть и высокое пов палате

учение. В самом деле,

—

басни

смысл

яеен:

модный

это

рецепт для изготовдения совершенного человеческого существа.
«тот

До

который

nop

сих

лорд,

таким считался английский

англичанина,

тии

—

—

«Тарзана»,
благороднейшими памятниавтор

гворит

—

собой вяжется с
ками исторических досгижений на сотнях победоносных
полеі сражений». К сожалению, другие английские росам

To,

манисты немножко подсолили этот высокий тин.

некоторых лордах

мы

знаем о

от

Жередита

и

Уайльда,

ставлением

высший

даже от Локка и

нредков? Ответ единственный

воспитание.

образец

Отныне

ясно:

человеческой породы,

кровного английского лорда,
нием

что

Теккерея,
Бепнета, не
и

с

его знатных

спорный:

Диккенса

всеобъемлющим, возвышенным предБюрроуза. Что же сделало Тарзана безусловно

всегда совпадает
выше

от

с|)еди лордов,

не

чтобы

и

бес-

получить

возьмите

чисто-

портьте его воспитаотдавайте его в рааные Итоны,
но не

Оксфорды,

Кембриджи: пошлпте его на воспитание к
обезьянам. Кровавых бифштексов мало: иусть научится
есть сырое мясо, иырванное зубами из бедра повержея1'і

А.

242

Г.

ГОРЯФБЛЬД.

противника; парламентских подвохов мало: пусть
научится просто хватать соперника за горло и грызть
его в обезьяньем исступлении; человеческого самооблада-

ного

иия

мало:

надо увенчать его гордым

самообладанием

го-

риллы.
От Руссо до Бюрроуза мы прошли довольно длинный
путь, не правда-ли? 0 успеху «Тарзана» в наши дни
надо-ли

удивляться?

1923.

Два еорокалетия.
(Рѳчь

в

еобрании Дома Литераторов в дѳнь еорокалетия
емерти Ф. М. Доетоевекого.

ео

I

Сорок

лет,

прошедшие

замечательны тем,
живым.

что

в

со

емерти Достоевского,

дня

Достоевский

течение их

Сорокалетие, собравшее

нас

здесь,

есть

стал

годов-

емерти человека, но и рождения
Писатель ведь рождается только тогда. когда

щина не только

писа-

тедя.

нахо-

дит своего читателя

и

становится для

него своим.

Достоевский писал в течение почти сорока лет, и это
сорокалетие, временами дававшее ему высокую оценку,
может

быть

названо эпохой его сплошного непонимания.

Лишь время,
его

отделяющеее

настоящее значение,

принесло

хоть

некоторое

нас

от

подняло

его
на

емерти,

указадо

должную высоту,

его знание.

Дело здесь даже не в оцеико. С удивительной прозорливостыо предсказал Бслинский судьбу Достоевского
в отзыве об одном из самых
ранних его произведений.
«Что касается до толков большинства,
говорит он, что
«Двойник»-— плохая повесть, что слухи о необыкновен—

16*

244

A

ГОРНФЕЛЬД.

f.

преувеличены и т. п.,
об этом
заботиться: его талант пришідлежит к рязряду
тех, которые постигаются и признаются не вдруг.
Много в продолжение его поприща
явится талантов, которых будут противопоставлять ему,
но к.ончится тем, что о них забудут в то время, когда
ном

таланте

автора

Достоевскому

г.

он

—

цечего

достигнет апогея своей славы». Но

не только

Белин-

ский, не читавший ни одного романа Достоевского, но
и хоронившие в нем сорок лет тому назад уже бесспорного болыного
писателя не зиали того Достоевского,
которого знаем теперь мы. Его признание и постижение
есть, как оно всегда бывает, его преображение. Никто
из русских классиков не изменил так своего облика, не
преобразидся, не вырос так в представлении потомства,

Достоевский.
Признание он

как

имел и

при

жизни.

В

тех

или иных

общественных усдовиях
он
мог
казаться
спорным, но
в
общем он
казался
большим,
и неизменно с
ростом его творчесеих обиаружений
росло и общественное к нему внимание.
Были, конечно, эпизоды, теперь вызывающие
в нас только усмешку, иногда горькую,
но чаще веселую. To, что популяриый в свое время Ткачев находил,

обстоятельствах,

что

у

только

в

тех

Достоевского

или

«нет

иных

образа

живого

человека»,

характера

бреда»,

—

не

должно казаться

a

ярлыками
странным. Тка-

«галлерея помешанных», «мансконы

с

«Бесов» и. раздраженпый публнцист,
полемизировал против публициста. Сам Белинский, как
известно, вскоре поколебался в своем прогнозе. Но вот,
Аіюллон Григорьев, позднейший друг и соратник До-

чев

цисал

после

^

245

ДВА СОРОКАЛЕТИЯ.

стоевского,

видел

героях

в

его

пропитанные

«исчадия.

внутренней болезни», а в его реализме
она иазывэлаеь тогда, «натуральной манере»,

зловонием

его,

как

—

к

—

с
сентиментальностью, трагизма самого
иамеренным углублением в анализ самых
ничтожных и бессмысленных подробностей повседневной
дсйствительности». 0 «Преступлении и наказани» влиятельный «Современяик» говорил: «He совместно с по«смесь

грязи

ребячесвого

с

искусства изображение явлений одииотаых, исключительных, никому не известных, тем
более измышление для поэтичесвого изображения явлений вовсе не существуіощих,
таких, например^ как
представляет собой студент Раскольников в новом романе
нятием истинного

Что создания Достовского исчерпыдействительность и пасквилем на
молодежь, об этом неизменно твердили егце до «Бесов»
после всякого
его романа.
«Бывали ли когда-нибудь
случаи, чтобы студент убивал кого-пибудь для грабежа?- строго спрашивал критик влпятельного «Современника».
Если бы такой случай и был когда-нибудь,
что может он доказывать относителыю настроения вог.

Достоевского».

ваются

клеветой

на

—

обще

студенческих

сословиях

Из

каких

не

корпораций?

бывало нодобных

источников

могу

я

В

каких

состояниях и

исключительных

случаев?

удостовериться,

что

сту-

убийство из-за грабежа почитают поправлением и
направлением природы? Ведь если ничего подобного, что

денты

мне

представляется,

ман на

нет в

действительности,

иодобную тему будет

измыгалеиием,

самым

тупым

сочинением самым жалким.

нибудь подобпое

есть

в

то
и

Если

действительности,

то

мой ро-

позорньш
же

тут

чтона-

*

246

Г.

А.

ГОРНФЕДЬД.

добно действовать

никак

средством полиции,

наружной

посредством поэзии, а поили тайной. Какою разумною
целью может оправдываться
ііодобный сюжет для
романа?» «Что же сказать,
восклицает критик «Отечественных Записок»,
о
том
художественном такте
поэта, который процесс чистого, голого убийства с грабежом берет темой для. своего ироизведения и самый
аііт убийства передает в подробнейшей картине со всеми
малейшими обстоятельствами! В художественном отноне

—

—

шении

это

—

быть найдено

чистая

нелепость,

для

которой

не

может

оправдания ни в летописях дреьнего, ни в летописях нового искусства. Е чести натуральной шеолы должно, внрочем, сказать, что г. Ф. Достоевский представлял собой в ней едва ли не единственный пример нодобного свирепого баловства искусством».
в

свое

никакого

изображенной в «Идиоте», говорил
либеральный Буренин: «Всех этих
людей корчит и коробит, кого от самолюбия,

О молодежи,

время— тогда

молодых

—

собствениой души, кого, наконец, пронедугов,
все
они говорят,
точно
бредят, всех их автор заставляет действовать нервически-болезненно с тайной задней мыслью опозорить какие-то
их
стремлешш, очевидно неприятные автору.
Если бы хотя на одну минуту можно было вообразить

кого
сто

себе,

от

от

иизости

физических

—

подобные характеры

взяты из действительности,
почувствовать отвращение к жизни, где юноши
ранние и лучшие годы вырабатывают в себе такие
что

то можно
в

болыіые, старчески-расслабленные души,

но так как

помянутые характеры суть чистейшие плоды
ной

фантазии романиста,

—

то

приходится

все

субъектив-

только

сожа-

ДВА

леть

фантазии». Даже

настроении этой

несчастном

о

247

СОРОКАЛЕТИЯ

«Подростка»
здостное изображение

повторялось, что роман этот есть
гнусного нигилистичесЕОго эгоизма,
владеющего молодым поЕолением. Так говорили радикальные критиЕИ,
не иереубежденные даже тем,
что роман
появился в «Отечественных Записках». Еонсервативная
печать была, конечно,
не лучше, и «Московские
Ведомости»
усматривали в романе иллюстрацию вредного
увлечения западноіі культурой; основаыием для такого
суждения было то, что герой романа, «подросток», будучи еще мальчиком, в благородном пансионе, стыдится
своей матери, простой необразованной женщины, и благоговеет перед развязным товарищем французом Тушаром.
Так или иначе, хотя подчас в порыве политического
после

увлечения
таланта

и

заявляли

окончательной утрате

«почти

о

Достоевского»

Ф.

и

о

необходимости

«поставить

в «Новом
1873 г.,
в общем, однако, о художественном даровании Достоевского,
можно
сказать, все-таки
не спорили.
Вот только насчет его умственного развития критики были в сомнении. Уже по выходе первых
выпусков «Дневника Писателя» газета, в общем одобрявшая его «гуманное направление», считала необхо-

крест

на этом писателе»— это

Времени»

в

—

димым отметить,
стемы

ных

что

провозглашено

что

философского

у

Достоевского

мышления»,

«нет

«нет

социально-политических признаков».

таиой

крупный

талант,

как

определенного мировоззрения,
дах своих ушел or

торую

каждый

г,

что

он

должен

си-

«Весьма жаль,

Достоевский,
во

научно-философской

из нае

никакой

резко-определен-

миогих

основы,

держаться».

Это

лишен

взгляза

ко-

было

248

А.

Г.

ГОРНФЕЛЬД.

распространенным, и с отчетливостыо,
оно было высказано в отзыве,
который можио было бы й забыть, если бы личность
автора не придавала ему в наше время особенно забавной
выразительности. «У нас,
говорится в этом отзыве,
очень мало обращают внішание на отсутствие мировоззрения, а какое воззрение имеет автор «Подростка?»
Сказать это очень затруднительно. Можно только наметить все те странпости, какие заключают
его взгляды
по разным вопросам, интересущим нашу интеллигепцию.
Тех же странностей следует ожидать и в «Дяевнике».
Этот даровитый романист прошел через множество жизненных испытаний, но его развитие имело характер скорее
регрессивный, чем прогрессивный. Увлечения его молодости, доставшиеся ему горькой цѳной,
привели его
к такой смеси туманного идеализма и почвенного мистицизма, когорая вырыла между ним и стремлеииями молодых генераций огромную и глубокую яму. Этого не следует забывать и отрицать этого нельзя».
Этот суровый отзыв принадлежйт... П. Д. Боборыкину; как известно, молодые «іенерации» опровергли
его довольно скоро.
Эта величегтвенная поза умственных людей доліііна
мнением доволыш

еще более

самодовольной,

—

быть

отмечена

именно

в

отношеіши

—

к

Достоевскому,

в

котором великий художник так очевидно сплетается с
необычайно умным человеком. Но уже Белинский, первый ценитель Достоевского, придя в восторг от первого
его ироизведения,
считал мало
вероятным, чтобы Достоевский сам понимал ту замечательную правду, которую нашел непосредственным чутьем. В дальнейшем,

249

ДВА СОРОКАЛЕТИЯ.

как известно, это высокомерие рациояальной мысли возросло до полной неспособности понять и оценить сокровища художественного творчества, и нет ничего удиви-

тельного в том,

рые

ОднаЕо,
были
если

—

ни

в

их

не

рили

о

Достоевского

не

дооценили те. кото-

коем

Пушкина.

помнить,
хвалители ДостоевсЕОго
случае не выше его порицателей, и

надо это

отзывы

на

—

наш

современный

истнны, сохранившейся
больше. Не все было неверно
Достоевском при его жизни,

курьезны,

дней,

что

решительно произкели ііереоценку

так

то

взгляд

менее

в

них

до наишх

в

том,

что гово-

но

все

было

не-

частично, ничтожыо. Здесь нет бессмысленного упрека тому, что было исторически необходимо,
изменно

мелко,

есть даже Что-то трогательное в том упорстве, с которым бессильные охватить громадное стихийное явление
современники пытались отыскать для его размаха какуюи

нибудь форму:

найти толкование для его

образов, опре-

дарования, средоточие его воззрений.
униженных и оскорбленных, в
нем видели выразителя социальной скорби
и проповедиика любви
к
ближнему. Его считали продолжателем
Гоголя и «натуральной школы» и одішм из создателей
русского реального ромаиа. Критик, преклоняющийся
перед Достоевским, иоэт Случевский, находил, что единственио прочяая ставка для оценки творчества Достоевского есть его эпилепсия. В нем усматривали специалиста по литературной нсихоиатологии, сосредоточивделение для

его

Его

называли

шего

все свое внимание на душевных уродствах, и учеврач распределял его героев no категориям учебпсихиатрии. Его ипдпвидуальной особенііостью, его

ный
ника

•

поэтом

250

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

А.

особой сферой, характерной для его творчества, назы«область неопределеішых и несогласимых чувств и

вали

стремлений, необьіЕновенных болезненных ощущений,
протииоречий мысли и дела, короче сказать психологию
бессознательного»,— как будто эта область не есть естественный удел трех четвертей поэтов и т. д. Конечно,
никак нельзя

сказать,

наоборот,

более

они

мелки,

так

кое

целое

второстепенной

малозиачительны,

точки

зрения

правда, заключенная

Формулы
скольку

мы

эти

вериы,

менѳе

они

надлежащей

характеристики

что

или

в

верны,

влагаем

в

его

на

но

частью,

верны

них новое

не снилось

старой критике,

стоевский,

конечно,

их

хуже:

так

так подменяют велитак

Достоевского,

них^ хуже

неверны;

эти

но тем

далеки от

что поистиііе

лжи.

лишь

постольку,

содержание,

по-

какое и

предложившей. Да, Дои оскорбленных,

йоэт униженных

совсем не в
том
смысле, какоі придавали этому
опредению 60-ые годы; внимание его совсем не так
сосредоточено на социальной несправедливости и ее жертвах; он, конечно, всеми силами своей души хочет, чтобы
на
свете не
было этих страдальцев; но не пороки
того или иного обществвнного строя, не страдания угнетенных его занимают, а душевная организация униженных
и уиижающих,
самая структура деспотизма одних
и
реакция других, метафизика страдания, космическиморальное его оправдание и т. д. Достоевский, конечно,
один из основоположников русского реализма, но каким
сложным
представляется теперь его реализм, как пропитан он элементами фантастики, романтики, условности, как выросли в символы громадной значительности
но

ДВА

251

СОРОКАЛЕТИЯ.

образы, которые казались то бесхитростно-правизображением действительности, то каким-то непонятным ее
извращением. У Достоевского, конечно,
больше, чем у какого бы то ни было писателя, героев
те его

дивьш

с

кашей точеи зрения неуравновешенных, душевно-боль-

ненормальных. Но какую ничтожную роль в опрев оценке их существа,
их характе.ра, их идеологии играет то, что они представляются
психиатру созревшими для его лечебницы. Как ясно
теперь, что не о больных и не для больных пишет
Достоевский, а для всех и обо всех, о нас, о тех, кто
считается нормалышм.
Конечно, нет в поэтическом
ных,

к

делении их смысла.

образе

случайного, и в этом смысле совсем не
чистый, божественно-нежный, умница князь
идиот, что Ставрогин
извращенный раз-

ничего

случайно,
Мышкші

что

есть

—

Лиза Іохлакова
истеричка. Но в миогообъемлющем мире творчества Достоевского, в его мудром
ясновидении, в громадном охвате его нравственного
мировоззреішя как далека от решающего значения, от
определяющего момента та или иная степень неуравновешенности некоторых его героев. «Психология бессознательноіо», конечно, была его излюбленной областыо, по
как плоско это нераскрытое определение, как оно мелко
вратник,

для того,
ского

что

кто

—

знает,

психология

какое

значение имеет

сознательного,

логическое

у

Достоев-

рассуждение,

рационалыіая мысль его героев. Какую бы старую характеристику Достоевского мы ни взяли, она неизменно
представляется нам в лучшем случае бесконечно бедной
содержанием: сплошное недоразумение, то-есть разумение,
неполное до извращения, сплошное «то да не то».

і

252

А.

Г.

ГОРНФЕЛЬД.

II
ТаЕ

бессильна была

читателей,
но

не

тем,

пе

умела

критика ответить
уяснить им

не тольео

на

запросы

Достоевского,

умела научить их знать его, читать его. А между
в
читательской среде назревала реакцня.

именно

Читатели
читали

плохо

его,

Достоевском

знали

читали

Достоевского,

плохо,

случайное,

потому

потому что шюхо
что

схватывали

в

новерхностное. Но
где-то в недрах душевных происходила невидимая работа. Она задерживала читателей в недоуменип пред
Достоевским; они останавливались пред ним, но мимо не
нроходили. При появлении каждого нового произведения
Достоевского они чувствовали в нем нечто необычное,
чрезвычайное, чреватое загадками, иногда как будто
чунедое и даже враждебное, но во всяком случае важное и
ценное. Читатель чувствовал то^ чего не умела
сказать и показать ему критика: что о чем бы ни говорил Достоевский, он говорил не для изображения жизни
так, как она есть, пе для обличения русской революционной молодежи, не для восхваления русского старчества; мимо всего этого, оквозь все это, посредством
всего этого он говорил о самом главном, о самом важном.
Русское общество усложнялось и дробилось. Назревали
те настроения, которые,
десять лет спустя, начали находить себе выра5кение в дѳкадентской литературе., в
моральном иидивидуализме, в отказе от идейного наследства 60-х годов, в религиозаых устремлениях. Но и та
часть
передовой интеллигенции, которая не дошла до
лишь

лишь

ДВЛ

переоценки
что верить
основах

своих
и

великих

ценностей

делать,

имела

что

своей веры.

категоричностыо
догмата,

не

воззрении

и

могла

И

она

твердо знала,

и

необходимості.

во

новых

удовлетвориться

могла

не

в

ограниченностыо материалистического
остановиться

на

иронілого.

она

недавнего

ішмеиных

253

СОРОКЛЛЕТИЯ

коротеньком
искала

искателей она почувствовала

своих

в

миро-

иного

—

и

боль-

неизбежна встреча с Додогматизма, Достоевский в своем искании, в своем горении был гораздо
шире своего догмата; его христианство было выше оффициальной церковности, его государственный консерватизм
ших

Здесь была

художвиках.

стоевсЕим.

При

всей

видимости своего

окрылялся глубоким демократизмом. В политическом рассуждении и в моральной проповеди, в общественноіі
публицистике и в историко-культурном размышлении он
неизменно говорил свое.
не обычное,
не научное;
неизменно был слабо доказателен, но захватывающе убедителен. Эта убедительность, этот пафос не увдеклн совремеиную критику. Одиа часть ее видела в Достоевском
но
преимуществу политического противняка, каким он
был на самом деле, другая обрадовалась нолитическому
соратнику, но обе стороны были равно бессильны почувствовать
кие

Для

за

колебания,

убедительностьвд Достоевского
за

критики, этой

можно

сказать,

ная, радикальная
ной

в

кармане,,

его

логматами

эпохи

решены:
или

все

его

его

великие

вопросы были,

основные

атеистическая или

реакционная, она^

поглощениая десятками

вели-

искания.

с

иравослав-

готовой исти-

существенных,

второобразных вопросов, лишь на поверхности творений Достоевского сосредоточивала свое
но

относительно

254

А.

внимание,

Г.

неспособная

ііаружную толщу

глуби. Между

их

тем

—

ГОРНФЕЛЬД.

не

что

то

вглубь.
хорошо

но

проникнуть

просто

это или

не

сквозь

замечая

плохо

—

этой

если не

то новой формулы своего исторического
пересмотра, то углубления своей культурной программы, нового оправдания своего бытия
искала русская интеллигенция. Она искала учителя— и
no старому своему обыкновению
искала его в литературе.
В этой атмосфере раздалась речь Достоевского о Пушкине. Ее называли исторйческой, и в самом деле, если е

нового

догмата,

места,

если не

не может быть связана мысль о целом
общественного настроения, то он во всяком случае есть символ поворота русского общества, поворота к
Достоевсііому. Потрясающее впечатление, произведенное
этой речыо, казалось пеожиданным и даже основанным
на недоразумении.
Недоразумение, если угодно, было:
радикальная молодежь конца семидесятых годов в этом
панегирике русскому скитальцу, в этом восхвалении русского
максимализма услышала оправдание себе, своим
стремлениям, своим мечтаниям; в этом манифесте консерватора, националиста, церковниЕа она усмотрела одобрение своему отрицанию, своему космополитизму, своей
революционности. Здесь, пожалуй, было недоразумение, и
его поспешили вскрыть таЕие борцы прогрессивного лагеря, каЕ Александр Градовский и Глеб Успенский, как
Кавелин и Михайловский. Но не было недоразумением
то, что в таком оправдании чувствовалась потребность,
и
что именно от Достоевского оно должно было
быть
получено. И когда через полгода похороны Достоевского
этим

эпизодом

сдвиге

255

ДВА СОРОІШШТИЯ.

обратились в необычайно широкую скорбную манифестаобъединившую в едином чувстве людей самых различных мировоззрений,
можно
было сказать, что мир
русского общества с Достоевским заключен, и закліочен
навеки... И
как оно часто бывает
глубоко личный,
цшо,

—

—

отъединенный голос великого человека саиостоятельно
выразил общее чувство. «Я никогда не видал его,
писал
Лев Толстой Страхову в ответ на известие о
—

смерти

Достоевского,

шений

с

—

мне

голову

в

не

не

прямых

имел

когда он умер,

близкий, дорогой,

был самый
никогда

никогда

и

ним; й вдруг,

нуншый

приходило

понял,

он

мне человек.

И

мераться

Все, что он делал (хорошее,
делал), было такое, что чем больше

отно-

что

я

с

никогда.

настоящее,

он

он

лучше... Я

мне
не

думал,

не

нришлось,

но что

Слишком

его

мысли

это

Достоевском,
ном,
ее

в

он

был

исканий

от

опора,

была

другом, и иначе
теперь только
И вдруг читаю
умер.

увидимся,

что мы

так.

Опора какая-то отскочила
Конечно, этой опоры не
ском.

иначе
но

он

нашел

от

и что

—

меня».

нашел

бы Толстой

себе, слишком
Достоевского. Ему и

сам

по

и

не

бы

потерял бы

ее в

Достоевского, как в конце
разнообразные русские люди.

Начало было

положено.

Но

в

Достоев-

далек путь
не

нужна

в

живом

ее

Достоевском бессмерт-

книгах

здесь

что
тем

его так п считал своим

то,

как

сделает,

ним,

это

было

концов нашли

только

начало.

Через три дня после смерти Достоевского в годовом собрании Литературного Фонда его председатель, известный
историк литературы

ский, говорил:

и

«Ф. М.

литературный критик В. П. ГаевДостоевсщй с первых щагов сво-

256

его

Л.

Г.

ГОРНФЕЛЬД.

литературиого поцрища заслулшл громкую известкоторая, возрастая в течение всей его литера-

ность,

турной деятельноі-ти, перешла
еще

удостаивался

не

небывалого

этого
леашт

в

что

все

у

нас

в

такис

которых

овации,

русский писатель. Тайна
общественного сочувствия

Можно спорить о
ие
признать,
проникнуты истинно-христианскою любовыо

они

бедному
В

еще

одии

свойстве таланта покойного.

достоинстве его

к

ии

этом

произведений,

но

нельзя

человеку...»

иадгробном

ііриііадлежащем

суждении,

при-

знанному литературному авторитету своего времени, как бы

сосредоточена
его

жизни.

вся

Сорок

Достоевскому при
nop, и за эти годы
коренная ошибка Гаевского; мы
следует ли назвать то чувство,

суть отношений
лет

минуло

с

к

тех

раскрылась нам віюлне
спорить о том,
которым ііроиикнуты сочинения
можем

христианской любовыо

к

Достоевского,
бедному челонеку»,

«истииноно

не

этой

любовыо определяется для нас значение его нроизведений. И во всякрм случае, спорить о «достоинствах его
произведений» не приходится. Чем неожиданнее события,
потрясающие мир, чем утонченнее тайпые движения
души человеческой. тем поразительнее та исчерпывающая
глубина слов Достоевского, в которых находят выражение разнообразнейшиѳ
новые проявлеиия жизни и духа.
Мы это поняли не сразу, но мы сумели это понять.
Это был долгий процесс. Медленно складывались новые
формулы, определяющие творчество и мысль Достоевского,
медленно отливалось

нему

в

законченную

читателей, медленно росло

Достоевского,

самое знакомство

форму

самое

С

его

отношение

умение

к

читать

произведениями.

257

ДВА СОРОКАЛЕТИЯ.

Как это ни странно, писателя, і; значительности которого уже не сомневались ни друзья, ни ітротивеики его
мировоззрения, поэта^ в котором наиболее чуткая часть
общества склонна бьтла чувствовать великого худпжпика,
знали неизмеримо меньше,
чем не только
его великих
современников. но и второстепенных беллетристов, не
всегда даже увлекавших
общественной тенденцией. a
просто дававших интересный материал для

Тургенева

Толстого, Гончарова

и

Герои

чтеиия.

Островского

и

етали

людьми, стали ходячей монетой, общественными
формулами, определяющими и объясняющнми тот или
иной душевный склад, общественный класс, нравственпое свойство, историческую категорию и т. д. Не только
своими

Базаров и Обломов, Пьер Безухий и Катерина (из
«Грозы»), но и образы более второстепенные— Калинович и Штольц, Платон Каратаев и Гамлет Щигровского
уезда
ным,

были для русского
своим, но фигуры

—

основные линии его
шие

его

дуально,

не

как

и

оставались

в

мысли,

запечатлевались в

не

сущности,

Через

не

стали в

должной

да

и

не

до

как

каком-то

смерти

су-

индиви-

стаиовились
сих

nop,

в

степени.

Карамазовых^
Достоевского Андреевский,

десять лет после появления

семь лет после

и

идеи, владев-

выделялись доетаточно

общѳизвестными, иеобходимыми,

извѳст-

Достоевского,

героев

произведений,

творческим миром,

мрачпом сплетении,

ясным,

читателя чем-то

через
автор

первой работы, по настоящему отЕрывающей путь в
Достоевского, совершенно правильно объясняет появление этой работы тем.
что «хотя Достоевский и внесен
в

пантеон

мировой литературы

каким-то

безмолвным
17

258

А.

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

но до сих
nop оставлен критикой
комментария и
стыдно сознаться
прочитан людьми, наиболее близкими

общим признанием,
без

почти

даже

и

всякого
вполне

яе

—

—

литературе». Работа Андреевского, как он указывает
нримечанип, и была задумана «как путеводителъ е
«Братьям Еарамазовым» в виду того, что в то время
еще ее многие осилили этот роман».
В высшей степени показательно это замечание свик
в

детеля достоверного и осведомленного о том,

Достоов-

что

время внесен в пантеон литературы лишь
безмолвным признанием. Это значит, что и здесь кри-

ский

это

в

все еще

тика

Достоевском
поддержки
жащего

отставала от

мнения,

ствѳнного

и

в

хвалители

—

масса,

чувствуя

смутно
к

этом постижении

на

его

обще-

от

разбираясь

значение,

в

искала

были

хвалителей было достаточно,— нужны

исследователи, раскрывающие
и

массы.

нлохо

искала формулы,
искала надлеДостоевскому. Нужны были не

критике,

отношения

читательской

эта

и

его

смысл

образов Достоевского

художественного творчества

основывающие его высокую оценку, его предчувствуемую
значительность.

Два выдающихся явления критической литературы о
Достоевском предшествовали очерку Андреевского, но,
при

всем своем

«Три

щены не

гиозному
ства

весе,

они не

дали, того что было нужно.

Владимира Соловьева,
художнику Достоевскому, а

речи»

мыслителю.

Достоевского.

мысль,

не

созданиях,

столь

здесь

—

в

сущности,

посвя-

релитворче-

исключительно

0 религиозных

элементах

напряженно насыщающих

может не вспомнить
но

в

речах

всявий, говорящий
Вл. Соловьева

—

его
о его

ничто не

ДВА

259

СОРОКАЛЕТИЯ.

опиралось на художественное существо этих созданий.
Здесь моралист говорил о моралисте, богослов о богослове,

публицист

никновения в

ским

публицисте,

о

данная здесь^ дана

как-то

живую

проникновением

—

издалн,

плоть

и

высокая

абстрактно,

писателя.

Этим

запечатлеиа статья

оценка,

без про-

аналитиче-

МихайловсЕого

«Жестокий талант» в сущности, первая в русской литературс работа о Достоевском, которая может быть названа исследованием его творчества. Здесь впервые его
творчество рассмотрено, как единое целое, пропикнутое
не только единой мыслыо, no и сдиным эмоциональным
началом, здесь впервые отмечен и выдвинут ряд образов, зпизодов и замечаний в произведениях Достоевского,
вне
которых певозможна его полная и убедительпая
характеристика; резко расходясь со своими предшественниками в определении самоіо существа личности и творчества Достоевского, Михайловский впервые указал одну
—

черту.

столь

конѳчно,

существенную

должно считаться

и

с

очевидную,
ней всякое

что

теперь уж,

исследование.

Но это только одна черта, одна частность
и
в этом
была ошибка Михайловского; в частности, хотя бы существенной, в определенной черте, он хотел видеть как бы
идею-мать всего целого, сложного и противоречивого,
в жестокости таланта,
в жестокости человека усмотрел
основу для уясвения и оценки всего творчества Достоев—

—

ского.

Много

лет

спустя

опублииованная

покаянная

Львом Толстым панегириста Достоевского
Страхова блистательно подтвердила всю правоту Михайловского,
который на основании чисто литературного
анализа произведений. на всех производивших впеча-

исповедь пред

17*

260

тление

ГОРНФЕЛЬД

Г.

А.

захватывающей

пришел

проповеди

убеясдениіо,

Но

жесток.

что

автор

гуманности,

чистой

был
исчерпывает лпчности
Достоевского; в неі нет разгадки его творчества. ее
надо отметить и поставить па свое место. Что бы ни
говорил критик о писателе, на нас действует то, в паколі
ключе, в каком тоне даны его суждения.
Здесь--не в
категорических заявлениях, а в оттенках, между строк
к

жестокость

эта

их

no

существу

не

—

подлинная

заключена

Михайловский

ни

отношепие

автору

этой

к

оценкой,

писателя,

оценка

и

как

высоко

дарование Достоевского, нашо
«Карамазовых» определяется нс

ставил

осложненной столь полновесными

оговор-

ками.

Так

или

иначе

работы

Михапловского

и

Влад.

Со-

были важнейшими показателями той атмосферы,
в
которой сложились первые попытеи по новому подойти к Достоевскому, но новому заговорить о нем.

ловьева

Насколько
то,

что

лась

наеыщена

была

непосредствепно

за

работа Розанова «Легенда

По намерениям автора,

это

атмосфера, показывает
Андреевского появи-

эта

очѳрком

—

о

по

великом

пнквизиторе»,

стародавней традиции

критика, сколько публирелигиозного единомышленника. «Легенда» привлекает внимание Розанова потому
лишь, что «в ней схоронена заветная мысль писателя,
без которой не был бы написан не только этот роман
(«Карамазовы»), но и многие другие произведения его;
по крайней мере не было бы в них всех самых лучших
и высоких мест». Но именно эта сопувственная публицистика несла в своих подробпостях, в свонх придаточ-

русской критики
цистика

—

не

столько

политического

и

261

ДВА. СОРОКАЛЕТИЯ.

предложениях ту высокую литературную оценку,
которая делает книгу Розанова наиболее выдающимся
явлением критическоіі литературы о Достоевском.
Дело не в том, какое значение придавал Розанов этой
ных

«заветной»

религиозной

мысли

Достоевского;

дело

в том.

раскрыта. в каком окружении показана. Что бы
ни говорили о Достоевском до Розанова, как бы умны и
любопытны ни были данные до тех nop характеристики,
здесь впервые почувствовалась конгениальность критика,
здесь впервые заражающе прозвучало волнение, с котокак она

рым должны были вскоре заговорить о Достоевском все,
здесь нашло глубокое выражение веяние времени, которое
всех привело к Достоевскому, здесь он внервые определи/іся,
как
«властитель дум»
поколеиия. Сам Розанов
был как бы вне поколений, ыо пастоящими представителями этого
ными

поколеиия,

выразителями

Достоевского
надо было

явились

открывать

оформленного Достоевским,

своего

времени

Мережковский
Достоевского

и
ни

иол-

характеристиках
Волынский. Им не

в

для

себя.

ни для

русского читателя, но их книги
книги о себе
показали, какова сила воздействия. оказанного Достоевским на
его новых читателей. Не у Соловьева, не у Андреевского,
не у Розанова
здесь
впервые основой отношения к
Достоевскому явился тот пафос, вне которого и до сих
nop немыслимо плодотворное суждение о Достоевском.
Лишь теперь, после многих лет вралгдебного недоумения
и почтительного отчуждения, Достоевский начал занимать
в развитии, в мысли русского читателя место, сходное с
местом, кото|)ое занималн в ней Тургенев и Толстой. Теперь
—

—

—

—

исследования следовали

за

исследованиями,

оценки

яа

■

262

Г.

А.

ГиРНФЕЛЬД.

о Достоевском,
неверующий Вересаев,
или адогматик Шестов,
основной тон их разнообразных суждений один, ключ
одип, и основой всего, что они говорят о Достоевском,

оцѳяжами,

и

бы

кто

ни

говорил теперь

церковно-верующий Булгаков
упорный марксист Переверзев

или

иначе

одним

стал

—

всеобщее убеждение,

является
так

или

вогаед

он

из

наших

он

чуть

не

неустраним,

что

кровь,

он

нлоть

воснитателей,

временами

влиятельных^

что

нашу

в

и

одним

из

самых

руководи-

основным

телем.

III

Это воздействие

более важно, что, в сущности,
будто русское общество усвоило
целиком мировоззрение Достоевского,
редигиозное или
общественное, нравственное или политическое. Если сопоставить того
русского читателя семидесятых годов,
для
которого Достоевский был автором пасквильных
никак нельзя

«Бесов»
ных

и

в

людей»,

своего

тем

сказать,

лучшем сдучае гуманным защитником «беди

нынешнего,

учителя,

великого

ощущающего

то

один есть носледователь

что

разница

Достоевском

в

совсем не

Достоевского,

том,

в

другой

а

его

Русское общество не переделалось
Достоевского; об этом, между прочим, доста-

идейный нротивниіе.
но

указке

точно

энергично

отравлявший
шего

заботился

политикой тех,

назначения, вгонявший

сервативного
строения.

—

в

лучшем

наш
кто
в

оппозицию

смысле этого

Русское образоканное общество,

общество, идейным средоточием

строй,

политический

был создан

людей

слова
—

луч-

для

—

кон-

умона-

скажем,

которого были

то

универ-

V

ЙГіЗ

ДЙЛ СОРОКАЛЕТЙЯ.

массе

или

земство,

в

—

свой символ веры

православия,,

ни

оно

ни

не

само-

державия, ни нациоиализма даже в том смысде, в каком
уваровская триада входила в мировоззрение Достоевского.
Если оно отошло от узкого материализма шестидесятых
годов, то оно не отреклось от освободительной мысли,
от того идеализма сороковых годов,
над которыми так
презрительно издевался Достоевский, рнсуя Еарикатуру
на Грановсішго. Если оно отошло от Писарева и писаревщины, то не отреклось от Белинского, который для
Достоевского был «смрадное и тупое явление русской
жизни»,
не отреклось от Герцена, от Тургенева,
изображенного Достоевским в виде отвратительного ничтожества, не перестало чтить и отстаивать ту западническую прогрессивную гражданственіюсть, которой
Еавелин

u

Градовский,

стоевского на них и

изменило,

как

ни

на их

но

выросло

оно

Достоевским. Оно
мыслителем,

оно

снорило
к

—

и

учили

культурно-общественное
и

выроело

отвергло политика,

прилепилось душой

его

пламенно нападение

Русское просвещенное общество

нравление.

спорит

художнику;

с

ничему

Донане

в

сбдижении

с

но

сроднилось

с

публищістом.

но

оно осложнилось иска-

Досгоевского, обогатилось его методами. Оно поглубину его захвата, бесстрашие его отрицания,
преклонилось пред трагичесЕой еерьезиостыо его

ниями

няло
olio

существа.

Оно привыкло

ѵ

не

либеральным, радикальньш;

атеистичным,

принядо

ареной политической работы
перестало быть в общей

толстый журнал,

ситет или

подполье

ценить

учителей жизни, и здесь оно
моральной сосредоточенности,

в

своих

художниках

нашло

высшуіо

выешее

напряжение чув-

степеаь

I

|

^64

ства ответственности.

жественный роман,

чество,

как

ГОРНФЕЛІіД.

Г.

А.

Поэзия, как легкая забава, худобезразличная картина быта, твор-

как

любопытствующей

игра

мысли

—

вот,

что

созданий Достоевскоіо. Он восдитывал в читателе религиозное отиошеиие
к жизни,
и
в напряжение этой религиозности
входило не только
напряжение чувства и воли, но
и
напряжение мысли.
Оттого так властно захватил
он
не только
своих
единомышленников, но и гвоих
нротивішков: споря с ним, возмущаясь им чли преклоняясь нред ним
все равно
мимо него не пройдет тот, кому дорога истина: ее надо искать вместе с
ним. Он пропитал собой наше самосознание; темными чарами, каких не знает светлое, ясное, солнечное искусство других наших великих писателей, он вовлеЕ нас
в огненный круг
своих мечтаний, своей мысли,
он захватил нашу душу так неотразимо, точно опа открыла
в себе новую неведомую стихиіо, точно только и ждала
этого таинственного, но родного зова:
пыло

бесконечно чуждо мельчайшему

—

—

0, отрашных
Иро древний
Как жадно

Внимаѳт

Но,

конечно,

сих нѳ пой
про родимый.
души ночной

песѳн

хаоо,

мир

повѳсти

не для

ночной мир души,

не

из

пюбимой.

того

отк)

ыл

Достоевский

этот

для того открыл его. древнее, его

чтобы оставить ее в иредеНа то он великий художник, чтобы вести нашу мысль от первичіюго мрака к
нросветленшо, оі хаоса к космосу. И нет нужды здесь
заниматься определением того, чему научил пас Достоевиеконное

лах

ночи,

родство
в

с

хаосом,

пределах хаоса.

265

ДВА СОРОКАЛЕТИЯ.

сеий,

дал он нам.

что

чтобы дал
Его мысли
стали
ими.
па

он

На

то

бесконечно различны,

мы

Но дал

бесконечно разное.

нам

вышли
яа пределы его книг,
его формулы
обиходными, его слова крылатыми, его герои своГромадно его воядействие на теоретическую мысль,

филадофа,

богослова, психолрга,
церковного политика, который смог бы пройти мимо
Достоевского, мимо его потрясаіощих конфликтов, мимо
себе моралиста,

его

сатаішнской диалеЕтики,

ток

наново ноставить

Это

мимо

страстных

его

важнейшие вопросы жизни

дискурсивііой

не сила

мысли,

это

пламя

мается,

что

если

существо

Достоевского,

менее

осознано,

нереведено

или

иррационального

попы-

и

духа.

художественный

это

пафос,
более

познания

—

ду-

и

мыслителя,

как

толкователями из

предощущений е ясным определениям,
особенности его художественной личности, его твор-

области смутпых
то

ческих

приемоіі

прежде

всего

лена и
мы

художник;

необычайііую

но,

поэтом.

нытаясь

ние, слишком

идеология

высоту

охотно

оь-ры-

искусством;

его

склонны

ду-

мастерство. Мы наслаждаемся
уяснить сеое это наше наслаждесосредоточиваемся на мыслителе, и
его

попятно, потому что это если не единственная до-

ступная
случае

сторона

нам

линия

ство

Достоевского

еслине уяснить,

тайну

деятелыюсти,

его

наименыпего

жеп
тить

его

уяснив себе идеологию художиика,

же,

мать, что уяснили себе

оно

Достоемкий был

еіце далеко не уяснены.

велиіиій

вознесена в

его

|

Невозможно прсдста-

нравственного мира.

познание

вить

іі

он всем.

вее

сопротивления

еще ждет анализа,
то

хоть

ыастерства.

указать,

то

во

всяком

Итак, искускоторый долназвать.

Надо помнить,

что

наме-

если

у

I

266

A.

быди

нас

поэты

образов,
жения,

по

их

Достоевского

емкости,

пластаческой

по

подобного,

ему

выше

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

по

и

выразительности
размаху изобра-

живописной силе, то не было

и

было равного

не

но

широте

неожиданности. Мелкими и

по

необычайности,

ничтожными

кажутся

—

по

хотя

убедителыше, хотя бы бесспорные
указания на
в которой он принадлежал, на влияния
Гоголя
Гофмана^ которые он цретерпел. Все это имеет зна-

бы

и

—

школу,
или

историка,

чение для
с

его

эпохой,
стиля,

нием

но

ского, просто
нам

с

для

которого

взгляды

Н

искусство,

его

связь

людей

лицу,

Достоев-

он кажется

феноменом, упавшей

неба

с

производят, конечно,
его
мировоззрение, но

не

люди,

его стиль.

с этими

Поразительна

самая

Болыпе, чем ктоболыпе, чем у когоиикто никогда

воззрения в личность своих
героев, сообщать им такую потрясающую живую силу.
И у Гончарова Райский сплошь и рядом говорит то, что
думал Гончаров, и Потугин в «Дыме» есть выразителв
взглядов Тургенева, и Пьер Безухий и Левин живут
не

переливая

не
его

воззрениями.

либо, Достоевский писал с себя, и
либо, его герои выражагот его мысли. Но

I

поэта

созда-

с

впечатление

это

Достоевского,

этих

связать

когда мы просто вчитываемся в

остаемся с ним лицом к

чудом, внеисторическим

диковиной.

важно

линией латературного развнтия,

умел,

мыслями

и

порывами Толстого,

становятся в

теля,

свои

такой

герои романа не
нировозарения, нигде

нигде

героями

но

степени самым

нигде эти мысли

существом

являются
нет этого

в

их

такой

не

носи-

мере

всепоглощаю-

щего эмоционального охвата, делающего из мысли, из слова

какой-то

заряженный

взрывчатым

шттщттт

веществом

——

спаряд,

ДВЛ

267

СОРОКАЛЕТИЯ.

таящий под своей оболочкой громадную разрушительную
силу. Тихим умствованием. вялой теорией кажутся все
юловиые
волвения
Андрея Болконского и Нехлюдова
пред этим остервенелым напором, пред этой воплощен
•

ной действенностью мысли

художникои

ших

гранита,
том

виде,

образы

если

других боль-

высеченными

называют

нами

подземные

его

в

Достоевского,

и

когда

в

вул-

силы

этой сверх-

человеческой эмоциональности несравненная ыощь
лектики

из

гранит расплавленмый,

вулканической лирике,

этой

в

и

извергают

каком

в

Вот

кана.

праву

no

здесь пред

то

—

диа-

|іационалыіо разлаіаем

мы

стараемся воссозда.ть

строй-

ный очерк его идеологии, мы закладываем лишь

иервые

эту диалектику.

кални его

когда

мы

изучения.

Это изучение едва начато. Будет время: новые его
срсдства дадут нам возможность связать воедино мнровоззрение
пость

зов,

с

поэта

с

приемами

деталей

Если русская критика успела

в

ее

жет,

такого

не

влияние

іюказала,

Романисты
маиия

его

сможем
на

то

отношением к

как

говорнть

русская изящхудожеству До-

многозначительно

творчество. Мы

целый
не

в

о

пе

школе

можем

Достоевского,

ряд иисателей совершенно
и сначала его

влияние

ностпо, ограпичиваясь внешпей оболочкой

быть

может

и, быть
но

моего

очевидно.

опередили общего сознания, общего

Достоевского,

себе

поставить

только

исследования,

словеснобть самым

судьбах

лич-

обра-

оденке его произведении

трудную задачу
стоевского

его

ткани его

искусства откроет новуіо страницу

его

истолковании и

ная

мастерства,

его

стилем; исс.іедование самой

его

пони-

было поверхего

образоп.

268

А.

Естественно:

тот

влиял

ГОРНФЕЛЬД,

Г.

Достоевский, который
Достоевский был

был

ступен тогдашнему взгляду.

изобразителем больной
пстерического.
,:іегко
его

—

называем

и

болезненной

и

мысль

психологии вызывали

Впоследствии

проявления

его

полунормального,
которое мы
ранние подражатели
именно этим сосредо-

того

психики

достоевщиной,

Достоевского.

влиянии
чилось,

довсех

психопатического состояния,

Альбов, Будшцев, Муравлин—

точением на

для

в

утон-

это влияние

творчестве

Андрея

о

Белого

и

Леонида Андреева, Федора Сологуба и Ремизова показывают, какие крупнйе писатели захвачены этим создателем новых форм. Еще глубже его воздействие там,
где
не проявляется
в
таких отчетливых
формах,
в
нсопределенных оттенках, в неуловимых настроениях, в
лирике. Литература символизма и декадентства, литера-

оно

—

тура индивидуализма и нео-романтизма, литература, отрицавшая быт и в необычайном искавшая воплошения

обычного,
причина

сплошь

как и

перестал быть
ностыо,

Мир
телю,

его

прошла под

знаменем

в

воззрений

Андреевский.

так же

все

же

мало

неизвест-

знакомым.

открыт теперь русскому

чита-

образов. Теперь нет нужды в таком
путеводителе по Достоевскому, какой дал

мир

элементарном

—

—

родной стране достопочтенной

писателем читаемым и

как и

Достоевского. И
Достоевский

следствие этого воздействия

его

Он усвоен

дения слились для

как

нас в

единое целое,

его

произве-

одно цельное творение

и

вли-

автора. Для нас Ставрогины и Карамазовы, Фома Опискин и Раскольников,
Парфен Рогожин и
Версилов, Неточка Незванова и Грушенька не
странные незнакомцы, не ненормальные субъекты, не своелись

в

личность

269

ДВА СОРОКАЛЕТИЯ.

чудаки,

вольные

фантастические

не

люди, частицы

вые

частичные и
кого

мы

—

все

его

—

его личности

«Он умер в'
унес с собоп

глубииы,

более загадочиого,

что

творений

его

я

несет в

себе

загадка

—

отгадку.

и

развитии

полном

своих

сил

бесспорно

и

гроб некоторую великую тайну. И вот
теиерь без него эту тайну разгадываем». Однако
—

многое в

и

вающая

лирика

какого

умершего
—

с

бы

столь

этой соблазшлощей речи
подлежит

не

собой тайну,
то

ни

веческое

разнится

но

великого

преждевременно? Еому

мир?

существо^

ли

—

«Всякий

чудо»,

—

Достоевскому,

в этом

особенно

даже из малых
и в

конце-

всякое

чело-

недолго сознательно смотревшее

человек

есть

мыслитель,

сказал

конечно,

он

поэта,

собою некую тайну

хоть

захваты-

эта

оговоркам? Да,

ли

было

—

-дано высказать все, чем жила его душа,

концов не уносит ли с

на

ц

|]

однократное, неповторяестоль многим

обязанный

неповторяемость, это своеобразие
есть тайна всякого существа.
Но в том-то и разница
между заурядной человеческой козявкой
и
творческим
—

умом, что, уходя

и

эта

от

нас

навеки,

не

|

произведений,

в

Нушкин унес

мое

его

вдохновенный конец пупіЕииской речи Доне раз применялся к самому Достоевскому:

Известен

сих

их

все

велика,

тем и

стоевского и

от

героя

главного

загадки.

Но загадка
гения

мы

жи-

выразительные вошющения души их велиНе отдельных героев Достоевского напонимать за эти годьь
не его интригу. нс
не его романы,
а самого Федора Михайло-

образы,
вича Достоевского,
более глубокого, чем
его

как

а

создателя.

учились

чем

измышлоиия,

мира, частицы нашей души,

живого

оставляют

нас

оди-

\

270

А.

нокими

ники;
и

беспомощными

и

ясность

великие мыслители

тайну

иекую

не только

некую

ГОРНФЕЛЬД.

Г.

уносят

они

с

худож-

и

собой,

но

Да, громадная работа

оставляют здесь.

определяется перед нашей мыслью и нашим чувством,
оторвавшись от большого произведепия искусства, останавливаемся с испытующим папряжением перед
его смыелом.
Но в нем не тайна, в нем вопрос, и это
великая
разница.
Это вопрос
поставлснныП, вопрос
когда мы,

уіісненяый большим умом,
пред

ним.

получили

мы

метод, руководство,
не знает

тов
и

занято,

сов,

стало

преемственности,
в

достижениіо

доступной

исследовании

их

поэта, что он унес
с

собой

поверхноотной
зал
в

ее

том

везде
его

отныне мы
в

значение,
не

не

ним.

1921,

в

в

Не

тайным

том

его

в

в

в

тайну

его

тайну,

личности,

в

жутком одиночестве,
о

своем великом

пока

она

лиіва
не

явления,

им

ука-

И
что

оставленпую

судьбе,

мы

без него,

как

его
не

он

он
что

существе.

нашем

к

величие

том

сделал то,

ои

смысл

что

их

в

единственный пуіъ

—

мире,

в

беспомощны,

Достоевсішй
И, конечно,
могучей опоры

сказал

этой

жизнй,

творениях,

его

разгадываем
с

в

вопро-

смене этих

до него каза.иось явным,

мысли

—

истины,

определении,

их

собой тайну; наоборот,

с

бсссильны

Других отвефшюсофия,, тем

как
в

нам истины.

небытия,

из

не

и ответ.

и

в

мы

к отыеканию

быть,

вопросы,

ставит

усложиении,

принес

путь

искусство: оно,

ведь

что

их

в

а,

потому

и

в нем

учителе,

а

вместе

человеческая мысль,

сможот отказаться.

от

Роковой клоун,

забавное
преетавление.

Государственное
в

История

евето-

Украины, вьшустившее
Эренбурга «Ірест D. JE.

издательство

Ильи

новую книгу

свет

или

Европы», предпослало роману

гибели

тельную заметку,

не

во

основательную,

всем

очень

галантную. Заметка попросту открывается

нием,

что

ский комплимент,
дователен и

построен,

в

до последней

ясеи

очень

элементарен

и,

то

тех, кому

в

если

тем,

очень

что

отвергнутый,

доллшо

Эренбурга

после-

запятой;

он очень

просто

характеристиках,

очень

возбудить некоторые вопросы,
он показался сумбурпым.
при всей затейливости и фантастич-

его,

Затейливость выдуміш умеряется
уже выдумано; фантастиви в
чем полагается всякой утопии; а так

просто.

многое на свете

не больше,
фантастическое изображение

романе
как

в

не

Роман

снособен

понятен

Содержание

дальнейшем

незаслужеішым.

назвать вполне

ности,

зато

заявле-

роман Эренбурга «оставляет впечатление сумпроизведения». Этот вступительиый издатель-

бурного

не

вступино

желательного

всегда

исходит из недовольства сущим, то утопия, как это бывало

не

раз,

являетоя

здесь оболочкой сатиры.

272

А.

Г.

ГОРЯФЕЛЬД.

Итак Еис Боот, случайный результат четырехмииутной
забавы принца монакского с голландской рыбачкой, всесветный бродяга и сентименталышй авантюрист, пламенный

[іоклонник

провокатора»

Эренбург

о
котором рагсказал
предыдущем романе, этот Енс Боот,
гпусностью буржуазной Европы, решил

ее.

«Трест D.
Европы) и

Е.»

—

Для этого
(Destruction

посредством

оп

of

следовательно
от

Europe

Еолоссальных

рассказывается

—

техничесі;их

Подробно

романе,

как

и

и
по-

погибла

французских танков, Енропейская Россия

небывалых

снарядов,

тсчной проказы,

Всликобритания

Балканы

Скандинавия

от

от экопомической

гражданской войны,

изображепы

в

в
Америке
Разрушепие

образовад

средств треста добился споей дели.

Германия

нежный
«велпкого

Хулио Хуренпто-,

уничтожить

от

осуществитель заветов

своем

в

возмущенный

иных

Европы,

возлюбленный

и

идеалист и жестокий

и

т.

д.

и

Польша

от

скоро-

эпидемии сонливости,

разрухп,

Франция

Обстоятельность,

с

от

которой

приключения, несколько
мотивирована. Совершенио неясно,
почему для каждой европейской страпы потребовался
особый вид гибелп, когда их свободно можно было иовсе эти печальные

тягуча. ибо совсем

не

губить гуртом. Молодежь, обучающаяся
поэтике, Еонечно, легко

объяснит

эти

студиях новой
ненужные длин-

в

«задержание». Иа наш взгляд здегь
пе столько задержание, сколько
недержание: разгул словесной выдумки, мало оправданной общим замыслом.
Так или иначе, усилиями Енса Боота и его сотрудниеоб было истреблено 300 миллионов человек; но жалеть
их нѳ приходится: потому что, если бы их не истребил
ноты тем,

что

это

—

РОКОВОЙ

Трсст

273

КЛОУН.

Боота, они сами в нескончаемых междупамеждуусобпых сварах все равно истребили бы
друг друга: таково убеждение Епса Боота. По завершеиии своего
лгизненного подвига Енс Боот,
последний
свропеец и любитель Евроиы, приник к ее лону и, тав
Енса

родных

как

и

ему больше

Все

это

ничего

рассказапо

в

делать

оставалось, умер.

пе

веселом

тоне,

с достаточпым ко-

юмора висельника^ Еоторый соответствует
всемирно-историчесЕой сатире. Ядом злейшеЁ насмешЕи
личеством того

обрызгано
мыслители

Европе

в

и

все:

дурачви,

ее

ее

политиеи

и

обыватели,

буржуазные кровопийцы

революционные освободители. Эта

и

ее
ее

остроумна, мо чаще совсем не ядовита
подобно всякому яду,
иаправленному на организи,' притерпевшийся к отраве.
Ибо мы ведь знаем, ййё остро в течение вева обличали
насмешка подчас
—

сытую
мом

Европу

она

самое

в

ее же

среде,

принимает участие

разнообразие

обличительная

убийственной

и

предметов,

насмешка

циниз-

с Еаким веселым

в этом

обличении. А

на

романа,

которые
лишает

главное;

нішравлена
ее

подлинно

силы.

Книга начинается с кусательного изображения завтрака
американсЕОГо миллиардера мистера Твайта
и вплоть
—

до конца уязвляет

буржуазную
буржуазную

психологию,

буржуазную

государственность,
мораль, буржуазный быт.
Это не всегда свежо, но всегда уместно. Однако, обращаясь ito всякому
иному быту. автор не выходит из
той же сметлнвости. Вот. например, изображение русского быта
в
1927 году (двадцать седьмом это не
ошибка: мы в области утопии)
итак, 11-го апреля
—

—

19^7 года

«в

Козлове

в

■

комиссариате Ваня Глобов до18

\-

.

274

А.

Г.

ГОРНФЕЛЬД.

\
прашивал воришку, стащившего у заезжего директор:
Жесноіо Треста черепаховую лорнетку. Глобову был
скучно.

Воришка

каялся,

а

времени прикладывался

от

к

милицейский, ругаясь, врем|
Ванькиному заду Еазенны?

За стеной дочь комиссара разучивала револш
вынул из кармана
Сони Зайкиной и Карла Маркса. Соня ему измениліі
Маркс давно умер. Ваня зевнул и лег на диван». Та&в провинции.
В столице четырьмя годами позже таь
сапогом.

фотографиі

ционные мелодии. Глобов

встречают новый
вито
гая

Всех

превзошел

бифштексов,

8

всех

каждый, пренебрё
гражданин Хапьян. Oij

три-четыре бифштекса

ели по

соусами...

съел

в ресторане Эксцвнтрик
трестов Москвы. Они дела,

1931 год:

собрались заправилы

чять

вьшил

бутылок

шампанског''

|

разномастных девиц. Ровно
полночь, когда секундная стрелка показала 60, гражданин Хапьян встал и запел гимн Республики:
и

подрядил

на

Вставай,

вывоз

1 1

проклятьем заклеймегшый

Весь мир голодных

Тотчас

же

шампанское,

все,

бодро

и

рабов.

жевавпше

бифштексы

и

глотавшие

встали.

буятари, мечтатели и аскеты, соЕоминтерна на товарищескую'
вечеринку. Делегат германской коммунистической партиіі'
тов. Геккель произнес речь; «Безумие умирающей бурТу

же

песню

бравшиеся

в

пеіи

помещении

нерешителыіость вождей пролетариата уже
Но это Пиррова победа империалпзма. Мы можем со спокойной уверенностыо глядеть в
грядущее. На междѵнародном конірессе в ІЩеневе наща

жуазии

и

погубили Германию.

роковой

резолюция получила Ѵе
летариат освобождается

И

Кажется,

так далее.

Хапьяна

нина

не

не

.f

другом гражда-

/Г

свежесть
в

no

принять

то, что,

участие

в

Геккеля,

ядовитосіь

и

этом, ибо

протяжении двухсот

на

остроумия. Важнее
ждают

надо быть

достоинству

no

рода сатиры. Но дело

остроумным

малу про-

Жало

голосов.

иллюзий».

единомышленником товарища

и

чтобы оценить
этого

всех
от

275

клоун.

пельзя

страниц

быть

когда мистера Твайта

Тресте

убе-

уничтожения

для

Ерропы, ему среди прочих доводов приводят и такойі
«Единственное, что европейцы разводят с известной последовательностью,

это

сообществ,

социалисты, анархисты

как

ііолитической

членов

различных

престунных
и

прочие

не-

памфлетическое изображение буржуазной

Это

годяи».

то:

мысли

столь

ясе

свежо

остро,

и

как

и

Твайту социалисты
представляются преступным сообществом, а анархисты^
бандой негодяев, сомневаться не приходится, Возникает,
цредыдущее. Но

вопрос:

однако,

разных

толков

стером Твайто

бунтари,

том,

в

в

что

этом

мпстеру

воззрении

на

революционеров

собственно, разница между миИльей Эренбургом? Одному социалисты,

какова,
и

революционеры

представляются

другой изображает

преступными

Но этим
исчерпывается. Есть все же глубокое
рааличие в этом деле между мистером Твайтом и Ильей
Эренбургом: мистер Твайт все время серьезен, а Эренбург шутит; для мистера Твайта революционеры смертельные
враги: или он их слопает, или они его; для
него это
дело жизни, а для Эренбурга'
дело литературное. Оттого он и побивает товарища Геккеля аргунегодяями,

сходством дело

их

\

сплошного

идиотами.

не

—

18*

.,

.

/

276

л.

мисіера

ментами

гогчмауіьд

г

Твайта,

мистера Твайта уничтоікает

а

точкоё зрения товарища Геккеля.

Менее
что

в

всего

я

последней

попрекать Эренбурга

склонен

борьбе

том,

в

двух общественных миров

он не

всей определенностыо на одну сто|іону Но
широта идейная, широта художника есть не только
нраво, но и обязанность. Позиция au dessus de la тШс

стаиовится со

ведь

достоиная лишь в іом случае, когда она
творческая. Скептицизм содержателен лишь там, где
питается напряженным чувством отвегственности. Иначе
старая поговорка duobus litigantibus tertius gaudet получает тавой пѳревод: двое быотся на
смерть, а третий
есть позицпя

хихикает.

и

На воирос

о

осіавид

покое

Еас Боот

в

отвечает

ответ таков:
это

никак

четыре

разное.

«этого я
не

побериі»

чорт

том, почему

это

незачем

Скажу

истреблять

не

сушественный
вам

лучте

основательно,

было сделать выводы: раз
хуже,

же

самый

но

не знаю.

интересует. Что

Вот

і нусную Европу
гнусных материка,

погубил

он

столь

знаешь,

ЬОО

и

но

из

что

миллионов

его

больше: меня
что хуже,—
надо

этого

лучше

человек,

и

что

неза-

идеологический фундамент под это истрене мог,
Енс Боот не удержался;
уиичтожить Европу ему не удалось, но роман о своих

чем

подводпть

бление.

Но Еис Боот

подвигах,

о

своей психологии,

под псевдонимом

Почему

Эренбурга,

о

своей

идеологии, он,

написал.

титанический получил осущемикроскоішческое, объясняется очень просто: в сущности, ни
Енс Боот, ни Илья Эренбург не
зпают, что делать с Европой. Жистер Твайт знает, товазамысел столь

ствление столь

277

РОКОВОЙ КЛОУЯ.

рищ Геккель знает,

а

эти

зпают.

не

He знают,

но

дей-

ствовать желают.
в России,— говорит Енс Боот.
я
любил
белыми, но регулярно засыпал на лекциях об
историческом материализме. Хороните Европу по каЕому

«Находясь

драться

—

с

разряду,

угодно

уважения

хороните

но

чувства уважения

к

скорее,

бы

из

моему чувствительному носу».

0з

ее

хотя

своему чувствительному носу Енс Боот уни-

к

Европу,

своих и чужих, белых и красных,
рядом он дрался, и тех, против кого он
дрался. Он дрался потому, что «любил драться», а Эренбург написал книгу о его подвигах потому, что любит
шутить.
В предуведомлении от издательства говорится
об «анархо-индивидуалистической фразе» Эренбурга. Но
чтожил

всю

тех,

кем

с

позвольте

не

—

анархисту

заинакомыслящих. Еакоіі
вселенская.

зать,

Еакой

это

и

не

индивидуалисту встушться
индивидуализм? Это смазь

же это

анархизм? Это,

с позволения ска-

наплевизм.

Для примера вот один апизод. Обличая гнусность разлагающейся Европы, Эренбург рассказывает, кав, накануне
окончательноі гибели Германии, в ночном кафе в Галле
«танцовали две сорокалетние красавицы, сестры Эмма и
Минна Лейзер, совсем голые. Они ііриветливо улыбались
и
пахли потом».
Жы не сомневаемся в том, что это
отвратительное Эренбургу эротическое представление подавалось мещанам города Галле под предлогом искусства,

эстетики,
пахло

высоких

потом,

но

мецкие мещане, но
охотно

достижений культуры и
высоких достижений

ради
и

затыкают свой

Енс Боот

и

Илья

чувствительный

т.

д.

Правда,

не только

Эренбург

нос.

не-

очень

27В

А.

Г.

ГОРНФЕЛЬД

Судите сами. Один герой Эренбурга, миллиардер мистер
Хардайль, только что обвенчанный, прилетев в пустыню
(бывшую раньше Европой), все искал здесь деревьев, в
он мог бы
предаться с своей молодой
радостям ліобви, от каковых она до сих nop
уклонялась. Однажды утром, отыскивая в поле свою
любимую Кэт, он наткнулся на горестную сцену: «Кэт
лежала на траве, а на ней лежал голый туземец (то-есть
европеец, поэт) в жплете, с лицом, поросшим шерстью.
Я крикнул:
«Еэт!»
Но ни она, ни человек-зверь не
услыхали моего достаточно громкого окрика, так сильно
они были заняты своим занятием. Увы! У меня больше

которых

тени

женой

—

не

—

оставалось

именно

дерева.
традь,

тем,

сомнений:

никаких

чем

я

хотел

Я стыжусь вас,
описывая

эту

это

заняться

оеро

системы

было

занятие

Еэт

с

под тенью

Ватермана

и

те-

сцену!».

Мистер Хардайль стыдится описывать эту сцену, Илья
Эренбург не стыдится. Сестры Эмма и Минна Лейзер
тоже не стыдятся.
Ибо и Эренбург, и сестры Лейзер
нротив этого искуснравится, и милая
непристойность, которую он себе здесь разрешил, рассказана забавно и
остроумно. Я думаю только, что,
разрешая себе такие сцены, незачем обличать сестер
Эмму и Минну Лейзер и их созерцателей. Это лицемерие ничем не лучше лицемерия мистера Хардайля, ми-

служат искусству. Я
ства, искусство

стера Твайта

и

ничего не имею

Эренбурга

мне часто

ирочих мистеров. Ибо

искусство Эренбурга,

так

же,

как

служит никому иному, как
мистерам: их культуре, их строю,

зер,

в

конечном счете

искусство сестер Лейименно
их

этим

забаве.

всяким

Одно

из

РОКОВОИ

двух:
книга

нынешняя

если

Эренбурга

спасения

ее

Европа

гибнет,

какое

то

роман?
европейских

Дело

место в

ясно:

сильна

Если

ее

и

во

быте

то

дело

Евроиа

—

роману

к

—

строе

и

аабава для

это

гибнет.

же

автором предисловия

мещан, для своих.

еще

статочно

самом деле

ничего не вносит в

неминуемой гибели.

от

этот

в

ничего, ровно

как полагаю я вместе с
не

279

КЛОУН.

занимает

мистеров,

для

Мещанская Европа дослучае

всяком

достаточно

бесшабашна, чтобы позволить себе роскошь ядовитого
самообличения, и Эренбург доставляет ей это удовольствие. Ловко и бойко он играет пред обличаемой публикой роковыми вопросами,

кость,

которою

вопросы

что
и

с

только

эти

он ими
—

в

только

и

его

постановке

—

совсем

Я видел раз
с

цирке:

в

атлет

когда

чугунными шарами

он

концам

на

арену

с

и

с

двумя громад-

так же

ее на

пасть и...

тем же

медленно,

землю, вдруг

неболь-

яеистовым лаем вылетел

черныіі пудель. Яростно скаля зубы,
многопудовой тяжести, схватил ее в

шой
к

по

величайшим напряжением, опустил
входа

роковые

нроделывал труднейшие
гирями и прочими
с медлительным усилием

поднял над головой многопудовую полосу

из

не

чугунными шарами,

И вот,

тяжестями.

с

бой-

публике,

должны таковыми казаться.

упражнения

ными

и

та ловкость

играет, выдает изредка

он

нодбежал

разверзтую

неудержимым бегом умчался

с

нею

в

при бешеном хохоте публики.
Шары были не чугунные, а картонные, а атлет не
силач, а клоун.
В жизнѳописании Енса Боота рассказывается, что в одной
из
стадий своей бурной
карьеры он был клоуном в нарижском цирке Медрапо,

противоположный

вход

280

Л.

Вероятно,

там он

перепести

его

дурно:

не всем

в

Г.

ГОРНФЕЛЬД,

научился этому трюку,

область романа.

же

чюбы
Что же, это

быть атдетами, надо

л;е

затем...
не так

кому-нибудь

забавником. Но если публика наперед Гіудет знать,
картонііые, что философия
дутая, то ведь
смеяться не придется. А смеяться в Европе, не уничтоженной Енсом Боотом, необходимо; надо, чтоб в переживаемые времена нас Ето-нибудь хоть на четверть часа
развеселил. Только
не в первый уже раз— мве всегда
ашль, вогда этим делом занимается Эренбург. Хочется,
чтоб он был не на четверть часа.
быть
что

и

гири

—

—

—

1923.

ООДЕРЖАНИЕ.
стѵ.

0 художѳствѳнной

чѳотности

б

............

Дон Кихот и Гамлет .................
„Спѳпоіт музыкант" и опѳпой критик
Вагнѳр и Доотоевокий ...............

29

A. А. Потѳбня

54

18

........

42

...................

Д. Н. Овоянико-Куликовокий
Культура и культуришка
Строитѳльство жизни в русокой
Нацжонапьные
мѳныпжнотва
и

69

............

91

..............

гѳнция

-

литѳратурѳ
русская

98

....

интѳлли-

......................
113

Художѳственноѳ слово
Научная гпоссолапия
Новое искусство

его

и

и

научная

цифра

121

......

140

................

идѳология

156

.........

Революционная трагѳдия
173
В маотѳрской Нѳхова ................ 184
.

Тѳмный

путь

■

............

191

...................

Искусство литѳратурного

портрета

.........

201

Вѳоѳлая наука

...................

Глупый

....................

Модныѳ

чорт

213

225

Роковой

234

англичане

Два сорокапѳтия
клоун,

.................

243

..................

ипи

забавноѳ

оветопрѳставлѳние

.

.

271

!

штт

ІНОЕ ШПШДАТЕЛЬСКОЕ Tvf

„Н О Л О С".
Володарского, 21,

Ленинград. Просп.

№

Тел.

Имеются

на

14.

кв.

5-66-23.

!(

складе следующие издания:

Ч

ЦЕНА.

Лавров

1. П. Л.
тжн

Гѳрман Апѳкоандрович

—

Лопа-

—

.....

—

Лаврову

—

—

..................
—

5. Г. Г. Шпет—

Фипооофскоѳмжровоззрениѳ

Гѳрцѳна
Лавров

к.

„

40

„

дачи

—

Социальная рѳвопюция

п

40

„

нравствѳнности

Матѳржапы

дпя

и

П. Л.

»

60

„

J5

30
60

Лаврова,

под

рѳдакц. П. Вжтязѳва
8. Н. К. Михайловский— Что такоѳ прогрѳсс?
9. П. Н. Столпянский
Ревопюционный Петѳр-

.............

.

—

бург
10.

П. Л.

1

.................

Лавров

—

Сборнжк

отатѳж,

J)

—

поовящен-

2 5)
ных ѳго
памятж
1
11. Г. Г. Шпет
Эотѳтжчѳскиѳ фрагмѳнты, вып. II.
1 чІ
12. Его же
Эстѳтжчѳскиѳ фрагмѳнты, вып. III
13. Его же
Очѳрк развития руоокой
фнпооофии, I ч ...................
2 „
14. П. Л. Лавров
Этюды о западной пжтѳратурѳ ....................
1 ,,
..............

—

.

—

35
20

—

20

—

15.
16.
17.

грозой
Ч. Ветринский
Н. Г. Чѳрнышѳвокий
Иванов-Разумник
Вѳршжны (А. Бдок ж
А. Бѳпый)
А. В. Прибылев
От ІІѳтербурга до Кары
Т. Л. Сухотина
Друзья и гостж Лсной По-

Иванов-Разумник

Бѳред

.....

„

-

...

—

60
70
20

1

„

2
1

П

—

„

—

—

............

...

18.
19.

—

—

.

—

ляны

„

за-

.............
—

биографжи

„

А. И.

.................
—

6. П. Л.
7.

р. 20
„ 15
„ 40

.....................
—

2. Н. С. Лесков
Цыганка ..........
3. Иванов-Разумник
А. И. Гѳрцѳн
4. „Вперед!"— Сборник отатѳй^оовящѳнныхП. Л.

1

..................... „

—

ЦЕНА.

20. Л. Г. Дейч
За полвѳка, II ч
р.
2L. Фаццари
Ераткая история матѳматики
2 „
22. И. И, Попов
Минувшеѳ и пѳрежитоѳ, ч. I
1 „
23. И. Н. Розанов
Н." А. Нѳкраоов
„
24. О. В. Аптекман
Общѳотво „Зѳмпя и Воля"
70-х гг .....................
3 „
26. Н. И. Кареев
Историки французокой рѳвопюции, I т.
2 „
26. А. Г. Горнфельд
Новыѳ оповѳчки и отарыѳ
........

—

—

...

—

.

—

......

—

—

66

к.
„

—

40
90

„

60

„

„

—

—

.

—

„

„

36

„

м

60

„

р. 36
„ 20
л 36
„ 26
„ 30
„ 60

к.

...............

■

—

олова

27.

..............
—

Иванов-Разумник
отвѳннои

—

Иотория

VIII

мысли

руоокой

обіде-

в ............

—

Серия «Биографическая библиотека».
28.
29.
30.
31.
32.
33.
34.
36.

И. Н. Игнатов
И. С. Тургѳнев
Его-же
П. С. Мочапов
Н. Е. Эфрос
A. Н. Оотровокий
В. В. Виноградов
А. А. ІПахматов
А. И. Огнев
Д. М. Лопатин
Н. Д. Кондратьев
М.И.Туган-Барановскии.
Б. М. Энгельгардт
А. Н. Веоеповокий
Т. И. Райнов
А. А. Потѳбня

......

—

......

—

.

—

.

.

.

—

.

—

—

поступят

в

—

—

1

.

.......

-

и

—

........

-

Печатаются

—

...........—

—

—

„

„

—

70

„

„
„

„

„
,.
„

продажу следующие

книги:
;

1.

2.
3.

А. В.

Мезьер

Словарный

—

(30 пиот.).
А. Г. Горнфельд
(18 лиот.).
Н.
И. Кареев
(историография),

—

Боевыѳ

указатѳпь
откдики

по

на.

книговѳдѳниіо.

мирные

темы.

Историки
французскои
рѳволюции
II. Французокиѳ историки второй
половины
XIX вѳка и
пѳрвой поповины XX вѳка.
(18 лиот.). Т. III. Иностранныѳ историки французскои
рѳвопюции;. (18 лист.).
Рабочие стачки 70-х гг. (4 писта).
—

4.
6. О. В. Аптекман

т.

—

Воопоминания

о

Г.

В.

Плеханове.

(4 листа).
6. И. Н. Игнатов

—

Тѳатр

и

зритепи.

(16 листов).

7. Н. М. Мендельсон
ІІоч.ювицы п поіюврріси (иособлѳ
прп изучении русокой ОЛОВѲОНОСТИ) (8 ЛИСТ.).
8. О. В. Аптекман
В. В. Бѳрви-Флѳровекий. (10 пист.).
9. П. Л.
ЛаврОВ
Народники-пропагандиоты
70-х
гг.
—

—

м

—

(20 пиот.).
10.

Историко-литературный
Л.

А.

Сидоров. (12 лиот.).
Клеинборт
Г.

Н. П.
11.

Е..

Составили:

нооть.

М.

—

семинарии. Руоская оловѳсВродокий, Н. А. Гусев и
В.

(Монография).

Ппѳханов

(20 лист.).
12.

Мииувшее
(18 лист.).

И. И. Попов
грация.

и

—■

пѳрежитое.

Сибирь

эыи-

и

СКЛАДЕ ИЗДАТЕЛЬСТВА
СЛЕДУЮЩИЕ КНИГИ:

КРОМЕ ТОГО НА
ИМЕЮТСЯ

ОТДЕЛ ИСТОРИИ.
ЦВНА

Бернштейн
1922

г.

—

Гѳрманская

—

Очерк

Изд. Огни, 1919

Кризис

—

г

г

науки.

Год

„

60

„

...............
—

л

25

„

„

76

„

—

.........

.

.

1914—15-16
история Англии. Изд. Пирожкова, 1907 г
Гессен
Еврѳи в Росожи. Изд. Право, 1906 г.
Гессен
История ѳврѳев в России. Изд. Право,
1914 г

—

2

„

................
—

л

изд.

—

p. ЗБк.

Казан-

ГГробпѳмы духовного развития. Изд.
и Школа,
1922 г.
Вестник Общества ревнителей истории (3 тома).

Гельд

—

культуры.

...............
—

исторической

ский Гиз, 1921

Вульфиус
Наука

Византийсгсой

.

Мыоль,

.............
_ ........

Безобразов
Виппер

революция. Изд.

.............

—

„

Ооциапьная

—

.

—

„

36
80

„
„

—

75

„

„

30

„

1

.,

20

„

.........—

„

40

„

.....................
—
„

Жебелев

—

Дрѳвняя

Школа, 1920

г

Греция.

Изд.

Наука и
■....

...........

История Франции в раннее средневековье. Изд.
Брокгауз и Ефрон, 1913 г

—

...........

Кареев

Революция

Нааолѳоновокая
Изд. Наука и Школа, 1922 г
Картины из бытовой истории Рима. Изд.
гауз и Ефрон, 1914 г
Козьмин
П. Н. Ткачев. Изд. Новый мир,
—

и

эпоха.

Брок1

„

г.--

„

...........

—-

1922

25
40

„

„

I

КоСТОмарОВ
Русоиаи ііоі'ормя. (3 то.ма). Жзд.
Литѳратурн. Фонда, 1912 13 г
Котляревский
Развитие мѳждународных отношѳний. Изд. Русокий книясник. 1922 г.
Лемке
Никопаѳвокиѳ жандармы. Изд. Бунина,

ЦКНА.

—

........

—

1

р.бОк.

-

50

„

1„ 60

„

и

60

„

^

40

„

г .................. „
„

25
36

п

—

„

40

„

-

„

.

.

—

.

„

—

1909

г

....................

ЛюбавСКИИ

Русокая

иотория до конца ХѴ'І-го
вѳка. Изд. Оабашникова, 1918 г .......
Муравьев-Апостол
Воопоминания
и
письыа.
—

—

—

Изд. Быпоѳ, 192^2 г.
............
Николин
Вѳпикий пѳреворот, I ч. Изд. Павнѳн.

■

_

—

кова, 1907

Платонов
Платонов

—

Борис Годунов. Изд. Огни, 1921 г.
Статьи
по
руоокой иотории. Изд.

—

—

Башмакова,

Пресняков
1918

Рокен

.

—

1 912 г ............
Мооковокое
царотво.
Изд. Огни,

-

.

1

.

г .....................„
-

Движѳниѳ общѳотвѳнной

—

мыспи во

1928

.,

75

„

п

70

„

„

80

„

„

60

„

«

65

„

-

„

25

„

г ...................
1 „

Сборник, посвященный С. Ф. Платонову.
Башмакова, 1911

г

„

Фран-

Жзд. 1902 г
...........1
быт XVIII столетия, II т. Изд. Задруга,

ции.

Русский

„

Изд.

..............
—

Стасюлевич
Иотория орѳдних вѳков. (2 тома).
Изд. Стаоюлѳвича, 1913 г .......... 1
Тома
Рим и Империя. Изд. Пантѳлѳѳва, 1899 г.
Фуллье
Поихопогия французокого народа. Изд.
—

.

—

—

—

Павпѳнкова, 1899

Чечулин

Римская

—

1914

г ..............

—

иотория.

Изд.

Горчакова,

г .....................
1 „

Эйхталь

—

Апѳксио Токвипь.

Изд. Вѳк, 19Q2

г.

.

—

„

ОТДЕЛ ФИЛОСОФИИ.
А. А. Коздов. Изд. Путь, 1912 г.
Очерк изучѳаия рѳлигии. Изд. Брокгауз и Ефрон, 1906 г
Ахелис
Этика, Изд. Брокгауз и Ефрон, 1905 г.
Бергсон
Интеплектуальноѳ усилиѳ. Изд. Семе-

Аскольдов
Ахелис

—

.

.

—

р. БОк.

—

............
—

—

.

—

«
„

25
25

.,

„

—

1914

нова,

Брам

—

1909

Б

г

..................
—
!і

поисках

ортодокоии.

30

„

60

„

Изд. Дзиковокой,

г .....................„
—

_

ЦВНА.

Бутру
Паокаль. Изд. Пантѳлѳѳва, 1901 г
Вундт
Мозг и душа. Изд. 1909 г
Вайсфельд
Стрѳмпениѳ и чувстна. Изд. Обра.

-

.

.

р. 40

—

к.

—

„

26

„

................
—

»

70

„

........

—

—

зованиѳ,

f

Волков
1917

1914

г

Бог Сѳбѳк. Изд.

—

Изд. Айадемии Наук,
—

„

30
10

„

..............
—

я

40

„

„

86

„

г ....................
—
„

Губанскоі, 1899 г
Гауппа
Гѳрбѳрт Спѳноѳр. Изд. Рѳдакц. зкурн.
Образование, 1898 г
Гартман
Соврѳменная психопогия. Изд. ЕфиГенсен

Мыодь. Изд.

—

.....

„

—

—

мова, 1902

г ..................
—

Грассе
Физиологичѳское
введѳниѳ
в
филооофию. Изд. Мир, 1909 г
Гюйо
Стихи фжлософа. Изд. Знанжѳ, 1901 г.
Давыдов
Историчѳокий матѳриализм. Изд. Рѳдакц. журн. Образование, 1905 г.
Зенгер
Джон Отюарт Милпь. Иад. Рѳдакц. ясурн.
Образование, 1903 г
Иодль
Феиѳрбах. Изд. Рѳдакц. журн. Образо-

"

—

—

„

—

„

70
30

„

—

„

60

„

.............
—

»

40

„

»

40

„

...........

--

.

„

—

•

.....

—

—

1906 г. ...............
духовидца.
Изд.
Т-ства Труд,

зование,

Кант

—

—

Грѳ'зы

1911

г ....................
._„

Ле-Дантек

Познание

—

1911

никова,

и

оознаниѳ.

г ................. »
—

Письма о наунной фипооофии.
Изд.
Пирожкова, 1878 г
/ Мессер
Ввѳдениѳ в тѳоржю познания. Изд. Богда-

Лесевич

40„

Изд. Карбас65

„

50

„

—

.............

—

„

—

новой, 1910

Морозов
1908

г.

г

.................
—

Пѳрѳд

—

.

.

.

1921

омерти.

Изд.

р. ббк.

Зѳрно,

.................
—
„

„Мысль и Слово".
редакциѳй Г.
■

лидом
—

Фипооофокий

Г.

Шпѳта.

Изд.

Сахарова,

г ....................„
-

философии.— Разные номѳра с 3-го
по 17-и. Изд.
Образование, 1913—14 г.
Ницше
Антихриотианин.Изд.Пирожкова, 1907 г.
Оствальд
Натур-филооофжя. Изд. Образование,
Новые идеи

20„

ѳшѳгодяикпод

76

„

в

...

—

—

,,

—

„

60
40

„

„

—

1909

„

40
30

„

»

75

„

,,

25

,,

г .....................„
—

Пругавин
Петцольд

—

—

Сютаѳвцы. Изд. Яковѳнко, 1910 г.
Ввѳдѳниѳ в фипософию. Изд. Образо-

.

—

вание, 1910 г .................
Платон
Апопогия
Сократа. Изд, Пантѳпѳѳва,
1898 г.
:
.,..
г
,,,.
:
..
г
,...
—

„

—

..

—

і

ЦЕНА.

Пресс
Пресс

Монтѳикье. Жзд. ІУОІ

—

Жзд, 1900

Платон.

—

г

р. 15
„
16

..........—

г ...........
—

Ссшременная фииооофия. Жзд. Карбаоникопа, 1ЭИ г ...............

Рей Абель

к.
„

—

)5

66

„

40
25

,"

^

іб

„

10

„

„

60
30

„

г .....................„

70

„

—

Риль
Фридрих Ницше. Жзд. Рѳдакц. журн. Образованиѳ, 1901 г ................
Радлов
Этпка. Жзд. Наука и Школа, 192) г.
—

_

.

—

РаДЛОВ

—

Нѳскояько замѳчаний о фияооофиа ОтраЖзд. 1900 г ...............
Ослабнтвшийфѳтиш. Жзд. Жироишова,

—

хова.

_„

Розанов

—

1906

г

......................„
—

Раннее Христианство.

Ефрон,

1914

(2 тома). Жзд. Врокгауз

и

г .................
1 „

Светилин
Логика. Жзд. Карбаоникова, 1916 г.
Сейль
Лѳонардо да-Винчи. Жзд. Пантѳлѳѳва,

.

—

—

„

—

1898

-

Таннери

—

Жервыѳ

шаги

дрѳвнѳ-грѳчѳской науки

Жзд. Пѳтѳрб, фипооофок. Об-ва, 1902 г.
„ 80
Ооновныѳ чѳрты ооврѳменной
эпохи.
Жзд. Жуковского, 1906 г ........... ^ 60
Фихте
Факты сознания. Жзд.
Пѳтѳрб. фияооофск. Об-ва, 1914 г ............. „ 35
Форлендер
Жстория филооофии. Жзд. Богдановой, 1911 г ................. „ 60
Фор
Преступлѳниѳ бога. Жзд. -Гопос Труда,
...

Фихте

—

„

__

„

—

.,

—

—

—

-

„

—

1920

Фино

—

1901

Чаадаев

Ю

„

20

„

„

20

„

„

40

„

г ..................... „

60

„

65

„

80
60

„

г .....................„
-

Философия

—

Философичѳокиѳ

—

—

Добро

1896

—

—

Грои—

учении

Жзд.

Толстого.

Жи-

г ...............

—

—

г

Эббингауз
Жольза,
Юм

Жзд.

Ульрпх фон-Гуттон. Жзд. Жантѳлѳѳва,

Щербатский
1909

пиоьма.

г ...............

в

рожкова, 1907

Штраус

Жзд.Вопьшакова,

г .....................„

ковского, 1906

Шестов

долговечия.

Учѳниѳ

—

.

—

-

II

ч.

Жзд.

................
—
,,

Оснопы

1912

буддистов,

is

пеихологии.

Жзд. Общѳотв.

...............1

Еотѳотвѳаная иетория рѳлигий. Жзд. 1909

\$Гуѳѵ

г.

—

„

„

п

'

mm