МАСТЕРА
ИЗДАТЕЛЬСТВО
«ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА»
ЛЕНИНГРАД
1970
В »той книге собраны повести, рассказы
о старых русских мастерах-умельцах: строи-
телях, литейщиках, корабелах, камнерезах и
людях многих других профессий давних дет.
Рисунки
Л. Рубинштейна
3
шшгюва
ОБ
«ИСААКИЕВОЙ ДЕРЕВНЕ»,
ПЕТЕРГОФСКИХ КАМНЕРЕЗАХ
И МАСТЕРСКОЙ НА ОСТРОВЕ

«ИСААКИЕВА ДЕРЕВНЯ»
1.	«ВШИВАЯ БИРЖА»
На Владимирской, поблизости от Невского проспекта,
толпился народ. День был зимний, воскресный. Рано стем-
нело. В окнах домов затеплились свечи. За обитыми вой-
локом дверями чайной то возникал, то стихал нестройный
гул голосов.
Эта толчея на перекрестке издавна зовется «Вшивой
биржей». Трудно в точности сказать, почему и как сло-
жилось и упрочилось столь малопочтенное наименование.
Может быть, появилось оно оттого, что у извозчиков-«ли-
хачей», поджидавших здесь седоков, был постоянный обы-
чай проводить бездельные часы за невинным занятием:
удобно расположась на мягких сиденьях пролеток, они
искали в голове друг у друга. А может быть, и потому,
что дневные и предвечерние часы улицу заполнял самый
простой люд—в армяках грубой домашней выделки, в сби-
тых, со стоптанными берестинами лаптях.
Кто дал шумному перекрестку это название? Гостино-
дворские ли острословы, или сам сермяжный, серозипун-
ный люд посмеялся над собой? Неведомо.
Здесь толпились те, кто искал найма, работы, грошей
на скудное пропитание. Они ходили, стучали задеревенев-
шими на морозе рукавицами. Поглядывали на широкие,
изукрашенные инеем стекла лавок, грудились возле лот-
ков, на которых дымились горячие рубец, печенка. Пере-
ругивались. Смеялись.
В этой толпе выделялся молодец в лихо заломленном
треухе; выделялся ростом, широченной грудью, полно-
кровным лицом. Он увлеченно рассказывал об охоте в
5
рязанских лесах и при этом размахивал крупными, крас-
ными от холода руками.
— Э-эх, славно сейчас в нашем Дединове!—тихо про-
говорил один из его собеседников, низенький, с вихрами,
выбившимися из-под шапки, с реденькой бородкой. — Вот
бы, Савушка, заявиться домой негаданно. Вот, дескать,
мы какие, городские, питерские.
— Постой, Максим!—досадливо отмахнулся второй
слушатель, тощий, с длинным лицом и запавшими гла-
зами. — Постой, — и повернулся к рассказчику, — дичину-
то продавал за много ли?
Но тот ответил первому:
— Без оброчных денег барину и на глаза не показы-
вайся: запорет, калена маковка. — И вдруг насмешливо
повторил слова приятеля:—«Городские, питерские». Как
же, есть чем хвастаться.
У всех троих за веревочные пояса заткнуты топоры.
Онучн темные, перепрелые. Поддевки в лохмотьях.
Молодец выпрямился, расширил морозным воздухом
грудь и бросил в толпу:
— А ну, ладные господа, кому дровишек напнлить-
поднести?!
Выкрикнул он это так горласто и дерзко, будто не силу
свою предлагал, не руки свои, а звал на игрище, на кулач-
ный бой.
Помолчал. Прислушался. Нет, никто не подходит.
— Не надо, так и шут с вами, — простодушно молвил
молодец и окликнул разносчика сластей:—Эй, маль-
чонок! — Разносчик подскочил, поднял лоток с заманчи-
вым товаром:
— Паточные леденцы!
— Давай на последнюю полушку,— сказал Савелий.—
Надо же мне дочек побаловать.
Звякнула медяшка. Савелий принялся рассматривать
леденцы, завернутые в пеструю бумагу, проговорил хваст-
ливо, не без удивления:
— Вот так леденцы! Стой, да тут какие-то буковки
имеются.
Его товарищ, тот, который спрашивал, за сколько про-
давал дичину, подошел и, медлительно шевеля губами, важ-
но, по складам прочел:
Мила ты мне, мила
И будешь и была.
б
— Вот,— не теряя важности, произнес он и стал чи<
тать надпись на другом леденце:
Лучше в море утопиться.
Чем в несклонную влюбиться.
— Чувствительно написано, — со вздохом подытожил
чтец.
— Для моих девиц как раз впору! — Савелий осто-
рожно опустил леденцы в карман.
— Да велики ли дочки твои?—усомнился кто-то из
стоявших рядом.
— Дашутке второй годок пошел, Федосыошке —
третий.
Дружный хохот раскатился в морозном воздухе.
Трое приятелей были земляками, крепостными гене-
рал-лейтенанта и кавалера Льва Дмитриевича Измайлова
из деревни Дединово, что на Рязанщине. У генерала слу-
чилась нужда в деньгах, и он многих своих крепостных
отпустил в города на оброк.
Из троих питерских дединовцев «при месте» был один
лишь Савелий Кочанов. Он плотничал на новостроящемся
Исаакиевском соборе, обитал же с семьей на Песках. Зара-
ботка ему не хватало, и потому он по воскресеньям ходил
на «Вшивую биржу», — в удачливый день ему перепадал
гривенник-другой.
Что касается Максима Салина и Семена Нефедова, то
они жили поденным заработком, скупым и нечастым. Са-
лин оттого и оставил в деревне жену и детей, — там хоть
с голода не помрут. А Нефедов женат не был; шутили
над ним: по скупости не женится. Может быть, напрасно
шутили, только сам Семен, когда спрашивали его о при-
чине бобыльного житья, отвечал веско:
— Не расчет мне жениться-то.
В Дединове трое приятелей по-разному славились. Се-
мена Нефедова уважали за ум и степенность, но не лю-
били. Был он неласков, на человека смотрел с прищуром,
точно прикидывал; «А велика ли тебе цена со всеми
потрохами?»
Савелия Кочанова любили за всегдашнюю веселость,
за открытый характер. Не то что богатство, достаток не
держался в его, широких ладонях. Все, что добудет, раз-
даст, раздарит. Любили его, а не уважали. Ну как ува-
жать Савелия — балагур, говорун...
7.
С охотой брали у него в долг хлеб ли, овчину ли, от-
давать не торопились. Помощь Савелия принимали, —
прокос сделает на чужом наделе, снопы увяжет, соседу
избенку починит. Не отказывались от подмоги. Да над
ним же и посмеивались: «Не хозяин».
Но все-таки и Кочанов и Нефедов почитались людьми
стоящими. Один — плотник, какого в округе не сыщешь,
другой — сметлив, башковит.
Зато третьего — Максимку Салина — считали совсем
никудышным мужиком. Какой-то он встрепанный, несклад-
ный, и на губах виноватая улыбка, будто совестится, что
такой уж он уродился.
Годами Максим старше Семена и Савелия — тридцать
лет ему. А все подростком выглядит: мал, узкоплеч, глаза
светлые, с непонятной думкой.
Где ни появится в селе, вокруг него ребятишки, слов-
но комары, роятся. С ними в ночное ходит, в лес по грибы,
драночного змея пускает под самую тучу. Голопузые и
слов-то настоящих еще не знают, просят:
— Дяденька Максим, выстрогай нам игрушку-забавку.
А тот на руку скор: то хатку махонькую — в ней и мы-
шонку повернуться негде, то петушков смастерит; дере-
вянные, а зерно клюют: «стук-стук».
Над одной такой игрушкой полную зиму работал. На
доске в локоть шириной построил он село, ну как есть Де-
диново: два порядка домов, журавли над колодцами,
мельница-ветрянка, гумна за околицей, и речонка через
поле в лес бежит... Похоже, чудодей заколдовал деревню,
отнял у нее размеры, сократил до ничтожности. Вот-вот
по улочкам карлики и карлицы побегут...
Ребятишкам немалая забава. Можно сказать, всю де-
ревню Максим потешил. А серьезности нет в нем.
Староста ему не раз внушал: оставил бы игрушечное
пустое рукомесло. Жена ругается, на сыновей, мал мала
меньше, показывает: «Остепенись!»
Если жена очень уж доймет, Максим, ни слова не го-
воря, отправляется к Савелию. С ним крепко дружит.
Максим и Савелий — первые прибауточники на всю де-
ревню. Бывало, на людях начнут сыпать скороговорки,
пословицы, присказки, кто кого одолеет. Вокруг хохот,
подзадоривают то того, то другого...
Надо правду сказать, верх всегда одерживал Савелий.
Максим уж сбивается, бороденку подергивает, а тот вдруг
8
такое заковыристое присловье вымахнет, что односельчане
дивятся:
— Ты их сам придумываешь, что ли?
Кочанов в Салине души нс чаял, обидного слова не
давал сказать о нем, пояснял:
— Тихий нрав у человека, тихий, добрый.
Но, когда оказались они вместе в Петербурге, Савелий
сам сказал приятелю:
— Игрушки-то свои брось. Подумать надо, как хле-
бушка промыслить. Смотри, пропадешь. Сломает тебя
Питер!
Вот и топчутся они по морозу на «Вшивой бирже», Са-
велий, Максим да Семен. Ходят, ждут нанимателей. А на-
нимателей нет.
Совсем уж свечерело. Никому, видать, нынче не по-
надобится их работа, не заблудится в карманах городская
копейка.
— По домам, что ли? — безнадежно спрашивает Семен
Нефедов.
Около шорной лавки — за окном седло со стремена-
ми — появился сгорбленный чиновник со старушкой в ват-
ном чепце и салопе. Чиновник приподнялся на носки,
шепотком читает беленькие билетцы, приколоченные гвоз-
дями к крашеному косяку.
На билетцах — уведомления о продаже дворовых лю-
дей; тут есть и мастеровитые кузнецы, и умелые поварихи,
и «мамки» — детей нянчить.
Горбатый старик брюзжит:
— На словах-то прописано «и умелые и мастерови-
тые». а посмотришь — одна хворость.
— Нет, батюшка, — вторит ему чиновница, — как ни
говори, жизнь под уклон пошла. Помнится, в прежние-то
годы все было не в пример дешевле, мужика можно было
за тридцать рублей купить. А теперь надобно за него три
сотни ассигнациями отвалить, да он еще лодырем ока-
жется. Три сотни — капитал!
Старик и старушка покачали головами.
Чиновник поманил пальцем. К нему разом подскочили
трое «дединовцев», сняли шапки, поклонились.
Наниматель оглядел их и тотчас перестал замечать Се-
мена и Максима. Он разговаривал только с Савелием.
— Плотник?—При этом вопросе ткнул перстом в то-
пор. — Ну, вот что, плотник, надобно заменить половицу
9
в сарае да дверь перевесить. До ночи управишься. Сколь-
ко возьмешь?
— Столкуемся, барин.
Савелий двинулся широким спорым шагом. Чиновник
едва поспевал за ним.
Двое оставшихся переглянулись.
— Незадача нам сегодня, — вздохнул Максим, — пой-
дем, чего зря мерзнуть.
Трое приятелей, трое дединовских крепостных начи-
нали путь в шумном, неласковом городе Санкт-Петербурге.
Какая ждет их судьба? По каким колеям поведет их
жизнь?
2.	СУДЬБА ИГРУШЕЧНИКА
Миновало немногим больше года. И снова встретились
трое односельчан. Но за это время произошло столько
событий, что сначала нужно рассказать о них.
В жизни игрушечника случилась важная перемена. Он
был уже не поденщиком, завсегдатаем «Вшивой биржи»,
но учеником Академии художеств. И кто поверит, что
цепь удивительных превращений первым своим звеном
имела игрушку салинской выделки.
Максим вначале ютился на постоялом дворе на Ли-
говке. Улицу эту населяли главным образом лошадиные
барышники. Грязный постоялый двор весь был избит ко-
пытами. С утра до вечера здесь слышались ржание, топот.
В помещениях, где торговались и галдели барышники,
пахло потом. Рукобитие всегда заканчивалось выпивкой,
нередко дракой. Дрались жестоко, до обильной крови, до
полусмерти.
Шаткая койка Салина стояла на заплеванном полу,
у стены под высоким окном с покатым подоконником, на-
подобие тюремного. Когда начиналась потасовка. Максим
торопливо собирал в кучу лоскутное одеяло и сверх того
еще прикрывал койку всем телом. В одеяло было укутано
хрупкое строение из древесной щепы — малая копия
Петропавловского собора.
С первых дней в Петербурге Максим всматривался в
мужественную, грозную красоту крепости на Неве. Чувст-
во
во свое Салин выразил, как умел. Он дерзнул повторить
облик крепости с собором в дереве, в модели.
Чтобы меньше платить за угол, Максим договорился
с хозяином, что будет каждодневно колоть дрова и топить
печи. Дрова эти и оказались первым материалом для его
модели. Он выбирал березовые поленья отменной кре-
пости, с прямыми волокнами, без сучков. Хозяин нещадно
ругал своего незадачливого истопника и постояльца, кото-
рый упрямо переводит дрова на стружку. А тот оправды-
вался:
— Велика корысть — полено! Послушайте-ка лучше, я
вам загадку загадаю: «в лес идет — домой глядит, из
лесу идет— в лес глядит». Про что это?
Хозяин моргал глазами, пыхтел, целый день приста-
вал к постояльцу, чтобы тот развязал словесный узелок.
О поленьях разговора больше не было...
Месяца через три обозначились формы модели. Строи-
тель уже нс спал на кровати — там покоилось его творе-
ние, — сам же он укладывался подле, на полу. Бедняга
при малейшем шуме просыпался: ему казалось, что ба-
рышники опять подрались и в пылу битвы коваными
сапожищами топчут его «малую Петропавловку».
Хозяин скоро сообразил, что из сооружения, которое
обошлось ему в десяток отборных поленьев, можно из-
влечь некоторую пользу. Ведь это лакомая приманка для
всякого люда, жадного к зрелищам.
По Лиговке поползли слухи о чудной игрушке. На
постоялый двор потянулись любопытные.
Среди посетителей оказался старик с сивой аккуратной
бородкой и лишаем на щеке; при разговоре он привычно
закрывал лицо ладонью. Старик осмотрел модель и выра-
зил желание поговорить с ее зодчим.
— С зодчим? — ухмыльнулся хозяин. — Эвона он под
навесом дрова колет. Зодчий! — повторил хозяин, поте-
шаясь словом.
Старик недолго порасспрашивал Максима и заключил
беседу так:
— Мне, однако, сейчас недосуг. Пойду. А завтра в это
же время жди меня.
На следующий день странный посетитель появился, как
обещал.
— Ну, парень, — сказал он строителю модели, — ка-
жется, редкое счастье тебе улыбается.
11
А еще день спустя опять пришел и велел хозяину за-
прячь дроги и погрузить на них «Петропавловку». Тому
и лошадь не хотелось давать неизвестному человеку, и,
главное, видел он, что теряет не только забавную, но н
выгодную игрушку, собственником которой начинал себя
чувствовать.
— Не спорь! — прикрикнул старик. — Сообрази, куда
повезем модель, — во дворец!
Но малую «Петропавловку» отвезли не во дворец, а
в придворные конюшни на Мойке, где старшим конюхом
служил племянник старика.
Так салинская модель начала свое путешествие от
конюха к шталмейстеру, от шталмейстера к церемоний-
мейстеру, пока не дошла до самого царя.
Изящная работа, соразмерность всех частей способны
были удивить кого угодно. Нет, это не игрушка, а совер-
шенное произведение искусства.
Поведено было немедля отыскать мастера и назначить
его в число воспитанников Санкт-Петербургской Акаде-
мии художеств.
Максим Салин простился с Лиговкой, с постоялым дво-
ром, со своей койкой в заплеванном углу.
Трудно привыкать к жизни в огромном доме, — в по-
добных домах Максим и не бывал прежде. Высокие по-
толки. Гулкие коридоры. Белые изваяния на каменных
цоколях.
Никто не гонит Максима в сарай за дровами. Не слыш-
но пьяного гама и воплей. Взлетел человек на широких
крыльях удачи.
Салин ходит с осторожностью, говорит тихо, с опас-
кой. Все думается, — произошла ошибка. Не его, велико-
возрастного игрушечника из рязанской глухомани, долж-
ны были поместить в академию, а кого-то другого. Вот
разберутся в путанице, и тогда, конечно, увидят, что он
самозванец.
Но нет, все здесь кажется прочным и благожелатель-
ным. Верно, содержат Максима в отдельности от других
воспитанников, но и на это есть свои причины.
В журнале совета Академии художеств за 1822 год
объявлен указ:
«Причисленного к ведомству Академии крестьянина
12
Максима Салина, нс помещая вместе с учениками, так как
он человек семейный, допустить ходить в рисовальные, а
потом и в художественные классы, поручив его в главное
ведение г. старшего профессора архитектуры Михайлова,
с тем, чтобы он по усмотрению своему употребил его и на
практике при строениях, как в академии, так и в других
местах».
Максим знал: он будет учиться. Чему и как учиться?
Не задумывался над этим, оглушенный потоком новых
впечатлений.
Ему хотелось поскорее рассказать землякам-дединов-
цам о своей радости. Вскоре к тому представился верный
случай.
3.	«ЧТО ЕСТЬ ЗОДЧЕСТВО?»
С самого начала попечение над новичком принял про-
фессор архитектуры — Андрей Алексеевич Михаилов, или,
как его еще называли,— Михайлов 2-й, в отличие от брата
Александра Алексеевича, также архитектора.
Жизнь обоих братьев была нерасторжимо соединена
с Академией художеств. Здесь они воспитывались с юно-
шеских лет. Здесь стали профессорами и академиками.
Салин сразу понял, что его учитель — добрейший че-
ловек, да еще из тех, которые стараются казаться серди-
тыми, но так и не могут утаить своей доброты.
Андрей Алексеевич, маленький, очень подвижной, не-
изменно веселый, так и сыпал скороговорочкой.
На второй или третий день он вызвал Максима в
класс, но. как оказалось, не для занятий. Увидев ново-
испеченного академического питомца в нескладном сюр-
туке казенного покроя с непомерно длинными рукавами,
Андрей Алексеевич невольно расхохотался.
— Вот так вырядили молодца!
И тут же, хмуря реденькие брови над все еще смею-
щимися глазами, объявил:
— Надобно знать вам, сударь мой, что практика есть
первейшее дело в науке. Ежели вам желательно сделаться
в будущем архитектором, то не угодно ли взглянуть сна-
чала, что такое есть зодчество не на бумаге, не в чертеже,
но на земле и в камне. А посему, сударь, забирайте папку
с эскизами и следуйте за мной.
13
«Сударь», до крайности смущенный этою обращенной
к нему речью, вздернул вверх руки, чтобы съехали рука-
ва, и, освободив таким способом запястья, взял тяжелую
папку. Он примостил сс под мышкой и зашагал за про-
фессором.
Они прошли Неву по наплавному мосту. Возле брон-
зового всадника на гранитной скале пересекли Сенатскую
площадь и затем, оставив слева Адмиралтейство с золо-
тым фрегатом на шпиле, приблизились к забору, которым
была обнесена другая площадь, еще большая, чем Сенат-
ская. Они вошли в ворота, во всю ширину которых тяну-
лись глубокие наезженные колеи.
За забором строился Исаакиевский собор.
С любопытством всматривался Максим в зрелище, от-
крывшееся его взгляду. Это был целый город, без пра-
вильных улиц, без дорог, и тем не меиее огромный, засе-
ленный многими сотнями людей, делающими тяжелую,
не по человеческим силам работу.
Повсюду виднелись каменные глыбы, пока бесформен-
ные, но уже говорящие о неслыханных размерах буду-
щего строения. Некоторые глыбы тяжестью своей раздро-
били деревянные подстилы и на треть ушли в землю. Их
вытаскивали воротами. Десятки работных мерно, напрягая
силы, грудью ложились на перекладины. Лица у них были
потные, зубы сжаты. Толстые канаты натягивались. Глы-
бы едва-едва подвигались.
Стук камнетесных молотков и плотницких топоров сли-
вался в сплошной, ни на мгновение не стихавший гул.
Над всеми звуками царили необыкновенно сильные удары
сваебойных махин.
Треугольные высокие копры виднелись в разных ме-
стах. Видно было, как с вершины копра срывается мно-
гопудовая чугунная баба. Через мгновение раздавался
громовой раскат, похожий на выстрел пушки.
Максим как раз в такую минуту проходил мимо копра.
Он ощутил никогда не испытанное; земля колыхнулась
под ногами.
Прошло немало времени, прежде чем Салин освоился
с хаосом звуков, который наступал на него, будто грозил
отбросить, изувечить, уничтожить. Не сразу начал он раз-
личать отдельные детали окружавшей его картины.
Вот под навесом ходят понурые лошади, впряженные
в крестообразную мельницу. На одной из крестовин си-
14
дит погонщик, он движется вместе со своей мельницей.
Погонщик покрикивает и щелкает длинным бичом. Какую
жвачку жуют мельничные барабаны? Максим не знает.
Андрей Алексеевич подсказывает: цемент — главное, чем
связываются воедино камни.
Из окон низенького сарая вырываются клубы копоти.
Видно пламя в горнах. И спрашивать не надо: это куз-
ница.
Углом друг к другу выстроены два амбара. Они от
нижнего венца до крыши запылены. Серые облака извести
плавают вокруг. Рядом — едко пахнущие творильные ямы.
А это что за постройка? Длинная, точно два десятка
изб поставлены рядом, под одну крышу. Оттуда доно-
сится перестук молотков, не громкий, но звучный и ча-
стый, как дождевая капель. Причудливая постройка —
о трех стенах, четвертая открыта. Виднеется каменный
монолит, облепленный людьми, как мурашами. Что делают
они? Ни за что не угадать. Снова на помощь приходит
Андрей Алексеевич; это камнетесцы обрубают и поли-
руют гранит.
В отдалении громоздятся одна за другою пологие дра-
ночные крыши. Сараи? Нет, окна в ряд. Жилье? Очень
уж велико. В такой хате множество семей поместится. Ну
конечно, жилье! Вон на веревках белье мотается, сушится
на ветру.
Ох, сколько же тут, в этом грохоте и гомоне, неожи-
данного и непонятного!
Андрей Алексеевич, сдерживая улыбку, которая то и
дело морщит губы, спрашивает:
— Что скажете, сударь мой? Что скажете? Нравится?
Страшновато? Ну-с, послушайте-ка меня, милейший.
Рассказ учителя недолог, но все ставит на место, всему
увиденному придает отчетливость, стройность, ясность.
С Исаакиевским собором связана история Петербурга
с первых лет существования города. Только это не один
собор, а разные, хотя всякий раз строились они почти на
одном и том же месте или поблизости. Строились несмет-
ными тысячами работных, вбирая в себя народный опыт,
уменье вместе с потом и кровью. Не напрасно петер-
буржцы втихомолку говорят, что собор построен на земле,
соленой от пота.
Еще при Петре Великом в чертежном амбаре на лугу
близ Адмиралтейства была оборудована полупоходная
15
церковка. Вскоре она сгорела. Ее заменили другою, с ко-
локольней под некрасивым бутылочным шпилем. Через
несколько лет и она сгорела от удара молнии.
При Екатерине II по проекту архитектора Ринальди
стали строить обширный каменный собор. Начали кладку
мраморных стен. Но продолжалась она при Павле, кото-
рый велел мрамор увезти на постройку своего дворца, а
собор возводить из кирпича.
К началу следующего века и ринальдиево здание при-
шло в ветхость. После Отечественной войны начали гото-
виться к построению нового собора.
Впрочем, с самого начала считалось, что собор не
строят, а перестраивают, так как архитекторам велено
было насколько возможно использовать старые фундамен-
ты и стены.
К тому дню, когда Салин впервые увидел работы,
здесь заканчивалась свайная бойка под фундаменты. Этот
труд ни с чем не сравним. Были отрыты глубочайшие рвы.
Одиннадцать тысяч новых свай (старые, ринальдиевы, не
в счет) вбито в землю. Каждая свая, длиной в три саже-
ни, вколочена в двух пядях от соседней.
На эту деревянную подушку в два ряда взгромождены
гранитные камни, связанные железными скобами и зали-
тые свинцом. Сверх того двухсаженной толщей уло-
жен бут.
Вся эта масса земли, дерева, камня поднята простой
человеческой силой, не знающей иных орудий, кроме ло-
паты и лома, зубила и молота.
Сто двадцать шесть тысяч крепостных со всей Руси
строили фундамент собора. И работа эта длилась пять лет.
Теперь на место подтаскивали гранитные глыбы. Крас-
новатый финляндский камень навсегда скроет от взгляда
это сооружение в глубине земли.
— Вы видите, почтеннейший, — нс без торжествен-
ности произнес Андрей Алексеевич, — как строится самое
крупное здание Петербурга. Запомните этот день. Он бу-
дет иметь значение в вашей жизни... А сейчас давайте-ка
сюда эскизы. Ждите меня здесь, милейший.
Михайлов 2-й ушел в контору — бревенчатый дом,
куда вела лестница с шаткими ступенями и захватанными
до блеска перилами.
Архитекторский ученик остался наедине со своими
мыслями среди гула большой работы.
16

Внезапно совсем близко и откуда-то сверху раздался
громкий, очень знакомый голос:
— Калёна маковка, да ведь это Максим!
Салин задрал голову и увидел на ярусах, которые тя-
нулись в высоте вдоль полуразобранной, покрытой рос-
писью стены, Савелия Кочанова. Он махал руками, кри-
чал что-то, чего нельзя было разобрать, — по дороге про-
ехал обоз с железом, скрипели колеса, возницы понукали
лошадей.
Савелий воткнул топор в бревно и, не теряя времени
на поиски стремянок, прямо по лесам, перекидываясь силь-
ными руками с бруса на брус, начал спускаться вниз.
Через минуту он уже мял приятеля в своих медвежьих
объятиях. Наперебой торопили друг друга:
— Ну, рассказывай!
— Нет, ты говори!
Перемена в жизни земляка обрадовала Савелия.
— Ты подумай!—твердил он. — Вот удивятся в Де-
динове.
Савелию о себе нечего было поведать. Как плотничал,
так и плотничает. Вот только приработка лишился, нс
большого, а все-таки хлебного. Нынче стали и по воскре-
сеньям на работы выгонять, так что стороннего гривен-
ничка уж не заработаешь.
— На подмости взберешься со светом, — рассказывал
плотник, — а спустишься на карачках в темноте, доски
руками нащупываешь. Говорят, скоро фонари со свечами
заведут. Не пришлось бы тогда и у ночи часок-другой
урвать.
Савелий говорил громко, с явственными нотками
злости. Последние слова прогудел на ухо приятелю:
— Нам горе, а подрядчики посмеиваются. Это, гово-
рят, неверно, что с человека только одну шкуру содрать
можно.
Плотник скрипнул зубами, будто перекусил соломину.
Салин перестал узнавать его вдруг потемневшее лицо.
Но, видно, то, что подкатывало к сердцу Савелия,
скоро отошло, смягчилось. Он снова вскинул кудрявую
голову.
— Что уж, жить плохо, да и умереть не находка! Жи-
вем, братец, по малости.
Максим напомнил о третьем односельчанине, Семене
Нефедове,
18
— Мы ведь спервоначалу вместе на Лиговке обрета-
лись. Только он вскорости простился со мной, забрал
худобишку и сказал, что к подрядчику какому-то нанялся.
С той поры будто о воду канул.
— Э, нет. — отозвался Савелий, — не канул в воду
наш Семен! Хочешь, я тебе покажу его?
Они подошли к амбару, перед которым был вкопан
в землю правйльный стол; подле него на земле лежали
молоты. От подвод к воротам сарая протянулась длинная
вереница работных. Они тащили на спинах железные по-
лосы. угольники, крючья. Полосы пригибались к земле и
тем увеличивали тяжесть. Почти все работные были босы.
Голые пятки глубоко вдавливались в грязь.
В одном из них Максим узнал потерянного товарища.
Рубаха на его плечах порвана, в дыры смотрится грязное,
в багровых кровоподтеках тело.
— Семен! — окликнул Максим.
Тот поднял голову, кивнул в ответ, отвел глаза. Он
переступил, чтобы снова шаг найти, встряхнул тяжесть и
исчез в разверстом зеве амбара.
Лишь когда все железо было выгружено и кладовщик
пронзительным голосом выкрикнул: «Шабашить!» — Не-
федов подошел к землякам.
— Чего смотрите на меня? Больно красивый?
Усмехнулся, поднял с земли щепу, вытер об нее руки.
— Ну, здорово, дружки!
Семену, так же как и Савелию, не приходилось де-
литься особой радостью. Работал он у подрядчика по же-
лезному делу. Жил не сладко, надрывался, недосыпал,
недоедал. Но бодрости нс утратил.
— Ничего,— говорил он товарищам, и его глубоко
запавшие глаза начинали светиться, — ничего, я же пере-
шибу ее!
Семен собирался «перешибить» жизнь.
Дединовцы вели негромкую беседу. Как вдруг раз-
дался тягучий звон. Салин повернулся на звук и увидел
под двускатной кровлицей высоко поднятый на столбах
колокол. Служащий в кургузой куртке вскидывал протер-
тыми до дыр локтями. Намотав веревку на руку, он рас-
качивал тяжелый медный язык.
Савелий выпрямился, послушал и сказал:
— Вот по этому бесову голосу вся наша жизнь идет.
По нему на работу становимся. Он нас и домой прово-
19
жает, медный приказчик недоброго хозяина... Однако
сегодня ударил что-то в неурочный час.
Плотник помолчал, соображая:
— Нс иначе, господин главный архитектор сзывает
своих помощников. Ну, это дело нас не касаемое...
Земляки продолжали свой разговор.
Но не прошло и получаса, как до них докатилась не-
ожиданная и страшная весть.
Отныне все работы на строении собора прекращались.
А до какого времени, — неизвестно.
Тысячи работных с тревогой думали одну думу: «Куда
же мы денемся? Выходит, нам теперь совсем пропадать!»
День, начавшийся таким светлым для Максима Салина
утром, был непоправимо омрачен.
4.	УЧЕНИК АКАДЕМИИ
Можно положительно сказать, что учеников, подобных
Салину, в Академии художеств не бывало. По возрасту он
равнялся не с учениками, а скорее с учителями, — чело-
веку перевалило на четвертый десяток.
Иные однокашники посмеивались над ним. В классы
ходить он стеснялся. Его застенчивость, неловкость, не-
умение носить сюртук, деревенские словечки в разговоре —
все было поводом для обидных шуток.
А тут еще оказалось, что он в грамоте не силен.
Андрей Алексеевич дал ему прочесть книгу о началах
архитектуры. Книга была претолстая. Максим, взвесив ее
на руке, произнес со вздохом:
— Мне ее и в месяц не одолеть.
— Читайте, читайте при мне, — велел профессор и
раскрыл первую страницу.
— Зод-че-ство,1— начал Максим по складам,— си-речь
иже... слово... како... ис-кус... опять слово_твердь..,
веди... ис-кус-ство...
Андрей Алексеевич смотрел на ученика не с гневом,
даже не с жалостью. Взгляд его выражал боль.
— Милый мой, так ведь вам же с азбуки надо начи-
нать. Ах, сударь, сударь!
Профессор взял Салина под руку, повлек его в угол
комнаты к своему столу.
20
Максим ждал грубого выговора, брани. Услышал же
совсем иное:
— Ничего, ничего, — скороговорочкой выпевал про-
фессор, — главное, не отчаивайтесь. Вы посмотрите на
меня: думаете, я так и родился академиком архитектуры?
Нет-с, нет-с! Сын подмастерья алмазного дела — вот кем
я был, почтеннейший мой. А ничего, выучился... Вот и
у вас все образуется...
Но Андрей Алексеевич хорошо понимал, что не в та-
кие годы надо начинать учение, да еще азбучное. А ругать
Салина... за что же ругать его? Поздно, слишком поздно
увидел он свет познания.
— Ничего, все образуется, — повторял Андрей Алек-
сеевич и думал о том, что глазам, привыкшим к темноте,
больно видеть блеснувшую на мгновение зарницу; от этого
мгла еще чернее покажется.
Но в душе Максима не было отчаяния. Он твердо ре-
шил учиться. С азбуки — так с азбуки начинать. У читься
непременно. Все преодолеет, насмешки, собственный стыд.
Но учиться будет!
Не высказал он своей мысли профессору. Тот заметил
его угрюмый взгляд, побелевшие, сжатые губы. Он все
еще размышлял, чем утешить бедного Максима. А ему
утешений не нужно было.
И все-таки, все-таки жизнь жестока, — случилось та-
кое, что поколебало решимость Салина.
В академии знали, что у него есть семья, притом нема-
лая семья. Но никак не ожидали увидеть все его потомство
в академических стенах. Именно это и произошло.
Генерал Измайлов здраво рассудил: бывший дедннов-
ский крепостной Максимка Салин отныне уже не достав-
ляет оброка, чего же ради держать в деревне его домочад-
цев? Лишние рты! Пусть с голодухи пухнут в Питере.
Они еще попомнят батюшку-барина.
Так в здании с фронтоном, увенчанным скульптурой
богини Минервы, появилась Кузьминична с одиннадца-
тилетним Петюшкой и пятилетним Алешкой.
Никогда раньше совету Академии художеств не прихо-
дилось заботиться о детях своих учеников. Совет был
крайне озадачен.
Конечно, проще было бы без промедления выставить
Салина со всем выводком за порог. К тому имеются все
основания. Но об этом и помыслить нельзя. Кто решится
21
доложить царю, что назначенный им ученик изгнан из
академии? Кто осмелится нарушить высочайшую волю?
Пусть учится, — так хлопот меньше. Но куда при-
ткнуть его семью? Вот поистине непредвиденный случай.
Президент Академии художеств почтительно осведом-
лял министерство просвещения:
<Салин до поступления в число учеников находился
в крестьянстве и в академию вступил уже в совершенных
летах, не имея вовсе никакого образования, притом с при-
вычками грубыми, свойственными крестьянам... По сим
причинам положено довольствовать его с семейством пи-
щею от стола служительского... Относительно же к одеж-
де, вместо положенной прочим ученикам фрачной пары
шить ему ежегодно по сертучной паре».
Год за годом Максим бился с нуждой. Он с женою и
детьми жил в служительской каморке, на служительских
хлебах.
Профессор Михайлов 2-й с тревогой всматривался
в его красные от бессонницы глаза. Бритва все реже каса-
лась щек Максима, и они покрывались мягкой щетинкой,
что еще боле отличало его от прочих учеников. Сюртук
на нем быстро износился, потерял под заплатами всю
свою благопристойность.
— Следите за собой, дражайший, — не удержался как-
то Андрей Алексеевич и пожурил воспитанника. — Акку-
ратность — добродетель первейшая.
— Трудно мне аккуратность-то соблюдать, — ответил
Салин, — по ночам работаю. В гофинтендантскую экспе-
дицию хожу ящики сколачивать. Сюртук о гвозди рвется,
а другой одежды не имею.
Профессор только вздохнул. Больше всего дивился он,
что Максим учится, ни на что невзирая. И грамоту, и ри-
сунок, и архитектурную композицию в одно время осваи-
вает. Верно, успехами похвастаться нельзя. Но ведь учит-
ся же, учится, хотя и нет к тому ни малейшей возмож-
ности.
Нельзя не уважать в человеке такую жажду, такую
решимость. Профессор мирволит своему необыкновенному
ученику — об этом все знают.
Но и благодушный Андрей Алексеевич однажды раз-
гневался. Причиной тому оказался младший сынишка
Салина.
Как раз в ту минуту, когда профессор с увлечением
22
излагал слушателям свои взгляд на преимущества ко-
ринфского ордера перед ионическим, дверь класса от-
крылась.
Дверь распахнулась со стуком, и на пороге появился
маленький Лешка с веселой, замурзанной рожицей. В руке
он сжимал порядочный кус пирога.
— Тятенька!— во всю глотку закричал Лешка.—
Мамка звона спекла...
Максим бросился к сыну, подхватил его, вынес в кори-
дор. Но весь класс уже громыхал неудержимым хохотом.
Едва Салин возвратился, едва переступил порог, Анд-
рей Алексеевич, багровый от возмущения, обратился
к нему:
— Как вы могли допустить, милейший? .. Нет, это уж
слишком.
Андрей Алексеевич произнес эти слова и замолчал.
Он увидел прямо на него устремленные глаза Максима,
и глаза, казалось, говорили: «Ты сам нз простых людей,
сын подмастерья, как же ты мог позабыть, что такое
пирог в семье бедняка? Ведь это же из редких редкий
праздник! И ты осудишь ребенка?»
Профессор Михайлов 2-й кричал на галдящих студен-
тов. Когда водворилась тишина, Андрей Алексеевич снова
взял деревянную указку.
Он упирал ее в белую модель и говорил:
— Прошу вас, судари, оценить нарядность капители,
благородную простоту формы!
Он слишком сильно нажимал указку. Гипс осыпался
белой пылью.
После занятий Максим поспешил в свою полутемную
каморку, где едва умещались стол и единственная кой-
ка,— детям приходилось спать на овчинном полушубке,
брошенном на пол.
Лешка уже сообразил, что сделал неладное. Он спря-
тался за юбку матери. Максим за вихор притянул к себе
сынишку.
— Зарезал ты меня, — прошептал он в маленькое
ушко, — ну как есть зарезал.
Старший, Петруша, неодобрительно искоса посмотрел
на брата и тоном взрослого произнес:
— За такое озорство пороть надоть!
Ласковым взглядом окинул Салин сыновей. Петр за
эти годы заметно вытянулся. Тонкий, худой, смотрит на
23
мир строгими глазами. Алексей растет крепышом, падкий
на баловство, на всякие проказы. Матерн с ннм нс упра-
виться,— до позднего вечера слышен его голосок то в
служительской, то на дворе, то в саду. Мальчишка уж все
углы академического здания облазил.
Каждый день Леша предпринимает рискованные путе-
шествия. Больше всего тянет его в старую заброшенную
кладовую, — там безлюдно и немножко страшно. Бредешь
среди каких-то ящиков, бревен и вдруг натыкаешься на
голову с отбитым носом и белыми открытыми глазами.
Мороз по коже подирает.
Интересно побывать и в мастерских. В одной мастер-
ской пахнет лесом, ну хоть грибы ищи под верстаками.
Там опиливают и строгают доски. В другой — гиут жесть
и отделывают стекло. Мастеровые знают Лешку, встре-
чают приветливо: «Здорово, паренек!» С ними хорошо,
весело.
Салин вздрагивает от настойчивых, громко произне-
сенных женою слов, их смысл постигает не сразу.
— Что станем делать? — спрашивает Кузьминична.—
Последний хлеб доедаем, деревенская мучица вся на
исходе.
Что делать? Нельзя так жить. Петруша вон совсем
хиреть начал. Что делать? ..
Максим идет в канцелярию с таким же страхом, с ка-
ким когда-то поднимался на крыльцо барского дома. Он
снимает фуражку, еще не переступив порога.
— Что вам угодно? — спрашивает чиновник, увидев
подле стола не молодого уже человека в студенческом
сюртуке.
У чиновника мягкое, бритое лицо; он слушает, чуть
наклонив голову с напомаженным коком.
— Так ты работать хочешь?— Безошибочное чутье
подсказывает, что с просителем можно нс церемониться.—
Работать? В формовальную требуются подручные. Пой-
дешь?
Пожилой ученик академии, столь не похожий на уче-
ника, низко кланяется, но не уходит.
— Мне бы и ребятишек определить.
На лбу у чиновника шевельнулись морщины.
Старшего, конечно, можно определить в мастерскую.
А вот второй уж очень мал.
— Будьте милостивы, — убеждает Салин. — В деревне
24
в такие годы ребятишки исправно иа пашне работают, а
то скот пасут.
— То в деревне.,. Подумать надо...
И вот — новый указ объявлен по академии: ученик
Максим Салин назначается в формовальную мастерскую.
В том же указе определена судьба н его сыновей.
«Старшего, Петра, — говорится в постановлении сове-
та, — пользовать в печатном мастерской при печатании
эстампов с назначением ему вместо жалования в год по
паре платья, состоящего из куртки и панталонов... Дру-
гого же сына причислить к формовальной мастерской
с определением ему вместо жалованья в год по паре
платья, состоящего из куртки и панталонов».
С тех пор жизнь у Салиных пошла новым строем. Чуть
свет — они уже в мастерских.
Вместе с Лешкой работает Максим в формовальной.
В этой мастерской мальчуган не бывал прежде. Здесь печи
пышут жаром.
Отец набивает формы. Лешка подтаскивает лопатами
сухую измельченную землю — дело немудрое.
Сначала очень занятно было смотреть, как растоплен-
ную бронзу выпускают из печи в форму. Искры взлетают
к потолку, и лица люден становятся незнакомыми, в крас-
ных всполохах. Но потом это зрелище перестало привле-
кать Лешку. Он слишком уставал.
После работы в мастерской отец спешил на занятия •
в классы. Он еще считался учеником. Но какие уж тут
занятия! Надышишься за полный день земляной пылью,
голова кружится.
В субботние вечера Салины в своей комнатенке устраи-
вали школу. Максим уже изрядно умел читать и писать.
Теперь он учил сыновей.
Горит, оплывает, потрескивает свечной огарок. Руки
у всех троих неотмываемо черные, — в кожу въелась ти-
пографская краска, земля. Пальцы неловко, слишком креп-
ко сжимают карандаш.
У Лешки глаза слипаются. Отец сердито трясет его
за плечо:
— Пиши, сынок, пиши... Грамота—дело великое.
Баричу можно не учиться, на него другие работают, до-
рожку выравнивают. Нам с тобой — горбом пробивать-
ся. .. Потри глаза кулаком, а то совсем спишь.
Петр старался выводить литеры покрасивее, не писал,
25
а рисовал буквы, много ошибок делал. Особенно трудно
давались ему знаки препинания. Отец, осердясь, кричал:
— Без передыху пишешь, в строку не вчитываешься.
В деревне у пас дьячок был таким грамотеем: где чихнуть
пришлось, — запятая, где икнулось, — двоеточие, а где
табачку понюхать, — точка.
Часы ученья были трудными часами.
В семье работали трое. А денег все не хватало, — ма-
лолетним не платили.
Случалось, что Салин неделю подряд не приходил
в классы. Тогда Андрей Алексеевич сам заглядывал к не-
му, но в тесной конурке не оставался, — там из каждой
щели лезло такое горе, такая бедность, что постороннему
человеку становилось неловко за свою сытость и прилич-
ную одежду. Он уводил Салина на обширный, со всех
сторон окруженный стенами академический двор.
Однажды при таком разговоре во дворе сообщил уче-
нику, что подыскал для него работу с хорошей платой.
— Это где же?—недоверчиво спросил Максим.
— Будете, милейший, Исаакиевский собор строить.
— Так ведь там же работы остановлены.
Профессор усмехнулся:
— Скоро опять пойдут по-прежнему.
Салин вскинул голову, прижал руки к груди.
— Нет, нельзя мне из академии уходить. Я в свою
судьбу зубами вцеплюсь. Не уйду, учиться буду.
— Невозможно вам, драгоценный, учиться. О семье
подумайте, детей загубите... А впрочем, как знаете...
Разгозор был окончен. Но запал он в душу Максима.
С того времени, когда доводилось проходить мимо вер-
стового забора на Сенатской, он оглядывал широкие тесо-
вые ворота. Смотрел с неприязнью, чувствовал—не ми-
новать ему этих ворот.
5.	ВОСХОЖДЕНИЕ ДЕ МОНТФЕРРАНДА
В Академии художеств на протяжении последних лет
имели место странные обстоятельства, которым Максим
Салин, так же как и остальные воспитанники, не мог найти
объяснения.
Известно было только, что виднейшие архитекторы,
26
включая сюда обоих Михайловых, Стасова и многих дру-
гих, собираются на какие-то совещания. Эти совещания
длятся иногда по два-три дня и проходят в ожесточенных
спорах, причем маститые академики не всегда щадят до-
стоинство друг друга.
Отголоски этих споров доходили до воспитанников
в таком запутанном виде, что разобраться в них, казалось,
нельзя. Несомненным было лишь то, что весь сыр-бор
горит из-за Исаакиевского строения.
В слухах, которые прочно жили в коридорах и классах
академии, часто упоминалось имя архитектора де Монт-
фсрранда.
Кто он, этот господин с причудливой фамилией? По-
чему в архитектурных классах академии случаются дни,
когда занятия идут кое-как и профессорам совсем не до
студентов? Почему Михайлов 2-й, обычно спокойный
человек, явно выведен из равновесия?
Что происходит в академии? Максим Салин терялся
в догадках.
Для того, чтобы уяснить ход дальнейших событий,
нужно представить себе то, о чем ученик из крепостных
нс знал, да и знать не мог.
В 1816 году в Петербурге появился Огюст Рикар де
Монферран, которого вначале, по несвычности иноземного
имени, называли Монтферрандом, а после «окрестили» по-
просту Августом Августовичем.
Монферран был уже не очень молод, но сохранил
приятную розовость пухлых щек, вьющиеся белокурые
волосы и неистощимое гасконское красноречие.
В Париже его знали немногие, как сына доброй ма-
дам Рикар. Он прекрасно рисовал. Но собирался созда-
вать не полотна, а здания, которые вступали бы в веч-
ность, наподобие Хеопсовой пирамиды.
Он был архитектором, а за три года перед тем — на-
полеоновским солдатом. После роковой для Франции бит-
вы под Лейпцигом он утратил всякий интерес к военной
славе.
В Петербург Монферран прибыл с рекомендательными
письмами к инженерному генералу Бетанкуру.
Генерал затруднялся, как поступить с приезжим. Но
Монферран привез настоящее сокровище — альбом с ри-
сунками римских древностей; здесь были и Траянова
колонна, и арка Септимия Севера, живописные руины,
21
обелиски. В изображениях чувствовались талант и вкус
превосходного рисовальщика.
Бетанкур прочил его на Фарфоровый завод, — он су-
меет там расписывать вазы. Приезжий не возражал, ио
потребовал такой крупной оплаты, что на заводе только
руками развели.
Правитель канцелярии посоветовал генералу назначить
Монферрана начальником чертежной. Бетанкур выразил
сомнение:
— Для этого он недостаточно опытен.
Не без колебаний Бетанкур решился дать приезжему
должность чертежника.
И вдруг все изменилось, да так. что этого не могла бы
предвосхитить и самая пламенная фантазия.
Александр I давно уже велел Бетанкуру обдумать воз-
можность перестройки Исаакиевского собора, с тем чтобы
сохранить ринальдиевскую основу здания.
Генерал решил испробовать способности своего чер-
тежника на этой работе.
Монферран с готовностью принял поручение. На не-
сколько недель он закрылся в библиотеке.
В результате его труда появились двадцать четыре
великолепно сделанных рисунка.
Рисунки переплели в пышный, с золотым обрезом, аль-
бом и отвезли во дворец.
Миновало всего несколько дней, и Бетанкур сказал
правителю канцелярии:
— Напишите указ придворной конторе об определении
Монферрана императорским архитектором с тремя тыся-
чами рублей ассигнациями жалованья из сумм кабинета.
Правитель был так ошеломлен, что, забыв о должност-
ной субординации, возразил генералу:
— Но вы сами едва признаете его чертежником.
Брови Бетанкура вздрогнули.
— Помолчите о том и напишите указ.
Так началось головокружительное восхождение Мон-
феррана.
Императору понравились «картинки» — не чертежи, ие
архитектурное обоснование, их не было, — а нарядные
«картинки». И сооружение самого крупного здания в
столице, необыкновенно сложного по инженерной задаче,
было поручено человеку, дотоле безвестному.
Монферран сразу становится модным петербургским
28
архитектором. Он берет заказы на особняки и дачи для
придворной знати. Деньги текут к нему. Он бвгат.
Тем временем баловень судьбы работает над проектом
собора. К 1818 году проект готов. Тогда же учреждена
комиссия по перестроению Исаакиевского собора, состав-
ленная из министров и генералов. Еще раньше присту-
пили к разборке старого здания.
Плотный забор вырос на площади неподалеку от па-
мятника Петру. Что делается за забором, петербуржцам
не видно. Проходят годы.
И вдруг разражается удар грома. Тучи начали соби-
раться на правом берегу Невы, над высоким домом, ко-
торый издавна считается прибежищем муз.
Известный в городе архитектор, член-корреспондент
Французского королевского института Модюи просит
своих ученых коллег собраться в Академии художеств и
выслушать «сочиненную о весьма важном предмете
записку».
Академики архитектуры собираются и слушают трак-
тат, в котором содержится страстное обличение Мон-
феррана.
Модюи обвиняет соотечественника: Монферран в сво-
ем проекте несамостоятелен; он многое заимствовал из
знаменитых образцов. Новый собор строится без доста-
точно разработанных чертежей, что грозит огромными
бедствиями.
Вслед за первым обсуждением в академии Модюи обра-
щается к французскому послу в Петербурге. «Но до ка-
кой степени, — пишет он, — дойдет положение вещей, если
люди незаинтересованные удостоверятся в том, что тот,
кто столь опрометчивым и роковым образом был пред-
почтен всем остальным... ни в малейшей степени не обла-
дает знаниями, без которых нельзя быть архитектором».
Перед Монферраном закрываются двери посольства его
родины.
Скандал был слишком велик. Замечания Модюи ста-
новятся известными Александру I.
Для выяснения истинного положения при Академии
художеств создается комитет из опытнейших архитек-
торов.
Монферран представил свои объяснения вместе с пла-
ном собора. От него потребовали чертежи и разрезы.
Члены комитета знакомятся с самим строением.
29
Заключения настолько серьезны, что царь велит при-
остановить все работы. Он поручает архитекторам разра-
ботать свои проекты собора, но тут же налагает узду на
их творчество: фасад, внешний рисунок собора должен
остаться таким, каким его предложил Монферран.
Опальный архитектор не складывает оружия. Он на-
ходит поддержку и покровительство у военного губерна-
тора Петербурга — генерала Милорадовича. Генерал на-
стаивает на возобновлении работ. Но его заступничество
ни к чему не приводит.
В Академии художеств предпринят большой труд. Про-
ект собора создают Стасов, оба Михайловы, Мельников.
Общее одобрение получает проект Михайлова 2-го. Сам
царь рассматривает чертежи и отзывается о них благо-
желательно. Почти несомненно назначение скромного про-
фессора главным строителем Исаакиевского собора.
Но тут обнаруживается неожиданный поворот в двор-
цовых подводных течениях. Поворот, истинные причины
которого остаются нераскрытыми.
Монферран представляет новый проект собора. На
каждом из его чертежей с угла надписана пером всего
одна строка: «Царское Село. 3 апреля 1825 года. Граф
Аракчеев».
Всесильный временщик утвердил чертежи Монферра-
на, и этим решилось все.
Четыре дня спустя было приказано открыть работы
по строению собора.
Самое замечательное в том, что новый проект Мон-
феррана был действительно несравненно лучше первона-
чального. Монферран принял квадратный план здания,
разработанный комитетом, вместо намеченного вытянутого
прямоугольника, лишавшего здание гармонии частей. Он
отказался от задуманного им входа в собор в виде колон-
ной лоджнн-«ущелья» и запроектировал портики с восточ-
ной и западной стороны, как предлагали архитекторы
комитета.
Разумеется, в Академии художеств немало удивлялись
всему происшедшему. Но не вступать же в спор с Аракче-
евым. Хорошо уже то, что собор будет строиться по но-
вому, более совершенному проекту.
Монферран оставался главным архитектором собора.
Комитету Академии художеств повелено на первых порах
просматривать все его чертежи.
30
Это были не обычные просмотры, не просто обсужде-
ния, в которых участвовали самые видные петербургские
архитекторы. Это была настоящая школа для строителя
Исаакиевского собора.
А учиться Монферран умел. Весь его последующий
блистательный путь объясняется этой способностью в не
меньшей степени, чем удачей и талантом. Он учился
у своих друзей и противников, удивляя их внезапной сме-
лостью решении.
До конца своих дней Монферран остался человеком
неравнодушным к славе, к деньгам, ко всем радостям
жизни. Но годы обогатили его опытом и познаниями.
Этот во всех отношениях незаурядный человек, по
рождению француз, архитектором стал в России...
За забором на Сенатской площади снова идет замер-
шая было работа.
Плотники сколачивают дощатые яруса. В мельничных
барабанах замешивается цемент.
Над фундаментом поднимают гранитный цоколь.
Каменщики кладут на известковую постель первые
кирпичи.
Меднояэыкий колокол снова сзывает работный люд
на леса.
Дело идет на широкий взмах. Строение уже не уме-
щается за забором. Расползается оно по всей площади,
до самой Невы.
Там, разбивая бортами первый ледок, подходят к
берегу пузатые баржи с гранитом из финских каме-
ноломен.
Баржи подчаливают к деревянной пристани. Матросы
звенят ведрами, студеной невской водой заполняют трю-
мы, чтобы палуба выровнялась с береговым настилом.
Весь день звучат здесь тягучие вскрики, слышится
топот ног. Работные тянут гранит на площадь.
Тяжкие глыбы рушат дерево, мочалят канаты, ломают
человечьи кости.
Над голубоватой, рябой от ветра Невой не умолкают
крики, гомон, ругань.
Строится собор во имя святого Исаакия Далмат-
ского.
31
6.	ПЮТЕРЛАКСКАЯ КАТОРГА
С одной из барж вернулся в Петербург вместе с под-
росшими дочками Савелий Кочанов. Последние три года
проработал он на каменной ломке в Пютерлаксе, за Вы-
боргом.
Савелий хотя и сохранил свою могучую стать, но за
эти годы будто чуть уменьшился ростом, грудь прогну-
лась и кудри поредели.
В Пютерлаксе он сначала строил шалаши для камне-
ломов, ставил деревянные крепи на разработках, а потом
и гранит добывал.
Это была самая тяжелая пора в жизни Савелия. Он
и прежде на лесах Исаакия слышал разговоры о «пютер-
лакской каторге», но теперь увидел ее воочию и понял, что
жизнь в этом крае пострашнее всяких рассказов.
Далеко вдающаяся в берег бухта. Густой сосняк. Ди-
ковинной расцветки скалы. Вокруг — покой под голубым
небом. Прекрасен Пютерлакс.
Но в назначенный час взрывы сотрясают воздух с та-
кой силой, что выворачивает деревья с корнем. Небо за-
волакивается черным дымом. И это уже не тихий Пютер-
лакс, а чертово пекло.
Первая вырубленная при Савелии колонна была ему
особенно памятна. Он не поверил, что можно вот так
просто расколоть скалу. Сомнение свое высказал напар-
нику, пожилому подмастеру с всклокоченной бородой. Тот
хмыкнул, обнажив бледные, беззубые десны. Сказал, при-
шепетывая:
— Вода камень точит. А здесь разве вода? Здесь
кровь.
Савелий не понял.
— Какая кровь?
Подмастер не ответил и сам спросил:
— Думаешь, мне сколько лет?
— Ну... полсотни будет.
— Тридцати нету... Да что там, бери, парень, буры.
От роду Кочанов был силен, свычен с самой трудной
работой. Но тут он к концу дня выматывался так, что
онемевало тело, голова падала на грудь.
Когда пробили в камне последнюю дыру, всех работ-
ных отогнали поодаль. Пороховщики зарядили дыры, за-
колотили их пыжами и подожгли шнуры.
32
Еще не рассеялся дым, как все сбежались к скале. Гра-
нитная толща во всю ширину раздалась и сдвинулась на
подложенные бревна. Гранит курился пороховой гарью,
местами камень чернел, опаленный огнем.
Настоящих домов в поселке было немного. В них жили
подрядчики и приказчики. Работная голь обитала в ша-
лашах, в землянках. В землянке у Савелия Кочанова бы-
ло так сыро, что лужи на полу никогда не просыхали.
Девочки, Федосья и Дарья, боялись толстых рыжих крыс,
вечерами шнырявших по столу.
В этом убогом жилье на второй год умерла от горячки
жена Савелия. Девочки осиротели. Они сами варили те-
перь похлебку из воды и хлебных корок.
Отец смотрел на дочерей и вздыхал:
— Нет, долго так не протяну... Эх, вы, махонькие!..
Савелий чувствовал, что у него убывают силы. У де-
вочек начали пухнуть десны, расшатались зубы.
Цинготная болезнь свирепствовала в Пютерлаксе.
Камнеломы лечились от нее лесными, болотными травами.
Но помогали они худо.
Почти в каждом жилище на соломе лежали больные,
с гноящимися ртами, с сомкнутыми веками. Страдали
молча и умирали молча.
Надсмотрщики утром обходили поселок, выгоняя людей
на гору. Иной день в хижинах насчитывали трех-четырех
покойников.
На добыче гранита работало много беглых крепостных.
Народ безответный, податься некуда. Вычеркнут такого
горемыку из артельной ведомости, — никто и не вспомнит
о нем.
Люди, попавшие в Пютерлакс, редко вырывались от-
сюда живыми, и никогда — здоровыми.
Великолепные колонны темно-коричневого гранита от-
плывали на баржах в Петербург.
С одной из барж, последней перед ледоставом, возвра-
щалась в столицу партия Исаакиевских работных, которая
пробыла на ломках годы, пока собор не строился.
Едва ли не половина из тех, кто приехал в Пютерлакс,
навеки осталась среди холодных скал.
Тоска стыла в глазах Савелия Кочанова, когда в утрен-
нем тумане увидел он золотой Петропавловский шпиль.
На коленях Савелия спали дочки, закутанные в мате-
рин платок.
2 Стары; мастера
33
Постепенно Кочанов снова обосновался на строении.
Поселился он тут же, в барачной казарме, где жили плот-
ники и каменщики. Обосновался и поспешил наведать
старого своего дружка.
Не ждали Салины увидеть дедииовского весельчака
таким исхудалым, полубольным. Максим обнял приятеля.
— Погнуло тебя, Савушка.
— Такая жизнь, — ответил плотник, — плохое охапка-
ми, хорошее щепотью.
Кузьминична хлопотала около сироток. Заплетала им
косицы, заглядывала в серые глаза, светившиеся на ху-
деньких личиках.
— Трудно тебе с ними?—спросила она Савелия.
Тот только рукой махнул.
— Понадобится постирать что-либо, сшить простень-
кое, неси, все сделаю, — говорила Кузьминична, соболез-
нуя вдовцу.
Девочки с Алешкой и Петром забрали салазки и по-
бежали на Неву, — что им делать в каморке?
Взрослые сели за стол, к самовару. Савелий рассказал
о пютерлакских каменоломнях, о страшной цинготной бо-
лезни, о том, что он уж не чаял вырваться из проклятой
каторги.
Только вернулся в Питер, — тут староста ждет от
барина Измайлова: пожалуй оброк за год. А какой уж
оброк! На плечах — рубище, в животе водица перели-
вается. Исаакиевские подрядчики, те добренькие, мило-
стивцы: «Вот тебе деньги, расплатись с барином, отра-
ботаешь».
Пришлось взять. Так с первых дней в хомут залез.
— Ну, а ты, поди, сладкий кус хлеба жуешь? — спро-
сил Савелий земляка. — Тебе удача — мать родная.
Максим пожаловался — кому еще пожаловаться, как
не товарищу. Оборотной, горькой стороной повернулась
к нем/ удача. Из ученья никакого толка, и работы на-
стоящей нет. В формовальной заработок грошовый.
— Совсем скрутило меня,— заключил Максим.
— Видать, мужику к доброй-то жизни дороги зака-
заны, — бесповоротно решил Савелий.
Весь вечер просидели земляки за самоваром. Под
конец даже развеселились, — дружба, она отогревает
сердца.
Вернулись к разговору о лукавой доброте подрядчп-
34
ков, и плотник вспомнил старую присказку о том, как
мыши с котом Евстафием беседовали.
Будто спрашивают мыши: «Кот Евстафий, ты в мо-
нахи постригся?» — «Постригся», — отвечает кот. «И пос-
химился?»— «И посхимился». — «Пройти мимо тебя мож-
но?»— «Можно». Мышка побежала, а кот ее цап. «Оско-
ромишься, кот Евстафий». — «Кому скоромно, а нам на
здоровье!».
Максим смеялся заливисто. Савелий вторил ему ба-
совым звуком, словно выговаривал: «Го-го».
Затеяли, как некогда в Дединове, веселое состязание
в метком слове. На присказку о коте Евстафии Салин
ответил рязанской прибауткой о мужике в пути.
Шел мужик, а навстречу ему три мужика: солнце, ве-
тер и мороз. Мужик поклонился ветру. Солнце сказало:
«Я тебя сожгу». А ветер: «Я тебя не допущу». Мороз
молвил: «Я тебя заморожу». А ветер: «Я тебя отдую».
Плотник одобрил:
— Хороша прибаутка!
Потом стали загадки загадывать, а там и до скорого-
ворок дошли. Максим задиристо топорщит бороду:
— По двору-подворью в добром здоровье. По двору-
подворью в добром здоровье.
А Савелий вдруг подмигнул Кузьминичне да за-
ладил:
— Худ идет на гору, худ худу бает: ты худ, я худ.
— Не сладить мне с тобой, — горячится Максим.
Кузьминична смеется, сотрясаясь всем телом.
— Ох, уморили, скоморохи!
Встали из-за стола в темноте. Свечей не зажигали, —
не было их у хозяев.
Пошли искать ребятишек. Они на самом берегу ката-
лись с горки. Федосья и Дашутка сидели на санках.
Алексей, раскатив санки, вскакивал на полозья. Ледок
скрипел, ветер ударял в лицо. Девочки визжали. Алеша
кричал по-извозчичьи:
— Берегись!
Петруша заложил руки в карманы легонькой тужурки.
Он стоял в стороне, сутулился и молчал.
Ветерок. Мороз. Приволье.
Савелий позвал девочек и простился с Салиным.
— Не горюй, друже, — сказал он на прощанье, — не
горюй по вечорошнему, жди заутреннего.
2*	35
Максим смотрел ему вслед: высокий, все еще сильный,
хотя и согбенный, он широко шагал, унося дочек, Фе-
досью — на одной руке, Дашутку — на другой. 1
«Милый ты мой, прибауточник!» — подумал Максим.
Совсем стемнело. Над Невой проглянула луна. На том
берегу неясной черной массой громоздились леса Исаакия.
7.	В ДЕКАБРЬСКИЙ ДЕНЬ
Шел к концу 1825 год.
Декабрь выдался пасмурный. То подмораживало, то
распускало набрякший снег.
Утром четырнадцатого, в понедельник, профессор Ми-
хайлов вызвал Салина из формовальной и велел ему от-
нести просмотренные чертежи в контору Исаакиевского
строения.
С Максимом Тихоновичем увязался сынишка Петр.
— Зачем? — подосадовал отец. — Я там долго про-
буду. Соскучишься.
— Тятенька, — взмолился Петруша, — я тебе хоть
свертки помогу нести; они вон тяжелые, вроде поленья.
— Ладно уж, собирайся.
Какие сборы у подростка, — овчинную шубенку на
плечи, шапку на затылок. Минуты не прошло, смотрит на
отца ожидающе: пошли, что ли?
Утром ветра будто не было. А как спустились на Неву,
сразу почувствовали: задувает со взморья. Местами снес-
ло снег, обнажился лед. Под ним вода колышется, черная
глубь.
Саиный путь через реку только недавно установился.
Понатыканные в лед елочки указывают, где дорога без-
опасна.
Вот и левый берег. Поднялись по заснеженным гра-
нитным ступеням. Максим Тихонович подивился множе-
ству народа на Сенатской площади.
К памятнику подходил с развернутым знаменем Мо-
сковский полк, — московцев в Петербурге знали по шине-
лям с белой перекрестной перевязью. Усатые барабан-
щики— может, те самые, что шли впереди полка на Бо-
родинском поле, — били тревогу.
Лицо Максима Тихоновича стало озабоченным; он
36
подхватил сына за руку и, нагнувшись под затворным
брусом, проскочил в ворота строения.
В конторе также чувствовалась непонятная встрево-
женность. Никому не было дела до посланца из Академии
художеств. Чертежи у него приняли и тотчас позабыли
о нем. Чиновники перешептывались, переглядывались, по-
жимали плечами. Салин чуть не бегом бросился на под-
мости, к Савелию. Плотник был весел, таким Максим
давно уже не видел друга. Короткий зипун распахнут, во-
рот рубахи расстегнут, будто и не зима на дворе.
— Савушка, растолкуй ты мне, что делается?
Плотник не слышал вопроса.
Салин огляделся, охнул и, не выпуская руки сына, по-
бежал к воротам, не к тем, в которые вошел, а к другим,
что вели к манежу.
Петюшка юркнул за ворота, а Максиму преградил до-
рогу инвалидный солдат, штыком в грудь уперся.
— Назад пошел!
Петюшка ринулся было обратно. Тот же солдат схва-
тил его за шиворот и отбросил на середину улицы.
Паренек размазал слезы по лицу. Но страж даже не
взглянул на него.
— Тятенька, — пропищал Петюшка,— я один доберусь
домой. Я задворками, по Галерной.
— Матери скажи, скоро приду! — успел крикнуть
Максим.
Он долго смотрел вслед сыну, который, смешно выбра-
сывая пятки, бежал к углу Галерной улицы.
Салин снова взобрался на подмости и встал рядом
с Кочановым. Окрепший ветер запевал в дощатых пере-
плетах.
— Что тут, Савушка? Что? Объясни, сделай милость.
Плотник молчал.
— На присягу войска в строю? — догадывался Мак-
сим.— Так нет, шумно больно. В академии вчера при-
сягали императору Николаю Первому, в тишине, в без-
молвии. .. Ух, как барабаны колотят!
— Какая уж тут присяга? — вдруг нагнулся плотник
к Салину. — Да разве ты сам не поймешь, друг дорогой?
Воинство пришло требовать воли крепостному люду.
Воли! Вот оно что, калёна маковка!
Слова, сказанные Савелием, не улеглись в сознании,
не уяснились. Максим пристально смотрел на площадь.
37
Подошли гренадеры — медвежьи кивера, ремии у под-
бородка, ружьями позвякивают. Гренадеры примкнули
к московцам. Впереди — офицер, молоденький, под ши*
целью палаш.
А это кто? Моряки. Черные шинели словно влеплены
в снег. Встали колонной в глубине площади, поближе
к Исаакию.
— Что творится? Что творится?—Это Максим
шепчет.
— Не с просьбою пришли, с гроэьбою. — Это Савелий
гудит и дышит жарко.
А народу на площади еще прибавилось. Гранитные
глыбы на набережной, что с осени еще для собора заве-
зены, теперь не различить. Люди облепили их. Каменные
широкие ступени сената черны от толпы. Многие на стены
забрались, за решетки ухватились.
Вокруг площади тоже войска, и их становится все
больше. Слева от собора манеж заслонили, справа вдоль
Адмиралтейского бульвара вытянулись, путь от наплав-
ного невского моста загородили.
Время идет. Над серо-черными рядами возле памятни-
ка стелется пар от дыхания. Солдаты поколачивают сапо-
гами, переминаются, греются. Нестройное «ура» слышится
и сразу тонет в гуле голосов. Время идет. Что несет
время?
— Смотри, смотри!—Савелий показывает направо,
где около дома с колонным подъездом бренчит уздечками
кавалерия.
Кони задирают морды. Поцокивают копыта.
— Видишь? Царь!
Среди всадников в треуголках Максим не может раз-
личить царя. Да он уже и не смотрит на площадь. Вни-
мание его привлечено к тому, что происходит здесь, за
забором Исаакиевского строения.
Ворота — все пять ворот спешно закрываются. Инва-
лидные солдаты подпирают их бревнами. Все оставили
работу. Кузнецы ушли от горнов. Водоливы побросали
недра и поднялись из ям. Каменщики прекратили кладку.
Остановилась цементная мельница.
Все лезут на яруса, на земляные кучи, на поленницы.
Надсмотрщики кричат на работных. Но те не слушают их.
Максим вздрагивает — так сильно впились пальцы
Савелия в его плечо. На площади что-то произошло. Вдруг
38
стало необыкновенно тихо. Тысячи людей затаили ды-
хание.
К войскам у памятника скачет на коне генерал с раз-
вевающимся шарфом, с андреевской лентой через плечо,
в высоких ботфортах. Исаакиевские плотники, забрав-
шиеся на последний ярус подмостей, узнают: Милорадо-
вич! Военный губернатор Петербурга и член комиссии по
перестроению собора. Плотники не раз видывали его здесь,
на лесах, — он любопытствовал, как разбирается старое
здание; шагал по доскам, не обращая никакого внимания
на свиту и господина главного архитектора, пересыпал
французскую речь грубой бранью...
Сейчас Милорадовнч осадил коня перед фронтом мос-
ховцев. Подоспел конный адъютант и встал позади. Гене-
рал говорил что-то, чего нельзя было разобрать. Он гар-
цевал, перебирая поводья, выпячивая грудь. Выхватил
шашку, замахал ею над головой.
Вдруг тускло блеснул штык, и сразу же один за дру-
гим полоснули воздух выстрелы. Лошадь под генералом
вскинулась на дыбы, сам он начал крениться в седле, и
вот уже упал в снег. Никто, ни один человек из отхлынув-
шей толпы не поспешил к нему на помощь.
Адъютант спешился, схватил Милорадовича за плечи,
потащил прочь. Ничего не осталось от картинного губер-
наторского величия. Ноги волочились, оставляя длинный
след, беспомощно болталась голова. На снегу расплыва-
лось красное пятно.
Только сейчас, только в эту минуту Салин в полную
меру понял огромный, потрясающий смысл того, что го-
ворил ему Савелий. Волю требуют! Волю!
Первые выстрелы, казалось, должны были отпугнуть
толпу. Но она бурлила на площади. Возле сената коло-
тили полицейского. Шумели. Размахивали руками.
Трудно было разглядеть, что там происходит. Площадь
окутывалась ранними зимними сумерками.
Со стороны дворца прозвучал стук копыт. Он нара-
стал, множился. Вот уже слышен храп коней.
Из-за поворота вырвалась конная гвардия и с шаш-
ками наголо понеслась на мятежников. По рядам про-
мелькнули вспышки выстрелов. Рейтары отпрянули, сми-
наемые падающими конями. Около Адмиралтейства раз-
вернулись и снова помчались вперед. Залпы остано-
вили их.
39
Новая атака, и она захлебывается в треске залпов.
Рейтары правят своих коней не только на московцев.
не только на серые шинели, застывшие у памятника, но и
на народ, шумным валом перекатывающийся по площади.
И тогда случилось такое, отчего сердце Салина заби-
лось учащенно и сам он покрепче ухватился за перила,
чтобы не упасть с лесов.
Из толпы полетели в царскую гвардию куски камня,
мерзлой земли, полетели доски.
Народ ломал забор Исаакиевского строения, тысячепу-
довым тараном бился в ворота.
Какой-то парень в нагольном тулупе, в разорванной
шапке перемахнул через забор. Инвалидные солдаты под-
бежали к нему, стали скручивать назад руки.
Но десятки, сотни людей уже лезли в проломы. Они
отбили парня. Солдаты заперлись в караульне. Толпа
с площади слилась с Исаакиевскими работными.
Толстый, полуаршинный брус, запиравший тесовые
половины, треснул, как щепка. Ворота раскрылись, и на-
род, ничем не останавливаемый, захлестнул подмости,
глыбы гранита, штабели дров. Хватали поленья, в горяч-
ке, не осмотрясь, бежали за ворота, чтобы еловыми да
сосновыми «ядрами» встретить натиск кавалерии. Но в
следующую минуту, без уговора, люди уже действовали
по всем правилам гарнизона осажденной крепости.
Одни, самые смелые и сильные, заняли подмости и на-
весы у забора. Другие подавали им дрова, кирпичи, об-
ломки тачек. Все это летело в рейтаров.
Рядом с Исаакиевскими каменщиками и плотниками
стояли мастеровые в картузах; рядом с бородатыми, рас-
свирепевшими мужиками подзадоривали друг друга озор-
ные и веселые городские парни. Иные швыряли поленья и
все, что попало под руку, с выкриком, с гоготом. Другие
делали эту работу молча, истово целясь.
Максим видел, как под обломками и строительным му-
сором, словно ветром взвихренным, затоптались, затанце-
вали лошади небольшой группы всадников в белых ло-
синах.
Максим оглянулся и увидел Савелия; он оторвал тя-
желую доску и размахнулся, чтобы бросить ее вниз, туда,
где незадолго перед тем показал приятелю царя.
Не размышляя, Салин схватил плотника за полу. Ка-
кое-то мгновение они смотрели в глаза друг друга. Не
40

было сказано ни слова. А глаза будто кричали. «Побой-
ся бога!» — молил Максим. «Трусишь? Раб!» — отвечал
Савелий.
Доска полетела, просвистев в воздухе. Всадник внизу
пригнулся на отпрянувшем коне.
Наступило затишье. Салин не мог бы сказать, сколько
времени оно длилось. Но это было странное затишье, не-
понятное и потому полное томительного ожидания.
Заметно стемнело. Площадь стала как бы просторнее.
И Нева будто отодвинулась вдаль, поблескивая голубова-
той, как клинок, ледяной полосой. Становилось трудно от-
личить серые шинели от черных.
Каре у памятника стойко держалось. Московцы, гре-
надеры, моряки сдвинулись теснее, как бы братаясь в гро-
зовой час.
Вдруг по воздуху раскатисто хлестнуло, раз и другой.
Запах гари щекотнул ноздри. Максим разглядел совсем
близко три пушки, над которыми еще не рассеялся дым
от выстрелов.
Картечь взметала тучи снега. Падали солдаты мятеж-
ных полков. С воплем падали люди у стен сената.
Кровь на белом казалась черной.
Еще и еще прогремели орудия.
Молоденький офицер, которого Максим виде* утром
перед строем, размахивал палашом, пытаясь остановить
бегущих.
Люди падали, поднимались, ползли, приникали к зем-
ле. обхватив ее сведенными пальцами.
Неширокая, прерывающаяся вереница по льду Невы
двинулась к Академии художеств. Ударили пушки с мо-
ста. Вода столбами взлетела и опала. С Невы донеслись
крики.
Сердце Салина сжалось. «Тонут люди, тонут, нет спа-
сения!» И внезапная мысль шилом кольнула мозг; «Пе-
тюшка! Не замешкался ли? Успел ли?» Водяные столбы
вырастали как раз на дороге, которою он должен был воз-
вращаться домой...
В поздний ночной час Максим Салин пробрался на Ва-
сильевский остров и постучал в дверь своей каморки. От-
крыла жена. Он увидел на полу разметавшегося во сне
Петрушу и облегченно перевел дыхание.
Стуча зубами, Максим выпил ковш воды. Он заснул,
точно утонул в красном, душном тумане.
42
... Всю ночь на Сенатской площади солдаты сгребали
кровавый снег. На дровнях увозили убитых. До рассвета
всех убрать не успели. Некоторых оставили во дворе
собора.
Утром в бревенчатой конторе Исаакиевского строения
советник Ботом писал рапорта о происшествии, случив-
шемся 14 декабря 1825 года.
В первом значилось:
«Мертвых тел находится на дворе
Исаакиевского собора:
Гвардейского экипажа нижних чинов /5
То же разных чинов	7
Мужиков	3
И в цивильном платье	1
Всего: 26».
Во втором рапорте говорилось:
«При происшествии, случившемся 14-го текущего де-
кабря на Петровской площади, из имеющихся на церков-
ном дворе, поставки г. Дубинского однополенных дров, со-
сновых, еловых с ольховыми и осиновых, вломившимся
в ворота черным народом растащено для швыряния в ка-
валерию, и стоящими на той площади, в следующую на
15 число ночь войсками, взято для разведения огней и
обогревания себя всего 32 сажени, записав оные в рас-
ход».
Третий рапорт, самый подробный, на имя председателя
высочайше утвержденной комиссии, содержал изложение
хода событий.
В нем описывалось, как «чернь» разнесла ворота и на
несколько часов захватила все строение. Заканчивался
рапорт так:
«Обломок же переломанного запора и изломанный за-
пор имею честь вашему превосходительству при сем пред-
ставить».
В тот же день курьер с донесениями отбыл из кон-
торы во дворец.
За курьером косматая лошаденка тащила низенькие
розвальни. В розвальнях лежали разбитые в щепу бревна
и брусья.
43
8.	ДЕСЯТНИК ПРИ СТРОЕНИИ
Наступил день — то был знойный июльский день, —
когда Максиму Салину самому пришлось напомнить про-
фессору Михайлову его обещание.
Семья голодала. Петр нехорошо кашлял. Всегда весе-
лый Алешка приуныл. У Кузьминичны вдруг набрякли
водой ноги, так что она и ходить не могла. В комнатенке,
где дружно, несмотря на все невзгоды, жили Салины,
стало странно тихо. Ни громкого слова, ни смеха. Тут уж
не до ученья.
Максим явился к Андрею Алексеевичу и сказал, что
выходит из числа учеников академии. Ему нужен хлеб.
Нужна работа. Пусть профессор отправит его на строение
собора десятником, чертежником, каменщиком, землеко-
пом, кем угодно. Только бы он мог накормить досыта
детей.
Андрей Алексеевич обнял Салина.
— Это правильное решение, — зачастил он своим доб-
рым, чуть сипловатым голосом, — совершенно правильное.
Но, милейший. ..
Пауза длилась очень долго. Профессор виновато мор-
гал увлажнившимися глазами. Наконец проговорил:
— Что теперь значит моя протекция, особливо для
строителей Исаакия? Ах, сударь мой!
Он взглянул в лицо собеседника и прочел на нем столь-
ко горя, что поспешил тут же сказать в утешение:
— Иного места искать не приходится, самое большое
строение в городе — исаакиевское. Что-нибудь приду-
маем. .. Значит, милейший, из академии уходите? .. Что
же, сударь мой, по крайней мере, вы сделали все, что
могли.
- Нет! — горячо выкрикнул Максим. — Вы не знаете,
что я могу. Вы увидите, я еще получу диплом академии,
которую сейчас покидаю.
Профессор осторожненько, мелкими шажками отбе-
жал от бедняка. Подумалось: «Уж не безумие ли овла-
дело им?»
Заговорил тихо, успокаивающе:
— Полагаю, рекомендацию даст вам совет академии...
Только, драгоценнейший, не говорите главному архи-
тектору, что вы мой ученик. Не говорите ни в коем
разе.
44
... После памятного декабрьского происшествия между
Максимом и Савелием легло необъяснимое отчуждение.
Полгода не встречались они, хотя и жили бок о бок, на
противоположных берегах реки. При встрече был бы неиз-
бежен разговор о том, что случилось тогда, на лесах.
А этого не хотелось обоим.
И сейчас, столкнувшись у крыльца Исаакиевской кон-
торы. друзья невольно отступили на шаг. Но сразу же
Савелий протянул свою широкую, в ссадинах руку. Что им
делить? Из-за чего таить недоброе в сердце? ..
Плотники возле самой конторы опускали в землю ко-
лодезный сруб. Тут же лежал, еще не утвержденный на
столбах, длинный журавль.
Савелий рукавом рубахи вытер потное лицо.
— Ух. парит. Жарища, сил нет.
По небу ходили тучи. Они сшибались в высоте, гро-
моздились черными горами.
Узнав, зачем приятель пришел в контору, плотник
улыбнулся своей всегдашней открытой улыбкой:
— Вот и ладно, Максим. Вместе работать будем. Как
ни кинь, а у нас с тобой лён не делён.
Салин решился спросить, чем для Исаакиевских работ-
ных закончилось «происшествие 14 декабря». Савелий
оглянулся и ответил, пряча усмешку в бороду:
— Да тем и закончилось. Было и следствие, и до-
просы. Все было. Да у нас сказ короткий: ничего не
видели. Кто поленья кидал в свиту его императорского
величества, кто поносными словами честил государя, не
видели, не слышали. И все тут. — Понизив голос, Савелий
заключил: —Сила-то, она, братенник. видно, в том, чтобы
друг за дружку держаться.
В это время плотники налаживали последний венец,
клали скрепу на скрепу. Мягкое дерево податливо усту-
пало топорам.
К Кочанову подбежал парень в неаккуратно надетом
картузе, козырьком набок, прошептал что-то на ухо ему,
другим плотникам и побежал дальше.
Максим увидел, как побледнел Савелий, растопырен-
ной пятерней провел по глазам, по лбу, словно что-то сры-
вал с лица. Побелевшими губами проговорил;
— Вечная память им, вечная память.
Савелий кинул шапку на землю, с маху вогнал топор
в дерево, вырвал его, снова занес наотмашь.
45
Как из пушек ударило, загромыхала гроза. Тучи про-
лились дождем. Капли падали нечастые, тяжелые.
С удивлением заметил Максим, что все плотники ра-
ботают под дождем без шапок. Острая сцепа летела из-
под лезвий.
В промокшем сюртуке вбежал Салин в контору. Глав-
ного архитектора все еще не было.
В передней, плохо оштукатуренной комнате, в ожида-
нии его толпились служащие и просители. Шел оживлен-
ный разговор. Толстяк во фраке с короткими фалдами
овладел общим вниманием. У него было жирное лицо и
жирный голос.
— Да. да, сегодня на рассвете, — говорил он. — на
кронверке Петропавловской крепости зачинщиков бунта...
— Повесили? — послышался шепот.
— Повесили пятерых!
Толстяк говорил с такой важностью, будто не только
присутствовал при казни, но и самолично помогал палачу
намыливать веревки.
Безотчетным движением Максим потянулся снять фу-
ражку. Но фуражка давно уже была у него в руках. ..
На пороге появился чиновник с худым, мрачным ли-
цом. Двигая тяжелыми челюстями, он объявил:
— Господин де Монтферранд сейчас будут.
Минут через десять в приемную вошел главный архи-
тектор. Он, улыбаясь, помахал рукой в кружевной ман-
жете. Его розовый подбородок покоился на белоснежных
с отогнутыми углами воротничках. Завитые волосы, толь-
ко что уложенные цирюльником, лоснились. Круглые се-
рые глаза смотрели благожелательно и выражали полное
довольство жизнью.
Господин главный архитектор исчез в соседней ком-
нате, а в приемной долго еще держался запах крепких
духов.
За дверь, разрисованную лиловыми разводами, тя-
нулись посетители. До Максима очередь дошла не
скоро.
Он вздрогнул, когда его позвали:
— Бывший ученик Академии художеств Салин!
Главный архитектор, откинувшись в кресле, взирал на
просителя светлыми смеющимися глазами.
Максим протянул большую синеватую бумагу. Архи-
тектор передал ее чиновнику с тяжелыми челюстями, и
46
тот начал не спеша переводить: прочтет фразу по-русски,
повторит ее по-французски.
— «Свидетельство, — начал чтение переводчик, — вы-
данное Максиму Тихонову Салину... — Чиновник поскреб
ногтем в затылке и продолжал читать с удовольствием,
видимо наслаждаясь законченностью канцелярского сло-
га:— Во время нахождения его, — чиновник ткнул паль-
цем в сторону Салина, — в императорской Академии ху-
дожеств, обучался формовальному искусству и черчению
архитектурных ордеров, с изрядным успехом, по совер-
шенным уже его летам, равно и поведения был добропо-
рядочного. Ныне же, согласно с желанием его, — перевод-
чик снова уперся перстом в Максима, — для определения
в ведение комиссии по построению Исаакиевского собора,
вовсе уволен от императорской Академии художеств».
Чиновник возвратил Салину свидетельство.
— О чем просишь?
Максим немногословно, сбиваясь, объяснил. Чиновник
перевел Монферрану сущность просьбы.
— Работы у нас достаточно. — Монферран говорил,
обращаясь прямо к просителю. — У кого обучались вы
в Академии художеств?
Чиновник перевел вопрос, и Максим, понимая, что де-
лает непоправимое и что сейчас рушатся все его надежды,
из одного лишь желания досадить этому розовому, наду-
шенному, самодовольному баловню назвал имя Михай-
лова 2-го.
Очаровательная улыбка сбежала с лица главного архи-
тектора. Его короткий нос сморщился гримасой. О, этот
Михайлов 2-й! Архитектор, который самолично исправ-
лял чертежи собора, мало того, — представил собствен-
ный проект. В своем оправдательном письме к царю Мон-
ферран называл академика в числе «завистников». Нельзя
так просто забыть, как Михайлов 2-й судил Монферрана!
— Работы нет, — сказал главный строитель перевод-
чику.
— Нет! — повторил архитектор по-русски и ударил
мягким кулаком по столу.
Смелость дорого обошлась бывшему питомцу академии.
Понадобилось больше года, еще несколько покорнейших
прошений, прежде чем Монферран сменил гнев на милость.
47
Только вполне почувствовав свою силу, при которой ни-
какие соперники были ему не страшны, главный архитек-
тор мог принять на работу человека, который учился
у профессора Михайлова 2-го.
Салин был зачислен десятником при строении и мо-
дельного дела мастером.
Андрей Алексеевич пришел в служительскую каморку
проститься со своим воспитанником. Мигая покраснев-
шими веками, он потрепал по щеке Алешу, сжал худую,
костлявую руку Петра. Максиму Тихоновичу сказал:
— Когда свидимся, сударь мой, теперь уж не ведаю.
9.	«ВЫСОЧАЙШАЯ НЕЛЕПИЦА»
В первые месяцы начинающему десятнику пришлось
испробовать себя на разных работах. Он с землекопами
рыл ямы под известь. С камнетесцами подносил гранит
для цоколевки.
Работа была трудна, а нравилась. Не всякому доведет-
ся возводить хоромину на удивление всему миру. Именно
таким обещал быть собор.
Однажды Максим Тихонович, весь в копоти—только
что в кузнице ставили новый горн, — спешил в контору,
спросить рисунок и размеры закладных скоб. Их должны
были нынче ковать.
На крыльце его остановил унтер-офицер в медной,
сверкающей, как самовар, кирасе.
— Нельзя! — крикнул унтер и покрутил черный ус.
Десятник сошел с крыльца и остановился недоумевая,
что тут происходит. Но так как рисунок скоб нужен был
незамедлительно, то он остался ждать, — ведь рано или
поздно самовар с усами уйдет от дверей.
Но число кирасиров возросло. Они выстроились на
крыльце в два ряда. Заскрипела дверь. Кирасиры за-
мерли. По ступеням, подрагивая ногами в лосинах, спу-
стился высокий военный в треуголке с плюмажем.
Во второй раз в своей жизни Салин близко встречал
царя. Впервые видел он его в сумеречный декабрьский
день тут же, неподалеку, на Сенатской площади. Тогда
Максим Тихонович не мог рассмотреть лицо Николая I.
Теперь отчетливо различал тяжелый солдатский подборо-
43
док, ледяные, как бы остекленелые глаза и взгляд мимо
людей.
Главный архитектор сопровождал государя. Он при-
жимал к груди руки в перстнях и согласно кивал головою.
Царский вкипаж слегка осел на рессорах и выкатился
за ворота. Простучали копытами кони эскорта.
А главный архитектор все еще не мог согнать с лица
улыбку, растянувшую его губы.
В этот день Николай просматривал планы собора.
Всем было известно, что император постоянно интере-
суется строением и любит давать указания главному архи-
тектору. Эти указания никогда не сообразовались ни с за-
конами строительного искусства, ни с здравым смыслом.
Шепотом их называли «высочайшей нелепицей», но оспа-
ривать не смели.
К числу таких крайних несообразностей относилось и
решение возводить на общем фундаменте сравнительно
легкие портики прежде основной части здания.
Любому деревенскому плотнику ясно, что крыльцо
раньше хаты не строят. Не мог не понимать этого и глав-
ный архитектор собора. Но он лучше, чем кто-либо, знал,
что государь ие терпит возражений.
Весной 1828 года на площади, окруженной забором,
высились две огромные сводчатые арки и часть алтаря —
все, что осталось от ринальдиева собора. Новый собор
должен был перекрыть старые арки и включить их в себя.
В стороне от этих величественных останков начали ско-
лачивать леса необыкновенного устройства. Они походили
на трехпролетные галереи с подпорами сбоку. Вел к ним
широкий покатый настил на сваях.
Леса строились по чертежам генерала Бетанкура. На-
значались они для подъема колонн северного портика.
Гранитные монолиты, вырубленные в Пютерлаксе, на-
долго привлекли к себе внимание столичной публики. Пе-
тербуржцам были хорошо известны размеры этих колонн:
каждая высотой в семь сажен два аршина восемь вершков,
окружностью свыше семи аршин. Каждая весом около
восьми тысяч пудов. За установку одной колонны подряд-
чик получает тысячу рублей.
Из-за границы в Петербург приезжали архитекторы,
чтобы только взглянуть на это чудо. Присутствовать при
подъеме колонн изъявил желание великий немецкий уче-
ный Александр Гумбольдт.
49
Англичанин Гренвиль, в том году побывавший в Рос-
сии, писал:
«Самым изумительным, небывалым будут четыре пор-
тика собора, которые должны украшать его снаружи. ..
Сорок восемь колонн коринфского ордера, единственные
в своем роде в Европе. .. гораздо выше римского Пан-
теона».
20 марта при огромном стечении народа началась уста-
новка первой колонны. Салин, которому по его малоопыт-
ности опасались еще доверять более трудное дело, пере-
давал команды на поворотные круги.
Гулко затопали ноги работных. Пошли в ход вороты.
Колонна, опутанная канатами, медленно поползла на по-
мост. Позади, вплотную к монолиту, шагала «поднималь-
ная» артель. Страшно было подумать, к чему может при-
вести малейший просмотр, просчет. Подавшаяся назад ко-
лонна смяла бы всех до единого. Оборванный строп про-
сто-напросто расплющил бы человека. Но поднимальщики
спокойно поправляли канаты, временами кричали во-
ротным:
— Прибавь шаг!
Поравнявшись с лесами, колонна легла на низкие,
с толстыми колесами тележки. Теперь наступили горячие
минуты для Салина. Он нетерпеливо хватался за доски,
срывая голос, кричал:
— Правей, еще правей! Ладно так!
Колонна, нацеленная точно в пролет, двинулась на те-
лежках под леса. Здесь ее приняли на канатную снасть.
Блоки заскрипели, окутались синим дымком.
Восемь воротов справа, восемь воротов слева натянули
снасть. Тяжкое дыхание поднимальщиков. Недружные
шаги. Истошная команда надсмотрщиков:
— Натужь! Натужь! Натужь!
Колонна начала дыбиться, все отвеснее, все круче.
И вот она уже стала на базу, накрыв свинцовый ковче-
жец с памятной медалью из платины.
По площади прокатилось:
— Ура-а-а!
Три месяца спустя все колонны северного портика вы-
сились на местах, как гигантские свечи. Поднимальщики
перешли на южный.
Без малого два года продолжалась установка колонн.
Для Максима Тихоновича эти годы были очень зна-
50
чительны. К нему пришло умение строителя, он пристра-
стился к своей трудной работе, полюбил самый облик
будущего собора, это дивное творение тысяч и тысяч
мастеровых.
То была истинная любовь, с ее тревогами и радостями,
неотступно искавшая выражения. Максиму Тихоновичу
было уже знакомо это состояние. Он понимал, что ему не
будет покоя, пока не возьмет в руки резец, нож, отменно
высушенную липовую чурку.
Однажды Монферран, как всегда с переводчиком, кото-
рый следовал за ним справа, в двух шагах, подошел к Са-
лину. Тот спорил с кузнецами, подбрасывая на ладони
еще теплые мелкие поковки. Он доказывал, что внешняя
линия их нарушена, железо надо заново разогреть и пе-
рековать.
Переводчик окликнул Максима Тихоновича. Десятник,
увлеченный спором, услышал не сразу. Монферран тронул
его за плечо.
Он повернулся и принялся вытирать руки о холщовый
фартук.
С десятником говорил переводчик, медлительно и над-
менно отчеканивая слова:
— Господин де Монтферранд предлагает вам не позже
как на этой неделе начать изготовление малой модели
Исаакиевского собора, которая надобна ему для архитек-
турного соображения.
Салин подергал свою реденькую бородку и вдруг со
всех ног устремился к низенькой пристроечке, лепившей-
ся у кузницы. Главный архитектор и переводчик удив-
ленно переглянулись и последовали за ним. В пристроечке-
боковушке невозможно было выпрямиться, с потолка
сыпалась какая-то труха, пахло кислым; все тряслось от
ударов молота за стенкой. Переводчик гневно посмотрел
на Салина.
Тот стащил тряпье с верстака, и взгляду открылась
начатая в дереве модель. То, что это именно модель со-
бора, угадывалось по трехступенному цоколю, который
был уже вырезан.
Отряхивая щелчками пыль с белого галстука, Монфер-
ран вышел на свежий воздух.
— Десятник умеет заранее угадывать мои приказа-
ния, — сказал он, — переведите ему: я доволен.
Монферран весьма интересовался тем, как строится
модель, и часто вызывал к себе Салина. Архитектор объ-
яснял ему чертежи и советовал, как разрешить ту или
иную деталь.
Модель была ему крайне необходима.
В русском зодчестве с давних времен моделирование
было непременной частью архитектурного действия. Архи-
тектору, отвлекаясь от плоских, неизменно расчлененных
чертежей и рисунков, нужно было увидеть свой замысел
в объеме, в живом рельефе. Только модель будущего зда-
ния давала ему эту возможность. Он яснее видел сораз-
мерность частей, и просчеты, незаметные на бумаге, здесь,
в объеме, выступали наружу.
Модели Исаакиевского собора существовали и раньше.
Но некоторые из них были парадными, построенными со
специальной целью поразить взгляд мишурой отделки;
другие устарели, так как были созданы прежде перера-
ботки проекта.
Монферрану нужна рабочая модель. Над нею и тру-
дился Салин.
Главный архитектор сам следил, чтобы у мастера были
все нужные инструменты.
По этому поводу он обратился со специальным пись-
мом на французском языке к комиссару, ведавшему де-
нежными выдачами.
«По начатии производства модели Исаакиевского со-
бора в малом виде, — писал Монферран, — оказалось, что
купленные на сей конец, по требованию, определенного
для сей работы резного мастера Максима Салина инстру-
менты, недостаточны... Прошу вас приобрести таковые
покупкою хорошей доброты».
И далее следовал перечень инструментов: шершегели,
долбежные долота.
Монферран торопил мастера. Ему казалось, что работа
идет слишком медленно.
10.	В КУЗНЕЧНОЙ БОКОВУШКЕ
Презабавнейшим образом выглядел «крылец» еще не
построенной хоромины. С четырех сторон возвышались
массивные гранитные портики: на севере и юге шестна-
дцатиколонные, на востоке н западе восьмиколонные. Их
52

основания не были пока закрыты полированной плитой;
виднелись обнаженные известковые швы кладки.
Каменное великолепие портиков не вязалось с простень-
кими, на деревенский лад, дощатыми крышами, которые
были возведены над ними от непогоды.
Вокруг, по всей площади, были разбросаны наспех
сколоченные саран, бараки. И оттого колонны казались
еще огромнее, еще стройнее.
В колоссальном прямоугольнике, очерченном порти-
ками, на всем пространстве мелькали деревянные соколки
каменщиков.
Кладка стен велась от рассвета до темноты. Полный
день длинной вереницей вышагивали подносцы, — на ро-
гульках, за плечами, тащили они обожженный кирпич.
Шли низко пригнувшись, глядя под ноги. Тачки с рас-
творенной, колышущейся известью катились по доскам.
Сначала каменщики работали в рост, потом подняли
яруса, а там уж и наращивать их стали.
Стены укладывали толщиной в четыре аршина. Лице-
вали их чудесным серо-голубым мрамором, который добы-
вали в той же Выборгской губернии, на ломках в Русско-
ла (что в переводе с финского значит «Русская деревня»).
К 1831 году каменщики подняли стены до трех сажен.
А там и пошло; с каждым годом строение вырастало
ввысь. К 1832 году до пяти сажен, к 1834 — до семи
сажен.
И вот тогда-то снова встретились на Исаакиевском
строении все трое земляков-дединовиев. Но то была уж
последняя дружеская встреча. Развела их жизнь по раз-
ным дорогам.
Семен Нефедов вечером привел обоз с железом. Салин
принимал листы, брусья, угольники и недоверчиво посма-
тривал на старого своего товарища.
Не узнать Семена. Он уже не в продранной рубахе и
портах. На нем— пара, пошитая из добротного сукна. Сам
он к железу пальцем не притронется. Во все горло кричит
на работных, несущих груз. Один замешкался на мостках
через болотце, Нефедов разлетелся к ему с руганью, толк-
нул брус, работный не удержался на ногах, упал в грязь.
Нефедов стоял заложив руки в карманы. Работный
поднимался медленно, с трудом. Он взвалил на плечо
конец бруса, переместил его поближе к середине, поднату-
жился, оторвал от земли второй конец и пошел пошаты-
54
ваясь. Семен смотрел ему вслед, пока тот не достиг дверей
амбара.
Возвратясь к Салину, приказчик процедил сквозь
зубы:
— Не люблю лодырей. У меня не застоишься.
Максим Тихонович повздыхал, спросил:
— Да ты, Сеня, забыл, что ли, как по этой дорожке
сам железо таскал?
— Забыл. И вспоминать не хочу.
Голос у Нефедова злой, громкий.
— Как приказчик, я теперь никому потачки не дам.
Сила, она вон где!
Семен потряс над головой сухим темным кулаком.
Салин написал расписку, вырвал ее из книжицы.
— Получите, господин приказчик.
Повернулся, пошел не простясь.
Должно быть, понял Нефедов, что обидел товарища,
догнал его, заговорил прежним, чуть дребезжащим го-
лосом:
— Что ты, Максимушка? Я же тебе слова дурного не
сказал. Столько лет не виделись. Ты вот тоже в люди вы-
ходишь. Десятник — фигура не малая. Что делаешь, чем
живешь, Максимушка?
Больше всего хотелось Салину окончить неприятный
разговор. Но тут подошел Савелий с топором на плече, —
завершив день, с лесов возвращался. Плотник облапил
Семена, щекотнул бородой его щеку.
— Гладкий ты стал, Семен. Сразу видно: мягко спишь,
сладко ешь.
Втроем пошли в кузнечную боковушку. Савелий стук-
нулся о низкую притолоку, выругался:
— Всякий раз шишку набиваю. Не по моему росту
дверь.
Максим Тихонович зажег свечу. Густые тени запля-
сали по стенам, поползли к потолку.
— Вот она, моя работа, — произнес Салин, подводя
земляков к верстаку, — взгляните, братцы.
Модель собора проступала отчетливо. Нож с обмотан-
ной тряпицею рукоятью лежал на кровлице и как бы под-
черкивал собою ничтожные размеры сооружения.
Плотник, как знаток тонкой работы по дереву, почмо-
кал губами.
Семен, почти не скрывая презрения, проронил:
55
— Игрушечником ты был, игрушечником остался...
На твоем бы месте, Максим, человек с соображением мог
в бархате ходить... А книжицы эти к чему тебе?
Приказчик разбросал по верстаку ворох книг. Тут
были и витрувиевы труды о зодчестве, и альбомы аттиче-
ской архитектуры. Над ними в своей боковушке Салин
просиживал до первых петухов.
Хотелось ему рассказать односельчанам, как здесь,
по соседству с кузницей, продолжает он не дающийся ему
курс Академии художеств, как бегает за Неву, к своему
старому профессору, советоваться, делиться сомнениями
и возвращается от него всегда с книгами в узелке.
Обо всем хотелось рассказать, да Семен своим прене-
брежительным словом о «книжицах» отбил это желание.
Максим промолчал.
А приказчик тем временем разглагольствовал.
Сидели они на скамье, у верстака. Огарок оплыл и по-
гас. В темноте разгорались и тускнели огонькн самокру-
ток — два горячих глазка. Салин табачного зелья нс ува-
жал — отроду не курил.
Нефедов поучал земляков:
— Жизнь, она ведь какая? Счастье свое зубами вы-
рви — вот она, жизнь. Либо я тебя за глотку схвачу, либо
ты меня. Уж тут не зевай.
Горячие глазки в темноте вспыхнули, замигали. Мак-
симу подумалось: кошачьи глаза.
— Опять же тут без смекалки не обойтись, — продол-
жал приказчик, — ну, никак не обойтись. Вот, к примеру,
кто вы есть? Мужики, сердцевина у вас древесная. Вы на
дереве спите, с дерева едите, дереву креститесь. А на
свете давно уж обиход иной пошел, железный.
Жаркие огоньки поотодвинулись. «Нет, это не кошка,—
подумал Максим. — зверь покрупнее, может, рысь, может,
волк».
— В думках у меня одно дело, братцы, — откровенни-
чал Нефедов. — Не для того я родился, чтобы в приказ-
чиках подыхать. Хочу быть подрядчиком — сам себе го-
лова. Золотое дело! Я уж, братцы, и людей в работу себе
приглядел, и первый наш договор составил.
— Уж и договор есть? — это Савелий спросил.
В темноте лица его не видно, в голосе же как будто по-
чтительность слышится.
— А вот послушай, — ободрился рассказчик и начал
56
читать наизусть, растягивая слова и чуть гнусавя по-
дьячковски: — Мы, нижеподписавшиеся, разных губерний,
городов и уездов крестьяне, заключили сей договор с под-
рядчиком, санкт-петербургским второй гильдии купцом
господином Нефедовым в том, что нанялись к нему в ра-
боту на нынешнее лето. .,
— Эка ведь, — перебил плотник, — словно акафист
читаешь. Скажи мне, подрядчик, на какую же ты работу
берешь людей?
— На железную выделку, подвозку, подноску.
— А платить им будешь сколько?
— Копеек тридцать, ну полтину, скажем.
— А себе много ли возьмешь?
— Это от работы зависимо. Если работа тяжелая, при
огне, я могу с заводчика рупь взять.
— Постой, так ведь при огне-то не ты, а мужик. Тебе-
то рупь за что?
— А за подряд. Мне рупь во как нужен.
— Молодец! — с расстановкой, Семену показалось,
завистливо произнес плотник.— Как говорится, ряда не
досада, уговорсц — кормилец. Ах, молодец! Стало быть,
ты из своего же брата-мужика будешь жилы тянуть? Из
нашего пота себе монету чеканить?
— Уж тут не зевай, — хохотнул Семен.
— Скажем, я к тебе в кабалу попаду или вот Максим,
и с нами так же обойдешься?
— А не попадайся. Ну, вам-то, может, гривенничек на-
кину. Все-таки свои.
— Свон, говоришь?
— Свои, Савушка, свои, — еще веселее заговорил Не-
федов.
Но смех вдруг оборвался. Салин не сразу понял, что
произошло. Плотник обхватил приказчика, оторвал ст
земли, со всего маху стукнул им в дверь и вышвырнул за
порог в темень, в грязь.
— Что ты, Савелий? — изумился Максим.
Кочанов тяжело перевел дыхание.
— Гнус, калена маковка. Пусть знает, какие мы свои.
Из боковушки долго не уходили. Тревожно ждали. Ду-
мали, приказчик не стерпит обиду, приведет караульных
солдат.
Но за тесовой дверью ничего не слышно.
Тишина. Ночь.
57
11.	«ИСААКИЕВА ДЕРЕВНЯ»
Когда-то за изгородью на площади, тут же, где воз-
водился собор, были наспех выстроены деревянные казар-
мы для работных, полушутя называемые «Исаакиевой де-
ревней».
Позже, из опасения пожара, работных расселили
в окраинной Коломне. Каждое утро, задолго до рассвета,
каменщики, плотники, кузнецы шагали через спящий го-
род. Обыватели, заслышав топот и тягучую песню, гово-
рили: артель идет.
Казармы при соборе быстро разрушились, осталась
только одна, длинная, с кривыми окнами и прогнувшейся
крышей. Здесь по-прежнему жили работные, которые
должны были постоянно находиться «под рукой» у архи-
тектора и надзирателей. Эта казарма и называлась по-
прежнему «Исаакиевой деревней».
Семья Салина и Кочанов с дочками жили в казарме,
в наугольной комнате, разделенной старенькой простыней.
Комнату эту отдавали Максиму Тихоновичу в полное
владение, как десятнику. Но он не захотел разлучаться
с другом. Да и Кузьминичне, которая после возвращения
Савелия из Пютерлакса приняла на себя надзор за его
дочерьми, так было удобнее.
Девочки за это время сильно выросли. Федосья и
Дарья, шаловливые и застенчивые, быстрые и голосистые,
оживляли мрачную казарму. Были они на одно лицо, се-
роглазые, с русыми косами за плечами. Красавицами их
не назовешь — у Федосьи рот великоват, у Дарьи взгляд
с легкой косоватинкой, — а холостые парни то и дело за-
бегали в наугольную, воды напиться.
Кузьминична сердилась, гнала парней:
— Ушат мне поставить для вас, что ли?
Сестры смеются, глаз нс поднимают. Федосья — та
побойчее — спрашивает:
— Не надо ли печку растопить, матушка, или к ко-
лодцу сходить?
Девушки привыкли звать Кузьминичну матерью. Фе-
досья и Дарья ее первые помощницы. Ловкие и сильные,
они на всякую работу споры. Белье полощут — вода брыз-
гами разлетается. Заплаты кладут — игла в руках, как
живая, снует. Полы моют — под голиком доски забе-
леют.
58
А не устают девицы. Федосья волосы со лба ладонью
отмахнет.
' — Что еще делать, мама Кузьминична?
Славные, славные дочки у Кочанова.
Да и у Салина сыновья в возраст вошли. Разверну'
лись, утверждаются на своих ногах.
Петр стал еще серьезнее и задумчивее. Грамотой он
овладел вполне. У него оказался почерк твердый и очень
красивый. Юношу приняли в контору строения канцеля-
ристом. Алексей же учится в Архитекторском училище, —
открылось такое при ведомстве путей сообщения и публич-
ных зданий. Младшего Салина взяли туда пансионером.
Дома Алеша бывает только по воскресеньям. После
невкусных казенных харчен отъедается на мамкиной
стряпне.
Он все такой же, веселый, всегда готовый на шалость,
на шутку.
Как-то само собой сложилось, что дружба юных Сали-
ных и Кочановых разделилась. Петр в игре ли, в разго-
воре к Федосье тянется. У Алексея завелись секреты
с младшенькой. В конце недели придет из училища, чер-
тежи и книги на лавку бросит, Дашутку за руку — и бе-
гут к Неве.
Кузьминична материнским сердцем тревожилась. Вы-
следила-таки парочку.
В субботний вечер на Адмиралтейском променаде
шумно. Шурша шелком необъятных платьев, прогулива-
ются дамы. Кавалеры в цилиндрах рядом выступают.
А Дарья с Алешей — она в холстинковой застиранной,
коротковатой ей юбчонке, он в отцовском, заплатанном
пиджаке — стоят на самом берегу, касаясь друг друга пле-
чами. Стоят и молча смотрят, как река течет, накатывая
зыбь.
Собиралась Кузьминична укорить их бездельем, но
остереглась. Ушла не окликнув.
Посматривают и отцы на детей. Максим, как обычно,
в затруднении, подергав реденькую бороденку, говорит
Савелию:
— Похоже, породнимся с тобой, доведется по-сва-
товскому обменяться пряником и пивом. Все к тому
идет.
— Вот ладно бы, — отшучивается плотник. — И я бы
женился, а то меня, вдовца с детьми, в мужья не берут.
59
... «Исаакиева деревня» живет своими радостями и горе-
стями. На общей половине до полуночи шумят, гомонят,
спорят. А то под гармонь запоют вологодские «жалиноч-
ки». Грустно и складно получается. Откуда силы берутся
у людей? Придут в казарму усталые, кажется, только бы
до своего места на нарах добраться. А нет, на смех, на
шутку щедры. У молодости сил много, и к жизни она
жадная.
В наугольной, за легкой переборкой все слышно: и
смех, и вздох, и косноязыкий бред спящих.
Максим Салин нередко до утра засиживается за све-
чой, затененной козырьком из зеленой бумаги. Все читает
и читает свои архитекторские книги, те, о которых Семен
Нефедов спрашивал: «К чему они?»
На вопрос этот Салин и сам по-настоящему не ответит.
Но оторваться от книг не может. Лишь когда в глазах
потемнеет от нестерпимой ломоты, закроет лицо ладо-
нями — отдохнет.
Не позабыл бывший ученик академии и дорожку
к дому с богиней Минервой над остроугольной крышей,
нет, не забыл. И профессор, маленький, бодрый, заметно
начавший полнеть, по-прежнему приветливо встречает
своего питомца на пороге кабинета.
Перед Салиным раскрыты все шкафы профессорской
библиотеки. Андрей Алексеевич, принимая прочтенные
книги, неукоснительно спрашивал об усвоенном. Если что
оставалось непонятным, сердился. Принимался объяснять,
увлекался и не замечал, как летят часы в разговоре. Тут
и лекция, и экзамен, и дружеская беседа — все разом.
Домой, в «Исаакиеву деревню» десятник возвращался
с обновленными силами, будто живой воды хлебнул.
Однажды Салин попросил у Монферрана на время мо-
дель собора, которая недавно была закончена и передана
архитектору. Монферран не отказал, хотя она и нужна
ему была для дальнейшей проектировки.
Модель десятник отнес в Академию художеств и оста-
вил ее там вместе с прошением о присвоении ему от ака-
демии звания «подмастерья или мастера резного на дереве
дела».
Андрею Алексеевичу он модель показал, но о проше-
нии ни слова сказано не было. Опасался укора в необосно-
ванном дерзновении.
Бремени с тех пор прошло довольно много. Ответа на
60
свою просьбу десятник так и не получил. Он подумывал
уже о том, чтобы взять обратно модель, — Монферран не
раз напоминал о ней.
С этой неудачей Салин смирился, как и со многими
другими. А тут еще так подошло, что работы привалило
много. Кладку стен собора довели до десятой сажени. Вну-
три закончили коробовые своды и арки. Каменщики под-
нялись на шею купола.
В арки закладывали железную основу. Гранитные про-
кладки в стенах крепили железными скобами. Поковок
же как раз недоставало. Десятник с ног сбивался, бегая
из кузницы на набережную, — высматривал баржи с же-
лезом.
Около двух недель Салин не показывался к Андрею
Алексеевичу.
Вдруг от Михайлова 2-го явился нарочный с самым
строгим наказом: сегодня к вечеру быть у профессора.
Всполошился Максим Тихонович. Вспомнил, что книги
задержал у себя вдвое против обычного срока. Видать,
осерчал Андрей Алексеевич, не пустит больше в свою биб-
лиотеку.
Прочтенных книг у Салина было много. Он уложил их
в мешок, вскинул на плечо и отправился в академию.
Несмело вошел Максим Тихонович в большую профес-
сорскую квартиру с мудреными переходами и невнятными
шорохами.
В кабинете Андрей Алексеевич принял книги, расста-
вил их по шкафам. Но беглого экзамена, которого Салин,
как обычно, ждал, не состоялось.
Профессор молча подвел своего ученика к дубовому
бюро и быстро сдвинул крышку. На сукне лежала бумага
с гербовой печатью. Салин успел прочесть заголовок:
«Аттестат».
Радость охватила его. Значит, академия признала его
и дает ему звание мастера.
Максим Тихонович протянул руку за аттестатом. Но
профессор захлопнул бюро.
— Не торопитесь, драгоценный мой.
Он убежал и вернулся с бутылкой и маленькой сереб-
ряной чаркой. Андрей Алексеевич снова отодвинул крыш-
ку бюро, поставил чарку, наполнил ее вином до краев.
— Пейте!
Салин выпил и взял бумагу. Он читал и поглядывал
61
на Андрея Алексеевича с вопросом, с мольбой, ожидая
подтверждения.
В аттестате значилось:
«Из императорской Академии художеств бывшему уче-
нику ее Максиму Салину в том, что он во внимание к от-
личной способности его в исполнении в дереве архитектур-
ных моделей с самою отчетистою резьбою, по журналу
академического Совета от 10 августа 1835 года возведен
в звание свободного (неклассного) художника».
И далее следовали строки самые значительные, самые
важные для десятника:
«С правом пользоваться с его потомством вечною и со-
вершенною свободой и вольностью».
Вняв немой просьбе, Андрей Алексеевич разъяснил:
— Модель ваша единодушно принята советом как про-
грамма на звание художника.
И присовокупил:
— Вот тут, на копии, благоволите расписаться в полу-
чении аттестата.
Не в силах справиться с волнением и оттого делая
ошибки, десятник написал скрипучим пером:
«Подленны аттестат получил Свободной художник
Максим Салин».
Андрей Алексеевич взглянул и улыбнулся укориз-
ненно:
— Ах, вы. «подленны»...
Он налил и себе вина, выпил, трижды расцеловался
с учеником и отдал ему чарку:
— Примите, сударь, в память о сегодняшнем дне.
С этими словами профессор низко наклонил седеющую
голову. Он кланялся упрямому таланту русского крестья-
нина, который, несмотря ни на что, добился своего —
стал художником.
В ту ночь в «Исаакисвой деревне» долго’ не ложились
спать. Половицы тряслись от удалой пляски. Тренькала
балалайка. Разливалась гармонь. Работные праздновали
успех своего товарища и десятника.
Максим Тихонович сидел за столом и говорил Са-
велию:
— Ты пойми: в своем мужицком роду я — первый ху-
дожник. А будут еще. будут! И велю я вот эту дареную
чарку передавать от отца к сыну. Пускай помнят игру-
шечника Максимку Салина.
62
Он поднял на узкой ладони профессорский дар. Ма-
тово блеснуло серебро. Все посмотрели на чарку. Она дер-
жалась на низенькой толстой ножке. По металлу тянулся
нехитрый вдавленный рисунок. Узорно кованная ручка
была выше края.
— А что касаемо модели, — продолжал десятник. —
Видишь ли, материал в ней чувствуется. Я другую сделаю,
побольше, получше.
12.	КРОВЬ НА КАМНЕ
Благодаря особому стечению обстоятельств, при кото-
рых крепостной получил звание художника, Салин стал
человеком известным среди работных. Каждому приятно
было с ним поговорить или хотя бы поздороваться. Свой
брат, из простых, из народа!
Теперь все знали: строится Исаакиевский собор, и тут
же, в боковушке при кузнице, создается второй собор, ко-
торый будет как две капли воды похож на первый, но
в сто шестьдесят шесть раз меньше.
Салин начал вырезать новую модель собора.
«Полная модель», как он именовал ее, не умещалась
на верстаке.
Основание покоилось на полу и занимало почти всю
боковушку, так что передвигаться по ней можно было,
лишь прижимаясь к стене.
Этой любимой работе строитель-художник отдавал свой
досуг: в будни — вечера, по воскресеньям — весь день до
полуночи.
Для своей модели он выбрал старую липу, сваленную
осенней бурей на Адмиралтейском бульваре. Он окорил
дерево и распилил его. Более полугода сушил доски и чур-
баки за печами в казарме.
Добротность просушки он определял на слух. Ударял
по доске костяшками согнутых пальцев и долго-долго слу-
шал. Когда звук получался чистый, свободно льющийся,
Максим Тихонович одобрительно говорил:
— Годится.
Липа — дерево мягкое. Оно легко поддается острому
долоту, Салин работал почти без усилия. Невыразитель-
ный кусок дерева в его руках обретал благородство линий.
63
Из-под рубанка бежала тонкая витая стружка. От неж-
ного лесного запаха шевелились ноздри.
Максим Тихонович положил широкое ступенчатое осно-
вание модели. Не понравилось: ящик как ящик, выстро-
ганные доски, сучки, заусенцы. Чтобы ощутить прелесть
работы, сладостное тяготение к ней, сделал то, чем над-
лежало завершить дело, — обнес основание изящной фи-
гурной решеткой, какая предполагалась по монферранову
проекту.
Каждый столбик, терявшийся на ладони, любовно об-
точил, огладил. Поставил по краям цокольки со скульп-
турами, которые сами по себе являли истинное произведе-
ние искусства: фигурки, резанные из дерева, пленяли точ-
ностью формы. И тогда мастер ощутил то, без чего нет
искры в работе, нет творчества, — создание его жило,
жило и чаровало.
Он отодвинул решетку и начал ставить стенки. ..
А на самом строении тем временем готовились к бес-
примерно трудному делу. На шею купола, на высоту более
двадцати сажен, предстояло поднять гранитную колон-
наду.
Прежде самые эффектные работы на соборе неизменно
превращались в публичное зрелище, собиравшее тысячные
толпы, при музыке и кликах «ура». Теперь решили отка-
заться от праздничного шума и многолюдья. К этому вы-
нуждал большой и действительный риск готовящегося дей-
ствия. Все делалось в напряженной тишине. 1 ак молчит
человек при тяжелой и опасной работе.
Поднимать колонны приходилось изнутри собора. На
этот счет была составлена подробная диспозиция:
«112 работных и 16 камнетесцев на 4 кабестанах втас-
кивают колонны в собор. 280 работных и 40 камнетесцев—
на 10 кабестанах, поднимающих колонны. 56 работных и
8 камнетесцев — на 2 кабестанах, направляющих на базы.
16 камнетесцев первой руки, по одному у каждого кабе-
стана — для управления. Десятник для присмотра на верх-
них лесах».
В действительности же все было иначе и не похоже на
диспозицию. На протяжении нескольких недель колонны
подготавливались к подъему. В помощь работным были
вызваны гвардейские матросы, привыкшие в любую непо-
году работать на парусном такелаже.
Гранит оснастили сложным сплетением отборных пень-
64
ковых канатов при чугунных блоках. Вместе с оснасткой
вес колонны достигал четырех тысяч пудов.
Первую колонну втащили в собор на санях.
В субботу 6 ноября, в полдень, был дан сигнал к подъ-
ему. На верхних лесах командовал Салин. Он бил коло-
тушкой в железный лист, подвешенный на веревках. Гул-
кие, тревожащие звуки плыли в воздухе.
Максим Тихонович посмотрел вниз. В полусумраке со-
бора тлел уголь в жаровнях. Тронутое еще не оттаявшим
инеем тело колонны лежало на рогожных подстилах.
От каменного пола до самого верха, до отверстой гор-
ловины купола тянулась деревянная дорога, поставленная
отвесно. Она была сложена из дубовых досок и опира-
лась на крепкие леса. Доски, смазанные мылом и салом,
блестели.
Этот дубовый щит придумали для того, чтобы предот-
вратить качание монолита. Ведь если бы каменная тя-
жесть начала раскачиваться на снастях, никакой силой не
приостановить ее движения, и она сокрушила бы все, чего
коснется: арки, перекрытия, самые стены...
Железное звучание еще не растаяло под сводами, как
колонну начали поднимать. Канаты двинулись на блоках.
Движение на монолит передавалось медленно. Он взды-
мался одним концом, почти неприметно.
Прошло немало времени, прежде чем колонна стоймя
оперлась о деревянный щит.
Десятник, сдерживая волнение, собирался подать вто-
рой сигнал к подъему, но вдруг над самым ухом услышал
голос Монферрана. Главный архитектор к этому времени
знал русский язык достаточно, чтобы изъясняться. Тем не
менее переводчик постоянно сопутствовал ему.
Монферран требовал приостановки работы, так как
наступающие сумерки делали ее особенно опасной.
Колонну оставили на ночь подле щита. При ней и сна-
стях нарядили караульный дозор. Все же десятник не ре-
шился покинуть леса.
Он вздремнул тут же, на ярусе, под войлоками, кото-
рые во время подъема укладывались меж канатами.
Салин не знал в точности, спал ли он, но часы ночи
как-то скоротались быстро. Ранним утром Максим Тихо-
нович спустился с лесов погреться чаем.
А когда совсем рассвело, он был уже снова на лесах.
Неподалеку от него стоял Монферран. Небритый, со
3 Старые мастера
65
встрепанными волосами, отекшим от бессонной ночи ли-
цом, как он не походил на придворного щеголя!
Главный архитектор повернулся к десятнику.
— Начинай!
Задребезжал железный лист под колотушкой. Канаты
натянулись. Сверху Салин не мог уловить мгновения,
когда монолит оторвался от пола, видел лишь, как он,
чуть покачиваясь, идет в высоту.
Чутким ухом десятник прислушивался к согласной му-
зыке, в какую сливалось дыхание сотен людей, грохот их
шагов, мягкий шелест растягивающейся пеньки, непрестан-
ный посвист канатов на блоках. От каждого постороннего
звука он вздрагивал, беспокойно осматривался. Он громко
отсчитывал расстояние, пройденное колонной:
— Пять сажен... восемь... десять...
Канаты натягивались все туже. От дубового щита от-
летали щепки в тех местах, к которым прикасался гранит.
Пронзительно запевали блоки.
— Двенадцать... Пятнадцать. ., Восемнадцать..,
Архитектор и десятник ободряют взглядом друг друга,
Максим Тихонович настороженно смотрит то вниз, на
работных, снующих вокруг кабестанов, то на колонну, ко-
торая, приближаясь, все увеличивалась в размерах. Он
смотрел вниз, а опасность пришла сверху.
Салин заметил внезапное смятение в соборе. Люди
что-то кричали, простирая руки.
Десятник перевел взгляд вверх и почувствовал, как
у него зашевелились волосы под шапкой.
I яжелый подсобный гак из кованого железа запутался
среди канатов, перехлестнул их и остановил движение
снастей.
Работные на кабестанах всею тяжестью тела повисли
на перекладинах раньше, нежели Максим Тихонович успел
подать команду. Со всех сторон тащили бревна стопорить
вороты. Колонна застыла на весу, слегка покачиваясь и
мочаля доски.
«Что делать?»—спрашивал себя десятник. В этом месте
с лесов до канатов никаким шестом не дотянуться, чтобы
выбить гак. Продолжать подъем, так же как и опустить
колонну вниз, нельзя,—веревки перетерлись бы о застряв-
ший гак.
Что делать? Вдруг Салин увидел внизу Савелия Коча-
нова. Он бежал, сбрасывая с себя на ходу тулуп.
66

Плотник с разбегу вскочил на кабестан, схватился за
канат и полез вверх. Он перебирал мускулистыми ру-
ками. Сначала поднимался быстро, потом все медленнее.
Часто останавливался и, охватив канат ногами, давал от-
дохнуть деревенеющему от нечеловеческого усилия телу.
Вот Салин уже видит багровое, искаженное лицо друга,
слышит его голос:
— Не бойсь, Максим. Сдюжим!
Десятник только и может проговорить в ответ:
— Савушка, Савушка...
Наконец Кочанов обеими ногами уже стоит на гаке.
Веревки рядом с ним не колышутся, натянуты до послед-
него предела.
Сотни глаз следят за работой отважного. Савелий упи-
рается ногами в гак, но тот и не шелохнется. Плотник си-
лится разобрать веревки, снова толкает злополучный гак.
Он начинает подвигаться. Чуть-чуть, но все-таки подви-
гается, подвигается. ..
И вдруг гак вылетает из снасти, напряженной грузом
колонны, вылетает с силою камня, пущенного из пращи.
Многопудовая тяжесть летит на леса, прямо на то ме-
сто, где, вцепившись в поручни, стоит Монферран. Оцепе-
нев от ужаса, архитектор бессилен уклониться от неми-
нуемой беды.
Савелий бросается на веревку гака. Все это длится се-
кунду, долю секунды. Гак изменяет направление своего
полета и врезается в настил. Монферран спасен. Но плот-
ник, должно быть, не рассчитал движения и не успел схва-
титься за веревку. Максим Тихонович видит друга в
воздухе с раскинутыми руками. Это так неожиданно, так
необыкновенно, что десятник произносит побелевшими
губами: «Зачем это? Почему?»
В следующее мгновение он видит, как внизу отхлы-
нувшая было толпа снова склонилась над чем-то белым и
красным.
Странно, но Салин не испытал ни боли, ни отчаяния.
Он подумал о том, что колонну нельзя долго оставлять на
весу. Руки сами потянулись к колотушке.
Громыхающий сигнал властно поставил людей на ме-
ста. Развернулись кабестаны. Колонна в полной тишине
поплыла вверх.
Через четверть часа она достигла стилобата. Там
стояли каменщики с раствором. Максим Тихонович под-
68
нялся туда же и сам положил на базу доставленный с Мо-
нетного двора рублевик чеканки 1837 года. Колонна при-
давила рублевик.
Десятник ощупал стык. Холодок гранита пополз от
ладоней к сердцу. Салин спиной прижался к колонне. Под
ногами шумел и ворочался город. 11ад домами стелились
дымки.
Ветер распушил метель, которая на высоте с воем несла
снежную завесу.
Салин потянул студеный воздух сквозь крепко сжатые
зубы. Лицо его было мокро от снега, от слез...
Первая из двадцати четырех колонн на шее большого
купола была установлена. Это каменное ожерелье в соче-
тании с гранитными портиками станет впоследствии пре-
краснейшей колоннадой Петербурга.
Но для Салина красота полированного камня навсегда
останется запятнанной кровью друга.
13.	ОБУХОВЕ А И ОКРЕСТНОСТИ
Савелия отвезли на Фонтанку в Первую градскую
больницу, в просторечии именуемую Обуховкой.
Федосья и Дарья ушли туда вечером, да так и не вер-
нулись домой. Салины — Максим Тихонович с Кузьми-
ничной, Алексей и Петр — отправились в больницу утром.
Обуховка была печально знаменита среди Исаакиевских
работных. Ее боялись, ею пугали друг друга. Обуховка
означала конец здоровью, конец молодости, для многих —
окончание жизни. А тем, кто выздоравливал, возвращался
на леса, почти уже никогда не удавалось вырваться из
кабалы.
За месяц лечения — привозили сюда людей с тяжкими
ушибами, которые излечивались не скоро — брали четы-
ре — пять рублей. У иных весь заработок был меньше
этой суммы.
Вот почему люди страшились даже имени Обуховки.
Между тем Исаакиевское строение было едва ли не
главным поставщиком больных в Обуховку. Покалеченные
камнетесцы, плотники, кузнецы занимали тут большинство
коек.
На Исаакии редкий день проходил без несчастья. Ма-
69
стеровые падали с лесов, дробили себе кости молотами,
теряли дыхание, раздавленные каменными глыбами, и
особливо часто «срывали с пупа», поднимая и ворочая не-
померные тяжести.
По каждому случаю экзекутором — чиновником, при-
ставленным для надзора за мастеровыми, — составлялся
рапорт. Такой рапорт всегда либо в начале, либо в конце
обязательно содержал слова: «Изувечился по собственной
неосторожности»...
Много слышал Максим Тихонович о Первой градской
больнице, но видел ее впервые. Затаив невольный страх,
повернул он кольцо в калитке.
На большом дворе деревянные бараки перемежались
с каменными домами. Каменные еще строились и возвы-
шались темными остовами. Из барачных дверей вырыва-
лись клубы пара и пронзительный запах.
Сторож, старичок, весь заросший серой щетиной, про-
вел Салиных в «тяжелую палату».
Здесь тесно лежали больные. К вошедшим устремились
блуждающие горячечные взгляды. Кто стонал, выводя
одну воющую ноту, кто лежал молча и облизывал сухим
языком спекшиеся губы.
Стараясь не смотреть на страдальцев, десятник бы-
стрым шагом прошел в угол, где лежал Савелий.
Накрытый простыней, он не шевелился. На полу, при-
слонясь головами к краю нар, сидели Федосья и Дарья.
Они не плакали и не противились, когда Кузьминична
и Максим Тихонович подняли их и вывели в холодный,
с наметенным сквозь щели снегом коридор.
В это время в палату входил доктор. Он долго оббивал
валенцы у порога, затем снял меховую ушанку. Лицо
у него оказалось очень молодое, приветливое. Максим Ти-
хонович подошел к нему и спросил о Кочанове.
— Вы об этом плотнике?—Голос у доктора звучен,
участлив: больным, наверно, становится легче от этого
голоса. — Эх, что тут спрашивать! Он не приходил в со-
знание. Поразительно, что он еще живет. В теле — ни од-
ной целой косточки, а организм все борется за жизнь. Та-
кое сердце и в сто лет не износить бы.
Сторож, выждав, когда доктор займется больными, жа-
лостно, шепотком промолвил на ухо понурому десятнику:
— Что уж, сходи-ка на Волкове, скажи, чтоб могилу
рыли. На такой-то стуже лопата, поди, землю не возьмет.
70
Девушки и Алексей с Петром догадывались, куда на-
правляются Максим Тихонович и Кузьминична. До Ли-
говки шли вместе. Тут старшие сказали:
— Дальше одни пойдем, вы нас дома подождите.
На заснеженном Волковой кладбище, у самой изго-
роди, обрывающейся в застывшую речку, Салиным по-
казали место успокоения исаакиевских работных.
Одинаковые кресты над низкими земляными холми-
ками стояли в ряд, как солдаты в шеренге. Надписи, сде-
ланные черной, расплывшейся по дереву краской, розни-
лись только именами.
Десятник многих из похороненных здесь знал, рабо-
тал с ними, жил под одной крышей. Все они уходили из
жизни как-то очень скоро, очень просто.
Никто не значился в списках умершим, у каждого про-
тив фамилии было написано: «Доставлен в Обуховскую»...
Гак вот ты где, плотник Яков Назаров, в дождливый
осенний день сорвавшийся со скользких лесов чугунного
карниза. И ты здесь, Фаддей Аксенов, каменщик, деми-
довский крепостной, раздавленный упавшей кирпичной
стенкой. И ты, камнетесец Игнат Харионовский, и ты,
кузнечный подмастерье Михайло Ефимов, — все, все здесь
нашли мир и покой.
Максим Тихонович обнажил голову. Это кладбище
было тем же Исаакиевским строением, глухим углом его,
о котором мало знали. Под белыми холмами нет ни од-
ного, умершего своею смертью.
Теперь найдется здесь местечко и Савелию Кочанову,
дединовскому крепостному, отважному мастеру плотниц-
кого дела.
«Прощай, прощай, Савелий, дорогой друг мой!» — мыс-
ленно произнес десятник горькие слова.
В этот же час и в эту минуту молодые Салины и Ко-
чановы, взявшись за руки, шагали по петербургским ули-
цам. В юности любое горе не стойко, живая радость все
норовит наружу пробиться, как в непогожий день солнце
сквозь тучу.
Обитателям «Исаакиевой деревни» не часто доводилось
бывать в городе. От лесов либо от конторы до казармы
путь недолог. Для прогулок лишнего часа нет. Неделями
не выходили из-за забора. А девушкам-домоседкам и того
более, считалось, нечего по улицам зря бегать.
Вот идут они, дышат морозным воздухом, скрипит
71
снег под валенцами. Сестры оглушены горем и все-таки
замечают все, что происходит вокруг.
На углу две старухи спорят, и так они злы, что даже
мех на продранных салопах щетинится. Мальчишка, раз-
махивая прутом, вприскочку гонит по улице пятнистую
коровенку. Проехали, раскатываясь на полозьях, ямские
сани, — кучер изо всех сил молотит кнутом тощих лошаде-
нок. впряженных цугом. Водовозы везут бочки; в белых —
невская вода, в зеленых — из Фонтанки. В бочках гулко
плещется, деревянные пробки обмерзли сосульками. ..
Идут молчаливые сестры. За ними, немного отступя —
долговязый, хмурый Петр и Алексей, старающийся выша-
гивать медленно и важно, что, по мнению его, более подо-
бает этой минуте. Внутренне Алексей испытывает нелов-
кость за свои красные щеки, большие руки, вылезающие
из рукавов, и особенно за то, что сейчас не чувствует жгу-
чей печали, хотя очень любил и жалел дядю Савелия.
Они достигли Лиговки. Речка посреди улицы про-
мерзла до дна. Через нее переброшны узкие мостки. Но
люди переходят с берега на берег, минуя их, по льду. Снег
на Лиговке желто-черный, в пятнах от помоев.
Впереди забелелись березки Владимировой рощи. Роща
была большая; она тянулась вдоль улицы и отходила
вправо, с протоптанными тропинками, пушистыми сугро-
бами и галочьими гнездами на сухих ветвях.
В роще Петр взял за руку Федосью, а Алексей —
Дашу. Старший брат и его спутница ушли далеко вперед.
Алексей смотрел на распухшее от слез Дашино лицо,
старался отогреть в своих ладонях ее окоченевшие пальцы.
Он говорил о том, что скоро закончит училище, станет
самостоятельным человеком, и тогда жизнь пойдет совсем
по-другому.
— Леша, ты после училища кем будешь? — задала во-
прос девушка.
— Архитектором, Дашенька.
— А я по тебе архитекторшей стану зваться?
Она спросила об этом просто, без всякого смущения.
У них уже все было ясно и договорено.
Здесь, под березами Владимировой рощи, решили, что
расскажут обо всем Максиму Тихоновичу и Кузьминич-
не. «То-то удивятся», — подумали Алексей и Дашенька.
Но они могли бы ни о чем не рассказывать.
Родители знали их тайну, прежде чем она возникла.
72
14.	БАРСКАЯ ВОЛЯ
Над собором постоянно кружились голубиные стаи.
Птицы вили гнезда под карнизами, ворковали на балках,
смотрели вниз, скособочив головы.
Собор уже весь, от цоколя до карнизов, оделся в се-
ребристо-голубоватый мрамор. На портиках высились чу-
гунные арки. Отделывались фризы. Были завершены по-
следние звенья большого антаблемента.
Собор, еще недостроенный, вздымался над Петербур-
гом, большой, тяжелый.
На площади, по-старому обнесенной забором, уже не
главенствовали, как некогда, стук топоров и звон пил.
И шаркающие звуки, с какими каменщики брали раствор
с досок, чтобы приготовить известковую постель под кир-
пич, слышались только изредка. Теперь коротко и сильно
звенели камнетесные зубила, гремело, стонало и пело под
молотами железо.
На крупнейшем строении в городе близилось время,
когда надо было венчать многолетний труд вечной «шап-
кой». Предстояло накрыть собор куполом.
Люди, причастные к работам, с интересом ждали, как
Монферран решит крайне трудную задачу — возведение
кирпичного купола.
Главный архитектор решил ее самым неожиданным и
смелым образом. Он предложил построить купол из же-
леза.
«Вся верхняя часть здания и фонарик, — писал Мон-
ферран председателю комиссии, — равномерно построены
будут из чугуна и железа, самой же купол покрыт будет
листовою медью, вызолоченною через огонь червонным
золотом».
Это был первый в России металлический купол таких
размеров.
Собор поверху покрывался густым сплетением железа.
С земли эти кованые склепанные спирали, балки, обводы
казались тонкими и ненадежными. Мастеровые ползали
среди них, как мухи в паутине.
Любопытствующие, которых всегда бывало много
у стен собора, с недоумением следили за работой. Железо!
Хорошо ли будет? Благолепно ли?
Только когда первый золоченый лист, укрепленный на
каркасе, засверкал в вышине, все сомнения рассеялись.
13
Десятнику Салину приходилось в течение дня много
раз подниматься в купол. Максим Тихонович ставил лю-
дей на работу, выверял меру для заготовок, принимал
клепаные швы.
Его удивляла спокойная смелость, с какою работали
мастеровые. Иной клепаль шагает по угольнику, — полоса
такая тонкая, что на ней ступня еле умещается, и гнется,
гнется железо. Вниз посмотреть — голова закружится.
А он идет себе, молотком размахивает.
Случалось, десятник не сдержится, подойдет к кому-
нибудь из клепалей — все они на подбор молоды, креп-
ки, — подойдет и спросит:
— Не страшно тебе? Вдруг оступишься.
— Оступиться и на земле можно, — блеснет глазами
парень, — да мы уж привыкли. Сажень под тобой или
двадцать сажен, не все ли равно, упадешь, шею свер-
нешь. .. Посторонись, Тихоныч.
Хлестко бьет молот, прилипчиво. Круглится голова
заклепки, плющится.
Купол Исаакия достраивался золотом по железу. Пут-
ники, едущие в столицу, за сорок верст с дороги видели
в петербургском, почти всегда затянутом облаками небе
немеркнущее сверкание...
День на исходе. В кузнице погашены горны, только не-
угомонный подмастерье выколачивает что-то на наковаль-
не. Сквозь неплотно законопаченную стенку веет гарью,
углем. В боковушке у Салина подвешена на проволоке бан-
ка с растопленным салом, в ней плавает горящий фитилек.
Света он дает мало. Скупой, шаткий луч падает на руки
мастера и гладкое деревянное поле под ними.
Максим Тихонович сменяет нож долотом, рубанок—
острым, как жало, сверлышком.
Полная модель собора складывается объемистая, лад-
ная. Липовая древесина, в коей оживают металл, камень!
Эта модель для мастера—живой дневник, заметы сердца,
врубленные в дерево.
Он строгал цокольный ряд и вспоминал, как впервые
с добрым своим учителем вошел в ворота строения, как
смутно у него было тогда на душе и казался он сам себе
щепкой, попавшей в водоворот; куда занесет поток, неиз-
вестно. ..
14
Ставил портики, подгонял стенки и представлял себя
средн работных, на лесах, постигшим немногое из книж»
ной премудрости и так мало понимающим жизнь, ее скры-
тые течения...
Долго обтачивал он кругляши для подкупольных ко-
лонн, ножом вырезал, шилом доводил каждый изгиб, каж-
дый узор капители. Но ставить их на место, в круг, при-
нимался дважды, и дважды оставлял. Как живой, виделся
ему покойный Савелий, слышалась его шутливая речь и
последние слова, сказанные тогда, на снасти, перекошен-
ным ртом: «Сдюжим, Максим...»
Теперь Максим Тихонович отделывал угольные коло-
коленки.
С звучным шорохом из-под лезвия отлетала легкая
стружка. Запах липы тревожил, чуть кружил голову.
Труд над моделью имел для Максима Тихоновича еще
одно, очень важное значение. Эта работа требовала ясной
головы, трезвого умения взвешивать и оценивать. Тут дей-
ствовал в меньшей мере художник, в большей — десятник.
Прежде чем сделать навеску дверей в соборе, Салин
сколачивал крохотные деревянные дверцы и навешивал их
в модели. Ему нужно было знать, как выглядит отделка
стены при открытых створах и при закрытых. Проклады-
валась витая лесенка на колокольни. Максим I ихонович
рассчитывал шаг ступеней, чередование маршей в умень-
шенной модели. Колоколенки накрывались кровлей. Де-
сятник выверял угол ската опять-таки на модели.
Наверное, именно по этой причине у Салина на соборе
все шло размеренным порядком; переделки требовались
редко. Потому и Монферран хвалил десятника.
Редкое, светлое чувство довольства владело десят-
ником в эти дни. Все же он достиг немалого в жизни.
К нему с уважением относятся и в конторе и на лесах.
Да и в семье после стольких мытарств, после тяжких
лет наконец-то все начало ладиться.
Дочери Савелия прижились в доме, как родные. Де-
вушки трудолюбивые, будут хорошими женами.
Максим Тихонович давно уже послал письмо в Дедп-
ново, генералу Измайлову. Письмо было с титулованием
и нижайшими поклонами. Салин уведомлял барина о ги-
бели «первостатейного плотницкого мастера Кочанова»,
о сиротах-дочерях и всепокорнейше умолял дозволить де-
вице Федосье обручиться с Петром, а Дарье — с Алексеем.
75
Подписал: «Художник, бывший раб вашего высокопревос-
ходительства».
Самолично отнес послание на Мойку в «Отделение
почтовых карет и брик». Запечатал конверт сургучом, под-
ложив пестрое куриное перышко, что указывало на важ-
ность и срочность письма. Отдал его ямщику, ехавшему
в Москву, притом заставил его побожиться, что в перво-
престольной передаст конверт другому ямщику, рязан-
скому.
Отправка письма была делом малонадежным и труд-
ным. И одно то, что десятник справился с ним, вселяло
в него бодрость и надежды. Все в семье нетерпеливо ждали
ответа.
Сыновья Максима Тихоновича, грех пожаловаться,
радовали родителей. Петруше вскоре должно было выйти
повышение по канцелярии. Об Алексее и говорить нечего,
совсем молодей. С ним-то и была связана главная при-
чина, отчего у отца так тепло на душе.
Алексей закончил училище и получил звание компози-
тора архитектуры. Как и должно, новое звание отметили
семейным праздником. Салин-старший поцеловал сына и
передал ему узорчатую серебряную чару на низенькой
ножке.
— Вот, сынок, — сказал он и снова поцеловал мень-
шого, — и наш талан пошел по горам. Ты— второй худож-
ник в роду. Владей этой чарой.
Алексея Салина прочили в путейское ведомство, на
первых порах архитекторским помощником.
Так у Максима Тихоновича сплеталось счастье удач-
ливой работы с отцовским счастьем...
Мастер нагнулся над верстаком, бережно зажал в паль-
цах тонкую планочку. Долотом выбирает дерево, красивый
узор вяжется звеном к звену. Колоколенки на модели по-
лучались стройные; они хорошо сочетались с фронтонами.
Светильник под потолком начинал меркнуть. Максим
Тихонович налил в баночку новую порцию жира. Фити-
лек затрещал и разгорелся ярче.
Салин взял нож поострее, выбрал досочку потолще,
начал фриз резать.
Вдруг дверь распахнулась и в боковушку вбежала
Кузьминична.
Такою Максим Тихонович никогда не видел ее. Она
была бледна, волосы не накрыты платком, губы тряслись.
76
— Что ты, родимая? —поднялся мастер.
— Беда у нас, ох, беда! — проговорила Кузьминич-
на. — Иди-ка ты домой.
В казарме, в наугольной, Салин застал дединовского
старосту, того самого, который когда-то попрекал его игру-
шечным ремеслом; только теперь он стал совсем сивым,
заметно одряхлел.
Староста в своем длинном армяке с налипшими соло-
минами, с кнутом в руках — только что с лошади — маял-
ся посреди комнаты, явно смущенный происшедшим пере-
полохом. Федосья и Дарья, обнявшись, навзрыд плакали.
Алексей сидел за столом, уронив голову на руки. Петр
стоял спиной к окну и сверлил приезжего ненавидящим
взглядом.
Староста обрадованно заковылял навстречу Салину.
— Здорово живешь, Тихоныч! Угомони ты, Христа
ради, этих оглашенных девок. Ревут и ревут. Ну, растол-
куй ты им, что есть воля барская, не нами установлена, не
нам и рядить.
— Кузьминична!—прикрикнул мастер. — Ставь само-
вар. Лешка, посторонись. Гость дорогой, прошу не побрез-
говать нашим хлебом-солью!
За столом староста сначала сбросил армяк, потом раз-
вязал пояс и ворот рубахи расстегнул. От чая он раз-
дулся, побагровел. Блюдце с осторожностью держал на
растопыренных пальцах, пил и причмокивал.
— Вишь ты, какая получается крутоверть, — повест-
вовал он. — Приехали мы с барином Львом Дмитричем в
Питер по самонужным делам. Гостюем здесь неделю. Дела
приходят к благополучному окончанию. Нам бы домой по-
даваться. А Лев Дмитрич мне и говорят: «Иди-ка ты,
старый хрыч,— в добром расположении они меня завсегда
старым хрычом изволят величать, — иди к Исаакию, ра-
зыщи там Максимку Салнна, при нем Кочановы девки
живут, так вели им в Дединово ехать, довольно в городе
манежиться». Так и изволили сказать: «Довольно мане-
житься».
— Ведома ли Льву Дмитричу, — спросил Салин, —
моя покорнейшая просьба позволить названым девицам за
моих сыновей Петра и Алексея выйти?
— Ведома, как же. — Староста с хрустом крушил язы-
ком постный сахар. — По правде сказать, тем и распали-
лись генералы. Ох, и кричали же: «Максимка Салин —ху-
77
дожник! Сын его—архитект! Я им пропишу архитекта! ..»
Объясни ты мне, Тихоныч, что за архитект такой? ..
Когда староста, сытый и благодушный, одолеваемый
дремотой, отвалился от самовара, Салин попробовал его
умилостивить:
— Хоть бы ты какой резон представил барину. Живые
ведь люди, любят друг друга.
— Пустое гуторишь. — Гость зевнул и перекрестил
рот. — У Льва Дмитрича резон какой? Проку от девок
нет, оброчных денег не предвидится, так пусть хоть дома
гусей пасут. Всё польза... Так что скажи им, собирались
бы. Господин Измайлов дают неделю сроку, а там — на
попутных подводах в Дединово. Тут вот и весь сказ. ..
Одначе засиделся я у тебя.
С этого дня Салины жили как в чаду. У Кузьминичны
глаза не просыхали от слез. Бедные девушки жались друг
к другу, смотрели на всех с немым вопросом, не знали, от
кого и спасенья ждать. У Максима Тихоновича щемило
сердце: очень уж их жалел. Алексей забросил хлопоты
о месте в путейском ведомстве, метался из угла в угол,
сжимал кулаки, грозил кому-то.
Один лишь Петр сохранил полное присутствие духа.
Он исправно ходил в канцелярию и только по вечерам
пропадал.
К концу недели Петр сказал отцу, что виделся с гене-
ралом Измайловым и выпросил у него отпускную для де-
вушек.
Через день и отпускную принес. В бумаге было напи-
сано все. что надобно:
«Почему и вольны они, Федосья и Дарья Кочановы
с сей отпускной жить, где они пожелают, и избрать род
жизни на законном праве, какой похотят, до которых
впредь, как мне, так и наследникам моим дела нет, и ни-
почему невступатца. Во уверение чего и дана сия отпуск-
ная за подписанием моей руки и с приложением герба
фамилии моей».
Подпись: генерал-лейтенант и кавалер Лев Измайлов.
Печать, оттиснутая на сургуче: геральдический зверь
в овале.
Кузьминична убрала драгоценную бумагу в божницу.
В церкви поставила свечу перед ликом Николы Мирлн-
кинского, утешителя всех скорбящих.
В семье у Салиных просветлело.
78
15.	СТАРЫЙ учитель
Солнечным весенним днем 1841 года в круглом, под
бордовыми обоями конференц-зале Академии художеств
профессор Михайлов 2-й рассматривал эскизы, разложен-
ные на покрытых сукном столах.
Время тяжелым грузом легло на плечи профессора,
пригнуло его к земле, ссутулило. В лице у него появилась
краснота, на висках набухли крупные желваки, бритые
щеки сползали на накрахмаленный воротник.
Переваливаясь на коротких ногах, Андрей Алексеевич
ходил между столами. Схватит рисунок, прислонит его
к стене, отбежит и разглядывает прищурясь. Одни эскизы
быстро отбрасывает, с другими не может расстаться, вос-
хищенный изяществом линий, гармонией красок.
На столах перед Андреем Алексеевичем — проекты
внутренней отделки Исаакиевского собора. Проектов два.
Один принадлежит баварскому архитектору Кленце. Клен-
це пробыл месяц в России, забрал чертежи и планы со-
бора. Теперь вот прислал в Петербург «мемориал» и
вместе с ним — эскизы, образцы мраморов и живописи на
бронзе. Педантическая строгость абриса, сухость формы —
каждая черточка на месте, идеальная завершенность орна-
мента. А рисунок не живет, не трогает, оставляет равно-
душным.
На другом проекте — знакомая, с завитками, подпись
Монферрана. Андрею Алексеевичу нет дела до подписи.
Он любуется переливами оттенков, красноречием красок;
он хорошо представляет себе это чудесное сочетание живо-
писи. самоцветного камня, литого металла. О, здесь в каж-
дом штрихе чувствуется вкус, вкус и талант.
Кому предлагает Кленце поручить роспись? Шрандор-
фу, художнику из Мюнхена. Нет, Монферран никогда не
пойдет на это. Он может как угодно относиться к Акаде-
мии художеств, но судьбу своего детища, творения всей
своей жизни отдаст только ее питомцам и корифеям.
Чем обессмертил себя Ш рандорф? А Брюллов — это
«Последний день Помпеи». Много ли картин, созданных
в прошлом и настоящем, поставишь рядом с нею? Не на-
прасно римляне устроили в честь ее триумфальный празд-
ник. Кто не знает недавно завершенного «Медного змия»
Бруни! А роспись аллегорическая в Зимнем, выполненная
кистью Басина, — ведь ею можно любоваться часами.
79
Профессор Михайлов 2-й на совете подаст голос за
Монферрана. Его проект, бесспорно, лучший.
Андрен Алексеевич переживал сейчас странное чув-
ство. Былое соперничество не волновало его больше. Но
в глубине души шевелился червячок, которого лучше не
трогать.
Время работы над проектом Исаакиевского собора было
очень памятно. Неудача не сломила профессора, но оста-
вила в душе глубокий след. Прирожденный строитель, он
не мог не строить. По его проекту было воздвигнуто не-
сколько зданий, почти все — на родном Васильевском
острове: рисовальный корпус академии, екатерининский
храм, дом с полукруглым двором на Первой линии.
Но зодчество уже не составляло главного в его жизни,
ее наполняло иное—воспитание молодых архитекторов.
Он избегал встреч с Монферраном, почти не бывал на
лесах Исаакия. И вместе с тем ревниво и тайно для всех
следил, как развивается строение.
Андрей Алексеевич был чужд зависти. Его радовали
успехи Монферрана, печалили его ошибки.
Конечно, он вполне ценил дивную соразмерность ка-
менных портиков собора. Но знал, что тяжесть масс на
разнородном фундаменте в свое время скажется. Разумеет-
ся, профессор не мог не приветствовать мастерски выпол-
ненный Монферраном проект убранства собора. Но он
лучше других понимал, что превосходнейшие произведения
живописи будут неизбежно теряться в вечном полумраке
здания, почти совершенно лишенного солнечного осве-
щения.
Это были горькие и непоправимые истины.
Никогда еще Андрей Алексеевич не испытывал такого
острого желания увидеть собор вблизи. Сегодня, сейчас
же он должен побывать на строительстве. Чтобы не пере-
думать, профессор дернул шнур с медной пуговкой. Вбе-
жавшему на звонок служителю сердито велел закладывать
карету.
Андрей Алексеевич заметил, что от волнения у него
начинает старчески дрожать голова. Он пошел через двор,
в свою квартиру, загроможденную картинами и подрамни-
ками. Непослушными руками принялся расшвыривать пе-
ресыпанную нюхательным табаком рухлядь в гардеробе.
Куда запропастился мундир? А, вот он! Профессор
с трудом напялил академическую форму, повертел шеей
80
перед зеркалом. Нет, право, у него даже величествен-
ный вид.
Нужно ехать. Дело в том, что профессор, давно уже
установивший обычай посещать своих учеников, должен,
наконец, повидать Максима Салина. Он ведь строит новую
и прелюбопытную модель собора. Эту модель в академию
не привезешь, — понадобится не одна подвода. Проще са-
мому съездить к Салину.
Посмотрим, что сооружает сей художник и мастер!
Андрей Алексеевич велел кучеру не спешить. За мо-
стом отпустил карету. Пошел, ступая мелкими шажками,
руки за спину, смешной старик в неудобном мундире с от-
топыренными фалдами.
Профессор шагал посреди уличной сутолоки, шел и
размышлял о том. сколь пестры и несообразны вывески
в столичном городе Санкт-Петербурге.
Он останавливался против крашеных досок, прибитых
над дверьми и рядом с воротами домов, пожимал плечами,
потирал маленькие руки.
Самые фантастические малярные произведения укра-
шали двери цирюлен. Одно из них изображало огненно-
рыжеволосую даму с протянутой рукой. Из руки хлестала
кровь, наполняя тарелку, которую держал мальчик в синем
фраке и желтых штанах. Надпись гласила: «Здесь стригут,
бреют, рвут зубы и кровь отворяют».
Над табачными лавками турки в чалмах курили
кальяны.
Ветер раскачивал золотые калачи над кондитерскими.
Уличное движение живит старика. Он улыбается мяг-
ким, наполовину беззубым ртом.
Многоместные экипажи с высоченными козлами и от-
кидной ступенькой, подобно китам, проплывают среди ле-
гоньких пролеток и узких «калиберов». Четверка игрене-
вых лошадей влечет карету на красных колесах, с гербом
на дверцах. Форейтор нахлестывает коней и вопит: «Пади,
пади!»
Дрожки с зеленым бархатным сиденьем подкатывают
прямо к мостовой. Чей-то шепелявый голос вопрошает:
— Далеко ли, господин профессор? Позвольте, довезу.
Наверно, кто-нибудь из знакомых. Андрей Алексеевич
машет рукой и идет дальше.
В толпе его толкают, и он толкает других. Вдруг он
останавливается.
81
Профессор Михайлов 2-й ловит себя на том, что уходит
все дальше от собора. И вот уже закопошилась услужли-
вая мыслишка: «Не отложить ли посещение Исаакия до
другого раза?»
К удивлению пробежавшего мимо мальчишки, почтен-
ный старец дергает себя за ухо. Он поворачивается и ша-
гает прямиком к собору, купол которого горит над кры-
шами домов.
Максим Тихонович растерялся, увидев своего старого
учителя, да еще в таком параде. Он кинулся вытирать
ящик, заменявший стул, поспешил протереть окно, чтобы
в боковушку проникало побольше света.
Но профессор не обращал ни малейшего внимания на
все эти хлопоты. Он разглядывал модель.
— Изрядно, драгоценнейший мой, — подытожил он
свое впечатление, — весьма, весьма. С первою моделью сия,
полная, и в сравнение не идет.
Но Андрей Алексеевич не был бы Андреем Алексееви-
чем, если бы ограничился этой оценкой. Он вооружился
очками и пошел, правильнее сказать, пополз вокруг мо-
дели. Он подробно разбирал достоинства и недостатки
произведения своего ученика.
Ему нравилась тщательность отделки, но оказалось,
что пропорция меж колокольнями и главным куполом на-
рушена. Колоннада превосходна. Однако капители кое-где
«смяты», их нужно переделать. Обязательной доработки
требуют и северные врата, не чувствуется в них массив-
ности. веса, и архитравы не мешает заново вырезать, и
одну из скульптур на крыше... Профессор все хвалил и
показывал, что нужно доделать, довершить:
— Хорошо, сударь мой, превосходно. А вот тут еще бы
резачком подправить, и тут, и тут.
— И выходит, что шуба прошвы не стоит, — вздохнул
Максим Тихонович. — Всю модель надо переделывать.
— Да кто такое сказал? — возмутился профессор.—
Преотличная работа!
Разговор учителя с учеником был прерван появлением
в боковушке парня с рассыльной книгой под мышкой. Па-
рень был какой-то встрепанный, отдышаться не мог, —
видно, только что все строение обегал.
— К господину главному архитектору!—крикнул он
Салину, округляя глаза.
Максим Тихонович застегнул сюртук на все пуговицы.
82
пригладил волосы и сказал профессору, что вернется
«в момент». Но возвратился не скоро.
Андрея Алексеевича он застал за работой, без мунди-
ра. Обнажив полные руки, профессор строгал дерево. Де-
сятника встретил веселым говорком:
— Видите, милейший, строгаю кружальце. А не выхо-
дит, не выходит. В руках силы маловато... Ну-с, звали
вас зачем?
— Посылают на завод к Берду, — глухо ответил Са-
лин, — велят заказать кованые клинья красной меди, в
полпуда каждый.
— Зачем такие клинья? — Профессор отложил нож,
взглянул в лицо десятнику и начал медленно подниматься
с ящика, на котором сидел.
— Случилось что?
— То-то и есть, случилось, — все тем же глухим голо-
сом отозвался Максим Тихонович.— Нынче найдено—со-
бор осадку дал.
Андрей Алексеевич охнул и, не попадая руками в ру-
кава, полез в мундир.
Казалось, в самом воздухе, окружавшем собор, чув-
ствовалась тревога. Люди спешили с озабоченными лица-
ми, переговаривались. От конторы отъехал курьер. Он
взмахивал плетью и грузно трясся в седле.
Около ворота с потемневшей и расщепленной крестови-
ной профессор и десятник повстречались с главным архи-
тектором.
Монферран шел крупными шагами. Картуз с округлым
козырьком был криво надет, толстые щеки, всегда румя-
ные. сейчас были багровыми.
Монферран не узнал Михайлова и удивленно огля-
нулся на маленького старичка в расшитой золотом одежде
академика.
Максим Тихонович подвел учителя к северному порти-
ку. Здесь уже собралось немало народа — архитекторы,
смотрители, мастера.
У подножия колонн валялись доски с неэагнутыми
гвоздями. Видимо, именно при снятии обшивки с гранит-
ных баз и обнаружили осадку. В облике колонн, казалось,
нет ничего зловещего. Но более внимательный взгляд на-
ходил, что стройность их нарушена. Некоторые монолиты
местами краем приподнялись с плоскостей баз.
Смотритель с вежливым выражением на приятном лице
83
объяснял сановным господам с одинаково зачесанными
вперед бакенбардами:
— Едва ли существует в мире строение, по огромности
подобное Исаакиевскому собору, которое представляло бы
большую благонадежность в прочности. Осадка прекрати-
лась совершенно. Позвольте обратить ваше внимание на
полное отсутствие разрывов в верхней части портиков.
Смотритель, заметив Михайлова, замолчал и почти-
тельно посторонился.
Андрей Алексеевич дрожащими пальцами ощупал гра-
нит и надолго задержал ладонь на бронзе.
Как сведущий строитель, он опасался, что все это про-
изойдет, но не думал, что случится так скоро, еще рань-
ше, чем собор будет построен.
Смотритель и сановники безмолвно ждали, когда ста-
рик заговорит.
Но он произнес чуть слышно, так что слова мог разо-
брать только стоявший рядом с ним Салин:
— Похоже, Максим Тихонович, нашему Исаакию во-
век не выбраться из лесов... Где вы, сударь? Дайте-ка
руку...
Он пошел прочь, тяжело ступая и опираясь на руку
десятника.
Профессор Михайлов 2-й чувствовал, как по всему
телу, сковывая ноги, расплывается чугунная усталость.
Он сегодня слишком много прошел пешком, слишком
много.
16.	НА ВЕЧНУЮ РАЗЛУКУ
В «Исаакиеву деревню» пожаловали полицейские соа-
даты. Они явились ночью и грохотом сапогов, стуком в
двери всполошили всю казарму.
Солдаты прошли прямо в наугольную. Немолодой, от-
утюженный офицер негромко осведомился:
— Кто здесь хозяин?
— Я тут живу и семья моя, — ответил Максим Тихо-
нович, взбивая дрожащими пальцами бороду.
— И семья?—переспросил офицер, потешаясь страхом
полуодетого человечка.
— Так точно.
— А кто еще жительствует в сих апартаментах?
84
•— Виноват, не соображу..,
— Кто, кроме вас, спрашиваю, живет здесь?
— Жена моя, изволите ли видеть, сын Петр, еще сын
Алексей... — начал перечислять Салин.
— А беглых девок Кочановых не знаете? И не укры-
ваете их?
Максим Тихонович совсем перепугался.
— Помилуйте, какие же они беглые? Вот — Федосьюш-
ка, вот — Даша.
Девушки из-за полога со страхом смотрели на происхо-
дящее.
Кузьминична, охая и причитая, побежала к божнице,
пошарила там и достала сложенный вдвое лист бумаги.
— Взгляните, батюшка, отпускную.
— Что за отпускная?—удивленно спросил офицер.
Он читал, и его толстые густые брови поднимались
все выше.
— Этакая история... Разобраться должно... Отпуск-
ную приобщим к делу.
И вдруг закричал на девушек:
— Живо одевайтесь!
В комнате поднялся неописуемый переполох. Все заспе-
шили, засуетились. Искали нужные в дорогу вещи и не
находили их.
Федосья все шептала, шептала пересохшими губами:
— К барину повезут... к барину...
Петр в белой, раскрытой на груди рубахе, до сих пор
не проронивший ни слова, подошел к Федосье и так же
молча взял ее за руку.
Даша билась на груди у Кузьминичны и громко, по-
деревенски голосила:
— Это же на вечную разлуку, мамонька!..
Офицер потрогал усы, движением пальцев смахнул зе-
вок. Не раздражаясь, велел:
— Побыстрей прощайтесь.
И принялся разглядывать глиняный барельеф крыла-
того грифона, висевший в простенке.
Петр и Федосья розняли руки. А Даша и Алексей
ярижались щекой к щеке, смешивая слезы, всхлипывали,
как дети. Она спешила что-то сказать, путала слова.
Офицер нетерпеливо кашлянул. Солдаты подхватили
девушек, вывели в коридор. Там толпились работные. За-
гудели голоса. Послышались выклики:
55
— За что взяли?
— Ты же ей руки вывернешь. Полегче, дьявол!
Чернявый каменщик — Максим Тихонович часто видел
его на лесах, он был смирен, никогда ни с кем не спорил,
работу свою делал истово, бессловно — сейчас, потрясая
над головой жилистым кулаком, кричал:
— Измываетесь, растреклятые! Из живого человека
веревки вить хотите!
Со всех сторон неслось:
— Кровопийцы!
Солдаты прокладывали себе путь, колотя направо и на-
лево сабельными ножнами:
— Дай дорогу! Расходись! Дай дорогу, хамово племя!
Пробираясь через ревущую толпу, офицер сказал, по-
высив голос ровно настолько, чтобы быть услышанным:
— Ведите на съезжую.
Всю ночь в наугольной комнате не спали. Максим Ти-
хонович успокаивал жену и сыновей надеждами на то, что
завтра все выяснится и девушек, конечно, отпустят.
Рассвет не приходил долго.
Наступивший день не принес никакого облегчения, так
же, как и следующий.
А затем новое, еще более тяжкое несчастие придавило
Салиных.
Арестовали Петра. Его забрали днем, прямо в конторе.
В «Исаакиевой деревне» все бурлило. Раздумывали о
причинах ареста. Салиным сочувствовали. Уверяли, что
тут какая-то ошибка. Не могут же людей мордовать про-
сто так, надо куда-то сходить и подать какую-то бумагу.
Действительно, вскорости все прояснилось, но от этого
легче не стало.
Неделю спустя в контору строения был доставлен па-
кет от пристава I Адмиралтейской части.
Пристав извещал:
«Подвергнутый следствию и тюремному заключению за
составление и выдачу фальшивых билетов крепостным дев-
кам, отставной канцелярист Петр Максимов Салин между
прочим показал, что родной отец его Максим Тихонов
Салин состоит ныне модельным мастером при оном со-
боре. ..»
Пристав запрашивал формулярный список мастера и
приказывал ему немедля прибыть в съезжий дом, где со-
держится его сын.
86
...Съезжий дом (чаще его называли по старинке —
съезжей избой) находился близко от собора. Над сложен-
ным из брусчатого дерева зданием возвышалась каланча
с тесовой кровлен. На каланче висел один черный шар. —
значит, горело на Васильевском острове. На шар никто не
обращал особого внимания. В городе всегда где-нибудь
горело.
Крылец съезжей был с прогнившими, расшатанными
ступенями. В передней едко накурено, народа много.
Тихо, приуныв, сидели на широкой лавке лапотни-
ки в сермягах — крепостные мужики, дворовые, масте-
ровщина.
То один, то другой с этой лавки исчезал за дверью,
ведущей во двор. К двери они подходили медленно, осла-
бевшими вдруг ногами, часто-часто крестились. Над ними
посмеивались, гоготали:
— Обожгут шкуру-то!
— Крепче держи штаны, честной малый!
На съезжей творились скорый суд и расправа.
Сюда сердобольные хозяева, сами не гораздые на кну-
тобойную науку, присылали провинившихся слуг. Здесь
же, в зарешеченных подвалах, содержались подследствен-
ные преступники.
Максим Тихонович у дверей пристава ждал долго.
Успел за это время и понасмотреться и понаслушаться.
Пристав, седой, в тужурке, собравшейся складками на
животе, грыз огурец. Он доел, вытер пальцы о полу,
рыгнул и, не посмотрев на Салина, начал допрос.
Голос у него был монотонный, и перо монотонно шур-
шало о бумагу. Дописав страницу, пристав велел полицей-
скому солдату:
— Приведи арестанта Петра Максимова Салина.
Максим Тихонович оглянулся на стук железа.
— Батя!
— Петруша!
Кинулись было Друг к другу. Пристав ладонью шлеп-
нул по столу. Остановились. Потупились.
С великою болью в этом обросшем, одетом в грязные
холщовые порты, странно постаревшем человеке мастер
узнал сына.
Очная ставка длилась всего несколько минут и, по-
видимому, ничего не дала приставу. Зато Максим Тихо-
нович в подробности узнал, в чем обвиняют Петра: он не
67.
только подделал отпускную для Федосьи и Дарьи, но уго-
варивал их бежать из Петербурга.
Девушки уж совсем было согласились на бегство. Но
не решались расстаться с «Исаакиевой деревней», где про-
шла вся жизнь, боялись бездомных скитаний. Эта нереши-
тельность и погубила их вместе с Петром.
Пристав опять кликнул солдата:
— Увести!
Раньше чем подошел солдат, Петр, звякнув цепями,
стал на колени и сказал отцу:
— Прости, батя, и матушке передан... Не того я хо-
тел. ., Видно, уж судьба такая...
Он с трудом поднялся и пошел, с усилием передвигая
скованные ноги.
Допрос утомил пристава. Он откинулся на спинку сту-
ла, зажмурил веки, набрякшие синеватыми мешками.
Открыл глаза и удивился, увидев Салина.
— Что надо?
Максим Тихонович сделал шаг к столу.
— Дозвольте еще повидать крепостных девушек
Кочановых; они мне все равно как приемные дочери
были.
Пристав достал с пыльной полки бумаги и принялся
водить пальцем по строчкам:
— Кочановы... Кочановы... А, вот: отправлены в Ря-
зань по этапу. Ну, все, все!
Максим Тихонович, придерживаясь за холодные, до
скользкости натертые ладонями перила, спустился с
крыльца.
В голове все смешалось. В затуманенном сознании воз-
никла грязная, размытая дождями дорога. И по ней, сре-
ди нищих, воров, бродяг, шли две девушки с чистыми
серыми глазами в безвестье.
Представлялись ему заломленные пальцы Дарьюшки и
слышался ее голос: «На вечную разлуку, на вечную раз-
луку!»
И откуда, откуда этот рвущий сердце звон: «Дз-з-зинь,
дз-з-зинь». Ох, то Петрушины кандалы.
Прошло немало времени, прежде чем стал известен
приговор Петру: он был осужден на ссылку в Сибирь, в
Читинскую губернию.
88
Отец и мать сразу же обратили весь свой скудный до-
статок в деньги, чтобы снабдить Петра одежонкой, при-
пасами. Пристав все принял, сказал, что передадут. Роди-
телям не разрешили проститься с сыном.
Напрасно Кузьминична часами на ветру, на холоде
простаивала у ворот съезжей.
Партию ссыльных отправили в глухой, предрассвет-
ный час.
Верно это сказано: беда не приходит одна. Едва отре-
шились от Петруши, заболел Алексей.
Он долго перемогал свой недуг, все же свалился. Бо-
лезнь началась судорогами, беспамятством.
Доктора нашли горячку. Лечение стоило дорого.
Салины продали всю мебелишку, даже стулья заме-
нили ящиком, принесенным из кузницы; вместо кровати
кинули на пол мешки, набитые соломой.
Врачи не обнадеживали. Прописывали непонятной ла-
тынью рецепты.
Максим Тихонович снес в заклад единственную цен-
ную вещь, какою владел, — серебряную чарку. Горько ему
было отдавать дар в чужие руки.
Денег только-только хватило на самые нужные лекар-
ства. И опять — ни гроша.
Как-то вечером Салина вызвал в коридор чернявый ка-
менщик, тот самый, что памятной ночью грозил кулаком
полицейским солдатам. Каменщик казался очень смущен-
ным. Он протягивал Максиму Тихоновичу что-то в при-
горшне:
— Держи, брат, от мира. Сам знаешь, какое уж у нас
богачество, не обессудь...
В подставленную ладонь посыпались медяки — копей-
ки, пятачки, полушки.
Это были дорогие деньги. От мира. От простого серд-
ца. Работные отдавали товарищу последнее.
17.	ЧЕМ ЖИЗНЬ СВЕТИТСЯ?
Постепенно Максим Тихонович возвращался к своему
труду. Полные дни проводил в кузнечной боковушке. На
руках вздувались и лопались водяные мозоли, натертые
стамеской.
89
Домашние не тревожили его, старались не докучать.
Понимали: человек душу отводит. Значит, надо так.
В семье никогда уже не будет прежнего лада, — отруб-
ленный палец не приставишь. Но ко всему притерпелись.
Алексей выздоравливал. Он уже выходил на улицу.
Садился на приступок и долго, без слова, без улыбки смо-
трел на собор и на птиц, кружившихся над ним.
Попробовал, опираясь на палочку, выйти за ворота, но
упал в беспамятстве, кровавая пена обметала рот. Пришел
в себя, отлежался. Узнал лицо матери, склонившейся
к нему, дотронулся до ее руки.
— Я, мама, встану скоро.
И доктора подтвердили — поправится, ио болезнь бу-
дет возвращаться припадками.
Из первых же денег Максим Тихонович выкупил у ро-
стовщика серебряную чарку. С нею в дом возвращалось
что-то от прежнего, былого.
Теперь большую часть времени мастер коротал за
своим верстаком. У Салина появилась привычка, работая,
вести долгий, нескончаемый разговор. Обтесывает рейку и
спрашивает: «Так ладно будет али еще малость под-
струнить?»
Мастер старался поменьше гвоздей вгонять в дерево.
Планочки соединял надежной скрепой, называемой по своей
форме «ласточкиным хвостом». Если, случалось, планочка
не шла на место, Максим Тихонович ласково увещал ее:
«Непоседа ты, непоседа. А мы тебя вот так!» — и прижи-
мал дерево цулажкой.
Инструменты у него имели свои имена и свой характер.
Легкий рубанок он называл «свистуном» и не любил его
за то, что оставляет на дереве заусеницы. Другое дело —
шерхебель. Это фигура солидная. Неказист, груб, а дело
свое делает крепко. Долбежный кулачок имел наименова-
ние «кукушки». И, когда надо было вырубить пазушку,
Салин обращался к нему: «Покукуем, что ли?»
Бывало, мастер подрежет пилкой балясину, выровняет
бока, но не понравится, новую начнет отделывать. А пилку
все попрекает: «Что сказываешь, — на вербе груша? Не
годится дело».
Интересовавшимся мастер охотно показывал модель,
объяснял, какая она будет в готовом виде. Только сердил-
ся, если начинали расхваливать работу.
— Пустое гуторите. — останавливал он.
99
Иногда н выпроваживал немилосердно, бросая вслед:
— Ладно, ладно, будет!
Принимался за инструмент, бубнил под нос: «Хвале-
ный-то пуще хаяного, так-то оно, так!»
Желтые сыпучие опилки покрывали верстак.
А модель становилась все стройнее, все отчетистее.
И не чудесно ли было, что строится огромный, невидан-
ный на Руси, главой поднявшийся в хмурое небо собор.
Рядом же на утоптанном земляном полу под покатой тесо-
вой кровлей возникает другой собор — резной из дерева,
по сравнению с настоящим крохотный, но во всем, до ме-
лочей, на него похожий.
Максим Тихонович раздумывал над тем, как сделать
получше купол. Хотелось передать его крутые скаты, вели-
чественный вид. Но как раз это-то и не удавалось.
Купол модели переделывался восемь раз. Он получался
невесомым, «не всамделишным». Тогда Салин решил по-
крыть его сусальным золотом.
Всю ночь он не отходил от модели. Резал хрусткие,
шуршащие листки, кроил их, натягивал на каркас.
Первые дневные лучи пробились сквозь окно. Максим
Тихонович и дверь отворил, чтобы в боковушке стало по-
светлее. Отошел на несколько шагов—оглядеть свою ра-
боту.
Не колеблясь больше, сгреб листки в кулак, смял их,
кинул в угол.
Нет, это не то, что нужно.
Салин нередко говаривал, что настоящий мастер не
тот, кто умеет работать, а тот, кто не боится переделывать.
Он увидел, что сусальное золото отнюдь не придало
куполу отчетливости. Напротив, сделало его совсем «игру-
шечным». Купол должен быть, как и вся модель, дере-
вянным.
В своей работе Максим Тихонович не терпел никаких
подделок. Он никогда не красил дерево, потому что знал:
материал сам себя покажет.
Ему хотелось, чтобы люди при взгляде на модель за-
бывали, что перед ними вещь, сотворенная из дерева.
Пусть ощутят гармонию целого, согласность частей, плав-
ность переходов.
Для того он и трудился, забывая счет времени.
В девятый раз мастер начал сооружать купол. На лег-
кие стропильца наклеивал тонкие, как бумага, шелковисто
91
выструганные досочки. Подгонял их плотно, до полной не-
различимости зазора...
В эти месяцы у Максима Тихоновича прибавилось мо-
дельной работы, которая всего больше была по душе. Ему
и раньше приходилось делать деревянные копии архитра-
вов, фризов, всевозможных орнаментов. Эти копии служи-
ли в помощь архитекторам, художникам.
С тех пор, как решено было украсить собор гальвано-
пластическими скульптурами, модельщик стал за один вер-
стак с ваятелем.
Такой хлопотливой, беспокойной работы мастер не зна-
вал. Прямоугольная рама для формы, подпоры, перегород-
чатое донце — все это его дело.
Помогал он скульпторам и в отделке литейных моде-
лей. Каждую выпуклость, каждое углубление оглаживали
железными ложечками. Первую модель лепили из глины.
Ее осматривал Монферран. Только с его одобрения по
глиняным формам отливались алебастровые. Эта работа
была самая важная, потому что на такую модель должна
была лечь медь.
В формах изображение было обратное. Максим Тихо-
нович привык к этому не сразу. Чтобы уловить действи-
тельный узор, ему приходилось рассматривать его в
зеркало. Смущал и непривычный материал, то вязкий, то
сыпучий.
Мастер освоился не скоро. Около года учился приемам
новой модельной работы. Скульпторы ценили его верный
глаз, наметанную руку.
В глине увидел он впервые массивные врата с чекан-
ными картинами, барельефы сложного и тонкого рисунка,
увидел многопудового, с распростертыми крылами голубя,
который будет реять на цепях над куполом, в застеклен-
ном фонарике.
Трудится, без конца трудится мастер.
Кажется, из всех радостей, отпущенных на долю чело-
века, ему доступна одна — радость свершения, радость
увидеть сделанное своими руками; и не его вина, что толь-
ко ею и светится жизнь.
Не разгибаясь, работает мастер над формой.
В новом деле у Салина старый советчик. Прежде чем
формовать барельеф, он вырезает его в миниатюре для мо-
дели собора. С пилкой и стамеской в руках размышляет,
как подготовить форму, какой поддон соорудить.
92

Для удобства Максим Тихонович попросил у главного
архитектора позволения перенести полную модель собора
в новую модельерную мастерскую.
Сделать это было не легко. Оказалось, что модель не
проходит в двери кузнечной боковушки. Пришлось разби-
рать стенку. Резное сооружение несли на руках. Отсчиты-
вали шаги, чтобы нечаянным толчком не повредить его.
Модель поставили в углу мастерской. Тут же на вер-
стаке Максим Тихонович поместил малую модель собора,
доставленную из Академии художеств.
Так в модельерной появился угол, где хозяйничал
Максим Тихонович.
Кругом кули с алебастром, корыта, в которых замеша-
на глина. Валяются обрывки веревок, куски проволоки.
Около подмостков — грязная вода лужами. В углу у Са-
лина — ни пыли, ни грязи, ни мусоринки.
— Работа аккуратная,—объясняет Максим Тихонович
формовщикам. — Без чистоты никак нельзя.
Трудные часы свои мастер чередует. Если утром он
отделывает модель, к полудню непременно поднимается на
формовальные подмостки. Такая смена стала для него
привычной.
Руки, справлявшиеся с рубанком и резачком, так же
ловко держали гладилку. От малой меры, в осьмушку
вершка, к большой мере, аршинной и саженной, мастер
переходил легко.
18.	«СВЯТОЙ ОГЮСТ»
В соборе деятельно шла отделка. Леса поднимались
вдоль стен до самого купола. Художники на большой вы-
соте покрывали своды росписью. Среди досок свистел
ветер, врывавшийся в оконницы. Художникам приходи-
лось то и дело спускаться вниз, чтобы согреться. На
лесах, в постоянной полутьме краски теряли свой колорит,
рисунок — глубину. Работая, надо было изо всех сил на-
прягать зрение.
Вскоре к художникам присоединились мозаичисты. Они
вымеряли пространство для своих набранных из цветной
смальты картин, а готовые крепили на цементные по-
душки.
94
Внизу, у подножия лесов, стучали молотки гранильщи-
ков. Лепщики замешивали в бадьях растворы. Скульпторы
проверяли эффект своих изваяний, глиной и гипсом пра-
вили их.
Масса людей шумела, перекликалась, переговаривалась.
В модельерной мастерской Максим Тихонович начал
вырезать барельефы для фронтонов полной модели Исаа-
киевского собора. Вся работа мастера над деревом была
подлинно художественна. Но самым замечательным было
то искусство, с каким он передавал в дереве сложнейшие
скульптурные украшения.
Он сокращал размеры, но сохранял общее впечатление
целого. Под его резцом возникали картины на площади
в полвершка, в вершок.
В модельерной, размещенной в самом светлом здании,
обосновались и копиисты. Они повторяли эскизы худож-
ников для лепного и литейного задела, обозначая на ри-
сунках верную меру.
Почти все копиисты были людьми молодыми, бойкими,
скорыми на насмешку, на шутку. Когда Салину приходи-
лось обращаться к ним, o.i настораживался. Кто знает,
какую еще потеху придумают эти сорви-головы? Обра-
щаться же к ним доводилось нередко, то за одним рисун-
ком, то за другим.
Вот и сейчас мастеру нужен для резьбы эскиз фрон-
тона западного портика.
Высокий, тощий старшина копиистов сунул перо за ухо
и переспросил Максима Тихоновича:
— Какой именно эскиз нужен вам?
— Западного фронтона.
— Пожалуйте-с сюжетец; мы в частях света путаемся.
Салин вспомнил, что на фронтоне должно быть изобра-
жение Исаакия и византийского императора Феодосия. Он
назвал сюжет. Копиист оживился, достал с полки папку,
зашелестел бумагами.
— Это мы в момент, так бы и сказали, — затараторил
он, роясь в папке.—Так бы и сказали, что вам нужен
святой Огюст. Вот извольте-с.
— Какой святой Огюст? — недоуменно спросил ма-
стер.— Такого и в святцах нет.
Но нужный рисунок уже был в его руках, а копиисты
заливались смехом. Максим Тихонович досадливо помор-
щился и вернулся к своему верстаку.
95
Мастер приготовил дерево, разобрал резцы, начал
всматриваться в рисунок. Он оценил безукоризненную
композицию, пластическую рельефность фигур, вырази-
тельность изображения. В центре треугольного барельефа
Феодосий и его супруга принимали благословение святого
Исаакия, освобожденного из темницы; и далее, снижаясь
к краям, как бы отступая в перспективу, виднелись фи-
гуры пастырей.
Мастер вглядывался, и глаза его расширялись. Нако-
нец он и резачок выронил из рук от удивления.
В облике Феодосия он узнал Александра I. Несом-
ненно также, что у пастырей совсем не святые лики при-
дворных сановников. Но всего поразительнее было другое.
В левом углу барельефа возлежал толстый, наполовину
лысый мужчина и придерживал на животе модель Исаа-
киевского собора. Да это же Монферран! Вот жирные
складки шеи, вот короткий с крупными ноздрями нос.
На скосе рисунка Монферран уместился так, будто за-
бился под чердачную крышу.
Салин посмотрел на копиистов, не удержался и за-
смеялся вместе с ними.
Потом взял резачок и, все еще улыбаясь, углубил пер-
вые штрихи. Он улыбался своим мыслям. Все-таки даже
умный человек иногда оказывается слабым пред суетным и
лукавым дьяволом тщеславия.
Огюст Рикар де Монферран, или, попросту, Август
Августович, любил носить пожалованные ему ордена. Ему
нравился его титул, а титул этот был громоздок, пышен и
ненужен, как допотопный рыдван на проселке.
Главный архитектор Исаакиевского собора состоял по-
четным вольным общником российской Академии худо-
жеств, действительным членом Королевского архитектур-
ного лондонского института, Флорентийской академии,
папской Сент-Лукской академии, Африканского института,
почетным членом Парижского общества истории, членом-
корреспондентом Руанского общества поощрения.
Он не пропускал случая получить новый диплом. Каж-
дая награда, каждое новое звание радовали Монферрана.
А за всем тем, за орденской мишурой открывалось другое:
моложавый старик, достигший свершения мечты каждого
художника—права на бессмертие вместе со своим творе-
нием.
Монферран-зодчий вырастал вместе со стенами собора.
96
Без малого сорок лет, то есть всю свою зрелую жизнь, он
отдал Исаакию. Он начал его строить, он же и завершает.
В простых и чистосердечных понятиях Салина не
очень-то уживались великое и мелкое, действительное бес-
смертие и легкое, как дым, и, как дым, непрочное тще-
славие. ..
Раздумье мастера было нарушено суетой и тревогой,
которые внезапно распространились по всему строению,
подобно кругам по воде охватывая все большее простран-
ство.
Центром волнения была контора. Отсюда оно переда-
валось в собор и в мастерские. Работные получили приказ
собраться у въездных ворот, мастера — в главном здании.
Гам спешно убирали мусор, рассыпанные уголья, щеп-
ки. Всем распоряжались жандармы. Звенели шпоры, сабли
волочились по полу, то и дело слышалась брань. Ждали
прибытия государя.
Николай I со свитой приехал после обеда. Он вошел
под сумрачные своды собора, покосился на леса, где молча
стояли сотни людей, и направился к расчищенной пло-
щадке. Монферран подвел блистающую орденами и золо-
тым шитьем мундирную толпу к картонам с эскизами изо-
бражений, долженствующих украсить собор.
Царь еще раз оглядел леса и людей на них и поднес
к глазам лорнет.
Максим Тихонович смотрел на высокого, затянутого
в кавалергардский мундир человека, негнущимися ногами
обходившего картоны. У него блестели зачесанные на лы-
сину волосы, бакенбарды срослись с усами, торчал выбри-
тый грубый подбородок.
Около самого большого эскиза Николай остановился,
покачнулся вперед, откашлялся, пошевелил усами. Насту-
пила полная тишина. Все ждали, когда царь заговорит; и
он заговорил слишком громким басом, каким привык отда-
вать команду на вахтпарадах:
— Это не то, господа!
Видимо, его мысль была приведена в движение необыч-
ной группировкой фигур на эскизе: художник отказался
от симметрии, чтобы с большей жизненностью изобразить
людскую массу.
— Полагаю, — продолжал государь, — эти фигуры сле-
дует. .. как бы сказать... да, переместить с правого флан-
га на левый! Да, тогда будет хорошо!
4 Стары* мастера
97
И снова несколько деревянных шагов, и золотой лорнет
у глаз. Генерал, такой же лысый, как царь, и в точности
С таким же зачесом усов, подобострастно доложил:
— Будет исполнено, ваше величество.
Максим Тихонович стоял в толпе на лесах; ему виден
был каждый шаг Николая I. Он приближался к лесам.
Подумать только, что от одного слова этого человека за-
висит судьба, жизнь каждого из подданных, миллионов
людей! Лицо императора в глубоких складках; он стар,
этот человек, у него есть сыновья...
В какое-то мгновение мастер готов был пробежать те
несколько шагов, которые отделяли его от царя, упасть на
колени. Он расскажет о своем горе, о сыне, брошенном
в ссылку, он будет просить прощения Петру!
Но сразу подумал о другом: что сказал бы сын, увидя
своего старого отца на коленях?
Николай I проходил совсем близко. Максим Тихонович
был потрясен, приметив неживое, до страшного неживое
лицо: проваленные виски, пустые, без всякого выражения
глаза. И он сам удивился, что за минуту перед тем хотел
просить о чем-то этого мертвеца.
19.	ПАМЯТИ ДРУГА
В городе появился волк. Он пришел из дубрав, примы-
кавших к Елагину острову.
Волк обежал всю Петербургскую сторону. Голод и
страх гнали его через улицы и площади, мимо шарахаю-
щихся людей. У него были прижатые к голове уши, нали-
тые кровью глаза.
Волка видели на 7 роицкой площади, потом возле Пет-
ропавловской крепости, потом на мосту. Лошади, почуяв
хищника, закусывали удила и неслись, разбивая пролетки.
Дикий гость кинулся в Летний сад; он искал среди де-
ревьев свое логово. Няньки, гулявшие в саду с детьми,
с криком бежали за ограду. Маленькая, немощная старуш-
ка оступилась и упала. Она замерла на месте. Волк ткнул
ее носом. Старушка заворочалась, охнула. Зверь отпрянул,
присел на задние лапы, готовясь к прыжку.
В это время безвестный человек, по виду мастеровой,
лет двадцати, ударил его дубиной. Волк бросился на чело-
98
века, тот увернулся. Зверь снова прыгнул и вцепился клы-
। ами в подставленную дубину. Молодец страшным ударом
сапога перешиб ему глотку и додушил руками. Когда всад
прибежали городовые, мастерового уже не было. Теперь
его искали по всему Петербургу.
Повсюду только и говорили о поединке человека с вол-
ком. В модельерной Исаакиевского собора так и этак су-
дили о происшествии. Копиисты держались того мнения,
что мастеровой непременно объявится, —надо окончатель-
но одуреть, чтобы скрываться от почестей и заслуженной
награды.
Максим Тихонович не спорил с ними, но был уверен,
что имя храбреца так и останется неведомым.
Мастер легким коловоротом сверлил планки, соединял
их шипами, выверял — смотрел, как ходит под стеклом
воздушный пузырек.
Мастер работал и думал о характере простого русского
человека: немногословен он, в затрапезном ходит, непри-
метен. А появится в самую нужную минуту и дело свое
совершит прочно, на совесть, все равно, какое это дело,—
дом построит, врага прогонит, женщину спасет. И уйдет,
имени своего не скажет...
Салин работал, вставив в глазницу увеличительное
стеклышко. Мелкая резьба непоправимо испортила зре-
ние. К тому же в последнее время у него начали неметь
пальцы, так что иной раз и долото не держали.
К концу дня мастер посадил на клей барельефный
набор, но полюбоваться своей работой не смог, ощупал
пальцами. Кажется, все на месте.
Он выпрямился, снял фартук, вытер тряпицей руки и
пошел из модельерной.
Близился вечер. Но собор жарко пламенел золотыми
маковками, провожая уходящее за горизонт солнце.
Когда-то исаакиевскоё строение расползалось вширь,
захватывая новые куски площади; теперь оно с каждым
месяцем сокращалось, собираясь все теснее, ближе к мра-
морным стенам.
Камнетесцы давно уже ушли с набережной, оставляя
место для проезжей дороги и сада. Большинство бараков,
мастерских, сараев и кладовок было снесено. Остались
только самые необходимые постройки. Они приходили в
ветхость, но их не чинили — ни к чему.
Площадь вокруг Исаакия словно разрослась, раскинула
4*
99
свои пределы от Невы к Мойке. Ее мостили булыгой.
Каменщики ползали по земле, молотками раскалывали се-
рый камень, укладывали его в лунки.
Строение, наконец, уместилось в самом соборе. Наруж-
ные леса были сняты, оставались только яруса внутри.
Там одевали мрамором своды, крепили бронзу, водружали
колонны из дорогих самоцветов. Мастера грунтовали сте-
ны для росписи. Случалось, что известка под живописью
трескалась, уничтожая все созданное. Тогда грунтовали
заново, и художники снова поднимались на леса.
Но снаружи собор казался завершенным. Он вздымал-
ся огромный, величественный. Туманы ложились на плечи
железных гигантов, высящихся по углам. Стены серо-голу-
бого камня будто сгустились из петербургской серебристой
дымки, которая перед сумерками нависает над Невой. От-
ныне уже невозможно было представить себе Петербург
без этого здания.
Максим Тихонович обычно отдыхал от работы, бродя
меж колони портиков. Здесь никто не мешал ему размыш-
лять о своем. Но сейчас чувство покоя не приходило.
Мысли тревожили, поднимали отжитое.
И каменная громада собора не радовала, как дело, в
котором есть малая толика твоих трудов; нет, не радо-
вала. Эта масса гранита, мрамора, бронзы, казалось, всей
своей тяжестью давит на сердце, прерывает дыхание. Чув-
ство это было так остро, что руки мастера невольно под-
нялись к горлу, сорвали с пуговиц ворот рубахи.
Салин бродил среди колонн, как в чудовищном окаме-
нелом лесу, среди безлистых холодных стволов.
Он размышлял о жизни, о людях, самых близких ему
и невозвратно далеких.
Он думал о друге своем Савелии Кочанове, покоящем-
ся в петербургской земле. С удивительной силой вспом-
нился снежный декабрьский день, здесь же, на площади.
Они оба были молоды, а собора еще не существовало,
лишь леса поднимались над землей.
Тогда грозно бушевала площадь и солдаты мятежных
полков застыли у петровского памятника. И картечь гре-
мела, и летела мерзлая земля в оцененные морды коней,
в рейтаров, в царскую свиту.
И словно живой встал перед ним Савелий с обломком
доски, занесенной для броска. Да, Савелий знал, на кого
поднимает руку.
100
Еще думал Максим Тихонович о сыне своем, оторван-
ном от семьи...
За колоннами улеглись темные, плотные тени.
С Невы послышался протяжный гудок. К пристани
приваливал пароход из Кронштадта.
По улице мчались конки, спешили пешеходы.
Фонарщики, прислонив лестницы к полосатым столбам,
не спеша поднимались по ступенькам.
В городе зажигались огни.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Исполнилось сто лет со дня окончания строительства
Исаакиевского собора.
В такую почетную, как принято говорить, «круглую
дату» все видится яснее.
И вот мы снова идем с вами, читатель, к седым стенам
Исаакия. Мы видим здесь строителей, умелых ленинград-
ских строителей, возвращающих молодость зданию, кото-
рое более века украшает наш родной город.
Каменщики обновляют мраморные плиты стен, элек-
тросварщики накладывают швы на металл, верхолазы,
с бесстрашием отлично тренированных альпинистов, под-
нимаются на купол, чтобы починить золотые листы.
Мы видим также людей разного возраста, разного об-
лика. Они проходят в открытые тяжелые двери. В при-
вычный русский говор вплетается разноязыкая речь. На
широких гранитных ступенях встретишь англичанина и ин-
дийца, француза, финна, араба. Исаакиевский собор давно
уже стал народным памятником-музеем.
Здесь, в каменном соборе, среди множества экспонатов,
по традиции хранится деревянный маленький собор, чудес-
ная модель работы мастера Салина.
В какой бы час дня мы ни пришли на обширную пло-
щадь Декабристов, обязательно увидим зрелище неизмен-
ное и трогательное. Самые маленькие ленинградцы, до-
школята, топоча ножонками, бродят среди сизых голуби-
ных стай, кормят воркующих птиц.
Сядемте в сквере на скамью; отсюда хорошо виден
весь собор. Какие мысли будит он!
Пожалуй, не существует более яркого и более противо-
101
речивого памятника крепостной эпохи. Сорок лет русского
искусства — зодчества, живописи, ваяния; сорок лет тяж-
кого труда землероев, каменщиков, плотников воплощены
в нем.
Обнажим голову перед памятью многих тысяч крепост-
ных, работных людей, истинных творцов этого здания.
Труд крепостных мастеров почти всегда — труд безы-
мянный. Имя Максима Салина сохранилось потому, что
уж очень удивительна была его жизнь, и в ней необыкно-
венно ярко сказалась талантливость народа.
С теплым, благодарным чувством подумаем о нем. че-
ловеке несчастливом, работнике, не покладавшем рук...
Мне остается еще рассказать о дальнейшей судьбе
главных героев повести. Верно, известно немногое.
По архивным документам, Максим Тихонович в
1854 году еще был жив и очень бедствовал. По старости
его уволили со строения, «объявив, чтобы искал опреде-
литься по другому ведомству».
О ссыльном Петре мы ничего не знаем. Также нет
никаких сведений о сестрах Кочановых.
Архитектор Алексей Салин женился в зрелых летах и
стал главою многочисленного семейства.
Удалось еще установить, что род Салиных развивался
по женской линии, стало быть, в последующих поколениях
представители его должны были носить разные фамилии.
Это было неутешительно, так как лишало меня надеж-
ды на встречу с потомками Максима Тихоновича.
Я знал, что где-то живут и трудятся советские граж-
дане, продолжатели рода знаменитого мастера. Но как их
найти?
Разрешилось все неожиданно просто.
Один из дней я провел в Академии художеств, где хра-
нится первая модель собора, сделанная Максимом Тихо-
новичем. Научная сотрудница академии, узнав, что я инте-
ресуюсь Салиным, вдруг сказала:
— А знаете, несколько дней назад у нас был его пра-
правнук. Он приезжал в Ленинград с экскурсией.
— Где же он сейчас?
— Уехал, конечно.
Я испытал в одно время и радость и разочарование.
На всякий случай я оставил номер своего телефона и
ушел. Но только вернулся домой, раздался телефонный
звонок:
102
— Говорит архитектор Томашевский, я праправнук
Салина. В Ленинграде буду еще несколько часов, сегодня
уезжаю.
Разумеется, мы встретились и проговорили весь вечер.
Мне приятно было узнать, что профессия строителя оста-
лась в роду наследственной. Илларион Павлович Тома-
шевский работает архитектором в Челябинске; он проек-
тировал постройки в городах Казахстана и Урала, в Кара-
ганде и в Кизеле.
От него я узнал адреса других потомков Салина. Пись-
ма им написал немедленно.
Вот что я узнал.
В Мурманске, в доме на тихой улочке Полевой, живет
Анна Михайловна Сорокина. А на другом конце страны —
в Свердловске, на улице Ворошилова, проживает Надежда
Михайловна Дудицкая. Они правнучки Салина; обе много
трудились и сейчас получают государственную пенсию.
Средн четвертого поколения большого рода были
строители, инженеры, моряки. Младший из них, двадца-
титрехлетний Александр Андреев, матрос Северного фло-
та, погиб в боях за Родину. В начале Великой Отечествен-
ной войны он отражал налет вражеской авиации в Барен-
цевом море, возле селения Териберка.
А пятое, самое юное поколение рода, еще на школьной
скамье.
Интересно, что заветная салинская чарка не затеря-
лась. Она хранится в семье Томашевских. Илларион Пав-
лович получил ее от отца, который был также граждан-
ским инженером-строителем.
Недавно мне прислали из Челябинска фотографию
чарки, вот она.
УЛЕЙ
ГЛАВА I
Дом был старый. В нем все скрипело на свой лад: по-
ловицы будто жалобно всхлипывали, двери на кованых
петлях ревели протяжно и властно.
В доме давно уже никто не жил. Парадные господские
комнаты пугали сумраком, застойным, непроветренным
воздухом. Андрей пробежал по ним с необъяснимо колотя-
щимся сердцем. У входа в деревянную пристройку на
косо прибитой доске значилось: «Депо образцов».
Образцы вчера лишь перевезены сюда из города. Не-
многие нашли себе место на полках, вдоль стен. Самые тя-
желые— на полу, в углах, белеют твердыми бумажными
бирками.
Еще не развешены картины в резных рамах. На кар-
тинах изображены бревенчатые овины, клети и солодовни,
точь-в-точь такие же, как на родной Вятчине, под соломен-
ными крышами. .. Мельницы водяные и ветряные. До чего
умно сделаны! У одних крылья высоко взметнулись—ветер
ловить. У других лопасти длинные, плоские — принимать
ток речной. Любую работу делают мельницы: доски пи-
лят, зерно в муку превращают, сукно валяют.
Вот и родимая сошка, деревянная, простецкая, суком
ковыряющая землю. У Андрея заэудели ладони — с дет-
ства знакомое ощущение... Рядом — плуги с наточенными
лемехами. На бирках написано: «Английский, делающий
вдруг четыре борозды», «Курский, одноконный».
Тут же — ручная толчея, бороны, мялка для льна.
И почему-то еловые калоши на лошадиные копыта, чтобы
не вязли в болотах. И совсем уж неизвестно зачем —
104
«паутинный шелк», собранный неким старицким помещи-
ком на осенних лугах.
А это что? Лапти. Обыкновенные лапти. Такие же,
как на Андрейкиных ногах. Нет, не такие. Они пронуме-
рованы, объяснены. Нумер первый — крестьянские, соло-
менные, подковыренныс веревкой. Нумер второй — ивовые.
А есть еще осоковые, моховые, березовые двойные. К лап-
тям приложена не бирка, а целое сочинение на листе
с оборотом. «Сии устройства, — сообщал усовершенствова-
тель лаптей барон Боде,— холодны, жестки, легко вбирают
грязь». Он советовал лыко пропитывать дегтем, тогда оно
станет «гораздо прочнее и здоровее».
Рассуждение о лаптях заключено так: «Весьма по-
хвально старание изобрести предметы сельского рукоде-
лия, чтобы через то доставить крестьянам средство упо-
треблять в свою пользу те часы, которые большею частью
должны проводить в праздности».
Паренек усмехнулся баронским лаптям и мужицкой
праздности. Сделал еще несколько шагов.
И сразу же все вокруг перестало для него существо-
вать. Все. кроме этих машин, мудреных и бесхитростных,
слаженных в каждой своей части. Андрейке всегда дума-
лось, что человек потому и человек, что может придумы-
вать машины в помощь себе.
Вздрагивающими от нетерпения руками ощупывал хо-
лодноватое железо, теплое дерево. Не заглядывая в бирки,
угадывал назначение машин. Это — водоподъемная. Ух,
какие объемистые черпаки. Это — ткацкий стан, — нити
натянуты, как струны. Это — молотилка. Она на конной
тяге, вот и упряжь для лошади. А это что за штуковина?
Не иначе — зверовый самострел: стоит легонько нажать
тонкую дощечку, тугая тетива кинет стрелу.
Вот настоящее чудо! Части паровой машицы? Так
и есть. Цилиндры, поршни, железные коромысла. Где же
накапливается пар? Где рабочий вал? Шестерни зачем?
Большая, малая... Еще передача, и еще... Ух, сила!
Вечереет. Совсем неприметно прошли часы. Но Андрей
не в силах оторваться от машин. Он и в темноте, на ощупь
старается угадать связи дерева и железа.
Дорогу из пристройки приходится искать вытянутыми,
как у слепого, руками. «Депо образцов» осталось позади.
А в глазах все еще мелькание маховиков, шестеренок,
сцеплений... Хватающий за сердце полет. Потому что
105
ведь в каждой машине — пусть она к земле прикована —
есть полет... Словно на качелях ввысь летишь...
Вечер прохладный. Из-за Невки, с Крестовского остро-
ва, слышатся звуки роговой музыки. За Малой Невой, на
Васильевском, зажглись фонари.
Петровский остров, похожий на узкий, слегка изогну-
тый тесак, тянется до самого взморья. Весь — в плесках
быстрых вод, в шуме деревьев.
Стены старинного дома с накладными деревянными ко-
лоннами и облупившейся краской смотрятся в реку. Там
тени сгустились не по-вечернему, по-ночному. Порывом
всколыхнет рябь, и отражение исчезнет, уляжется ветер, и
оно появится вновь.
Из дома донеслось:
— Андрюха! Ты где?
Паренек долго не отвечал. Ухватился за низко навис-
шую ветку клена, потянулся до хруста в суставах. Жалея,
что приходится нарушить тишину, нависшую над остро-
вом, откликнулся:
— Герасимыч, тута я!
Калашников, тяжело ступая, сошел с крыльца. Прого-
ворил тягучим голосом:
— Чайку бы хлебнуть!
В темный, без единого огонька дом не хотелось идти.
На берегу разложили костер.
И тотчас же вспыхнул второй костер, в речной глуби.
Холодное пламя струилось по течению.
ГЛАВА II
Петровский остров, так же как и обширное деревянное
строение на нем, издавна принадлежал царской семье. Но
остров весною и осенью неминуемо заливало водой, а дом
совершенно обветшал. По этой причине без колебаний
отданы они были в высочайший дар Вольному экономиче-
скому обществу.
Совет Общества, немало озадаченный таким подарком,
обсуждал, как поступить с ним. Решили на острове вско-
пать «опытные огороды», а полуразвалившиеся хоромы по-
чинить, в летнее время собирать там «ученое сословие» и
постоянно содержать мастерскую.
106
О сей последней в журнале Совета было записано: «За-
водится мастерская, как для исправления имеющихся и
делания вновь всякого рода машин, так в особенности для
удобности распространять полезные веши в публику и по
губерниям, и которая со временем могла служить образцо-
вою для других».
Мастерская «на Петровском острову» была в своем
роде единственною на всю Россию. Чего только она не
делала! Конные грабли и водоподъемные колеса, бороны,
маслобойки, самопрялки, ножи для срезания кочек... Совет
общества отсылал на остров чертежи, рисунки, «прожек-
ты», доставляемые из самых дальних «медвежьих углов».
Здесь предложенное «апробовалось» и либо отвергалось,
либо делался начальный образец.
По скудости средств, в мастерской работали сначала
всего-навсего мастер-механик с подмастерьем. Но так
как вдвоем управиться со всеми делами невозможно, то
в мастерскую надолго ли, на короткий ли срок брали лю-
дей приблудных, не очень допытываясь, кого каким ветром
занесло в столицу. А приблудных на Петровском доста-
точно, благо остров на самом краю города и стража сюда
заглядывать не любила.
Механик Матвей Герасимович Калашников был уже
стар, его свалявшаяся борода и усы прокурены до желтиз-
ны. Над красноватыми усталыми глазами нависли густые
брови. Подручный Андрен Хитрин по годам годился ему
во внуки. Он всякую работу делал весело, даже с озор-
ством.
Старик давно отпущен помещиком. Мастер он извест-
ный в городе. А юнец ничего еще толком не знает. Но,
увидев незнакомую ему машину, притихает, смотрит на
нее влюбленными глазами, с осторожностью трогает, лас-
ково гладит. Матвей Герасимович сразу приметил эту по-
вадку и прощает своему молодому помощнику неумелость.
У Андрюхи жизнь впереди, может быть, именно он доде-
лает то, что старому мастеру на своем веку сделать не
удалось.
Но держать парня надо в колее, чтобы не отбился в
сторону, не заносился бы до времени. Молод, то-то
молод...
Хитрин подвесил над костром чугунок с водой. Ше-
вельнул валежину, искры горячо зароились и сникли.
Как-то сразу стало приметно темнее. Похолодало.
107
— Дедушка Матвей, — тихонько просит паренек,—
растолкуй, сделай милость...
Механик ухмыляется в усы, не впервой начинается так
разговор. Сейчас Андрейка учудит. ..Ив самом деле,
расширив глаза, он вздрагивающим от волнения голосом
спрашивает:
— Скажи, дедушка Матвей, а можно построить такие
машины, чтобы они всю работу за мужика делали: и
пахали, и сеяли, и снопы вязали?
Лицо паренька побледнело. Видно, как важен для него
этот вопрос. Наверно, бссчетные ночи думал над ним.
Во сне и наяву видел железных пахарей, землероев, коса-
рей. И кони, кони тоже будут железные.
— Пойдет по полям железное стадо. А ты при нем —
пастухом? — подтрунивает Калашников.
— Веришь, дедушка, такое может быть? — допыты-
вается Андрейка.
— Может, не может... Пристал, как банный лист
к пятке...
Сердится механик. Не станет же он объяснять моло-
кососу, что эта самая сказка томила когда-то его самого.
Да и был он в ту пору не мальчишкой, а человеком взрос-
лым. Жил, горел мыслью. А что проку?
Подручный говорит еще тише, почти шепотом:
— А твои машины? Ведь они — в пользу людям?
Механик вздыхает:
— Где они, мои машины?—И вдруг, распалясь, кри-
чит:— Да нужны ли они людям? Польза от них кому?
Темными, не чувствующими жара руками он разливает
кипяток по кружкам. Долго пьет, причмокивая. Наконец
произносит:
— Про мои машины помалкивай. . . Не приставай.
Андрейка не отводит глаз от огня. В зрачках полыхает
красное. В голосе — упрямство:
— Ты старый, где уж тебе. А я молодой, мне это
понять надо...
Матвею Герасимовичу не хочется больше спорить. Он
шутливо советует подручному:
— Рассказал бы ты о железном стаде Николаю Семе-
нычу. Он башковитый, он рассудит.
Андрейка знает, что «Николай Семеныч» — это адми-
рал Мордвинов, президент Вольного экономического об-
щества и главный начальник над мастерской. Пареньку
108
становится весело при одной мысли, какой, несмышленыш,
деревенщина, объясняется с знаменитым на всю Россию
вельможей.. .
Костер стрельнул огоньком. Он кольнул щеку, упал
в траву. Андрейка не заметил боли. Он смотрел в ночь.
С Крестовского все еще слышалась музыка.
ГЛАВА III
Белоголовый старик в шелковой синей шинельке поверх
Фрака с коваными золотыми пуговицами короткими шаж-
ками ходил по кабинету. На выбритом лице светились
зоркие, колючие, простодушно хитрые глаза.
С далеких времен Мордвиновы славились стропти-
востью характера, самостоятельностью мысли и поступков.
Николай Семенович унаследовал от деда, петровского «во-
лонтера», учившегося в боях, в походах, и от отца, одного
из устроителей Балтийского флота, военную «струнку»,
безбоязненную прямоту и в отношениях с людьми —
честность.
Душевные качества эти были удивительны, тем более,
что Николай Мордвинов с десяти лет воспитывался во
дворце, вместе с великим князем Павлом Петровичем.
Наверно, сказалась тут суровая мудрость отца, ко-
торый поспешил отдалить сына от царского стола, уве-
селений, интриг. В двенадцать лет он уже был на
флоте гардемарином, в четырнадцать — произведен в
мичманы.
И сейчас, в старости, слышался ему насмешливый го-
лос батюшки:
— Это тебе, Николя, не паркеты лощить. На ванты,
на ванты, черт побери!
В тот далекий день, на шлюпе, вздымаемом белесой
волной, суровый адмнрал, недовольный командами вахтен-
ного,— а на вахте стоял сын,— приказал ему самому под-
няться на рею, расправить захлестнувшийся парус. И мо-
лодой Мордвинов, позеленев от стыда и жестокой качки,
срывая на ладонях кожу, ухватился за смоленые снасти,
полез вверх...
— Батюшка,—истончавшими губами с нежностью про-
шептал старик в синей шелковой шинельке.
109
Он ходил все быстрей и быстрей по кабинету, среди
столов, где в книжных ворохах, как в бунтующем морс,
плыли маленькие белые парусники.
Воспоминания не приносили ему отрады. Пожалуй,
только к мыслям об отце хотелось возвращаться снова и
снова.
Далекие плавания. Англия. Америка. Италия. И там,
вдалеке от родины, чувствовалась отцовская рука. Это ои
настоял, чтобы офицерская служба начиналась с младших
чинов, без дворцовых выслуг. И он же дребезжащим, над-
треснутым старостью голосом — не поймешь, бранит ли,
хвалит ли — поздравил сына, когда тот принял команду
над первым своим кораблем.
Из заграничных походов Николай Мордвинов вынес
безукоризненное знание шести языков, дружбу с лондон-
ским мудрецом Иеремией Бентамом и любовь к Генриетте
Коблей, юной англичанке, сироте, воспитывавшейся у род-
ных в Ливорно,— корабль Мордвинова зимовал там.
По этому последнему случаю Николай впервые поспо-
рил с отцом. Старик кричал: «Мордвиновы служили гроз-
ному государю Ивану Васильевичу. А кто такие Коблей?
Пойми, нельзя ронять знатность рода!» — «Коблей? —
спокойно и твердо переспросил Николай. —Это та, кого я
люблю. ..»
Затем была служба на Черном море. Война с Турцией.
Победа, одержанная в лиманах, и золотые контр-адми-
ральские эполеты, переданные ему императрицей Екатери-
ной. А потом — непокорство и распря с всесильным По-
темкиным. Отставка. Годы в белорусском сельском захо-
лустье. Но вот «светлейший» неожиданно умирает, в пути,
под открытым небом. И та. которая говаривала, что «Мор-
двинов пишет свои доношения золотым пером», поручает
ему главное командование над Черноморским флотом
с штаб-квартирой в Николаеве.
Умирает и Екатерина, еще более внезапно и нелепо.
Новый государь Павел Петрович назначает следствие над
другом детских лет, замысловато сказав притом: «Может
ли Мордвинов оправдаться? Если нет — запрещаю его
судить, но если может — пусть судят».
Адмиралу Мордвинову оправдываться не в чем. Но он
снова в деревенской ссылке, на этот раз — в Крыму.
Сюда конный фельдъегерь однажды примчал тревож-
ную эстафету. В Санкт-Петербурге, во дворце, окруженном
ПО
рвами, с подъемными мостами над затхлой водой, якобы
«от желудочных колик» скончался, в действительности же
убит, Павел. На престоле его сын.
Мордвинову приказано принять пост вице-президента
Адмиралтейской коллегии. Спустя год он становится мор-
ским министром, но всего на три месяца.
Адмирал устал от смены царствований, от придури
венценосцев, от бумажных дворцовых бурь. Он — один из
богатейших землевладельцев в России. У него деревни
в Белоруссии, на Оренбуржье, в Пензенской и Саратов-
ской губерниях. Мордвинов — хозяин почти всей Ялтин-
ской долины в Таврии. Он покупает еще и землю близ
столицы, на двенадцатой версте Петергофского тракта.
Николай Семенович бывает большую часть времени на
пашнях. Придумывает свою собственную, «мордвинов-
скую» соху. На английский манер переделывает плуги.
Подбирает самые урожайные сорта пшеницы и ржи.
С увлечением осушает болота, сажает сады... Последняя,
немного грустная стариковская страсть.
Зимние досуги он проводит в Петербурге, в бережно
собранной картинной галерее, которую украшают подлин-
ный Рафаэль и настоящий Леонардо да Винчи.
Рескрипт о назначении членом Государственного совета
адмирал принимает с молчаливой усмешкой. Ему поимен-
но известны тихие старички, посапывающие на торже-
ственно нудных заседаниях. Это не что иное как почетная
отставка от всякой деятельности, отставка до конца жиз-
ни. .. В глазах Мордвинова под белыми бровями затевают
озорную пляску беспокойные, хитрые бесенята...
Николай Семенович председательствует в труднейшем
экономическом департаменте. Он заставит своих замшелых
сверстников встрепенуться, широко раскрыть глаза. Ста-
рого моряка, оказывается, не страшат никакие подводные
рифы. Таких независимых речей, такой резкости сужде-
ний в Совете не слыхивали.
День ото дня не легче. Мордвинов выступает против
винных откупов. Он едко говорит, что в столице должно
быть всего-навсего семь модных лавок и семь кабаков, по-
елику и в божественном писании определено семь смерт-
ных грехов, не более!
Мордвинов на всеобщее посмешище выставляет иркут-
ского исправника, который велел в целом уезде отобрать
перья и чернила, чтобы никто не мог писать на него жа-
111
лобы. Да что там исправник! Адмирал обвиняет сибир-
ского генерал-губернатора в мздоимстве, в жестокости и
требует суда над ним.
Ну конечно, исправник казнокрад, ну конечно, губер-
натор на расправу скор. Но кто не берет взяток? А глав-
ное— ведь с сибирским властителем дружен кто? «Без
лести преданный», сам Аракчеев... Об этом — шепотком,
шепотком...
По стране неведомо как разлетаются в списках мордви-
иовские речи. Одних потешает его острословие. Другие
вслушиваются, вчитываются с затаенной надеждой.
Ведь вот только что в колонных стенах, под лепным
потолком Государственного совета говорил адмирал. Слова
же его на завтра так и этак перетолковывают в светских
салонах, в офицерских собраниях, в помещичьих усадьбах.
Добро бы так. Но ведь и дворовые слышат, думают, су-
дачат.
А речь мордвиновская о чем? О кнуте!
«У нас сохранился кнут, — гневно говорил адми-
рал,— орудие, бывшее в употреблении при пытках, одно
название которого поражает ужасом русский народ... Кнут
есть мучительное орудие, которое раздирает человеческое
тело, отрывает мясо от костей, метает по воздуху крова-
вые брызги и потоками крови обливает тело человека...»
В совете слушают изумленно. Что еще скажет беспо-
койный адмирал? Голосок скрипучий. А будто гром гро-
мыхает.
«Это мучение, лютейшее из всех.—продолжал Мордви-
нов.— Для двадцати ударов кнутом нужен целый час.
когда известно, что при многочисленности ударов мучение
несчастного, иногда безвинного, продолжается от восходя-
щего до заходящего солнца. . . Кнут не долженствовал
бы быть орудием исправительного наказания. Он был
и есть орудие мучения. . . Уничтожить, уничтожить его на-
всегда!»
Говорить такое, когда весь работный, холопий люд под
кнутом ворочается, стонет. ..
Чего хочет отставной моряк? К чему зовет? Пожа-
луй, на этот раз придется ему ответить за крамольные
словеса.
Новый государев указ. Николай Семенович Мордвинов
отныне президент первейшего в стране, старинного Воль-
ного экономического общества.
112
ГЛАВА IV
Адмирал задерживается у книжного шкафа. Привстав
на цыпочки, снимает с верхней полки два небольших тома.
Они изящно переплетены в телячью кожу и благоухают
тонкими, кружащими голову духами. Их читать — у мра-
морного камина, на шелковом канапе, хотя на узких, про-
свечивающих страницах трактуется о землях, злаках, пере-
гное, навозе...
Под кожаной крышкой, на титульном листе отчетливым
строгим шрифтом оттиснуто: «Труды Вольного экономи-
ческого общества к поощрению в России земледелия и до-
мостроительства. Год 1766». И тут же — рисунок: над
ульем вьются пчелы.
На заглавной странице рескрипт Екатерины первым
членам Общества: «Намерение, вами предпринятое по
исправлению земледелия и домостроительства, весьма нам
приятно... План и устав ваш, которыми вы друг другу
обязались, мы похваляем... В знак отличного нашего к вам
благоволения дозволяем поставить собственный наш де-
виз— пчелы, в улей мед приносящие, с надписью: «полез-
ное».
Мордвинов застал еще в живых некоторых из учреди-
телей, величавых стариков в пудреных париках и атласных
камзолах. Воронцов, Орлов, Чернышев, Олсуфьев...
Насчитывалось их пятнадцать, «первых персон». «За-
водителем общества» был придворный библиотекарь Гау-
берт. Почиталось оно «вольным», поскольку управлялось
«само собою».
Уставом строго воспрещались споры о рангах и стар-
шинстве «каждый без предосуждения другому садится, где
ему угодно, и каждому оставляется пристойная вольность
приказать себе подать чашку кофе или чаю...»
Членам Общества вменялось в долг «делать и сооб-
щать опыты по всем частям народного хозяйства, от зем-
леделия, звериных и рыбных промыслов до горных дел и
мануфактур... представлять новые изобретения по меха-
нике и деревенской архитектуре».
Сиятельные звездоносцы собирались для приятных бе-
сед, читали экономические «пиесы». Из тех «пиес» состав-
лялись печатные труды—о различиях земель, о посеве
леса, о разведении пчел, о механическом искусстве и мно-
гом разном. Объявлялись конкурсы — кто вывезет больше
113
пшеницы через Петербургский порт, кто лучше удобрит
землю древесной золой, торфом, кто придумает наилучшие
сошники, бороны, рыхлители? В награду учреждались зо-
лотые медали...
Тишь да гладь. Все шло на Руси по заведенному по-
рядку. Селяне в поте лица работали на господ. Помещики
заботились о своих крепостных, чтобы жили, помня обы-
чай и церковные заповеди. Мир и благоволение в чело-
вецах...
Седой адмирал пропускает меж пальцев шелестящие
страницы. Он затряс головой, увидев в дверях сухонькую
старушку с поджатыми губами.
— Чего тебе, Генриетта? — сердито крикнул ей по-
английски.— Потом, потом. Мне некогда.
Дверь бесшумно закрылась. Старушка исчезла.
Ветерок от перебираемых страниц холодил кожу. Мор-
двинов поморщился. Он обычно приказывал слегка подо-
гревать журналы и книги, прежде чем взять их в руки.
Летят, летят страницы. Все не то, не то. А, вот...
Николай Семенович любил перечитывать это место в
«Трудах». Ему очень понятен накал разгоревшегося тогда
спора. Он все представлял себе так явно, так картинно.
Казалось, странное, всех взбудоражившее происшествие
случилось вчера, а не более полувека назад...
Секретарь Общества получил неподписанное письмо.
Безвестный человек предлагал на обсуждение высокого
собрания вопрос о государственном устройстве русского
крестьянства. Только и всего! Мало ли людей сгноили на
каторге за одни лишь разговоры о крепостном праве.
А тут — не угодно ли обсудить? Подвох какой-то...
Каверзный вопрос даже не был доложен в общем со-
брании. Думалось, позабудется.
Но прошло некоторое время. В контору Вольного эко-
номического общества явился подьячий из Ямской канце-
лярии. Он вручил секретарю новое письмо и опечатанный
сургучом ящик. В ящике лежала тысяча червонцев.
А в письме значилось:
«В удовольствие мое желал бы я, чтобы вы выдали в
публику первую задачу с обещанным от вас награждением
тому, кто яснее докажет следующее: в чем состоит соб-
ственность земледельца, в земле ли его, которую он обра-
батывает, или в движимости, и какое он право на то или
на другое для пользы общественной иметь может? Имею
114
честь быть с усердием тот же, кто и прошлого года к по-
чтенному собранию писал, подписавшися тако: И. Е.»
Замолчать второе письмо было невозможно. Щедрая
подачка, а главное—инициалы заставляли насторожиться.
«И. Е.» Не следует ли читать: «Императрица Екатерина»?
Вольное экономическое общество печатно пообещало
выплатить две тысячи червонцев тому, кто объявит, что
он прислал таинственную тысячу. Никто не нашелся. Но
говорили уже открыто, что письмо прислано самой Ека-
териной.
Заданный вопрос опубликовали. Словно бомба взорва-
лась, будто возводимые веками стены рушились, — такое
было впечатление. Права крестьян на землю, которую они
обрабатывают! Сегодня заговорили о правах, завтра ска-
жут о свободе от крепостного тягла. Тот, кто поднял руку
на богом данное дворянству, замахнется и на бога.
Знаменитейший пинт российский, чьи трагедии не схо-
дили со сцены, а баснями зачитывались повсюду, Алек-
сандр Петрович Сумароков вопрошал на собрании Об-
щества:
— Прежде надобно спросить, потребна ли ради общего
благоденствия крепостным людям свобода?
Сумароков, склоня голову набок, прислушивался. Тон-
кими пальцами стучал по крышке табакерки, набивал
ноздри табаком и отвечал на вопрос вопросом же:
— На это я скажу, потребна ли канарейке, забавляю-
щей меня, вольность или потребна клетка, и потребна ли
стерегущей мой дом собаке цепь? Канарейке лучше без
клетки, а собаке без цепи. Однако одна улетит, а другая
будет грызть людей; так одно потребно для крестьянина,
а другое — ради дворянина.
Облегчив нос, прославленный стихотворец заключал
поучительно:
— Впрочем, свобода крестьянская не токмо обществу
вредна, но и пагубна, а почему пагубна, того и толковать
не надлежит...
Вопрос, заданный неизвестным, всколыхнул едва ли не
всю Европу. Ответы приходили из разных стран, на не-
мецком, французском, итальянском, голландском языках.
Несколько трактатов были написаны латынью. Полторы
сотни ответов получило Общество.
Самой обстоятельной признали ученую «пиесу» фран-
цуза, действительного члена Дижонской академии Беарде
115
де л'Абея. Он без обиняков утверждал, что рабу надо
дать сначала свободу, а потом имение. За сей трактат по-
дали свои голоса академик Эйлер и его сын Альбрехт.
По тогда возник спор, следует ли переводить ответ
французского умника на русский язык?
Казалось, распрям конца не будет. Но очень скоро и
как-то неприметно они поулеглись. Жесткие слова и за-
пальчивость позабылись. Словесные громы не рождали
молний. Конечно же, никто не собирался немедленно уни-
чтожать крепостное право, никто не покушался на освя-
щенные временем дворянские привилегии. В «Трудах»
Общества снова печатались такие спокойные и такие нуж-
ные рассуждения о посевах льна, о конопляных выжим-
ках, о свойствах кырлыка, сибирской гречихи. ..
Адмирал брезгливо посмотрел на свои растопыренные
пальцы. Пыль! На книгах пыль! Надо велеть сегодня же
протереть шкафы. Фарфоровые часы тоненько прозвенели.
В золоченом окошечке показалась пестро раскрашенная
птица, повертела головой, постучала клювом и снова юрк-
нула в окошечко.
Адмирал, на ходу скидывая шелковую шинельку, про-
кричал:
— Генриетта! Пусть запрягают. Я еду на Петровский.
Утреннее чтение всколыхнуло мысли Мордвинова. Он
не мог от них отделаться и в коляске, укрытый ковровой
полостью.
Всякое тупоумие злило его. Как не понять: рабство
становится позором, сковывает развитие, чревато многими
опасностями. Николай Семенович хорошо знал мужика и
знал, как опасно в человеке убивать человеческое. ..
Копыта лошадей застучали о доски наплавного Исаа-
киевского моста. Мордвинов взглянул, высоки ли волны
на Неве, и снова углубился в свои мысли.
ГЛАВА V
Андрейка любил наблюдать, как работает Герасимыч.
Становился он тогда еще мрачней и неразговорчивей. Но
тут уж дело не в словах. Надо смотреть на руки старого
механика. Если есть на свете «умные руки», то они как
раз у дедушки Матвея.
116
Две короткопалые, темнокожие, в царапинах и ссади-
нах «пятерни» двигались над пока еще не вполне понят-
ным нагромождением отдельных частей. Паренек смутно
угадывал: вот то коромысло толкнет эту планку. Действие
будет передано на зубчатое колесо. Но черпаки? Они ведь
так и останутся неподвижными. Что же получается? Вся
сила направлена вдоль машины. А черпаки должны ходить
поперек. Вот узел — не распутаешь...
Подручный во все глаза следил за сильными коротко-
палыми руками. Они хлопотали над планками. Что-то от-
кинули. Что-то снова поставили. Черпаки дрогнули и мед-
ленно, натужно поползли вверх.
От неожиданности, от радости Андрей всплеснул ла-
донями. Герасимыч покосился и шумно вобрал воздух раз-
бухшим сизоватым носом.
— Чего глазеешь?—спросил угрюмо и пояснил, смяг-
чаясь, подкупленный синим светом, лучащимся из маль-
чишеских глаз: — Ну, смотри, смотри... В том она, наша
с тобой должность: дерево да железо само по себе с места
не сдвинутся. Ты к ним руки да ум приложи — в ход пой-
дут... Одно слово — механика... А что за штука будет,
соображаешь? Ты по Исаакиевскому мосту хаживал?
Водолеев на плашкоутах видел? ..
Конечно же, конечно. Как только Андрей сразу не до-
гадался. Он, проходя Исаакиевский мост, всегда задер-
живался здесь. Дощатый настил лежал на большущих
тупоносых плоскодонных лодках — плашкоутах. Они
раскачивались на волнах, и весь мост мерно двигался под
ногами, — доски то надавят на ступни, то опустятся
вниз.
Питерские мальчишки прибегали к Исаакию пока-
чаться, порыбачить с плашкоутов, а то просто так — по-
смотреть на богатые кареты, громыхающие высокими ко-
лесами.
Андрейку привлекало другое. На плашкоутах полуна-
гие, в отрепьях работали водолеи. Они зубоскалили с про-
хожими, посмеивались вслед барыням, восседающим на
кожаных подушках карет. Водолеев палил зной, мочил
дождь. Работали они всегда, кажется, так и не уходили
со своих плоскодонок.
Под тяжестью моста плашкоуты погружались в Неву
до кромки бортов. Их часто захлестывало. Наверняка они
бы по нескольку раз в день тонули, если бы из них не
117
отчерпывали воду. Мерно сгибались и разгибались спины.
Ведра опускались пустые, поднимались полные, опрокиды-
вались в мускулистых руках, выбрасывали широкую мут-
ную струю. И снова — вниз пустые, вверх — полные. Так
весь день.
Молодой подмастерье не мог не задуматься: тяжкий
труд этот переложить бы на крепкие железные плечи.
Андрей только подумал об этом, а Герасимыч уже сделал
машинного водолея. Сделал!
Для паренька это было настоящее чудо, он видел
его своими глазами, мог потрогать его, ощупать паль-
цами.
Какой же умница, этот дед Матвей. Умен и добр
к людям. Вот таким бы механиком стать, выучиться, пере-
нять его сноровку.
I еперь, уже зная назначение машины, нетрудно было
понять ее действие. Черпаки будут ходить на валу, под-
хватывать воду со дна плашкоутов и нести ее за борт.
Только вал-то как будет двигаться? Опять же людям
придется его крутить. Андрей вздохнул: еще неизвестно,
может, это труднее, чем ведра таскать.
— А лямка где?—спросил дрогнувшим голосом под-
ручный.
— Какая лямка?
— Ну, ухватиться, чтобы вал повернуть.
— Э-эх, голова — два уха, — Герасимыч несильно
ткнул Андрейку пальцем в лоб, — гляди, вот «лямка».
Мастер подтащил лежавшее отдельно колесо с лопа-
стями-плицами. Паренек заулыбался. Ему ничего не надо
было объяснять.
Колесо, опущенное в реку, примет на лопасти силу те-
чения и, скрепленное С валом, заставит его вращаться
вместе с черпаками. Вот здорово.
— Дедушка Матвей, — предложил Андрейка, — давай
завтра свезем машину к Исаакию, спробуем.
— Как же, — ухмыльнулся Герасимыч и насмешливо
протянул:—Свезе-ем. Бока нам с тобой намнут, да и ма-
шину поломают.
— За что? Почему?—Андрейка испуганно и недо-
верчиво таращил глаза.
Жесткий, крепкий палец Герасимыча снова уткнулся
в лоб подмастерья.
— Ты думаешь, хозяева нам спасибо скажут?
118
— Какие хозяева?
— Тс самые, на кого водолеи работают. Соображаешь?
Ничегошеньки паренек не понимал. В машине разо-
брался почти сразу. А при чем тут хозяева, в толк взять
не мог.
— Поживешь с мое, поймешь, — обнадеживающе про-
басил мастер...
В темноватый полуподвал, где и днем горела плошка,
Матвей Герасимович ходил всегда один. Он сам таскал
туда доски, глину, воду. Из подвала широким лотком был
устроен сток.
О том, что делает в полуподвале, мастер никому не рас-
сказывал. Он уходил туда каждый вечер и работал до
ночи, нередко до утра. Никто ни о чем не расспрашивал
его. Знал об этой работе самолично Мордвинов, и он же
должен был принимать ее в назначенный день.
В этот день Герасимыч приметно волновался. Волосы
расчесал, бороду распушил, праздничную рубаху на-
дел, выцветшую, застиранную, но чистую и без заплат.
Он все бегал на дорогу и смотрел, нс едет ли Николай
Семенович.
Андрею неприятно было, что мастер, обычно такой спо-
койный и полный достоинства, сейчас мельтешит, суетится.
Когда из тучи дорожной пыли вынырнула черная коляска,
Герасимыч совсем потерялся, униженно раскланялся, ки-
нулся поддерживать Мордвинова, — тот слабыми ногами
нащупывал откидные ступени.
— Андрюха, подь сюда, — вдруг сразу осипшим голо-
сом позвал мастер,—пособлять будешь, — и, кланяясь и
забегая вперед, повел адмирала в полуподвал.
Кажется, Мордвинов уже жалел, что согласился спу-
ститься в эту преисподнюю, во тьму и копоть. Он под-
носил белоснежный платок попеременно то к глазам, то
к носу.
— Вот тут, — произнес Герасимыч, — вся моя жизнь.
Сказано это было так, что синеглазый подмастерье,
словно запнулся, замер. Не раз слышал он от других ма-
стеров, знавших деда Матвея, что задумал тот превеликое
дело и вынашивает его долгие годы: начал молодым, со-
старился, а конца трудам все не видать...
Ждал Андрейка — увидит необычное. И все-таки по-
разился тому, что открылось взгляду.
Во всю ширину подвала текла река. По рисунку песча-
119
пых берегов, по ответвлениям протоков не трудно было
узнать Неву с Малой Невой и обеими Невками.
Через реку пролег широкий, полого выгнутый мост.
Он покоился на семи арках, увеличнваюсцихся в сере-
дине. Каменные быки, казалось, готовы принять напор
льда.
В соразмерности, во всем горделивом и смелом раз-
махе сооружения была такая красота, что Мордвинов от-
ступил, вынул из кармашка лорнет, посмотрел сквозь стек-
лышко. Проговорил:
— Изрядно.
Адмирал перестал кашлять и сморкаться. Он любо-
вался устремленными над водою пролетами.
— Изрядно, голубчик... Однако все ли ты рас-
считал? Не упадет ли мост под тяжестью возов с
кладью.
— Помилуйте, ваше превосходительство, — Герасимыч
говорил уверенно, — такому невозможно случиться. Я по
тридцати пудов камня на малые отвесы клал. Держат.
— Не перегородит ли твой мост Неву, не остановит ли
он хождение судов?
Мастер показал на среднюю, самую высокую арку, —
она предполагалась в меру крупнейших мачтовых ко-
раблей.
— А быстрина?—снова спросил адмирал. — Ведь тут
такая скорость водных потоков. Размоют они опоры
моста.
— Никак нет, — твердо сказал Герасимыч, словно
ждал этого вопроса. — Андрюха, — кивнул подручному,—
лей воду из бочонка.
Паренек опрокинул в лоток ведерко, другое. Подсинен-
ная вода хлынула К мосту, но, встреченная полуцир-
кульными отводами, растеклась по рукавам, пошла в Ма-
лую Неву к в Невку.
— Таким манером мы ослабим силу течения, — про-
говорил мастер,— и заодно прибавим воды в протоках
к удобству навигации.
— Похвально, похвально, — одобрил адмирал. — Од-
нако же надо передохнуть немного, — и двинулся к вы-
ходу.
Над Петровским островом летел упругий приморский
ветерок. Молодые деревья гнулись стволами, вековые —
едва наклоняли вершины.
120
Мордвинов сел на вынесенное из дома кресло. Гераси-
мыч, стоя, объяснял ему рисунки и колонки цифр в те-
традях. Ветер надувал листы парусом.
Адмирал все выслушал. Затем коротко сказал:
— Замысленное тобою будет доложено совету.
Николай Семенович не задавал мастеру вопросов о том,
где он учился, как постигал законы механики. Адмирал и
без того знал, что Герасимыч, как и большинство народ-
ных мастеров, малограмотен и в работе всем инструментам
предпочитает прародительские топор и молоток. Всего до-
стиг природною своей сообразительностью.
Сооружение, придуманное мастером Калашниковым,
могло не только украсить город, но и решить многое, важ-
нейшее в жизни столицы. Петр Великий строил свой нев-
ский «парадиз» на воде, но без мостов. Пусть питерцы
волей-неволей приучаются к веслу и парусу. Но сейчас,
на втором веку Петербурга, обойтись без постоянных мо-
стов никак нельзя...
Так крепостной механик поправляет Петра Великого.
Улыбка тронула тонкие, бледные губы адмирала.
Вот тебе и бесхитростный мужичок российский!
Николай Семенович издавна умел ценить ум, сметли-
вость крестьянина. Как президент старейшего хозяйствен-
ного общества в России, он получал отовсюду, из самых
дальних уездов бесчисленное множество чертежей, рисун-
ков «прожектов».
Ему писали люди различных сословий: помещики, свя-
щенники, мужики. Правда, за крестьян чаще писали кан-
целяристы земских правлений.
В этих сочинениях было много дельного, много и
вздора. Но удивительное дело, — президент сразу же за-
метил это, — «мужицкие прожекты» могли быть безгра-
мотны, лишены правильного расчета, но никогда не ста-
вили целью обогащение. Имели в виду, как в работе Гера-
симыча, лишь пользу народную и чтобы труд стал по-
легче. ..
Вот почему адмирал с такой заботой устраивал «ма-
стерскую на острову». По его мысли, она должна была
стать настоящим ульем, где по капельке скапливался бы
мед народного трудолюбия и разума. Работать же здесь —
механикам, обыкновенным мужикам, только у каждого
своя задумка.
Задумка эта становилась радостью и горем их жизни...
121
ГЛАВА VI
Всю ночь Герасимыч не спал. Андрей слышал, как он
кряхтит, ворочается, что-то бормочет. Постели у мастеро-
вых самые простецкие: охапка соломы, брошенная в сенях.
Широко открытыми глазами Андрей смотрел в тем-
ноту. Под дробный стук дождевой капели вспоминалась
ему родная деревня, слышались голоса: жалобный, про-
сящий— матери, гневливый — отцовский. Мать умоляла
не отсылать сына в далекий и страшный Петербург. Люди
там, как в водовороте, пропадают бесследно; сердце под-
сказывает— не видать ей больше Андрюшеньку.
«Не причитай, не хорони парня до срока! — кричал
отец. — Может, пробьется... Приказчик завтра в Питер
едет. Отвезет Андрюху...» «Погибнет!» — голосила мать.
«Пробьется!» — кричал отец.
А ветер воет, бросает воду на берега, рвет доски на
крыше. Тоска сжимает сердце подростка. С тех пор, как
он приехал в город и приказчик, давнишний знакомец ме-
ханика Калашникова, оставил его на Петровском острове
«в мальчиках» — огонь раздувать в горне, воду носить, на
побегушках быть, — с тех пор тоска не проходила. Годы
промелькнули, а привыкнуть нет сил. Все тут чужое.
Наверно, Андрейка бежал бы из города, если бы не
дед Матвей. Он взял мальчонку в подручные, пристрастил
к машинам, к механицкому делу...
Да что же Герасимыч так стонет? Или то ветер выпе-
вает свою долгую песню? Почудилось пареньку — тяжело
топает кто-то, зовет.
Вдруг явственно донесся вопль. Человек кричал в гос-
подских покоях, куда никто из механиков никогда не
входил.
Хитрин кинулся к Герасимычу. Тот давно уже прислу-
шивался. Вопль повторился. Дед Матвей поднялся, наки-
нул армячишко на плечи, запалил сосновую лучину.
Андрею шепнул:
— Пойдем.
Огромная дубовая дверь не открывалась. Герасимыч
нажал плечом. Она с трудом двинулась на петлях.
Пропитанные пылью тяжелые шторы обрамляли зер-
кальные окна. На узорчатых, набранных из дорогого де-
рева полах двигались красные блики. Трескучая лучина,
осыпая искры, тускло освещала тяжелые золоченые рамы
122
картин, мраморные вазы, витые из меди канделябры с не-
початыми свечами.
Вдруг резкий порыв ветра погасил лучину. Крайнее
окно в большом зале было открыто настежь. Гулко хлоп-
нули створки. Зазвенели стекла.
В эту минуту Андрей споткнулся, как ему показалось,
о груду тряпья на полу. Но то был человек. Он вскочил,
одичало вскрикнул, шагнул вперед с поднятыми кулаками
и снова упал.
Герасимыч и Андрей подбежали к нему. Он дышал
хрипло. Вся его одежда была мокрой насквозь. Сбившиеся
пряди волос закрывали лицо.
Что за человек? Зачем он здесь? Неизвестно. Ясно
лишь, что в дом попал он через окно. Дед Матвей и под-
ручный подняли обеспамятевшего, отнесли в сени, на
солому.
Утром он пришел в себя, огляделся, попросил молока.
И снова не то сознания лишился, не то заснул. Был он
молод, рябоват, кареглаз. По изношенной поддевке, по
рукам, неотмываемо пропитанным железной окалиной,
Герасимыч рассудил:
— Нашего поля ягода.
Прошло еще несколько дней, прежде чем незнакомец
назвал себя:
— Аксен я. Кузнец.
И больше ни слова.
Кузнецом он оказался ловким. На левой руке у него
два пальца не двигались, навсегда скрюченные. Но это не
мешало работать. Матвей Герасимович для пробы велел
ему натянуть железный обод на колесо. Аксен с пробой
справился играючи. Огненную полосу накинул на зады-
мившееся дубовое колесо. Сразу видать — умелец.
Дед Матвей предложил:
— Иди к нам в товарищи.
Согласился Аксен.
Ни о чем кузнеца нс расспрашивали. Прятать его не
прятали. Но на людях особо не показывали. Если кто-
нибудь чужой, из господ, появлялся на острове, Аксена
отсылали подальше от мастерской.
Приставили его к горну. Кормился он вместе со всеми.
Был неразговорчив, то полбеды. Привыкнуть можно.
Хуже, что временами «накатывало> на него. Бился в су-
дорогах, кричал нечеловечески.
123
— Что с тобой?—сокрушался Герасимыч. — Утихо-
мирься, право. Порча приключилась, что ли?
Молчал кузнец.
Все объяснилось тихим вечером, когда мастеровые по
обычаю коротали время на берегу реки, у костра.
На соседнем Крестовском острове светился дворец
графа Разумовского. Оттуда доносились громкие голоса,
нестройное пение. Огни рассыпались по всему острову,
протянулись тонкой, движущейся вереницей — бусы, на-
низанные на невидимую ниточку. Мастеровые издали,
отделенные широким речным простором, любовались фа-
кел ьсцугом.
Привлеченные необыкновенным зрелищем. Матвей Ге-
расимович и его ученик не сразу заметили, что Аксен по
грудь вошел в Невку и оттуда грозил дворцу на Крестов-
ском. Услышали захлебывающийся крик:
— Сожгу!
Первым, разбрызгивая воду, подбежал к кузнецу Анд-
рейка. Но у него нс хватило силенок вывести больного на
берег. Подоспел дед Матвей.
Аксен перестал упираться. Пошел послушно. Пряча
лицо, лег на землю у костра.
Когда мастеровые стали расходиться к ночи, кузнец,
вытирая обметанные пеной губы, сказал Герасимычу:
— Оттоле я, с Крестовского. К вам через Невку при-
плыл... Крепостной я человек Разумовского... Чай, про
гостилицкую беду знаете? ..
О том. что недавно случилось в селе Гостилицах, в три-
дцати верстах от Ораниенбаума, знал весь Петербург.
Село это было старинное. Значилось оно в вековых
писцовых книгах. Основали его новгородские «гости»,
купцы.
Гостилицкие мужики в крови своей смешали потаен-
ное бунтарство новгородской вольницы и явную покор-
ность «переведенцев», тамбовских плотников, рязанских
каменщиков, поселенных здесь Петром Первым.
В сельских преданиях сохранилась память о первом
владельце Гостилиц, фельдмаршале Минихе, строителе
ладожских каналов. Старики же хорошо помнили деда
пынешних своих господ, блистательного красавца Григо-
рия Разумовского.
124

Гостилицы подарила ему царица Елизавета Петровна.
Каждый летний день начинался здесь пеньем охотничьего
рожка, заканчивался шумным застольем. Старики расска-
зывали, что именно в Гостилицах полупьяная царица
дала Разумовскому власть ссылать крепостных за провин-
ности в Сибирь. Сначала — Разумовскому, а потом — всем
помещикам.
Теперешний наследник графского титула и земель
Петр Кириллович чаще жил в столице, в своем дворце
на Крестовском острове. Гостилицами же правил бур-
мистр.
С того все и началось. Бурмистр своей волей назначал
поденщину. Мужики жилы рвали, чтобы вспахать граф-
скую землю. Не успевали убрать посевы до заморозков.
Бурмистр видел в том бунт. Выколачивал недоимку. По-
следний ломоть забирал со стола, последнее зерно — из
закромов.
В Гостилицах что ни день — похороны. Лютый мор по-
шел на людей. Крестьяне зароптали. Послали стариков
к самому графу — просить, чтобы сбавил поденщину, село
вымирает.
Нежданно-негаданно в Гостилицы из Ораниенбаума
прискакала воинская команда. И вот ведь когда приго-
дился елизаветинский указ. Шестьдесят мужиков, по воле
Разумовского, с котомками за плечами, под солдатским
конвоем пошли на каторгу в Сибирь. Остальных пере-
пороли поголовно.
Кузнец Аксен Углов был самым смирным парнем в
Гостилицах. Он день-деньской проводил у горна. Сладить
лемех для сохи или зубья для бороны, подковать коня
или обуть железом колесо к возку — вот его дело. Умел
еще налаживать всякую снасть, чтобы способней передви-
гать тяжести. А после того, как однажды сноровился под-
нять на звонницу сельской церкви новый колокол, Углов
за свое умельство стал человеком уважаемым в Гости-
лицах.
Когда кузнеца схватили и вместе с другими мужиками
повели на площадь перед барским домом, он не сразу со-
образил, в чем дело.
Его бросили на деревянную «кобылу» — широкую
доску, одним концом поднятую на подставы. Сорвали
рубаху, оголили тело, в воздухе засвистел кнут. Кузнец,
ничего не соображая, попробовал оттолкнуть палача. Силь-
126
ный удар пришелся по руке, по пальцам, — ими не шевель-
нуть. Боль обожгла и стихла.
Очнулся Аксен в своей кузнице, кто-то сжалился, при-
тащил его сюда. Он долго лежал на земляном полу и смо-
трел, как в застывшем горне под пеплом все еще тлеют
угольки.
С того дня кузнец стал молчалив. Это был уже совсем
другой человек. Его часто трясла лихорадка, будто зноем
палило, голову разламывало. Аксен себя не помнил и не
верил, когда ему потом говорили, что он кричал: «Сожгу!
Сожгу!» — и порывался бежать к господским хоромам.
Несмотря на болезнь, лучшего кузнеца во всей округе
не сыскать. В Крестовском дворце Разумовских понадоби-
лось ставить садовую чугунную решетку. Аксену дали
новые лапти и велели идти в Питер...
В «гостилицком деле» ничего необычного не было.
О нем скоро перестали бы говорить в столице. Но осуж-
денные на каторгу, перепоротые крестьяне решили добы-
вать правду.
Разбором жалобы занялась Петербургская уголовная
палата. Сомнений нс было: все пойдет, как во множестве
подобных дел. Слишком богат и силен Разумовский...
Дело попало к молодому заседателю. От него требова-
лось немногое: канцелярская туманная резолюция, кото-
рая, как по наезженной колее, приведет к благополучному
окончанию всех хлопот.
В эту пору Аксен Углов работал уже в Крестовском
дворце. Кузнецу приходилось трудно. Он опасался уви-
деть графа Петра Кирилловича: при встрече горячая пе-
лена застилала глаза, и один бог знает, что тут могло слу-
читься. Аксен боялся светлых петербургских вечеров. Его
тянуло к огню, как в омут___ Припадки стали тяжелей
и чаще. Но теперь у него имелась цель в жизни. Он разы-
скивал неизвестного заседателя уголовной палаты. Разы-
скивал, чтобы рассказать ему все как было.
Мастеровые слушали Аксена не перебивая; старались
не проронить ни слова.
— Знаешь ли, как зовут того заседателя?—спросил
дед Матвей.
— Сказывали — Рылеев Кондратий Федорович, — от-
ветил кузнец.
127
ГЛАВА VII
Мордвинов давно уже не бывал в свете. Он не счи-
тался с мнением о себе, и нелестная слава вольнодумца не'
тяготила его.
Неродовитый и отчасти сумбурный мир писателей,
артистов, ученых был ему понятней, ближе. Он встречался
с людьми этого мира, хотя отнюдь не считал их равными
себе, носителю древнего дворянского герба. Пожалуй,
к старости отцовская закваска сказывалась в нем все
сильнее.
С петербургской поэтической молодежью он близко не
сходился. Но внимательно, с неторопливой мудростью
много жившего человека прислушивался к ее голосам. Это
были голоса нового поколения, не слишком-то покорного,
во многом непонятного, зовущего к каким-то неясным
далям.
Адмиралу нравилось, что двадцатишестилетний Але-
ксандр Пушкин написал стихотворение «Мордвинову». Та-
кая строфа не могла не тронуть сердце:
Под хладом старости угрюмо угасал
Единый из седых орлов Екатерины.
В крылах отяжелев, он небо забывал
И Пинда острые вершины.
И так далее, и прочее... Только зачем же — «хлад
старости»? Он вовсе не собирается «угасать». Он еще
покажет себя и не раз взбудоражит Россию.
Как передавали Николаю Семеновичу, в обществе Пуш-
кин говорил о нем, будто бы он один заключает в себе
всю русскую оппозицию. Пожалуй, перехватил поэт. Но —
умен, молод и умен...
Думая о поэтах, адмирал всегда вспоминал Крылова
и болезненно морщился при этом. Сам уже в стариках
ходит, а непочтителен к седине, ах, непочтителен.
Все знают, что в весьма известной своей басне «Квар-
тет» он посмеялся над Государственным советом, где в ту
пору спорили, как рассадить председателей четырех депар-
таментов. Осмелиться сказать:
А вы, друзья, как ни садитесь.
Все в музыканты не годитесь.
Николаю Семеновичу куда как неприятно было узна-
вать себя в «проказнице Мартышке». Но он не злобился.
128
Канцеляристу, библиотекаришке обидеть Мордвинова не-
возможно. ..
В последние месяцы заботы по Вольному экономиче-
скому обществу оставляли адмиралу мало досуга. Ему по
душе была эта деятельность, очень хлопотливая, увлека-
тельная. Мнилось, тут уже не словами, а делом, действием
можно помочь обширному, столь неладно устроенному
российскому хозяйству.
Его радовали встречи с членами общества, «сообщест-
венниками», как он называл их. Здесь было много его
друзей, друзей верных, давнишних. Хотя приходилось
иногда и поспорить с ними, Николай Семенович знал, что
в самом большом и важном они заодно.
Старенький, седой, с маленьким желчным лицом, Але-
ксандр Семенович Шишков неукоснительно присутствовал
на собраниях и почти всегда спал, подперев морщинистой
ручкой костлявый подбородок. Мордвинов платил тем, что
приходил на шишковскую Беседу любителей российской
словесности и тоже подремывал.. . Но Шишков был одним
из тех немногих, кто знал кое-какую тайну адмирала:
мордвиновские матросы, проплавав долгие годы на ко-
раблях, уже не возвращались к помещикам, а оставались
служителями в порту либо на заводах. Николай Семено-
вич не отдавал старых служак во власть крепостников...
Красавица, несмотря на свои пятьдесят лет, величавая
статс-дама Софья Владимировна Строганова на собраниях
Общества бывала нечасто, предпочитая вносить свои мне-
ния письменно. Однако что это были за мнения!
После смерти мужа она стала единовластной хозяйкой
необозримой солепромышленной империи в «Перми ве-
ликой», за Уралом, на Каме, на Чусовой. Строгановы же-
стоко сгоняли инородцев с земель, несчетно губили людей
на своих варницах.
Но Софья Владимировна разбиралась, где надобно
иногда поотпустить крепостные вожжи. Холопам, прослу-
жившим у нее двадцать — тридцать лет, она давала волю.
В бесчисленных строгановских имениях старосты и при-
казчики были из мужиков. Только что Софья Владими-
ровна предложила Обществу создать на собственные се
деньги Земледельческую школу и уже подобрала буду-
щих учеников — пятьдесят сирот из пермских вотчин.
Мордвинов никак не мог примириться с непререкае-
мой властностью статс-дамы, не мог привыкнуть к ее ло-
5 Старые аистере
129
маному русскому языку с французскими оборотами, но
природным умом этой женщины восхищался...
Отставной моряк Гавриил Андреевич Сарычев говорил
на собраниях зычным голосом. Напрямик, резко, не под-
бирая выражений, выкладывал то, что думал.
Когда-то Сарычев командовал на Средиземноморской
эскадре парусником «Не тронь меня». Плавал он и на
севере. Там, на Алеутских островах, повидал, как про-
мышленники бесчеловечно обращаются с туземцами, и в
книге, написанной позже, обличил притеснителей.
Гавриил Андреевич давно уже не плавал. Мордвинов
ценил его честность, прямоту, сочувствие простым людям.
Сарычев обычно назначался к рассмотрению устройств,
придуманных крепостными умельцами...
О своих «сообщественниках» Николай Семенович раз-
думывал с теплым чувством. Людей он делил по единст-
венному признаку—на глупых и умных. Умные понимали
свою выгоду, глупые не понимали ее.
Последний в роду Разумовских, граф Петр Кириллович
Ёассудительностью одарен не был. Он посещал собрания
ольного экономического общества и даже высказывался
там. На жизнь он смотрел просто и взгляды свои выра-
жал без обиняков. Крестьяне должны работать, дворяне —
повелевать. Повелевать надо со строгостью. Вот и вся пре-
мудрость.
Для улучшения хозяйства граф не вводил машин, по-
лагаясь всецело на искусство управления поместьем.
В пример такого отеческого управления он передал Обще-
ству письмо-приказание своим гостнлицким крестьянам.
Письмо как образцовое было подшито к делам. Про-
сматривая их, президент Общества многократно сталки-
вался с этим листком и не находил в нем ничего, кроме
самовластной тупости.
При всей краткости письмо-прнказанне было внуши-
тельным:
«Строго велю беспашпортных и пришлых не держать.
Ленивых, нерачительных, при собрании стариков и де-
сятских, на сходе наказывать розгами.
Оброчные деньги полагаю выгодным для вас уплачи-
вать не помесячно, а за три месяца... Збор же кур, за-
морозив, окунывая в воду, присылать в мае. Збор же по
барану с тягла я отменяю, а вместо онаго платите священ-
нику Афанасию руги по триста рублей.
130
Хождение по миру с испрошением под окнами хлеба
я запретил.
Помните и не забывайте моих данных вам советов.
Иначе я приму меры избавиться от вашей неблагодар-
ности.
Сей приказ мой за стеклом прибить в придвсрии
церкви».
Мордвинов усталыми глазами читал безграмотные
строки, разбросанные по синему листу. Президент Воль-
ного экономического общества хорошо понимал, что кроет-
ся за ними. Боль мужицкая накапливалась множество лет.
В Гостилицах она прорвалась бунтом.
Но ничего бунт не даст, кроме еще и еще раз поротых
крестьянских спин. И разбор в уголовной палате тоже ни-
чем путным не завершится. Адмирал не сомневался в этом.
Чиновники в таких делах понаторели.
Заседатель уголовной палаты Кондратий Федорович
Рылеев был известен Мордвинову. Он знал, что автор
оды «Гражданское мужество» близок Пушкину и моло-
дежи его круга.
Оду, написанную Рылеевым, запретила цензура, и тем
не менее в списках она обрела широкую известность.
Героем ее был не кто иной, как Николай Семенович Морд-
винов.
После великих правдолюбцев, перечисленных в оде:
греческого полководца Аристида, римского философа Ка-
тона и Марка Юния Брута, заговорщика против Цезаря,
после Якова Долгорукого, который не боялся противоре-
чить Петру Первому — следовал собственной персоной
член Государственного совета и президент Вольного эконо-
мического общества:
Но нам ли унывать душой.
Когда еще в стране родной
Один из дивных исполинов
Екатерины славных дней.
Средь сонма набранных мужей
В совете бодрствует Мордвинов.
И далее:
Уже полвека он Россию
Гражданским мужеством днвнт.
Адмирал не без иронии припомнил оду. Молодые пе-
тербургские сочинители великие мастера строчить стихи
5*
131
о гражданском мужестве. Не разлетятся ли вдребезги сии
звучные вирши при первом столкновении с глыбой отече-
ственной жизни? Вот так же хрусталь разбивается о
камень...
ГЛАВА VIII
Долгое время Мордвинов находился под впечатле-
нием первой встречи с молодым, скромным заседателем
Петербургской уголовной палаты. Запомнилась эта встреча
отчетливо, во всех мелочах.
Рылеева привел в дом адмирала их общий знакомый,
офицер и поэт. Николай Семенович пытливо поглядывал
на юношу в наглухо застегнутом черном сюртуке; накрах-
маленный белый воротник подпирал щеки; над большими
выразительными глазами — крутые брови.
Поначалу адмирал видел перед собою не поэта, пред-
ставителя думающей столичной молодежи, а недавнего
прапорщика конной артиллерии, побывавшего в боевых
походах. Рылеев же с удивлением разглядывал старика
в немодных нитяных чулках и башмаках с кожаными пряж-
ками. Старик мелкими шажками ходил по комнате и грыз
черные сухарики, которые доставал из мешочка на отдель-
ном столике.
Но постепенно разговор захватил обоих. Они гово-
рили о России, о хозяйстве, об экономии, о Бентаме и его
«моральной арифметике», нашумевшей в Европе, — сия
хитроумная «арифметика» принимала в расчет только
нравственность, лишенную какой бы то ни было сенти-
ментальности, и признавала первенство общественной
пользы.
На столе Мордвинова лежало на днях полученное из
Лондона письмо Иеремии Бентама.
«Я оканчиваю теперь конституционный кодекс, — до-
верительно сообщал ему философ, — кодекс, имеющий
целью исправить этот испорченный мир, покрыв его рес-
публиками».
О каких республиках идет речь? Как должно понимать
бентамовскую «общественную пользу»? ..
Рылеев держался с уверенным достоинством, высказы-
вался почтительно и твердо, отнюдь нс стремился подда-
кивать маститому собеседнику.
132
Старик адмирал и молодой поэт остались довольны бе-
седой. Именно тогда Мордвинов подумал о том, что
Рылеев очень подошел бы для крупной государственной
или иной службы, — России нужны такие люди, полные
молодых сил, безоглядно честные и смелые, понимающие
пользу родной страны
При встрече президент Вольного экономического об-
щества и заседатель уголовной палаты много говорили
о правосудии. О «гостилицком деле» — ни слова. Рылееву
здесь в особенности нужна была самостоятельность, он
всегда опасался навязанных мнений...
В ближайшие месяцы до адмирала доходили какие-то
странные слухи из уголовной палаты.
Молодой заседатель вел себя по отношению к тяжбе
Разумовского и его крестьян очень уж необычно. Он не
спешил с окончательной резолюцией, и чего уж никак от
него не ждали, решил не ограничиваться чтением бумаг,
а самолично ознакомиться с сутью дела.
Рассказывали, что он, ие адресуясь с должным уваже-
нием к графу Петру Кирилловичу, разговаривал с гости-
лицкими мужиками. О чем разговаривал? Для чего?..
Адмирал Мордвинов от души смеялся. Забавно было
представить их рядом: краснорожего, громогласного графа
Разумовского и глазастого юнца, начисто лишенного по-
чтительности к богатству и знатности.
Неужели Рылеев пойдет против Разумовского? Конеч-
но, Николай Семенович любил и сам отстаивать «правду-
матку», не обращая внимания на чины своих противников.
Но разве можно сравнивать? Мордвинов — это Мордви-
нов. он сам богат и родовит. А что за плечами Рылеева?
Да Разумовский сомнет его, просто отбросит с дороги...
Нет, молодой заседатель на такое никогда не пойдет.
Он смел, но рассудителен.
Все это казалось адмиралу вполне очевидным, он не
хотел тратить время на размышления по сему поводу. Тем
более, что опять нахлынули дела и дела по Обществу.
1 Позже Мордвинов предложил Рылееву пост правителя Россий-
ско-американской компании, официальным «протектором» которой был
адмирал. Дом компании на Мойке стал штабом друзей Рылеева, буду-
щих декабристов. Сохранились свидетельства о том, что заговорщики
собирались включить Мордвинова в состав «Временного правитель-
ства» России. После гибельного провала восстания, во время суда над
декабристами, адмирал был единственным, кто подал голос против
смертной казни.
133
Были они бесконечно разнообразны, и каждое требо-
вало внимания президента.
Ответ государю на пожалование Вольному экономиче-
скому обществу дома на Петровском острове: «Мы услы-
шали драгоценные слова, приходящие до внутренних раз-
делений души, растаевающие сердце, возпламсняющие
ревность верноподданическую».
До чего речист, шельма, новый писарь! Однако заслу-
живает наградных к празднику.
Дополнение к правилам школы ремесел. Для нравст-
венности учеников — религия. Для здоровья — баня. Дель-
но, дельно.
«Пища учеников будет сытная, но простая, дабы они
не могли забыть того звания, к которому принадлежали
и в коем должны оставаться». Дельно. Разумно.
И прожекты, прожекты! Царскосельский садовник
предлагает способ утроить урожай картофеля... Мещанин
Овцын провел годы в казанских лесах, где испытал свою
особую печь для обжигания угля «таким образом, что
вместе с углем получают древесный уксус, смолу и де-
готь». .. Неизвестный мореплаватель прислал описание
«фувайки из пробкового дерева для предосторожности от
потопления». Некие братья Утгоф и англичанин Февриер
затеяли спор, кому из них принадлежит привилегия на
машину для разделки кож... Тульский оружейник Бата-
шов прислал на испытание придуманную им косилку...
Титулярный советник Ветошников повергает на усмотре-
ние высокомудрого начальства изобретенную им неопро-
кидывающуюся телегу под названием «легковоз»... Свя-
щенник из Устюжны Флегонт Богословский прислал слез-
ницу о судьбе изобретателей, «на коих смотря, нечувст-
вительно содрогается сердце»...
Письма, чертежи, предложения сыплются, словно дождь
из тучи. Все просмотреть. Никчемное — в сторону. Стоя-
щее — на проверку...
Обычные занятия президента были внезапно нарушены
топотом и громкими голосами, долетевшими со двора.
— Что там? — раздраженно крикнул он.
Через весь двор трое слуг тащили тяжелую, постав-
ленную на деревянные полозья соху. Николай Семенович
пожал плечами, вспомнив, что с полмесяца назад велел
доставить из подмосковной соху своего собственного уст-
ройства.
134
Мордвинов собирался пересмотреть фигуру лемехов,
и так как умел работать только в привычной обстановке
кабинета и не хотел менять свои прочно установленные
правила, то, не раздумывая, велел поднять соху в ком-
наты.
Презабавно выглядело это побывавшее на полях ору-
дие в кабинете президента, среди мрамора, бронзы, ста-
ринных полотен, обрамленных золотом. На развилке сохи
еще держались прикипевшие к дереву комочки земли. Кле-
новые поручни хранили след ладоней.
Позабыв о возрасте и звании, Николай Семенович
ползал вокруг сохи. Снимал подвои, палицу. Появился со-
всем необычный для адмиральского кабинета инстру-
мент— молоток.
Беда сохи в том, что она плохо оборачивает пласт.
Значит, надо сделать лемехи, которые дали бы полный
оборот. У Николая Семеновича дрожали руки, когда он
крепил сошники... Адмирал почти с ненавистью смотрел
на свои белые, в синих жилках, холеные и такие несиль-
ные руки...
В доме переглядывались слуги, прислушивались к сту-
ку. Чудит, чудит его превосходительство.
А он давно уже не испытывал такой отрады и отдох-
новения, как сейчас, возясь над сохой. У него было чув-
ство школяра, удравшего от скучных книг и писанины...
О «мордвнновской сохе» в дневном журнале Вольного
экономического общества — чинная запись:
«Господин президент представил собранию совета,
что, желая сколько можно облегчить труды крестьян и ра-
бочих лошадей при пахании земли, он завел у себя самой
простой конструкции соху, которая состоит из вылитого
из чугуна лемеха, резца... и пребывает у него с великой
пользою. При сем и самая соха представлена в дар об-
ществу».
ГЛАВА IX
В мастерской на Петровском острове механики занима-
лись «мордвнновской сохой» недолго. Матвей Герасимович
потрогал лемех и сказал твердо:
— Баловство. Пласт на месте останется непереверну*
тый... Баловство.
135
Однако соху поместили в «депо» как образец трудо-
любия президента.
Работы у механиков много. Пошла в задел машина
для подъема и передвижения тяжестей. Калашников де-
лал ее без всякого рисунка. Андрей допытывался, какой
секрет у машины. Старый механик ответил коротко:
— Тут всему делу хозяин — рычаг.
— Рычаг? — переспросил подручный.
Объяснять было недосуг. Калашников крепил две доски
деревянным винтом, но, видать, перетянул и сорвал на-
резку. Пришлось делать новый винт. Андрей начал стро-
гать чурбашек.
В немытые окна обширного помещения — когда-то
здесь, наверно, была людская — проглянуло солнце. Оно
осветило набросанные на полу железные полосы, желтые
опилки в углу за метлой, заискрилось на лезвии топора,
лежащего под верстаком.
Подручному нравилось работать над деревом, оно по-
датливо и как бы говорит с человеком, — то на срезе цвет
переменит, то разводы глянут затейливым узором...
Андрен не заметил, как пролетело время.
Дед Матвей вытер руки фартуком. Полдничали тут же
на верстаке, отодвинув инструменты. Горшок с гречневой
кашей поставили посредине. Каша была горячая, вкусная,
рассыпчатая.
Калашников вдруг взял ложку из рук Андрея. Тот от
удивления заморгал. Мастер задумчиво посмотрел на
ложку, и Андрей посмотрел. Была она самая обыкновен-
ная, деревянная, с убористой долбленой коковкой и ма-
ленькой шишечкой на краю черенка.
— Послушай, малец, — сказал Матвей Герасимович,—
как разумеешь, чем больше каши зачерпнешь — шишечкой
или коковкой?
Подручный, нс подумав, ответил:
— Ясное дело — коковкой.
— Поглядим. — И тут же мастер подвесил ложку
к краю верстака на пропитанную варом нить, только чере-
нок перехватил не в середине, а у самой шишечки, притом
пояснил: — Получается вроде коромысла. Одно плечо по-
короче, другое подлиннее.
Дед Матвей ухмыльнулся, бросил на коковку щепоть
каши, и она сразу перевесила всю ложку.
— Ну-ка, выровняй, — предложил он ученику.
136
Андрейке пришлось сильно нажать на конец черенка,
чтобы вернуть «коромыслу» равновесие.
— Понял, понял! —закричал он.
— То-то, — одобрительно буркнул Калашников, — не
зря исстари в народе говорится: против ложки хлеба не
съешь... Мудрая штука — рычаг. Он человека делает вде-
сятеро сильней.
Будто новая страница интересной книги открылась пе-
ред пареньком, и он уже не мог оторваться от нее. Дед
Матвей стал замечать, что Андрейку и по вечерам тянет
к верстаку. Позовут подручного рыбачить, а он в ответ:
— Не пойду, некогда.
Хитрющий дед понимал в чем дело, но вида не пода-
вал. Не расспрашивал, что зазнобило душу. Есть у меха-
ников поверье: пока не «вытанцуется» задуманное, пока
не станет все на место—в разговоры на сей счет не вхо-
дить. Сглазу, что ли, боялись...
Герасимыч, однако, был уверен, что Андрей недолго
свою тайну продержит взаперти. Так и случилось. Настал
день, когда подручный робко сказал:
— Посмотри, дедушка, получится аль нет?
Мастер бегло взглянул на нагромождение выстроган-
ных и сболченных досок. Потом придвинулся ближе. То на
доски взглянет, то на Андрейку. А он уж подсовывает
деду листки с рисунками, сделанными свинцовым каран-
дашом. Бумага местами прорвана, по краям дочерна за-
хватана. Калашников сгреб свою сивую бороду в кулак.
Задумался.
Для учителя зрелость ученика, так же как и возмужа-
ние сына для отца, почти всегда неожиданна. Удивленный,
смерил Герасимыч взглядом Андрейку от лаптей с изо-
дранным лыком до русого хохолка на затылке. И почему-то
страшно стало за парня.
— Слушай-ка,— подняв голову, отчего борода взмет-
нулась торчком, со строгостью в голосе сказал мастер, —
ты легкого хлеба не жди.
Паренек только брови нахмурил. Крепостной и сын
крепостного, он знал цену хлеба.
— Задумка твоя, может, удастся, а может, нет. Ты
вместе с ней еще раз десять умрешь и снова родишься...
Не пожалеешь потраченных лет?
Синие глаза Андрея горели упрямым светом.
— А когда все сработаешь, — продолжал мастер. —
137.
тебя спросят, где ты учился механике, и скажут, что это
дело не мужицкое... Не побоишься обиды?
— Нет, дедушка, — ответил подмастерье.
— Да зачем тебе это, зачем?—почти выкрикнул Ка-
лашников.
— Человеку в помощь, — тихо произнес ученик.
— Валяй! Делай!—грозно заключил мастер.
Он сердился, потому что предвидел неудачи, сомнения,
муки, которые ждали Андрея, видел, как он станет выма-
ливать копейки, чтобы доделать до конца свою машину,
как все на свете забудет и нищеты своей не заметит,
лишь бы пошла в ход машина... Труд без конца, радости
мало... Все это в свое время пережил сам Герасимыч.
Сердился он еще оттого, что теперь уже стар и не может
повторить все сначала...
Андрей Хитрин, хотя и звался по-прежнему подруч-
ным, все чаще делал самостоятельную работу. Вдумчивое
его умельство вызывало удивление.
Крепко подружился Андрей с кузнецом Аксеном Угло-
вым. Сочувствовал его горю, болезни. В мастерской Аксен
как будто снова крепко стал иа ноги, начал выздорав-
ливать. Припадки не были уж так тяжелы. Рубцы на спи-
не подзажили, просеченная кнутом кожа стягивалась.
Когда Аксен уходил на целый день в город, Андрей
тревожился. То и дело выбегал к перевозу через Неву,
взглянуть, не возвращается ли приятель. Подмастерье
знал, зачем кузнец ходит в Питер.
После одного из таких походов Углов появился на ост-
рове поздно, сумрачный. Лег в сенях на солому. Андрею
он рассказал, что нашел наконец уголовную палату. Но
к заседателю его не пустил служивый. Он схватил Аксе-
на за шиворот и заорал:
— Много вас шляется! Гольтепа. Пусти в хоромы —
грязи нанесете. Пошел отселева!
Подивился Аксен: много же народа обивает пороги
«присутственных мест», и все — обездоленные горемыки,
вроде него. Кого там только не встретил кузнец: и мать,
разыскивающую сына, приговоренного к каторге, и ходо-
ков «от мира», просящих управы на старосту... Иные
месяцами толкутся в Питере, да без пользы.
Знающие люди посоветовали Аксену дать служивому
посильную лепту, — это в его власти, пустить в палату или
не пустить.
138
Хитрин сунул руку за пазуху, счастливый, что
может помочь другу, вытащил засаленный кисет, звякнул
медяками. Копил их долго, хотел в деревню родителям
отослать. Но раз такой случай вышел...
Не колеблясь, вытряхнул деньги на ладонь кузнеца,
тот вздохнул: больно уж мало.
Андрейкина радость погасла. Он обхватил плечи
друга:
— Погоди чуток. Может, еще заработаем.
ГЛАВА X
Медяки, накопленные Андреем, кузнец пропил. При-
шел из города, глаза мутные.
— Что ты делаешь, Аксен? — тоскливо спросил под-
мастерье.— Хоть деду на глаза не показывайся.
— Душа-человек, — сбивчиво бормотал кузнец, — я ж
тебе принес... Вот. — И, вывернув рваный карман, до-
стал свалявшиеся в ком пряники.
Беспомощно, на ослабевших ногах мотался Аксен по
мастерской. И вдруг тихо, без всякого выражения сказал
слова, от которых Андрей вздрогнул:
— Неохота мне жить...
Кузнец упал на солому лицом вниз. Из желания чем-
то образумить, утешить друга подмастерье сказал:
— Над тобой сейчас господина нет, сам себе хозяин.
И опять — тот же спокойный, безучастный голос:
— Пошто она мне. воровская свобода?.. Поймают.
Опять — кнут. Нет, нет...
Затих, забылся Аксен.
На следующий день он работал у горна, будто ничего
не случилось и страшных слов не было.
Недели две Углов ковал и вязал те же снасти, какие
делал раньше в Гостилицах. Снасти ловкие. Веревка да
блоки, на вид дело немудреное. Но бревна ли тащить, ка-
мень-валун с поля убрать или конечный брус на крышу
поднять с такой снастью намного легче. Матвей Гераси-
мович гостилицкие снасти одобрил.
Еще с полмесяца Аксен не отходил от горна. Словно
работой наказывал себя за слабость. Исхудал, почернел,
весь, кажется, насквозь пропитался копотью. Впалые гла-
139
sa горят. То Андрейку, то деда Матвея позовет к горну.
Тяжелую кувалду откинет в сторону.
— Братцы, — говорит, — выпало мне счастье.
— Что за счастье работному человеку?—с сомнением
спрашивает мастер.
— Ты расскажи нам, — просит подмастерье, — мы
поймем.
— А такое счастье,—от поспешности захлебывается
словами кузнец, — что теперь у меня денег будет много.
И тебе, Андрюха, дам денег. На волю-то хошь?
— Откуда деньги? — задавал вопрос Герасимыч,—
ограбить кого-нибудь собираешься, убить?
— Господь с тобой, — испугался злого помысла куз-
нец,— я машину сделаю, какой на свете нет...
Каждого, кто появится и мастерской, хоть дворника,
хоть писаря из конторы, Аксен за рукав тянет к горну.
И, водя черным от сажи пальцем по наковальне, объяс-
няет, какая у него будет машина.
Дед Матвей слушал и раздумчиво опускал на грудь
белую кудлатую голову.
Аксеновы речи были сбивчивы, странны. Все в них
казалось верным. И вдруг мысль делала диковатый ска-
чок в сторону. Только кузнец не замечал этого и плел,
плел дальше, ни с чем не сообразуясь. Мудрое и бессмыс-
ленное соседствовало в его словах.
— Воздух-то, которым мы дышим и не замечаем
его, — толковал кузнец, — он ведь упругий, и тягость
у него есть. Сила у него великая. Так? Он может всякую
работу делать. Мельница от ветра крыльями машет. Так?
— Ну, так, — подтверждал Герасимыч.
— А ежели нет ветра? ..
По отдельности мысли Аксена казались разумными.
А вместе не вязались. Хотелось ему поставить в поле на
столбах огромные мехи. И те мехи действовали бы от
маятника, наподобие колокольного языка, тоже подвешен-
ного на столбах. Маятник двигал бы мехи, а те, нагнетая
воздух, двигали железное колено, скрепленное с маятни-
ком. Поднять его, отпустить, и он еще выше взлетит.
Ведь это что получится? Круговая передача. Такая
машина никогда не остановится...
— Э-эх, горюшко-головушка, — сочувственно вздыхал
дед Матвей, — ты же это самодвижнтель придумал...
Брось, право, брось.
140
Сколько механиков, хороших мастеров знавал на своем
веку Герасимыч, погубленных думой о самодвижителе, веч-
но действующей машине. Злым видением подстерегает она
человека. Манит, как огонек над пропастью. Пойдешь за
ним — погибнешь.
Остановить бы Аксена, остеречь. Но поздно.
Даже пить перестал кузнец. Дума сильней вина
кружит голову. Днем не наработается. Ночью вскочит,
бежит разжигать горн. Силой уводят из мастерской, не
дается.
Беда друга — Андрейкина беда. Он сердцем понимает:
у Аксена вся жизнь клином сошлась на проклятом само-
движителе. Как увидит кузнец, что дело это невозмож-
ное, — жить нечем.
Последний припадок случился с Аксеном в мастерской.
Он ковал горячую полосу. Схватил ее щипцами, сунул
в бочонок. Раскаленное железо подняло белое водяное
облако. А когда облако сникло, Андрей увидел, что куз-
нец лежнт на земле.
Очнулся Аксен скоро. Вытер запекшийся рот. Встал,
походил по мастерской. Узнал Андрея, заговорил с ним.
Подмастерье понял: теперь наступило самое страшное.
В словах кузнеца все спуталось — Гостилицы и правеж
на площади у господского дома, заседатель уголовной па-
латы, до которого не дойти, и машина-самодвижитель,—
не сладить ее, не одолеть. •.
— А кнут-то, — вдруг усталым, тусклым голосом ска-
зал кузнец, — его в кипятке вымачивают. Зачем?
ГЛАВА XI
Аксен ночью появился на Петровском острове и про-
пал ночью.
В поисках исходили весь остров. Напрасно. Кузнец
исчез бесследно.
Когда Андрей увидел погашенный горн в мастерской,
дырявый фартук, повешенный на колышек, вбитый в сте-
ну, стоптанные Аксеновы опорки, тугой комок подкатил
к горлу.
По вечерам с острова на взморье виднелся город, за-
жегший огни. Подмастерье ходил по берегу, сжимал ку-
141
лаки. Он ненавидел этот крикливый, дребезжащий, в шуме
улиц, в дымах фабрик, чужой Питер. Город, который
поглотил его друга.
Все казалось бесконечно мелким, ничего не значащим
рядом с молчаливой тайной ухода Аксена...
Андрей отрешался от тяжелых мыслей о судьбе куз-
неца медленно. Так человек продирается сквозь туман,
сквозь болезнь.
Потянуло вдруг парня в вятские леса и долы, домой,
к мамоньке. На расстоянии, через версты и годы все тяж-
кое и дурное, пережитое в детстве, как-то смягчилось.
В памяти остались ласковые руки и неулыбчивые материн-
ские глаза. Так захотелось в родную деревню, хоть сейчас
впору бежать.
Поди, уж на полях начинается жатва, великая осенняя
страда. Пожалуй, сейчас отец и не прогнал бы. Лишний
работник в дому пригодится.
Страда! Слово-то какое. Что страда, что страданье —
все едино. Долгие дни, короткие ночи. Убрать господское
поле, убрать свою полоску не хватает ни сил, ни времени.
Успеть, успеть до заморозков. Хоть умри, да успей.
Белеют в поле платочки жниц. В зное, в мареве па-
дают срезанные колосья. Мелькают круто выгнутые ост-
рые серпы. Кажется, разбухают ладони, натертые деревян-
ными поручнями. Кожа на мозолях лопается, раскалы-
вается, кровоточит. Чуть зазевалась жиица, старшая среди
женщин — большуха прикрикнет, а то и толкнет.
Да ведь и подгонять не надо. Страх остаться с ма-
лыми детьми на зиму без хлеба силен. Об отдыхе и по-
мыслить нельзя. Работают люди, себя не помня. Одно
слово — страда.
С тех пор как Андрей помнил себя, он жалел мать.
Она, бывало, плачет от усталости, и он слезами зали-
вается. Мать утешала его сказками. Про Бову-королевича,
про Ивана-дурачка, про царевну Марью и Серого волка.
Всех больше нравилась мальчугану сказка про Ивана. Он
ведь только прикидывался дурачком, а на самом деле
был хитрый, сильный и смелый. Сколько он добра людям
сделал!..
Но еще занятней была сказка, которую Андрюшка, ма-
лость повзрослев, сам придумал: будто в страду вышли на
поле железные кони и всю как есть работу за мужиков
сделали.
142
Сказка немудрая, — о железном табуне. Тогда Андрей
еще не знал, что эта чудная мысль не даст ему покоя и
в Питере. Да, пожалуй, хватит ему той сказки на весь
век...
В мастерской на Петровском острове, поучившись у де-
да Матвея, подмастерье принялся рисовать, вымерять и
сколачивать сказочную машину с железными руками.
В мальчишестве это была неясная, бесплотная мечта.
А сейчас, когда он уже знал механику, соотношение машин-
ных узлов и как надобно дать им ход сейчас мечта
получала зримое обличье. Стояла она на пороге жизни.
В иные дни Андрей сам себе казался счастливым без
меры. Своими руками — сказку сладить. Многим ли та-
кое дано?
Задумал Андрей ни много ни мало — механическую
жатку. Отчетливо видел он главное: в машине полсотни
серпов — зубьев. Они будут делать работу полсотни
жниц.
Серпы должны двигаться, чтобы захватывать и под-
резать колосья. Как это сделать? Нанизать серпы на под-
вижный вал?
Нет, не так уж это просто. А как будет вращаться вал?
Молодой механик разгадывал задачу с конца. Он знал
ответ. Постепенно искал решение.
Лишь в труде Андрей Хитрин глушил мысли о судьбе
кузнеца Аксена, о всем непонятном в жизни, что громоз-
дилось вокруг, подступало к сердцу. Андрей придумывал
части будущей машины и, недовольный, отбрасывал их.
Либо сами по себе были они неладны, или не вязались
одна с другой. Очень часто рисунок на бумаге казался
подмастерью мертвым, и тогда он становился к верстаку.
Сколько раз случалось, день-деньской поработает с до-
лотом и рубанком в руках, чтобы убедиться: это не то,
что надо. И снова — за свинцовый карандаш, за рубанок,
за молоток.
Чем дальше работал Андрей, тем все больше несовер-
шенств, непродуманного открывалось ему в механической
жатке. То на передачах сильно затирало колеса, — всю
машину, словно сковывало, то зубья-серпы оказывались
такими неуклюжими в движении, что должны были не-
минуемо сминать колосья. Всего же труднее дать ровность
хода жатвенному валу. При рывках он будет оставлять на
поле слишком много огрехов...
143
Герасимыч из-под хмурых бровей поблескивал глаза-
ми. Он не знал в точности, удачливо ли получится жатвен-
ная машина. Но ученик его станет добрым механиком —
это наверняка.
В трудах, в делах и переделках мчалось время. Тре-
вожными осенними красками расцветились деревья вокруг
старого дома. Со взморья наносило холод.
В один из дней случились сразу два события, надолго
взволновавшие механиков.
Утром рыбаки потянули невод у оконечности острова.
Сеть, утяжеленная булыжными камнями, шла по дну, на
глубине. Только вдруг заупрямилась, по-видимому, заце-
пилась за обрубленный якорь — такое бывало нередко —
или уж очень богатую добычу подхватила.
Рыбаки кликнули на подмогу механиков. Те быстро
выбежали из мастерской, на ходу засучивая штаны. По-
еживаясь, посмеиваясь, вошли в Неву.
Невод подавался туго. Потянули изо всех сил. Вски-
дывая брызги, с гиканьем, с уханьем выскочили на берег,
волоча снасть. Оглянулись и смолкли. В сети лежало
мертвое тело.
Лицо было съедено рыбами. Но по изломанным суста-
вам пальцев на левой руке механики узнали своего това-
рища, кузнеца Аксена.
Молча, не сговариваясь, начали рыть ямину на ост-
ровном мысу. Над могилою поставили крест. Андрей свин-
цовым карандашом, тем самым, которым рисовал свои
чертежи, написал на неструганой перекладине: «Раб бо-
жий Аксен Углов».
Теперь можно не таить его имя. Кузнец был уже не
беглым холопом Разумовского, а рабом божьим.
С края мыса открывался широкий, вспененный, воль-
ный простор. Волны набегали на отмель и отступали, во-
лоча песок, как будто шептали что-то. ..
Андрей вернулся к своему верстаку, положил как-то
сразу обессилевшие руки на зажимный винт, сгорбился,
оцепенел.
В полдень в мастерскую прибежал писарь из конторы
Вольного экономического общества, шустрый малый, «при-
казная строка». Он ничего не знал об утренней находке,
весело заговорил, подшмыгивая носом:
— Чего раскисли? Ух, расскажу вам... Право слово,
дивное дело.
144
То, о чем поведал механикам «приказная строка», дей-
ствительно стоило удивления.
Вот уж который день чиновный столичный мирок су-
дачит о случившемся в уголовной палате. Маститые звез-
доносцы, знатоки департаментских порядков, возмущенно
пожимают плечами. Канцелярская же мелюзга, заткнув
перо за ухо, говорит с оглядкой, — нет ли поблизости
столоначальника.
Заседатель Кондратин Федорович Рылеев таки бухнул
в колокола, не заглянув в святцы. Гостилицкое дело он
решил. Да ведь как решил! Перед первоприсутствующим
з палате ровным, спокойным голосом объявил свое за-
ключение: крестьяне графа Разумовского, поставленные
в нечеловеческие условия жизни, были доведены до от-
чаяния и потому в своем непокорстве правы. Правы!
В канцеляриях до сих пор не могут опомниться от та-
кого решения...
Андрей Хитрин подумал, что вот ведь, когда сказался
молодой заседатель, встречи с которым столь долго искал,
ждал и не дождался Аксен. А теперь горемыке кузнецу
все равно. Подмастерье запомнил имя: Рылеев Кондратин
Федорович. Сам из господ, а за мужиков заступился.
Легче жить, когда знаешь, что есть такие люди...
А писарь — «приказная строка» — уже торопливо вы-
кладывал то главное, зачем пришел в мастерскую.
В ближайшую среду в старом доме на Петровском ост-
рове соберутся на годичное собрание члены Вольного эко-
номического общества. От господина президента — при-
каз: все машины приготовить к смотру, залы в доме почи-
стить и проветрить.
ГЛАВА XII
В книжной лавке на Невском проспекте небывалая
толкучка.
Нестарый, степенный книгопродавец, отлично знавший
толк в своем товаре, вдруг ошибся. Он любил сам рас-
ставлять на полках новинки. Каждой пачке — свое место.
Модные повести, альманахи, письмовники, стихи — на при-
лавке, под рукой. Ученые труды, философические опусы —
в дальних шкафах. Здесь будут пылиться годами.
145
Получив 72-ю часть «Трудов» Вольного экономиче-
ского общества, книгопродавец взобрался на приставную
лестницу и без особых размышлений поместил пачку на
последнюю полку. Не велика важность, — часто подни-
маться не придется.
Как изумился он, когда первый же утренний покупа-
тель, прозвенев колокольчиком у стеклянной двери,
попросил именно эту «неходовую» книгу. Даже постоян-
ные, хорошо знакомые покупатели, заведомо далекие от
хозяйства и экономики, требовали «Труды» Вольного эко-
номического общества. Те же, кто не могли тотчас упла-
тить довольно высокую цену тома, наскоро листали его
у прилавка.
«Что за чудеса?» — спрашивал себя книгопродавец.
Удивление возросло, когда нарочный принес письмо,
в котором его просили незамедлительно пожаловать в кон-
тору Вольного экономического общества. То, что ему там
сказал господин непременный секретарь, и вовсе озада-
чивало:
— С продажей семьдесят второго тома «Трудов» на-
добно повременить.
— Но он уже распродан. Объясните, ради бога, что
случилось?
— Ничего не случилось. Просто десяток страниц из
весьма несвоевременной книги придется изъять.
— Что означает — изъять?
— Нечему удивляться, милостивый государь, — заме-
тил непременный, — сии страницы придется выдрать.
Так как книгопродавец совершенно онемел, секретарь
поднял указательный палец и внушительно продолжил:
— Следует позаботиться, чтобы ни один экземпляр
не вышел за пределы Петербурга!
Книгопродавец пожал плечами, — вот уж это иикак от
него не зависело...
Происшествие в лавке на Невском проспекте было
лишь отголоском бури, которая в полную силу разыгра-
лась на Петровском острове, в старинном доме, на собра-
нии действительных членов Вольного экономического
общества.
Собрание открылось, как обычно, чтением «высочайших
рескриптов» Обществу. Стоя выслушали малоразборчивое
чтение. Шумно расселись, и началось.
В высоком зале окна были приоткрыты и наполовину
146
зашторены. Зеленый шелк пузырился, парусил. Мягкие
кресла придвинуты к огромному дубовому столу. Тяжелая
люстра раскинула кованые золотистые ветви с искристы-
ми на солнце хрустальными подвесками.
Господин непременный секретарь доложил почтенным
членам Общества о злополучном 72-м томе «Трудов». Сей
том содержал статью тверского помещика. Статья тракто-
вала о чересполосице, и никто бы не заинтересовался ею,
если бы. .. Ох, уж это «если бы»...
Тверской помещик, признавая чересполосицу недостат-
ком русского земледелия, предлагал разделить пашенную
землю и участки в 4—5 десятин закрепить за крестьян-
скими семьями как их собственность.
Многие из членов Общества увидели в этом посяга-
тельство на священные права дворянства и потребовали
исключения статьи из книги.
Адмирал Мордвинов, отодвинувшись от стола, сжи-
мал старчески морщинистые пальцы на костяном набал-
дашнике трости. Его тонкие губы кривились в иронической
улыбке.
Однако же, как повторяется история, и в смешном,
и в трагедийном. Будто не пролетели десятилетия, будто
не сменились поколения живущих. Снова в собрании Воль-
ного экономического общества запальчивый разговор
о земле, о правах помещика и крестьянина, господина и
раба. И снова слышится голос Сумарокова.
О нет, могила сладкозвучного стихотворца Александра
Петровича давно уже поросла травой. Разглагольствует
Павел Иванович Сумароков, племянник первого, сенатор
и писатель, автор никем не читаемых книг. Сейчас он
вялым, дребезжащим голосом вторит своему прослав-
ленному дяде:
— Мыслимо ли говорить о разделении земель между
крестьянами? Это противно общим государственным уста-
новлениям. .. Распоряжаться собственностью помещи-
ков — значит коснуться святости права, единому токмо
всемилостивеншему государю нашему от бога предостав-
ленному!
Сумароков стукнул жирным мягким кулаком по столу
и, от гнева не находя слов, грузно опустился в кресло.
Мордвинов хитрыми, посмеивающимися глазами смо-
трел на спорящих. Ему и самому казалось, что тверской
помещик в своих заметках несколько пересолил. Но нельзя
147
же так галдеть, не базар ведь. А спор грозил перейти
в потасовку.
Напрасно величавая Софья Владимировна Строганова,
мешая русскую речь с французской, поясняла, что наде-
лять землей возможно только казенных крепостных. На-
прасно Гавриил Андреевич Сарычев пытался убедить, что
речь идет о ничтожном количестве земли, которое никак
не скажется на помещичьем хозяйстве. И потом, это ведь
вообще лишь предположения, взгляды, рассуждения, не
больше того...
Никто не слушал. Одни вопили, что напечатанная
статья может «послужить злопыхательным людям к рас-
сеиванию неосновательных слухов». Другие еще громче
кричали, что «злопыхательные люди» находятся здесь, за
столом, и они собираются «утвердить землю помещиков
в незыблемую собственность крестьянам». Кто-то уже вце-
пился в накрахмаленную грудь соседа и орал, брызгая
слюной. ..
В дневных записках и протоколах собрания это было
отмечено, как «некоторое замешательство».
Голосовали подписями на листе бумаги: изъять или
оставить в «Трудах» статью, «колеблющую обществен-
ные устои».
Вот тогда-то и вспомнили о скромном голосе «книж-
ного комиссионера», сказавшего:
— А книги-то уже нет на полках...
Так пошла гулять по свету крамольная статья в бла-
гонамеренных «Трудах».
ГЛАВА XIII
Механики в своей мастерской, неподалеку от большого
зала, ничего не знали о разгоревшемся там споре.
В мастерскую они забегали на несколько минут — от-
резать железный штифт или выстрогать доску. С готовой
деталью спешили в парк.
Аллеи подступали к стенам дома. Под ветвями, на
земле, усыпанной листвой, стояли машины и всяческие
устройства, сотворенные механиками. Были тут колеса
с черпаками, придуманные Калашниковым, и его же «при-
мерный мост». Вода плескалась в дубовых ведрах, ее при-
148
несли заранее, чтобы показать течение в отводах. Под-
ннмальные снасти кузнеца Аксена, разостланные на лу-
жайке, казались узкими дорожками, бегущими неведомо
куда. Особняком на упорах стояла «мордвиновская соха»
с кованым лемехом. Длинным рядком были выравнены
присланные для цочинки или опробования конные грабли
из-под Рязани, с Орловщины — двухлемешный плуг, воло-
годская молотильня с цепами, похожими на кнутовища,
псковская мялка для льна... Первые машины русских
полей.
Герасимыч в праздничной рубахе, с намасленными во-
лосами, по-хозяйски ходил среди простых и мудреных
устройств. Почти у каждого торчали задранные вверх
оглобли — верный знак, что машина приводится в дей-
ствие лошадиной силой. Если же оглобель нет, значит,
двигает ее человек своими руками.
Мастер ходил по аллеям и шевелил губами, заучивал
наизусть пояснения. Всякое устройство значилось по имени
своего хозяина или изобретателя с названием города или
деревни, где оно сработано. Лишь у аксеновых снастей
не было адреса. Не скажешь ведь, что придуманы они
в перепоротых Гостнлицах.
Андрей Хитрин сам связал те снасти, которые не ус-
пел довязать друг. А блоки, откованные Аксеном, начи-
стил песком и золой так, что они издалека горели жар-
птицей.
Свою жнейку Андрей показать не осмелился. Вся она
еще только в замысле, в начальном заделе.
— Не годится толковать о машине до времени, — ска-
зал ему дед Матвей.
Герасимыч в последний раз оглядывал машины в ал-
леях; то и дело слышался его голос:
— Андрюха, смажь-ка ось дегтем... Андрюха, по-
ставь башмаки под колеса, не откатились бы... Сбегай,
слетай, принеси. ..
И подмастерье мчался в один конец, в другой; мелька-
ла его вздутая горбом на спине голубенькая рубашка.
С разбегу он чуть не налетел на Мордвинова, неловко
поклонился, шмыгнул в сторону.
Николай Семенович вел под руку Строганову, Откинув
назад седеющую голову, она оглядывала машины.
Мордвинов пониже ее ростом, казался щупленьким, на-
хохленным воробьем; чтобы быть услышанным, он неза-
149.
мети о для себя приподнимался на цыпочки, приближал
губы к огнистым изумрудам, которые украшали уши
Софьи Владимировны.
— Здесь многие губернии сказали свое слово, — адми-
рал взмахнул рукой в сторону машин с оглоблями,— ото-
всюду собран мед народного опыта. .. подобно улыо...
подобно улью... — Эта мысль о пчелах и меде очень нра-
вилась Мордвинову, и он с удовольствием ее повторял.
Около «своей» сохи адмирал остановился. Ему хоте-
лось немножко похвастать сим рукодельным «произведе-
нием» и в то же время показать, что он запросто обра-
щается с довольно громоздким козлообразным чудищем.
Но белая перчатка лопнула на адмиральской руке, а соха,
ерзнув, накренилась, и никак ее было не выровнять.
Николай Семенович, смахнув капельки пота со лба,
крикнул:
— Герасимыч, поди сюда!
Дед Матвей вместе с подмастерьем бросились к сохе.
Адмирал н Строганова терпеливо ждали, когда выровня-
ют и заново установят соху.
Они были еще под впечатлением недавнего спора в
старом доме, за дубовым столом. Софья Владимировна
уважала президента, как человека умнейшего; ей хотелось
знать, что он думает о незаконченном, не в меру горячем
разговоре.
Мордвинов любил щегольнуть острой мыслью. Он го-
ворил несколько книжно, преднамеренно употребляя ря-
дом с изысканными оборотами грубовато простонародные
речения.
— С давних времен, — говорил он, — мы скорбим
о судьбе рабов, наших крестьян, и за всем тем оставляем
в полной силе рабство. Не испытываем ли только одну
суету забот? Чего ждать? На что надеяться? Поверьте,
дорогая Софья Владимировна, что от горького корня не
будет плода сладкого и на редьке не вырастет ананас...
Андрей слышал каждое слово. Он даже дышал с осто-
рожностью, будто опасался выдать свое присутствие. Но
адмирал и его собеседница просто не замечали механиков.
Андрей с детства знал, что помещик — полный владыка
его судьбы, судьбы его отца, матери, может их продать,
вместе или порознь, на то господская воля.
Среди первых слов, узнанных деревенским пареньком,
были: «холоп», «смерд». Сейчас он услышал «раб» и по-
/50
<3^

нял, что ведь это одно и то же. Но почему-то именно это
слово показалось ему необыкновенно обидным, отнимаю-
щим у него все человеческое. В виски вместе с кровью
неотвязно стучал страшный вопрос: «Человек лн я?»
Дед Матвей локтем толкнул своего помощника, — за-
метил, что с ним творится неладное. А Мордвинов про-
должал разговор со Строгановой, — будто услышал
безмолвный вопрос молодого механика н на него
ответил:
— Потерпим еще несколько, рабство само собою исчез-
нет у нас... А что касаемо продажи крепостных, по-
верьте, это дело благое. Только так раб может получить
надежду перейти от помещика лютого к помещику благо-
родных правил...
Теперь подмастерье ничего не слышал. Кровь все глу-
шила. Бедняга Аксен как живой вдруг встал перед гла-
зами. Несчастье кузнеца подступило к сердцу. Ведь то же
может случиться и с ним, с Андреем. За что? За что? ..
У него дрожали губы.
Герасимыч вовремя дал парню подзатыльник, да та-
кой увесистый, что Андрей отлетел к кустам. Оттуда
услышал почтительный дедов голос:
— Готово, ваше превосходительство. Не извольте
утруждаться, подпоры крепкие...
Адмирал уже не брался за поручни. Тыча в железо
пальцем, объяснял Строгановой устройство лемеха.
Уже в вечерних сумерках отбывали одна за другой
кареты. Адмирал Мордвинов уезжал последним. Малень-
кой рукой толкнул наваченнуго спину кучера:
— Пошел!
Дед Матвей смотрел вслед удалявшейся коляске. Стук
колес медленно замирал.
— Умный барин, — негромко промолвил Герасимыч,—
добрый барин, а все — барин. ..
Андрей не переспрашивал. Он понимал, что мастер
говорит о Мордвинове.
Герасимыч глубоко вздохнул, — хлопотливый день по-
зади. Мастер оглянулся на своего ученика и словно не
приметил его синих глаз, полных слез. Положил руку па
худое, еще мальчишеское плечо, сказал:
— Эх, малец, наше с тобой дело простое — знай ра-
ботай.
Снова на Петровском острове тишина.
152
ГЛАВА XIV
Гулко и мерно дышали мехи. От горна шел упругий
зной. Деревянный молот звучно гнул жесть. Из-под то-
пора летела щепа. Опилки струились с круто разведенных
зубьев.
Главное, чему научил Герасимыч на редкость смышле-
ного паренька — постигать коренную суть труда меха-
ника. Плотник должен знать свое дело, литейщик, токарь,
медник, каждый — свое. Механик же обязан сделать лю-
бую работу: и дерево выстругать, и чугун отковать, лю-
бому материалу дать форму. А всего важнее — нетерпели-
вой мыслью своей одушевить мертвое, от природы непод-
вижное. Вот что такое построить машину: движением по-
родить силу и применить ее к делу.
Андрей хорошо понимал это и гордился, что понимает.
1{ранилась работа. Даже усталость от нее не тяготила,
а как-то радовала.
Густыми ало-синими тонами светилось железо, выхва-
ченное щипцами из горна. Под молотом оно лучилось
искрами и потом долго стыло в бадье, пузырило воду.
Для станинных опор подмастерье выбирал надежно
крепкие бруски. Крепил их железными скобами. С края
брусков обрисовался выдвинутый вперед полукруг с дву-
мя широкими захватами, похожими на согнутые в локтях
руки.
Часть к части — слагается целое. Видимо оно пока
только механику, только ему одному. Машина в зароды-
ше, но стоит Андрею закрыть глаза, и она перед ним —
слаженная машина.
Из окна мастерской далеко видна по-осеннему потем-
невшая река. Гулко бьет вода в берега острова. Подма-
стерье у своего верстака, склонив голову, слушает ветер,
слушает воду. А слышит совсем другое.
Громыхает его железный, его сказочный конь на полях.
Перед машиной тяжелым золотом переливается нива, по-
зади — колючая стерня. Вкусный запах касается ноздрей,
запах срезанных колосьев.
Стучит-постукивает небывалая механическая жатка.
Длинные железные руки цепко захватывают стройные
стебли. Тем временем внутри машины происходит незри-
мая работа. Ходовые колеса через малый шкив вращают
центральный вал, шестеренки передают движение жатвен-
153
ному валу. Он подается вперед и, струясь острыми лез-
виями зубьев-серпов, подрезает стебли.
Гордый, счастливый Андрей — на площадке своей ма-
шины. Он нажимает рычаг, — плавный поворот, и вал
плотней примыкает к захватам. Другим рычагом Андрей
посылает в ход плоские грабли, вделанные в бока жнейки.
Грабли подхватывают колосья, кидают их на большую те-
легу — платформу, что на прицепе у машины. Как только
телега наполнилась, механик дергает третий рычаг, на
платформе открывается дверца—и сжатый хлеб высокой
копной падает на поле. Машина идет дальше, врезаясь в
волнующуюся под ветром ниву.
А от деревни, от серых избушек бегут люди, дивуются
тому, что творится на поле, спрашивают друг друга: «Кто
привел к нам чудо-машину?» И видит Андрей родное
лицо матери — морщины, как трещины, потускневшие, вы-
плаканные глаза, — слышит ее голос: «Так ведь это сын
мой. Сын!»
Сквозь внезапную дрему паренек силится вспомнить
голос матери, не может вспомнить, и оттого тяжело ему,
горестно...
Раскатисто у самого уха дед Матвей прокричал, вот
уж его-то голос не позабудешь:
— Да ты никак с открытыми глазами дрыхнешь? Эй,
очнись, малец!
Мастер кинул на верстак склеенный хлебным мяки-
шем лист:
— По твою душу — бумажный черт.
Писали из деревни, из господской конторы. Писали
коротко. Поелику наслышаны, что крепостной холоп Ан-
дрюшка Хитрин в железном и механицком деле сведущ,
а на господском дворе в оном деле есть надобность, то
означенному Андрюшке — наказ: неотложно быть в де-
ревне. Чего не ждал молодой механик, то и случилось.
День этот стал прощальным.
С Питером расстаться не жаль. А вот мастерская «на
острову», все пережитое здесь запомнится навсегда. Гера-
симычу за науку, за тепло душевное — поклон до земли.
Деду Матвею прощаться тоже не легко. Под бровями
проблеснула и спряталась добрая искорка.
— Ничего, брат, не поделаешь. Не судил нам бог по-
работать вместе...
Слова мастера суровеют, строжают:
154
— Ты, смотри, машину свою не забывай. Должон ты
ее построить. За десять лет не сделаешь, двадцать рабо-
тай. Всю жизнь работай. На земле опробуй.,.— И совсем
уж сердито прикрикнул дед Матвей:—Ладно. Собирайся!
Что собирать Андрею? Пришел в город с рваным меш-
ком за плечами и уйдет с ним же. Нет, неправда. Есть
у него богатство, да такое, что ни в какой мешок не уме-
стится: уменье, мастерство и задуманная машина на поль-
зу людям...
Если мог бы Андрен заглянуть вперед на десятки лет,
увидел бы себя седоватым, чем-то похожим на деда Мат-
вея, и увидел бы свою машину, о которой скажут в «мир-
ском приговоре»: «Жнет отчетливо и без малейшего по-
вреждения колоса». Никогда уж больше деревенский меха-
ник не возвратится в мастерскую на Петровском острове.
Только в «ученом сословии», в совете Вольного экономиче-
ского общества, будет сказано о нем: «Хитрин есть чело-
век замечательный, обладающий необыкновенной смышле-
ностью, здравым пониманием, страстию ко всякому меха-
ническому делу».
Рисунки же чудо-жнейки осядут в сенатских архивах—
так песчинка теряется на дне морском... Узнает ли кто-
нибудь о раздумьях и бедах мастера, о сказке его жизни? . .
В молодости дорога не страшна, надежда светит.
В ушах Андрея звучат прощальные слова Герасимыча:
— Давеча господин президент говорил про улей. Слы-
хал? Как посмотрю, горек мед в нашем улье...
Никогда, ни за что Андрей не откажется от задумки
своей. Жива надежда, и человек жив.
МАРКЬЯНЫЧ
СЛОВО К ЧИТАТЕЛЮ
Эта повесть имеет свою, несколько необычную исто-
рию, и я расскажу ее.
Более полувека назад среди петербургских ученых и
любителей камнерезного искусства из рук в руки переда-
вался рукописный альбом под названием «Пермикиана».
В альбоме содержались копии архивных документов, по-
священных известному мастеру и искателю самоцветов —
Григорию Маркьяновичу Пермикину.
Это был человек большой и интересной жизни. Кам-
нерез и горщик, он работал на Петергофской гранильной
фабрике. Уже одно то, что о рабочем, крепостном, суще-
ствовала рукописная литература, говорило о многом.
Очень заманчивой показалась мысль найти «Перми-
кнану». Но поиски ни к чему не привели. Альбом разы-
скать не удалось.
Прошло довольно много времени. Однажды по заданию
газеты «Труд» я работал над очерком о Петродворцовом
(Петергофском) заводе точных технических камней, — так
называлась тогда старая камнегранильня.
По цехам мы ходили вместе с мастером — Алексан-
дром Александровичем Зиминым. Это было увлекатель-
ное путешествие в прошлое. Зимин рассказывал, каким
был завод десятилетия назад, на его памяти, каким стал
сейчас. Завод и поныне находится в стенах, над которыми
пронеслись два века. Но ничего, решительно ничего не
осталось здесь от старины.
Множество станков работает с громким, слитным, буд-
то нарастающим гулом. Ими управляют рабочие, одетые
156
в белые халаты. Сотни рук под прямыми, сильными лу-
чами света — в непрерывном и равномерном движении.
Непривычный человек не сразу увидит, над чем тру-
дятся люди. Красные камешки теряются под пальцами,
почти незаметны под инструментом. Это рубиновые камни,
без которых невозможно создание часов и едва ли не
большинства точных приборов. На них, как на крепких,
надежных подшипниках, движется весь механизм.
По размеру эти драгоценные подшипники очень малы—
не больше миллиметра. Весь месячный выпуск камневого
цеха свободно уместится на ладони.
В каждом камешке — отверстие для оси и масленочка,
точность сверловки, шлифовки и полировки которых ис-
числяется микронами. Трудно выразить, сколько труда
поглощает такой рубиновый подшипник.
Пояснения Зимина были очень содержательны. Не-
большого роста, подвижной и моложавый — только се-
динки в бровях выдавали возраст — мастер в своем рас-
сказе касался самых сложных вопросов камнерезной тех-
ники. Как же я удивился, когда узнал, что у этого че-
ловека, инженера по должности, нет почти никакого обра-
зования. Настоящий самородок, которыми так богата да-
лекая история русских заводов, фабрик, промыслов!
Это была моя первая встреча с Зиминым. В дальней-
шем он рассказал мне, что не только сам всю жизнь про-
работал на заводе, но его отец трудился здесь же, в кам-
негранильне.
В следующем году Александр Александрович праздно-
вал свой рабочий 35-летний юбилей. Мне хотелось пора-
довать его необычным подарком. В Центральном Государ-
ственном историческом архиве находятся дела Петергоф-
ской камнеграннльной фабрики. Просмотреть их — работа
не такая уж трудная.
В одном деле нашелся рисунок порфировой чаши, вы-
точенной мастером Зиминым. И от документа к документу
начал разматываться клубочек все дальше и дальше в глу-
бину времен. Оказалось, что у Александра Александрови-
ча отец, дед и прадед были выдающимися мастерами.
Удалось открыть полную родословную камнерезов Зими-
ных на протяжении двух столетии.
Работа сделана. Но нет сил остановиться: руки тянут-
ся все к новым и новым папкам, глаза бегут по выцвет-
шим строкам. С удивительной силой в сознании рисуются
/57
эпизоды истории одной из старейших отечественных
фабрик.
Но что это? Промелькнуло знакомое имя. Так и есть:
Пермикин! Отчет о поездке в Забайкалье. По горячему
следу еще раз перечитываю лежащие на столе дела. Но
этого мало. Нужно просмотреть документы почти полного
века. И здесь, в кабинетских фондах, нахожу целую связ-
ку бумаг, написанных теперь уже знакомым, крупным и
округлым пермикинским почерком. Отчеты. Письма. И еще
письма.
Нет сомнений, — это подлинники, которые когда-то
легли в основу «Пермнкианы».
Еще несколько дней— и новая находка. Сплелась судь-
ба Зиминых и Пермикина. Ну что тут особенного? Ко-
нечно, люди, которые в одно время работали на фабрике,
не могли не знать друг друга. Но это волнует непере-
даваемо.
Сошлись разрозненные концы и начала. Готовая по-
весть о цельной человеческой жизни — в документах и
письмах — лежала передо мной на столе.
Нет, это не совсем так... Время беспощадно, а бумага
и чернильная строка хрупки, тленны. Многих документов
недостает. В цепи событий не хватает иных звеньев.
Нужно навести мосты от одного факта к другому; тут
поможет не вымысел, а догадка. Только к этому и свелась
скромная роль автора.
Следует еще сказать, что в повести сохранены подлин-
ные имена.
Посвящается эта работа Александру Александровичу
Зимину — мастеру Петродворцового завода, потомствен-
ному камнерезу.
НА ОРАНИЕНБАУМСКОМ ТРАКТЕ
В ворота стучали. Сторож помотал отяжелевшей седой
головой, шумно вздохнул, прислушался.
Чуть брезжило. На заливе поднимались и опадали бе-
лесые волны. Из сада слышался шум деревьев. Вдалеке
крикнула птица.
Стук в дверь не прекращался. Старик, шаркая стоп-
танными солдатскими сапогами, подошел к тесовым ство-
/58
рам. Он поднял железное веко над прорубленным окон-
цем, выглянул наружу н сразу засуетился, заспешил ото-
двигать кованые засовы.
На фабричный двор, вымощенный булыгой, въехала
крытая бричка, и вслед за нею на взмыленных лошадях —
четверо казаков в форме царева конвоя.
Старик растерянно мял в руках рваную шапку, почти-
тельно поглядывая на бричку. Что за начальство нагря-
нуло? Может, из свитских кто, может, генерал из
«уделов»?
Но на булыгу, блестевшую после ночного дождя, вы-
скочил парень, с широковато расставленными карими гла-
зами и русыми прядями, торчащими из-под съехавшей на
затылок фуражки. Он крепко потер чуть изрытые рябин-
ками щеки, будто умылся, и повернулся к сторожу:
— Здравствуй, дедушка!
Тот — шапку на голову, выпрямился, сверкнули глаза
под седыми бровями, спросил грозно:
— Кто? Откуда?
Парень рассмеялся:
— Ух ты какой! Ну, нс сердись, дед. Все равно нам
с тобой ночь коротать, пока управитель не пожалует.
Казаки спешились. Двое встали у брички, шашки —
наголо.
Сторож вернулся на свою лавку, задымил едким са«
мосадом. Приезжий рядом на земле уселся, табачку по-
просил. Дед поворчал, однако кисет протянул, потом —
тряпицу с кресалом.
Парень оказался словоохотливым. Он рассказал, что
зовут его Григорием Пермикиным, работает на Екатерин-
бургской камнегранильной фабрике, оттуда и прикатил.
Погодя немного они беседовали уж совсем по-приятель-
ски. Старик, подмигнув в сторону казаков, поинтересо-
вался:
— За что же тебе, мастеровому человеку, сей почет?
— От такого почета сохрани и помилуй, — показал
в улыбке белые ровные зубы приезжий.
— А все-таки неспроста это, — настаивал старик.
— Ясное дело, неспроста, — подтвердил Пермикин.
Он подвинулся ближе к деду и вполголоса поведал
ему о том, что случилось нынешним летом в Екатерин-
бурге.
Старатели разыскали в горах изумруды редкостной
159
красоты. Привезли на завод шесть штуфов, — все сбежа-
лись взглянуть: в зеленых камнях словно огонь внутри
теплится. Хороши камни. Пришлись они по душе фабрич-
ному управителю Каковину. Он их — под замок, да
будто позабыл показать в книгах. Только разве такую
красоту утаишь?
Прошел месяц ли, больше ли, — скачут гонцы из Пе-
тербурга. Ревизия. Изумруды нашли. Наладили следствие.
Каковина — в тюрьму. А камни велено было с провожа-
тым в Петергофскую гранильню доставить.
— Я и есть тот провожатый, — закончил свой рассказ
Пермнкин и снова потянулся к дедову кисету. — Хорош
у тебя самосад, дай-ка еще сверну.
Помолчал, высек искру из кресала, погасил затлев-
шую тряпицу и спросил в свой черед:
— Ну, а как вы тут, в Петергофе, живете? ., Я слы-
хивал — большая фабрика. А где ж она, большая? Эта,
что ли? — Григорий показал на видневшийся за деревьями
белокаменный этаж.
— О как, с Урала да прямиком в Питер!—уклончи-
во произнес сторож и вдруг задребезжал тихим смеш-
ком. — Эх ты! Выменял слепой у глухого зеркало на
гусли... А фабрика наша не малая. Ты ведь ее и не
видал еще...
Северные летние ночи коротки. Вот уж заря поднялась
за садом, размахнулась в полнеба.
Григорий прошелся по двору — размять затекшие в
пути ноги. Он постоял с края пруда, обнесенного цепями
на приземистых столбах, полюбовался ребристой, изукра-
шенной деревянными кружевами вышкой, направился
к зданию фабрики.
Сделал несколько шагов и ахнул от неожиданности.
Пермикин остановился на краю обрыва и тотчас понял
свою ошибку. Этаж, который он видел раньше, оказался
только верхом фабричного здания. Само оно, обширное,
высокое, было выстроено неподалеку от залива, у под-
ножия берегового уступа, и как бы опиралось на него
своими флигелями. Вниз вела пологая деревянная лест-
ница.
Во всех трех этажах тускло засветились окна. Григо-
рий услышал такие знакомые ему звуки — постукивание
станочных колес, поскрипывание наждачного круга о ка-
мень.
160
«БЫТЬ ПО СЕМУ»
На треугольном фронтоне, обращенном ко взмо-
рью, накладными позолоченными цифрами обозначено:
«1775 год».
Но Петергофская камнеграннльня была основана на
полвека раньше. Она много раз сгорала дотла, ее отстра-
ивали.
Камнеграннльня всего лишь на два десятилетия мо-
ложе Петербурга и должна по справедливости считаться
в числе первых российских фабрик на прибалтийском бе-
регу. Строили ее, обдумывали и работу налаживали те же
люди, чьими именами начинается история города на Неве.
В гофинтендантском журнале Петра Первого сказано:
«В 14-й день января 1725 года повелено в Петергофе
для полирования стекол сделать в 40 рам мельницу, близ
проведенного канала к верхнему огороду, да к большому
приморскому пруду».
Спустя десять лет фабрика лежала в развалинах, а пра-
вительствующий сенат получил новый указ:
«Для шлифования и полирования при Академии наук
всяких найденных в здешнем государстве ясписовых и
прочих камней построить мельницу в Петергофе из канце-
лярии от строений, на том же месте, на котором стояла
прежняя, сгоревшая мельница».
План постройки был сделан первым президентом Ака-
демии наук — Блюментростом.
В камнегранильне шлифовались уральские яшмы, да-
валась огненная грань дорогим алмазам, из мельчайших
цветных плиток складывалась мозаика.
Прошли еще три десятилетия, и снова пришлось по
бревнам, по доскам разбирать обветшалые стены. Но тут
же начали возводить каменный корпус в три этажа, зда-
ние благородных пропорций, до суровости сдержанного
облика.
Строил зодчий Фельтеи, — то были годы взлета его
дарования. Он почти в одно время поднимал стены петер-
гофской фабрики, одевал в гранит набережную Невы
в Петербурге и готовил чертежи и эскизы дивной ограды
Летнего сада.
В 1775 году зашумели шлифовальные станки в новом
каменном доме, что стоит на краю петергофского сада,
чуть отступя от Ораниенбаумской дороги.
6 Стары* мастер*
161
Через весь поселок тянулась полная мутной воды Фаб-
ричная канавка, заканчивавшаяся глубоким прудом у са-
мых стен камнегранильни. Поблизости шумел и пенился
каскад, которым сбрасывался излишний напор на плотину.
Самые тяжелые шлифовальные машины на фабрике
действовали «водяной силон».
Вода на машины подавалась за двадцать пять верст из
ключей Бабьего гона; та же вода искрилась, плескалась и
разлеталась тысячами брызг в дворцовых фонтанах.
Изделия камнегранильни известны были уже и за пре-
делами России. Знатные гости любовались нетускнеющими
цветами мозаичного пола в ораниенбаумском Китайском
дворце. В Зимнем дворце, в залах Эрмитажа живым огнем
играли отшлифованные здесь уральские малахит и орлец,
мугоджарская яшма, нерчинский сердолик, сибирские
топазы.
В ряд с Петергофской гранильней встали более моло-
дые, дочерние фабрики—Екатеринбургская на Урале и
Колыванская среди Алтайских гор. Первые мастера этих
фабрик обучались камнерезному искусству в Петергофе.
В следующем веке гранильня пережила тяжелые годы.
Почти все работы на ней были прекращены, а в опу-
стевшем корпусе англичанин Вистенгаузен устроил бумаж-
ную фабрику. Ему же, Вистенгаузену, были отданы под
начало немногие оставшиеся на фабрике камнерезы.
Единственными хранителями мастерства стали граниль-
щики, работавшие в хатах по вечерам, за скудно освещен-
ными верстачками.
Домашнее «рукомесло» прочно утвердилось в слободе
на многие десятилетия, и позже оно существовало вместе
с фабричным.
В тридцатых годах на фабрику назначили управителем
Дмитрия Ниловича Казина. Он собрал старых мастеров,
и камнегранильни ожила.
Кто же они были — эти мастера? Крепостные. Казен-
ные крепостные. Их хозяином был царь. Состарившихся
или не пригодных к тяжелому «каменному делу» прода-
вали. Взамен покупали у помещиков более молодых и
сметливых.
В праздники мастеровые одевались в сюртуки темно-
зеленого сукна, с жесткими светло-зелеными воротниками.
Смотрители из инвалидной полуроты носили галуны на
обшлагах.
162
Полицмейстеры наводили на фабрике порядок по «По-
ложению». •
Один из пунктов этого «Положения» гласил:
«Время службы казенных мастеровых нс определяется:
они обязаны служить, доколе силы и здоровье позволяют,
и увольняются по совершенной неспособности, по болезни
или увечью... Дети казенных мастеровых принадлежат
неизъемлемо гранильной фабрике».
Через лист — три слова с росчерком:
«Быть по сему».
В год, когда Григорий Пермикин приехал в Петергоф,
1835-й, на фабрике произошли немаловажные перемены.
ГРАНЯТСЯ «ИСКРЫ»
Старший мастер Щенников из-под рыжих бровей с ног
до головы оглядел уральца. Тот стоял прямо, смотрел
бойко, без дерзости, но и без искательства.
Щенников понимал: с подобным спокойствием и досто-
инством держатся только мастеровые, знающие себе цену.
Но для такого молокососа, пожалуй, это было уж слиш-
ком. Старший мастер решил, острастки ради, припугнуть
его.
— Почему опоздал на двое суток?—закричал он, сжи-
мая кулачище.
— Не сам дорогу выбирал, — ответил Пермикин.
— Распустились там на У рале, — гремел Щенников. —
Я тебя в карцер засажу! В тюрьму!
— Воля ваша.
Григорию кровь бросилась в лицо. Глаза опустил,
чтобы не выдать то, что подумалось: «Вот вражина! По-
хоже, я за тысячи верст ехал тюремные щи хлебать».
Не заметил Пермикин, что старший мастер уже не кри-
чит, не топорщит усы и брови, а стоит навытяжку, и во
всем его облике, от широкого бугристого носа до начищен-
ных сапог, написана угодливость.
В комнату входил человек в простой, темного сукна ту-
журке, застегнутой до подбородка. Он посмотрел на при-
езжего и спросил:
— Пермикин? Из Екатеринбурга? ., Устал, поди. Ну,
отдыхать некогда. Насчет тебя бумага получена: остаешься
6*
163
у нас для усовершенствования. И вот тебе первая работа—
ограни, братец, изумруды, что сам привез.
От волнения Григорию стало трудно дышать. Управ-
ляющий фабрикой, Каэин, словно ничего не заметил, от-
вернулся, спросил старшего:
— Куда бы нам назначить его на жительство, Илья
Степаныч? .. Вот что, отведи-ка молодца к Ефиму Зи-
мину.
— Слушаю, ваше превосходительство.
Щенников по воинскому артикулу повернулся, хлоп-
нул ножищей в половицу.
Всю дорогу старший мастер ворчал. Григорий разо-
брал только одну фразу:
— Должность генеральская, а виду никакого... Что
уж тут.
И тяжкий вздох...
Верстак мастеровому-новичку отвели под окном, в ко-
торое гляделись кленовые ветви. Листья распластались по
стеклу, просвечиваясь до последней жилки.
Когда к верстаку подтащили ящики с изумрудными
штуфами, у Пермикина вздрогнули руки — от нетерпели-
вой жадности к работе.
Весь долгий путь в запыленной бричке, на тракте и на
лесных проселках, из мыслей у него не уходили те изу-
мруды. Закроет глаза и видит перед собой самоцветы, ви-
дит и прикидывает, как бы он огранил их. Уж бояться на-
чал, нет ли какой приворотной силы в штуфах...
И вдруг — поверить трудно — ему отданы эти камни.
Пока работает, он их хозяин, волен делать с ними, что за-
хочет.
Первые дни работы на фабрике Григорий сторожко
присматривался. В нижнем этаже надсадно скрипели н
вздымали маховики, словно грозились ими, большие пилы
с железными ножами. Мастеровые выкликали в лад тя-
гучее песенное присловье:
Э-эх, ВЗЯЛИ I
Э-эх, еще разок!
Они подносили тяжелые глыбы к ножам; раздавался
скрежет, лязг, пыль окутывала людей. Они готовили пли-
ты для мраморщиков.
164
В верхних этажах было тише. Здесь у верстаков рабо-
тали над самоцветами шлифовщики и гранильщики. Одни
вели мелкую абронную отделку, то есть ровняли, слегка
подтесывали камень, другие давали ему грань, световую
игру.
Сгибаясь над станками, они изо всех сил нажимали но-
гой доску, — колесо крутилось с прерывистым, то гром-
ким, то еле слышным жужжанием, несло самоцветы под
резец, зажатый в руках мастерового.
Григорий с тринадцати лет знал эти станки. В ребя-
честве, бывало, он от усталости без сил упадет на холод-
ный земляной пол, отдышится и снова ухватится за ре-
зец. Дело знакомое.
Теперь от усталости только мышцы каменели, а сердце
ничего, справлялось.
Массивные штуфы Пермикин разрезал на куски, береж-
но отделил бесценные густо-зеленые камни и начал
огранку.
На черенок — «кнчту» — он налил растопленную ма-
стику из гарпиуса 1 и мелко истолченного кирпичного по-
рошка и посадил на стынущий состав камни. Шлифовал
их то медными, то оловянными кругами. А круги те пра-
вил наждаком.
Скрипит, скрипит доска под ногой, крутится до ряби
в глазах колесо...
В слободу Григорий возвращался затемно. В Фабрич-
ную канавку смотрелись неярко освещенные окна.
На мостках через лужу он остановился, стараясь из*
дали разглядеть хату Зиминых. Но нет, не различишь ее.
Темнота плотно навалилась на кривенькие улицы, на пло-
щадь с пожарной каланчой, на вал, поросший сухим цеп-
ким кустарником; днем здесь паслись козы.
В ушах еще не улеглись фабричные шумы, стукотня.
А с улиц, из покосившихся окон и распахнутых дверей
неслось назойливое «вжик-вжик». Почти в каждом доме
работали станки. Гранильщики допоздна отделывали
«'искры» из аквамарина и топаза, дешевые и ходкие ка-
мешки для петербургских ювелиров...
Покосившийся тын, калитка с железным кольцом.
'Гарпиус — смолистый состав, которым пользовались камне-
резы.
165
доска, поставленная на ребро, чтобы курицы не забира-
лись во двор. Все это теперь так знакомо Григорию.
Он улыбнулся, услышав молодые голоса, смех за
дверью. Перешагнул порог, сощурился, силясь разглядеть
скудно освещенную горницу. Проступали нештукатуренные
бревенчатые стены, в пазах виднелись тугие комки пакли.
С невысоких полатей свешивалась овчина.
Хата как хата, с низкой притолокой, с шаткими поло-
вицами. Словно она — в захолустье, в затерянной убогой
деревне и нет по соседству дворца, который во всем мире
именуется «русским Версалем».
Юноша прошел в свой угол, у лежанки, отделенной от
горницы пологом.
— Ты, Гришутка? — окликнул его раскатившийся на
низких нотах голос.
Ефим Тихонович работал за станком, стоявшим подле
светца, и, когда вошел Пермикин, не поднял головы; чер-
ная с проседью борода его была забрана под холщовый
фартук, чтобы не мешала.
Около печи хлопотала маленькая веснушчатая Аннуш-
ка; она старалась вытащить из печи тяжелый чугунок и
не могла. Ей помогал Павел, долговязый парень, Аннуш-
кин сродный братан. Ухват был коротковат, Павел засу-
нул руки в печь и весь перемазался копотью. Девушка за-
ливисто смеялась.
— Чего вы? —спросил Григорий и тоже расхохотался,
увидев, какое у Павла сердитое и вместе с тем озадаченное
лицо.
Чугунок вытащили втроем. Картошка была вкусная.
Ее ели в «стуколку» — окунали в рассыпанную на столе
соль.
Павел и Аннушка не могли уняться, дразнили друг
друга. Ефим Тихонович ел молча, серьезно, словно дело
делал. Он прикрикнул на молодежь:
— Угомонитесь! Да ешьте быстрей. Завтра — чуть
свет вставать.
Работа на фабрике начиналась рано. Щенников кричал
на замешкавшихся, ходил по мастерской неслышной по-
ступью на кривых ногах. Часто останавливался он около
пермикинского верстака. Остановится и молчит, таращит
по-рачьи в красных прожилках глаза.
166
Мастер помнит нетрусливый ответ уральца, кипит зло-
бой и все-таки дивуется: несказанная красота вызревает
под его руками!
Григорий не мог бы сказать в точности, сколько вре-
мени работал над изумрудами. Он снимал тонкий фасет,
открывал путь лучам света, выдвигал перед ними прозрач-
ную грань.
Одни камни получались квадратные, в прямых углах
и линиях, другие — в прихотливо сплетающихся овалах и
полукругах.
К той поре, когда шлифовка подходила к концу, ли-
стья на клене под окном пожелтели, многие опали, обна-
жив шероховатую кору ветвей.
Изумруды жили, пели, лучились зеленой игрой. Они
походили на маленькие звезды, и не верилось, что можно
протянуть руку, дотронуться до них.
Григорий подле верстака чувствовал себя таким силь-
ным, точно крылья выросли за спиной. Хочешь — взмах-
ни ими и лети.
На верстаке лежали сорок семь изумрудов.
Зимины, Ефим Тихонович и Павлушка, явились из
пильни взглянуть на работу уральца.
Павел не мог оторвать разгоревшихся глаз от камней,
завистливо прошептал:
— Дьявольская сноровка.
Ефим Тихонович смотрел, не двигаясь с места. Бороду
накрутил на кулак. Наконец спросил молодого мастера:
— Тебя как по отчеству-то?
— Отца Маркианом авали.
— Значит, Маркьяныч будешь.
Старик Зимин повернулся, пошел к дверям, но остано-
вился, услышав крик. Щенников стоял подле верстака;
одной рукой он вцепился в рукав Пермикина, другой ты-
кал в камни.
— Это что? — визжал он, разбрызгивая слюну. —
Это что?
Сбежавшиеся мастеровые увидели изумруд, который
закатился под край суконки на верстаке.
— Ты воровать? — вопил старший мастер. — Зовите
сюда сторожей!
Зимин произнес умоляюще;
— Не обижай парня, Илья Степаныч! Не позорь на-
праслиной.
167
Но уже бежали по лестнице сторожа. Григорию скру-
тили руки.
Сторожа повели юношу. Щенников, отдуваясь, поспе-
вал за ними. Он был доволен, порядок восстановлен.
По его убеждению, знакомство мастерового с фабри-
кой должно начинаться с карцера.
НАЧАЛО ДРУЖБЫ
В эти дни окрепла дружба Григория и Анны Зиминой.
Девушка в тяжелых, не по ноге больших отцовских сапо-
гах бегала через весь поселок к карцеру. В плотно укры-
той кастрюльке приносила она Григорию горячие ржаные
лепешки.
Карцер походил на самый обыкновенный погреб, — над
полем виднелся невысокий скат, вровень с землей была
отдушина без рамы, без стекла.
Старый солдат, вскинув заржавленное ружье на плечо,
как палку, ходил поодаль. Аннушку он знал; увидев ее,
благодушно улыбался в седой ус, соображая, что в узелке
найдется и для него лепешка.
Солдат садился на корточки около отдушины, деловито
грел руки об кастрюльку и начинал долгий рассказ о ту-
рецком походе.
Молодые люди не слушали его — у них шел свой раз-
говор. Аннушка видела только лицо Григория. Оно силь-
но осунулось. Волосы спутались. Девушка расчесывала их
своим гребнем.
Во время этих свиданий она вполголоса рассказывала
ему о себе, об отце, о брате.
В позапрошлом году у Зиминых случилась большая
беда. Умерла мать, и почти сразу после того чахотка заду-
шила дядю Ивана; он был камнетесом, а люди этой работы
долго нс живут.
Жена его уехала к своим, в Копорье, а сына Павлушку
отдала Ефиму Тихоновичу на выучку.
В доме Аннушка — за хозяйку. Она умеет и прясть, и
«искры» гранить. Вот только грамоту не знает, да отец
говорит, что ни к чему это.
— Принеси завтра грифелек и бумаги лоскут,— сказал
Григорий, — я поучу тебя этой премудрости.
168
— А ты будто грамотный?— удивилась Аннушка.
Ей казалось, что читать-писать умеют только дьячки,
старший мастер на фабрике и еще, наверное, царь.
Пермикин усмехнулся:
— Я и не такое знаю... Цифирное дело известно мне,
могу все, что надо, подсчитать, хоть звезды в небесах.
Глаза у девушки стали большими, совсем круглыми.
Веснушки на лице с маленьким, по-детски нежным подбо-
родком проступили еще заметнее. Юноше очень хотелось
удивить ее.
— Да что там цифирь! — продолжал он. — Я умею
разную механику делать. В Екатеринбурге на фабрике и
сейчас моя поднимальиая машина в ходу. Так и зовут ее:
«Гришкина поднимальня». Не веришь?
Щеки у девушки дрожали от сдержанного смеха. Она
знала, что Гриша все это выдумал, но побоялась обидеть
паренька, и так ему тут не сладко, в погребе.
Через несколько дней Григория Пермикина выпустили
из карцера. Понадобилось обновить каменную облицовку
в большом саду, на Драконовом каскаде, и Казни потребо-
вал, чтобы сделал это тот же мастеровой, который гранил
изумруды.
С ним увязалась Аннушка. Григорий не хотел брать ее:
— Выгонят ведь.
У девушки слезы навернулись.
— Ладно, приходи позже. — махнул рукой мастер. —
Сторожам скажешь: «Обед несу».
Он ушел с ящиком на плече, — там бренчали долота,
ручники и прочий инструмент. А после полудня в саду по-
явилась Аннушка. Она принесла ту же кастрюльку, в ко-
торой таскала ему лепешки в карцер; кастрюлька была за-
вернута в те же тряпки.
— Хоть бы обертку выбрала для такого случая пона-
рядней, — пошутил молодой мастер. — Ну, ты все же не
мешай мне. Поди погуляй, только недалеко, а то заблу-
дишься.
Аннушка прежде была здесь только однажды — в ца-
рицын день, 22 июля, единственный день в году, когда
ворота парка открывались для гуляния. Она запомнила,
как в аллеях дымно горели плошки, в глади залива отра-
жались огни иллюминации, а на усыпанных песком до-
рогах была непроходимая сутолока. Девушка испуга-
лась этого множества людей, да и стыдилась она сво-
169
его худого платьишка, убежала, не рассмотрев ничего как
следует.
Сейчас огромный парк поражал своей пустынностью.
Пахло прелыо. Под ногами шуршала опавшая листва.
Только елочки вдоль канала, ведущего к взморью, зеле-
нели. не страшась осени.
Аннушка смотрела на струи воды, которые то широ-
кими столбами летели к небу, то сплетались в звонкий, не-
престанно меняющийся и все-таки неизменный узор. Сам-
сон напрягал мышцы в страшном поединке со львом. Зе-
леный головастый дракон изрыгал из пасти бешеный по-
ток. Каменная Ева окуталась колеблющимся покровом из
серебристых брызг.
Почему-то всего больше понравился Аннушке крохот-
ный дворец на краю задумчивого озера — «Марли». В не-
подвижном зеркале озера повторялись оранжевый фасад
дворца, белый переплет его окон, густая тень аллей, схо-
дящихся к «Марли». Все было так отчетливо, полно кра-
сок и жизни, что хотелось пройтись по этому таинствен-
ному опрокинутому миру.
Заслышав шаги, девушка спряталась за дерево. Пока-
зались офицеры в треуголках; они о чем-то громко гово-
рили. Промчалась всадница на гнедом коне; она сидела
в седле боком; рука в белой перчатке натянула поводья.
Это был какой-то новый, неизвестный Аннушке мир.
Красота парка не радовала ее, подавляла. Девушка очень
любила сосновую рощу, которая примыкала к фабричной
слободе; любила смотреть, как залив бьется в берега и
волны выносят влажные прохладные камешки. То была
понятная, с детства родная красота. А тут сердце сжима-
лось от ощущения чего-то чужого, недоброго.
Ей не думалось о том, что эти колонны, пьедесталы,
ступени из мрамора, гранита, малахита вытесаны и отшли-
фованы ее дедом, отцом, дядьями...
Аннушка услышала мерный гулкий стук. Она пошла
прямиком, без дороги, и вскоре увидела покатую ступен-
чатую гору Драконова каскада и Григория, который обру-
бал плиты зубилом. Молоток падал на расплющенную же-
лезную головку, и лишь через несколько мгновений доно-
сился звук удара.
Камень попался слоистый; он осыпался, оставляя не-
ровный торец. Пермикин измучился, прежде чем пригнал
плиту к плите и скрепил их медными шипами.
170

В слободу Анна и Григорий возвращались молчали-
вые, каждый думал о своем. ..
Дома девушка ободрилась. А когда пришел Ваня Со-
колов с бабушкой, и совсем повеселела.
Соколовы жили рядом с Зимиными. Ваня, Аннушкин
ровесник, был тихим мальчуганом и вместе с тем — вожа-
ком фабричных ребятишек. Без него не обходилась ни одна
вылазка в лес за грибами или за птичьими яйцами.
Иван трогательно любил свою бабку, маленькую, сгор-
бленную, подслеповатую. Он водил ее по улицам, дер-
жа за руку. Кроме этой старушки, у него не было
родных.
С девочкой-соседкой Иван дружил. Раз притащил ей
воробьеныша, сшибленного рогаткой. Они вместе лечили
ему перебитую лапу. Птенец так и не выжил. Но мальчу-
ган жалел не птенца, а пригорюнившуюся Анютку. Он
тогда сказал ей:
— Если тебя обидит кто, мне скажи. Я сильный, я
ему трепку дам. ,.
Теперь мальчуган учился на фабрике и с недели на не-
делю должен был встать к верстаку.
У Зиминых он усадил бабушку на лавку, подал ей клу-
бок, спицы, а сам подошел к Ефиму Тихоновичу. Тот, как
всегда, по вечерам работал за своим станком.
— Я пограню, отдохните малость, — предложил паре-
нек; и доска под его ногой завела скрипучую песенку.
Работал Иван легко, грань не примерял, а делал ее
враз, сплеча.
Он почувствовал за спиной дыхание чужого человека
и чуть повернулся. Сзади стоял Григорий и пристально
наблюдал за его движениями. Тронет он рубин разок-
другой — засветится камешек.
— Смело работаешь, — одобрительно сказал Пер-
микин.
Иван ни слова в ответ; посмотрел волчонком и отбро-
сил на сукно готовые «искры».
Подошел Ефим Тихонович и позвал Григория в сени.
— Слышь-ка, парень, — озабоченно сказал он ему,
когда они стояли у отворенной двери, из которой тяну-
ло ночным холодом. — Зовут тебя в Питер, к самому
Льву Алексеевичу, графу Перовскому... Неужто стар-
шой наш мастер, змей лукавый, опять какую беду на-
кликал ? ..
/72
ПЕРОВСКИЕ
Братья Перовские были заметными людьми в Петер-
бурге. Они принадлежали к знати не очень чистокровной,
все же — сановной знати. Николай, Алексей, Лев, Васи-
лий — побочные сыновья большого барина и вельможи.
Братья именовались Перовскими по подмосковному селу
Перово, где прошло их детство.
Старший, Николай, рьяный службист, никакими осо-
быми достоинствами не блистал и благополучно скончался
в генеральском звании на посту таврического губернатора.
Но зато остальные Перовские, каждый по-своему, были
примечательны. Среди их друзей и добрых знакомых счи-
тались такие люди, как Пушкин, Крылов, Жуковский.
От отца они унаследовали поместья, широкий нрав и
внезапные припадки ярости, которые проявлялись опять-
таки по-разному. Василий в такие минуты крушил все,
что попадется под руку, метался, кричал, потрясал кула-
ками. Лев только бледнел, говорил тише обычного и ста-
новился холодно вежливым. Подчиненный, к которому он
обращался с такой изысканной учтивостью, мог считать
законченной свою служебную карьеру.
Только до двадцати лет братья шли одной дорогой:
они учились в университете и с первыми раскатами «грозы
двенадцатого года» вступили в армию.
Молодой доктор философии и словесных наук, Алек-
сей Перовский стал штаб-ротмистром казачьего полка. Он
ходил в партизанские походы, а потом дрался под Дрез-
деном и Кульмом. Василий Перовский, единственный
среди братьев до конца жизни оставшийся военным, на-
чал свое поприще не очень удачно. В Бородинском сраже-
нии ему оторвало палец на левой руке. Затем в Москве
он попал в плен к французам и был освобожден лишь
в Париже, когда туда вступили русские войска.
Лев Перовский, впоследствии целиком посвятивший
себя штатской службе, воевал более счастливо. Он вышел
невредимым из битв, где гибли тысячи: Бородино, Мало-
ярославец, Красное, а позже — Люцен, Лейпциг...
Из Франции братья вернулись людьми возмужалыми,
со своими взглядами на жизнь, не только разными, но
иногда — противоположными.
Алексей уединился в родовом селе Погорельцах и под
именем Антона Погорельского написал немало превосход-
173
ных рассказов и повестей. В пушкинской «Литературной
газете» начал он печатать роман «Монастырка», которым
зачитывались в Петербурге. Под конец жизни известный
писатель, член Российской академии, он принял пост попе-
чителя харьковского учебного округа.
Василий Перовский блестяще преуспел на флигель-адъ-
ютантских должностях. А Лев достиг неменьших успехов
на поприще чиновном.
Из всех Перовских наиболее дружны были Лев и Ва-
силий. При полном несходстве характеров они внешне
очень напоминали друг друга, — одинаково зачесывали
вперед бакенбарды, оба усвоили манеру в раздумье под-
жимать тонкие губы и жевать ими; выражение некоторой
жестокости придавали им туго обтянутые кожей сильные
скулы.
Почти в одно и то же время Василий был послан
в чине генерал-губернатора в Оренбург — усмирять непо-
корных «инородцев», а Лев — назначен вице-президентом
департамента уделов.
Как глава департамента, он стал вершителем судеб Пе-
тергофской камнегранильной фабрики.
По должности своей Лев Алексеевич был не кем иным,
как управляющим обширным хозяйством Романовых, пер-
вых и богатейших помещиков России. И управляющим
беспощадным, умеющим выжать пот из крепостных ра-
ботников.
При нем доходы царской казны возросли. Не напрасно
на честолюбивого царедворца посыпались ордена, награды,
графский титла.
Лев Перовский отлично поиимал, что гранильная фаб-
рика в Петергофе в умелых руках может дать многое, —
камень, к которому приложено искусство мастера, стано-
вится вдвойне сокровищем.
Перовский поставил во главе гранильни распоряди-
тельного Казина. А тот без промедления начал вводить
свои порядки. Перемены следовали одна за другой. Бу-
мажное производство, существовавшее в стенах фабрики,
прекратилось, полностью уступив место «каменному делу».
При гранильне начались занятия в школе для детей масте-
ровых; эта школа обучала будущих камнерезов. Казни це-
нил лучших гранильщиков и старался дать простор ик
творческой фантазии.
Все это было вполне в духе Льва Перовского. Он
174
любил искусство. Человек хорошо образованный, наделен-
ный недюжинной энергией и предприимчивостью, сам он
не был ни очень одарен, ни талантлив, но зато как никто
умел окружать себя людьми талантливыми. А это стоило
многого.
ЭРМИТАЖНЫЕ ЗАЛЫ
Лев Алексеевич Перовский жил в центре города в
большом поместительном доме на Театральной площади.
Григорий Пермикин, вызванный к нему с фабрики,
приехал на попутной подводе, доставившей в Эрмитаж
малахитовую вазу. Над этой вазой мастера работали около
двух лет. Высокая, с изящными загнутыми краями, на фи-
гурном цоколе, прекрасно отполированная, она лучилась
светом. Особенно хороши были ее ручки; они казались
сплетенными из дорогого шнура, хотя мастера выточили
их из того же камня, что и всю вазу.
Ее везли в повозке, на руках, чтобы тряска на ухабах
не повредила тонкую отделку; везли сами мастера, кото-
рые вырезали, шлифовали, полировали эту ценную вещь.
На набережной Невы около колонного подъезда повоз-
ка остановилась. Вазу внесли в широко раскрытые дубовые
двери. Шагали тихо, с осторожностью. Все молчали,
слышно было только дыхание да недружное шарканье ног.
Когда Григорий оказался в эрмитажных залах, ему
стало страшно. Страшно, что вот сейчас налетит порыв
ветра и развеет пригрезившееся видение. Но все тут было
прочно, тяжеловесно. В золоченых рамах висели картины.
Тепло просвечивал мрамор скульптур. В высокие окна
лился дневной свет. Эхо вторило шагам людей, несущих
вазу.
Этот глухой, едва различимый рокот подчеркивал не-
естественную пустоту колоссальных зал. Здесь не было ни
души. Лишь лакеи в пестрых ливреях стояли в отдалении
У стен.
То была какая-то зачарованная, прекрасная, но мерт-
вая сокровищница.
Молодой мастер спешил, — ему нужно было впитать
в себя то, что он видел вокруг; узоры серебра и бронзы,
звон хрустальных подвесков, темные тона старинной жи-
вописи, — все ато в мыслях унести с собой, чтобы потом
/75
обдумать, еще и еще насладиться совершенством форм и
красок.
Внезапно раздался окрик:
— Зазевался!
Кричал стоявший совсем рядом золотогалунный ста-
рик с расчесанной надвое бородой,
— Ну, пошел, пошел! .. Наследили, черти! ..
На набережной петергофский возчик гулко выбил одну
ноздрю, потом другую, уселся на повозку и спросил Пер-
микина:
— С нами, что ли?
Тот отрицательно качнул головой. Повозка загромы-
хала по звонкому выпуклому торцу.
По Неве проплыла белая парусная лодка. Григорий
проводил ее взглядом. Постоял, подумал и пошел через
площадь под каменные ворота, над которыми застыла ше-
стерка бронзовых коней.
За поворотом открылся шумный, в стуках карет, в
людском говоре Невский проспект.
Мастер стряхнул с себя оцепенение, вздохнул полной
грудью и лишь сейчас подумал о предстоящем разговоре
с Перовским. Отчего-то он представлялся ему похожим на
того золотогалунного лакея с раздвоенной бородой; и го-
лос у него, наверное, такой же шипящий, ненавидящий...
Далеко впереди виднелись высоко поднятые чугунные
цепи Аничкова моста. Григорий, не дойдя до него, свер-
нул направо и сразу увидел белую колоннаду, увенчанную
аполлоновой колесницей. Театр был уже открыт для пу-
блики, в стенах его прошли первые представления. Но под
крышей, у самого карниза, в шатких люльках еще рабо-
тали штукатуры, — они крепили гипсовую лепку.
Перед домом Перовского стоял швейцар с булавой.
Необычного посетителя провели в комнату, затененную
шторами, уставленную горками, за стеклом которых вид-
нелись сосуды, кубки, кувшины, кованные из меди и се-
ребра, отлитые из фаянса и фарфора. Многие из них были
стары, насчитывали, быть может, не одну сотню лет.
Человек, сидевший за столом, не поднял головы. Пер-
микин шагнул ближе и увидел, что на столе в бархатных
гнездах большого футляра лежат изумруды, его камни, те
самые, которые он гранил. ..
Мастер выпрямился, вздохнул. В упор на него смотре-
ли холодные серые глаза. Григорий был удивлен моложа-
/76
востыо графа. Он щурился и поджимал тонкие, брезгли-
вые губы.
— Твоя работа?—спросил Перовский и, выждав
ответ, продолжал, как бы про себя: — Мужик, простой
мужик, а создал такую прелесть. Откуда столько вкуса,
столько понимания истинно художественного?.. — Лев
Алексеевич помолчал и обратился уже прямо к Перми-
кину: — Молодец. Благодарю.
Мастер стоял с опущенной головой. Ему вспомнилось,
как за эту самую работу он был брошен в карцер, яму
с сырыми, обвалившимися стенками.
— Что же ты молчишь? — поднял брови Перовский.—
Ты должен ответить: «Рад стараться».
Григорий повторил вялым, упавшим голосом. Он поду-
мал. что будет, если этот граф сейчас бросит ему, так же.
как эрмитажный лакей — мастерам, сделавшим дивную
вазу: «Ну, а теперь — пошел вой отсюда, мужик!»
— Расскажи-ка о себе, голубчик, — потребовал Лев
Алексеевич.
Что мог рассказать Григорий? В детстве — ругань
пьющего с горя отца, слезы, не просыхающие в глазах ма-
тери. В юности — колотушки старших камнерезов. Какое
дело до всего этого сытому, самодовольному чиновнику за
огромным палисандровым столом?
— А знаешь ли ты грамоту? Что читал?
Мастер назвал «Повесть о Еруслане лХазаревиче»,
болотовский «Памятник протекших лет», пушкинские
поэмы.
Пораженный Перовский поднялся из-за стола.
— Да ты их где раздобыл?
— С Урала привез.—Пермнкин улыбнулся в первый
раз за все время беседы. — Поблизости от нашей фабри»
ки каждую субботу офеня с коробом книжек бродил...
Я на первые заработанные деньги себе книги купил и
сапоги... А до того и осенью по студеным лужам босиком
бегал...
— Ну, вот что, грамотей, — Лев Алексеевич пожевал
губами и выпятил подбородок. — Не следует ли тебе по-
учиться по-настоящему? Ты подумай. Я тебе помогу.
В Петергоф Григорий возвращался ночью. Он шел
пешком, и только с половины пути какой-то добросердеч-
ный парень, ехавший в телеге порожняком, взялся его
подвезти. Пермикин уселся на сыроватое пахучее сено.
/77
Он знал, что с этого пасмурного петербургского дня
в его жизни многое пойдет по-новому. Но радости в душе
не было. Телегу трясло. Юноша дремал и вздрагивал,—
ему все чудился старик, который гнал его из эрмитажного
зала.
«ПРАКТИЧЕСКИЙ, ТЕХНОЛОГИЧЕСКИЙ...»
Свое слово Перовский сдержал. Сам Дмитрий Нилович
Казин вызвался проверить познания Григория Пермики-
на. При этом обнаружилось много неожиданного даже для
такого человека, как управляющий фабрикой, который хо-
рошо знал сметливость мастеровых.
Пермикин, самоучкой усвоивший грамоту, превосходно
владел математикой, знал и основы естественных наук.
А между тем он не ведал иной школы, кроме суровой
школы жизни. У него не было иных учителей, кроме книг.
Особенно Дмитрий Нилович был удивлен, когда масте-
ровой показал ему бережно свернутую тетрадку с рисун-
ками неизвестной машины. Казин принялся листать стра-
ницы, всматривался в эскизы. Это были наброски камне-
тесного устройства. Резцам давали движение «колеса-хо-
дуны», а источником действия служил водяной напор.
Все рассчитано так точно я выражено на бумаге с та-
кой убедительностью, что не возникало ни малейшего со-
мнения: механический камнетес будет работать.
— Когда же ты успел обдумать все это? — спросил
Казин.
Лицо его сморщилось. Он провел рукой по ершику ко-
ротко остриженных волос.
— Нарисовал здесь, в Петергофе, а замыслил давно,—
ответил Григорий.
— Превосходно!—Казни задумчиво откинулся на
спинку кресла, блеснули стекла очков.—Но вот что:
скажи, велика ли выгода от сего устройства?
— Выгода? — переспросил мастеровой.
— Ну, конечно же. Сообрази: сколько денег будет
стоить сооружение твоей машины? Не одну сотню, а мо-
жет быть, не одну тысячу рублей. Так? А сколько стоит
нам живая сила, человеческая? Ни копейки.
Кровь прилила к лицу Григория. Стало жарко; он тро-
нул ворот рубахи. Выгода? А люди отдышаться не могут
/76
после работы на пильне. Выгода? А мастеровые мрут. Что
же это, если Казин, которого называют «душой фабрики»,
говорит такое?
Дмитрий Нилович рассмеялся добреньким тихим
смешком:
— Считай, что сегодня ты получил первый урок эко-
номии.
Вслед за тем управитель фабрики не без торжествен-
ности достал из ящика стола лист бумаги, развернул его,
разгладил ладонями и прочел вслух:
«В Санкт-Петербургский практический технологиче-
ский институт. По приказанию господина министра ма-
стерового Григория Пермикина надлежит принять в инсти-
тут для усовершенствования в механике, к которой он
имеет большую склонность, приобрев уже по этой части
некоторое знание и опытность».
Казин убрал бумагу в конверт и аккуратно заклеил
его. Потом подошел к Григорию, отечески положил ему
руку на плечо:
— Ну, поздравляю...
Зимины проводили своего постояльца. Ефим Тихоно-
вич расцеловался с Маркьянычем. Крепко привык он
к нему за эти месяцы.
— Студент все равно что барин.— сказал на прощанье
старик. — Позабудешь нас скоро, Гриша.
— Какой уж я барин!
В словах будущего студента слышалась горечь. Он
плотнее запахнул армяк.
Санкт-Петербургский практический технологический
институт помещался на краю города, недалеко от замусо-
ренных свалкою берегов недавно прорытого Обводного ка-
нала. Рядом с лабораториями и классами высилось не-
уклюжее, похожее на утюг деревянное здание Серапинской
гостиницы. Отсюда отходили почтовые дилижансы.
Институт был молод. Лишь первый выпуск его питом-
цев — механиков и химиков — работал на фабриках, на
рудниках. Прежде здесь располагалась «школа мастеров»,
теперь заведение, хотя и названное по-новому, обучало тех
же мастеров машинного и прочего фабричного дела. Ин-
ститут был не только не привилегированным, но прямо
предписывалось принимать в него «крепкого телосложе-
ния молодых людей не дворянского и не купеческого
звания».
179
В городе за студентами Практического технологиче-
ского упрочилась слава смутьянов. Благонамеренные обы-
ватели пожимали плечами: «Что поделаешь, такой
заквас!»
Студенты жили на полусолдатский манер — в казар-
мах, со своими старшинами и надзирателями. Формы не
носили. Одевались, как мастеровщина, большею частью
в синие блузы, в высокие сапоги. Только иные щеголи до-
полняли свой наряд фуражкой с зеленым околышем.
Безунывное студенчество шумело в казармах и клас-
сах. Вечерами бродили по едва освещенным фонарями ули-
цам, спорили, пели песни. Здесь возникало нерушимое то-
варищество, дружба на всю жизнь.
Пермикину в институте пришлось по душе. Особенно
подружился ом с черноволосым Арсением Кандыбой, ме-
хаником Адмиралтейской верфи. В Кандыбе все казалось
нескладным: и какая-то неровная, подпрыгивающая поход-
ка, и забавная рассеянность, и железные очки на коротком
носу, и куртка из домотканого холста с непомерно корот-
кими рукавами.
Молодые парни легки на насмешку. Но над Арсением
никогда не смеялись. Все недостатки прощали ему за чуд-
ный дар рассказывать. Никто не знал, о прочтенном он
повествует или то выдумка, но слушать его любили. И го-
лос у него был внятный, убеждающий.
В классе Григорий и Арсений сидели за одним столом.
В казарме их койки стояли рядом.
Однажды после занятий приятели вышли во двор, за-
громожденный штабелями березовых дров. Арсений жел-
тыми от кислот пальцами скатал снежный ком, бросил им
в Пермикина.
Снежок попал в лицо, залепил глаза. Григорий догнал
друга, толкнул его в сугроб. Из вместительного кармана
Кандыбы выпала маленькая книжечка в переплете с кожа-
ными уголками. Григорий подхватил ее, быстро раскрыл и
тотчас позабыл о своей обиде.
На титульном листе прочел он оттиснутое бледными
литерами: «Русские сказки, из предания народного изуст-
ного на грамоту гражданскую переложенные, к быту жи-
тейскому приноровленные и поговорками ходячими разу-
крашенные казаком Владимиром Луганским. Пяток пер-
вый».
Пермикин с жадностью завзятого книгочея попросил:
/80
— Дай почитать.
— Берн. Только до утра. . .
Сказки были прочтены единым духом, ночью при свеч-
ном огарке.
В казарме давно уж потушен свет. Все спят. Григорий
ле?кит на своем топчане с открытыми глазами, руки сом-
кнуты под головой. Перед ним проходят тревожащие- об-
разы прочитанного. Что это? Зачем?
Вот первая сказка. Название у нее немудреное:
«О Иване, молодом сержанте, удалой голове, спроста без
прозвища, без роду, без племени».
И начало опять-таки с детства ведомое, привычное:
«В некотором самодержавном царстве, за тридевять
земель жил-был царь Додон Золотой кошель».
Впрочем, какое уж тут «за тридевять земель», когда
у царских вельмож этакие имена: князь Панкратин, князь
Клим, князь Кондратин, князь Трофим?
Нет, не верится, что так можно сказать, и не только
сказать, напечатать о царе, пусть сказочном, но все же
царе:
«Царствовал, как медведь в лесу дуги гнет; гнет — нс
парит, переломит — не тужит».
А о сановниках его еще злее и хлеще: «Кто взят из
грязи да посажен в князи; кто и велик телом, да мал де-
лом; иной свысоку, да без намеку; тот с виду орел, да
умом тетерев. .. а кто посмышленее, так все плуты на-
голо; кто кого сможет, тот того и гложет; ну, словом, жи-
вут — только хлеб жуют, едят — небо коптят».
Но всего чуднее конец сказки. Иван царя «истребил до
последнего лоскутка, волоска и ноготка и всех сыщиков,
блюдолизов и потакал его». А сам Иван был провозгла-
шен народом государем земли той.
Вот так сказка!
Да что он, казак-сказочник, о двух головах? А может
быть, тут и впрямь сказка, бесхитростная, простонарод-
ная? В сказках всегда цари да Иваны. Нет, уж очень все
метко, не в бровь, а в глаз...
Пермикин осторожно дергает за плечо Кандыбу. Тот,
перепуганный со сна, вскакивает на койке.
— Арсюша, — шепчет Григорий, — скажи: книжка эта
запретная?
— Не то чтобы запретная, а вроде того... Чего ты
среди ночи всполошился?
181
Приятель не отвечает, сам спешит спросить:
— Л кто он такой, казак Луганский?
— Сочинитель, конечно.
— Я нс про то. Казак он взаправдашний?
Кандыба чертыхается, укутывается в одеяло.
— Дан спать. Утром наговоримся.
ДОМ НА МОЙКЕ
Дни занятий редко отличались один от другого. С утра
до вечера — скрип мелка о грифельную доску, шелест
страниц, монотонная речь учителей. Всем было давно уже
известно, что сухопарый и сутулый профессор математики,
хохолком на затылке напоминающий аиста, свою лекцию
непременно начнет словами: «Прошлый раз, милостивые
государи мои, мы говорили... о чем? ..» А отец Рафаил,
толстый и довольный жизнью вероучитель, в свой час рас-
правит поверх креста бороду и рявкнет: «Итак, братие...»
Намного интереснее было в лабораториях и мастер-
ских. Тут строгали дерево, точили железо, смешивали ки-
слоты, как на заправской фабрике.
Так шли день за днем, неделя за неделей.
Внезапно привычное течение времени было прервано
страшной вестью: на глухой окраине Петроградской сто-
роны, на Черной речке, в поединке смертельно ранен
Александр Сергеевич Пушкин.
Студенты знали и чтили великого поэта России. Стихи
его затверживали наизусть. Строфы из «Руслана и Люд-
милы», из «Евгения Онегина» выписывали в свои те-
традки.
В этот день, как и всегда, студенты приходили в клас-
сы, профессора поднимались на кафедру. Но их не слу-
шали.
Зловещий тревожный шепоток полз по коридорам.
В городе умирал Пушкин. В доме на Мойке постоянно де-
журил кто-нибудь из студентов-технологов.
В снежный январский вечер на пороге казармы по-
явился Арсений Кандыба, бледный, в расстегнутой ши-
нели. Он силился что-то сказать трясущимися губами и
не мог.
Его ни о чем не спрашивали. Все. кто находились в
182
комнате, толпясь в дверях, выбежали на улицу. Конки не
дождались. Торопливо пошли через Сенную площадь. Са-
довую, Невский. По улицам ехали извозчичьи пролетки.
У ворот мирно стояли дворники. Подвыпившие гостино-
дворцы шумно вывалились из дверей трактира.
Обычность городской жизни в эти минуты казалась
неестественной, странной...
На Мойке у невысокого, в три этажа, с выступающими
балконами дома Волконских двигалась, гудела насторо-
женным говором толпа. В течение двух дней толпа на на-
бережной не иссякала. Экипажам тут не разрешали про-
езжать, — их отсылали кружным путем, через мост. Раз-
говаривали тихо, чтобы не потревожить страдающего. Не
уходили, с надеждой ждали.
Теперь уже не останавливали тех. кто говорил слиш-
ком громко. Не было надежды. И не было Пушкина.
Два встречных людских потока соприкасались в низкой
и тесной каменной арке. Поворот. Выщербленные ступени
лестницы.
Григорий шел в толпе с томительно бьющимся серд-
цем. Как в тумане, видел он открытый гроб в узкой полу-
темной прихожей, осунувшееся лицо с крепко сжатыми
крупными губами; темно-каштановые бакенбарды казались
приклеенными к впалым щекам. В неживых, сложенных
крестом руках дымила свеча. До головокружения сильно
пахло хвоей.
Студент хотел мгновением дольше задержаться у гроба,
но толпа, подталкивая, вынесла его на лестницу и в гар-
деробную. Здесь Пермикин прижался к стене. Он добрал-
ся до угла и прислонился к шубам, наваленным на стул.
Наверно, он простоял здесь долго. Ни о чем не думалось.
Слушал, как кровь бьет в виски.
В гардеробной то и дело появлялись люди в темных
сюртуках, с высокими белыми воротничками, подпирав-
шими щеки. Доктора. Родные. Близкие.
Раздался резкий звон шпор. Адъютант из дворца, за-
тянутый в мундир с серебряными шнурами, поднимался
по лестиице.
Из толпы внушительно сказали:
— Тише.
Адъютант замедлил шаг.
Дверь приоткрылась. На площадку вышел человек
с отекшим от бессонницы лицом. У него были спутанные
/85
длинные волосы, большой красноватый нос и светло-се-
рые. удивительно прозрачные глаза.
Человек медленно отколол от двери листок бумаги —
бюллетень, которым несколько раз в день сообщалось
приходящим о состоянии поэта. Он убрал листок в кар-
ман и ушел.
Пермикин посмотрел ему вслед и спросил старика, ко-
торый дежурил при шубах:
— Кто это?
— Владимир Иванович Даль, — ответил старик и
почтительно добавил: — Казак Луганский.
АМЕТИСТОВЫЙ ГЛАЗОК
Шел ладожский лед. Студенты сбегались на Неву лю-
боваться необыкновенным зрелищем. Такого дружного и
сильного ледохода не бывало.
Дни наступили солнечные, Нева быстро согнала в за-
лив свои белые оковы. И вдруг снова стала под озерным
льдом с Ладоги.
Удивительно было видеть забитую сверкающими глы-
бами реку под ярким солнцем.
У берегов глыбы спаялись, застыли. Но на середине
реки медленно и безостановочно двигались в густой мел-
кой шуге.
Григорий наблюдал ледоход с моста. Зеленые, прозрач-
ные льдины наползали на деревянные устои, ломались, пе-
ревертывались, уходили под воду. Над Невой слышался
непрестанный звон, не грохот, не скрежет, именно звон,
будто рассыпается хрусталь.
Пермикин смотрел вниз, и ему казалось, что лед стоит
на месте, а движется мост, так стремительно, что вот-вот
выскользнет из-под ног. От этого голова кружилась.
На излучине, там, где широкий рукав огибает Петро-
павловку, затерло рыбацкую лодку. Люди баграми отби-
вались от ледяного напора. Когда до берега оставалось
еще сажен десять, один из рыбаков вскочил на льдину;
она под ним накренилась, обнажила зеленое ребро, но ры-
бак был уже на другой и с той перескочил на третью. Вот
он на берегу, зацепил веревку за дерево, подтягивает
лодку.
184
— Молодец! — обрадованно произнес Пермикин и по-
шел в институт.
Все свободное от занятий время Григорий обычно про-
водил в мастерской. Скинет куртку, засучит рукава, и он
снова не студент, а мастер. Тянуло его к верстаку, к ра-
боте, к железу, к камню.
Теперь, когда юноша знал природу этих материалов,
ему казалось, что только ими и можно выразить то, что
складывается где-то в глубинах души.
Он гранил аметист алмазной гранью. Камень необъяс-
нимо менял цвет. Иногда он казался фиолетовым, а вре-
менами — темно-синим.
Когда от усталости ослабевала точность руки, держа-
щей резец, студент отдыхал за другой работой.
На том же верстаке он развертывал чертежи, в тяже-
лые губы тисков важимал бруски железа, опиливал их,
вымерял, рассверливал и вновь пилил.
Он работал у тисков мерными и плавными взмахами.
Волосы падали на лоб. Под рубахой обозначались выпук-
лые, напряженные мускулы. Опилки серебрили пальцы...
Григорий выполнял в металле задуманную им камне-
тесную машину. Предназначал ее для открываемой в Пе-
тербурге мануфактурной выставки.
Для выставки строились сараи на Адмиралтейской
набережной. Пермикин частенько ходил туда высматривать
место своей машине. Ему предстояло показывать публике
способы отделки камня; он немало часов потратил, чтобы
подобрать мрамор, удобный для обработки и обещавший
красивый узор.
Как-то к вечеру, возвращаясь с Адмиралтейской на-
бережной, юноша увидел у ворот института человечка, си-
девшего, пригорюнясь, на бревнах. Он еще подумал: «Кто-
то обидел человечка», — прошел было мимо, но его оклик-
нули:
— Гриша!
Пермикин обернулся и вскрикнул, протягивая руки:
— Аннушка! Здравствуй, Аннушка!
Она все такая же тоненькая, веснушчатая; так же тор-
чат концы платка, и совсем уж забавно, что она протянула
ему узелок с домашними петергофскими жамками. А в гла-
зах у нее бьется что-то новое, непонятное, и в то же время
до странности знакомое.
Аннушке Зиминой было неловко оттого, что она каза-
185
лась себе такой крохотной рядом с возмужавшим Григо-
рием, и оттого, что жамки совсем остыли.
— Я тебя весь день жду, — сказала девушка.
Ей не хотелось рассказывать о том, как она упраши-
вала отца отпустить ее в город, как долго ехала, и все ей
казалось, что не доедет. Григорий и не дал бы ей гово-
рить. Он от радости мальчишествовал — подхватил ее
под острые локотки, поднял в воздух, снизу вверх посмо-
трел в ее глаза.
Аннушка совсем растерялась.
— Что ты, что ты! Люди видят. Стыд какой!
— Мы с тобой сейчас удерем отсюда, — предложил
юноша.—Только жди меня не здесь, а вот там. у за-
бора. ., Вечером у нас ворота запирают. Я мигом, надзи-
рателю покажусь.
Они пошли через весь город. За разговором и не заме-
тили, как очутились па Петроградской стороне, в садике
у крепостного кронверка.
Анна, торопясь и сбиваясь, рассказывала о петергоф-
ских неурядицах. Отец сильно прихварывает, надрывно
кашляет, сердится, грозит кому-то, порой совсем как в
беспамятстве бывает. А все-таки на фабрику каждый день
ходит, — палку выстрогал себе кленовую, идет, опирается,
борода на плечо отлетает... Павел по-прежнему в пильне
работает. Со старшим мастером не ладит. Щенников — ему
слово, Павел — два в ответ, непокорствует.
Зато Ванюшка Соколов всех радует. Выровнялся таким
мастером, что люди удивляются. Ванюшке дают на отдел-
ку самые дорогие камни. Казни говорит, есть вкус у пар-
ня. .. А бабушка Сокольчиха живет и здравствует; как
лозинка в бурю, гнется, а не сломится...
Час был поздний, ночной. Но не темнело. Над без-
молвными улицами спящего Петербурга, над Невой держа-
лись прозрачные сумерки. Они гасили все краски, и город
казался однотоннее, стройнее и строже. Лишь речные вол-
ны отливали на скате тускло мерцающим серебром. В этом
успокоении, в этой глубокой тиши, казалось, нельзя гово-
рить громко.
Подошли к мосту. Как раз в это время пронзительно
зазвонил колоколец.
Мост начал медленно раздвигаться на громоздких по-
качивающихся понтонах.
Со стороны дворца подходил корабль, на котором све-
186
тились круглые оконца. Снасти на высоких мачтах были
убраны.
А колоколец все звонил и звонил.
Девушка изо всех сил сжала руку Григория. Он на-
гнулся, заглянул ей в лицо и поразился перемене. Куда
подевались веснушки? И нос стал нс такой остренький.
А глаза — как тот самоцвет: ведь вечером они были свет-
лые-светлые, чуть тронутое синевой, а сейчас — почти
черные.
— Аннушка, аметистовый ты мой глазок, — сказал
Григорий и обнял ее за плечи. — Скоро-скоро вернусь в
Петергоф, домой.
— Домой?—переспросила Анна.
— Домой! — твердо сказал он.
ШАТРЫ НА АДМИРАЛТЕЙСКОЙ
Выставка мануфактур открылась в конце года, в рож-
дественские дни.
Над дошатыми строениями на Адмиралтейской набе-
режной — зарево от множества огней. Людская толчея не
иссякает до ночи. Всем интересно взглянуть на произве-
дения художеств российских. Многое вызывает удивление.
Упираясь мачтами в крышу, на деревянных полозьях
покоится шхуна под парусами. А вокруг чего только нет!
Вороненой сталью отливает всяческий инструмент. Тут же
стоят тугие, до краев полные мешки с пшеницей. А даль-
ше, подле высоких деревянных станов, сукна и полотна
растянуты с пола до потолка, ковры радуют глаз живыми
узорами, похожими на цветущий луг. Фарфоровые вазы
в ряд выровнялись на полках — легкие, хрупкие, дотро-
нуться страшно.
Досужие посетители останавливаются у «паровой ма-
шины силою в две лошади, со всем прибором», которая
доставлена сюда от Александровского литейного завода.
Известные фирмы прислали на выставку напоказ свои
лучшие товары. Среди богатой пушнины, медных слитков,
аршинных стерлядей в стеклянных чанах кто посмотрит
на скромные изделия российских изобретателей? А между
тем здесь много замечательного: и часы-хронометр меха-
ника Ивана Толстого, и платиновая реторта, сделанная
/87
мастером горного корпуса Трофимом Акимовым, и певу-
чая скрипка работы Ивана Батова.
Никто не задерживается возле затерянных, затертых
в углы вещей. Говор. Топот. Слышатся азартные голоса,
звучит рукобитие, как на ярмарке. Приказчики расхвали-
вают товар.
На выставке идет торг. Не один фабрикант, не один
купец наживется в эти рождественские дни.
Много народа в «камнедельных шатрах». Три граниль-
ни прислали сюда вещи редкой красоты: из Петергофа —
малахитовые шкатулки причудливого фасона, из Екате-
ринбурга — мраморные чаши и канделябры, с Колывани—
многопудовую, но красивую, как цветок, вазу, выточенную
из цельной глыбы темно-серой алтайской яшмы.
А на витринах и в ларцах под стеклом переливаются
огнем «узорчатые каменья», самоцветы: льдисто-голубой
топаз, красноватый турмалин, зеленый звездчатый сапфир,
кроваво-алый гранат, золотистый янтарь, источающий
лунный свет берилл. Тут же стояли верстаки и станки, на
которых для образца гранились и шлифовались камни.
Гранильщики, смущенные вниманием публики, одетые в
вышитые праздничные рубахи, работали с серьезными, на-
пряженными лицами.
Один только Пермикин не замечал толпившихся лю-
дей. Он впервые пустил в ход свою «камнетеску», и она
действовала отменно. Мастер расстегнул ворот рубахи,
обнажил мускулистые руки. Расчетливым взмахом отры-
вал он от земли тяжелые глыбы и бросал их под резцы.
Дамы в золотые лорнетки рассматривали машину и
силача-работника.
Вслед резцам вихрилась пыль. Пот проступил на лице
Григория. Глаза горели.
Никто из стоящих рядом, конечно, не мог знать, что
сегодня у этой машины в последний раз работает крепост-
ной мастер Григорий Пермикин. Завтра он уже не кре-
постной, а свободный человек.
Технологический институт закончен. Завтра Пермикин
получит серебряные часы за успехи и грамоту-патент на
«чин четырнадцатого класса».
Ох, свобода, она — как воздух! Есть он — не замеча-
ешь. А нет — задыхаешься.
Только один человек из тех, кто любовался работой
мастера, понимал все его мысли. Арсенин Кандыба грустно
188

посматривал из-за выпуклых стекол очков. И он завтра
получит грамоту, чин, да что из того? ..
Григорий остановил машину и кивнул Арсению. Они
вышли на набережную. Пермикин набросил поддевку пря-
мо на рубаху. Над городом в черной выси светились звез-
ды и гулял холодный ветер.
Тонкими пальцами Кандыба ухватил петлю и пуговицу
на поддевке товарника.
— Застегнись, простынешь.
Но застежки не сходились на глубоко дышащей груди.
— Арсюша, — звучно сказал мастер, — ну, подумай:
какой день наступает.
Кандыба молчал.
— Свободными людьми идем в жизнь.
Не выдержал Арсений, спросил:
— Ты это всерьез?
— Рыбья кровь у тебя, очкастый, — вспылил Г ри-
горий.
— Видать, тебе в самом деле первый чин по табели
о рангах вскружил голову.
— А ты не рад? Правду ответь.
— Чему радоваться-то? — Арсений снял очки, спря-
тал их в карман. — Теперь ни тебя, ни меня нельзя за-
просто выпороть на съезжей. Велика радость.
Григорий не сдавался; ему так не хотелось уступить
крупицу счастья, выпавшего на его долю.
— Нет, не скажи. На нас нынче и крикнуть не смей,
а то — в благородный суд.
— Понадобится, в бараний рог согнут и пищать не
велят.
— Недобрый ты человек.
— Разберись, я ли недобрый, жизнь ли лютая.
Без колебаний Арсений разрушал волшебный замок,
построенный приятелем-однокашником. «Пусть уж лучше
я это сделаю, чем рука недруга». Он ведь знал характер
товарища. Крепок, силен, а не гибок. Такой не склонится
под ударом судьбы, переломится.
— Назову тебе пример,— спокойно растолковывал Кан-
дыба, будто не о горечи своей жизни говорил, а о чем-то
чужом, постороннем. — Парни мы с тобой взрослые, время
семьей и домом обзаводиться. Так, что ли? У каждого есть
девушка, что сердце зазнобила. Про тебя не знаю; может,
ты чиновницу или дворянку возьмешь. А у меня давно уж
190
уговор со своей, фабричной. Ну вот, поженимся. Ребятиш-
ки пойдут... Да ведь жена-то крепостная и дети крепост-
ные. Их у меня, при моем-то четырнадцатом классе, могут
взять и продать на другую фабрику. Понял? .. Так что не
заносись покуда, свободный человек... Ну, прощай, до
завтра!
Пермикин, одинокий, стоял, прислонясь к столбу у вхо-
да в шатер. Кругом суетилась, спешила, перекликалась
публика.
Лошадь, взявшая с места, бросила мастеру в грудь
ошметок грязи. Он не стер его.
Кто ведает? Может, прав Арсений. Но не мог он про-
стить ему эту правду.
За порогом Технологического жизнь развела их по
разным дорогам. Казалось, навсегда.
ФАБРИЧНЫЙ МЕХАНИК
Пусто и холодно в горнице у Зиминых. Словно какой-
то рок тяготеет над этой семьей. Беда за бедою падают
на нее.
Ефим Тихонович уже не встает с постели. Он лежит
в своем закутке, под тулупом. Его трясет лихорадка, ка-
шель сотрясает все тело. Видать, не намного переживет
брата, — и у него та же грудная болезнь.
Анна совсем выбилась из сил. От отца на шаг уйти
нельзя, — ему боязно оставаться одному. Если не видит
дочку и в избе тихо, кричит:
— Аннушка, поди сюда!
А тут надо с хозяйством управиться да хоть на хлеб
денег добыть. Ефим Тихонович не успел доделать пол-
дюжины рубиновых «искр». Девушка сама догранила их,—
к станку-то она давно привычна.
Илья Степанович Щенников зашел навестить старика,
увидел Анну за станком, ухмыльнулся:
— Ловкая ты, ладная.
Девушка не ответила, только в сердцах на доску силь-
нее жмет, колесо так и жужжит.
Старший мастер подкинул на ладони готовые «искры».
— Добро, красавица. Ну вот, сделаешь камешки.
А продавать как?
191
Вздохнул. Посопел волосатым носом. Голос у него стал
елейный, как у дьячка.
— Знаю, про меня в слободе говорят, будто и злой я,
и рука у меня тяжелая, и душа скаредная. А врут, все
врут. Я добрый. Я всегда помогу хорошему человеку...
Хочешь, твои «искры» продам? .. Завтра в город поеду,
приноси камни до света, отвезу их знакомому ювелиру.
Как не помочь сиротине? ..
Ночь. Анна у станка работает. «Вжик-вжнк» — напе-
вает колесо. Голова клонится все ниже, ниже. Вздрогнула.
— Дочка! Дочка! — зовет отец. — Покажи камни, чего
мешкаешь?
Девушка поднесла к кровати светец и рубины на хол-
стинке. Старик с трудом поднялся на локте—костлявая
грудь под рваной рубашкой поднималась н опадала, —
шевельнул пальцем «искру», закричал:
— Ты посмотри, ведь камень испортила. Грань зава-
лила!
Глухо закашлялся.
— Я сейчас, батюшка, я исправлю,— успокаивает Анна
и спешит к станку.
Равнодушно и ровно шумит приводной ремень. Кру-
тится колесо. Глаза совсем слипаются.
Утром девушка отнесла шесть рубинов Илье Степа-
новичу. Она застала его уже на лошади.
— Вовремя поспела, — одобрил Щенников. — Вечером
за деньгами приходи.
Вечером старший мастер заплатил ей только за три
камня.
Анна знала цену «искрам», посмотрела на медяки на
ладони и, густо покраснев от стыда, точно не у нее, а она
украла, промолвила:
— Маловато, Илья Степаныч.
— Камешки с изъяном, — мастер сокрушенно сложил
руки на животе. — Ювелир не дает больше, уж я его ула-
мывал. ..
Не у кого девушке заступы попросить, пожаловаться
некому. У соседей своего горя вдоволь. Разве братану ска-
зать? К нему и пошла.
Павел Зимин давно уже не жил с дядей. Он женился и
перебрался к тестю.
Павел, как узнал о новой неправде Щенникова, кула-
ком грохнул по столу:
192
— Выколочу же я у него эти гроши! Отольются ста-
рому черту твои слезы, сестра!
Анна знала, что братан ничего не выколотит. А все-
таки легче — разломила обиду.
В сенях своей хаты девушка больно ударилась о сун-
дук, стоявший поперек дороги. В горнице кто-то разгова-
ривал с отцом.
Анна перешагнула порог и сразу встретилась глазами
с Григорием, ну, словно он так все время сидел и смотрел
на дверь, ждал ее.
— У нас гость, дочка, — бодро, повеселевшим голосом
кинул ей отец.
Пермикин поднялся:
— Не в гости я к вам, Ефим Тихонович, а, коли до-
зволите, постояльцем, по-прежнему.
Так и поселился он у Зиминых. Казин не советовал:
— Мог бы теперь получше квартиру найти. Хочешь,
велю сыскать?
— Не к чему, — уклонился Грнгорий, — я человек оди-
нокий, родных у меня нет, а к Зиминым привык.
Мастер, получивший образование в Технологическом
институте, на фабрике ценился. Он стал правой рукой
управлякицего по всем делам, касакнцнмся технологии.
Друг друга они уважали.
Пермикин многократно имел возможность убедиться в
том, что Казин отлично знает фабричное дело. Но во мно-
гом их мнения сталкивались непримиримо. Мастер в раз-
говоре искал убедительных слов, горячился, забывал высо-
кий ранг собеседника. А тот хитровато щурил монголь-
ского разреза глаза и водил ладонью по колючим волосам:
— Пока еще я здесь управляю, и порядки на фабрике
будут мои, а не твои.
В таком споре была бесповоротно решена судьба пер-
мнкинской камнетесной машины. Дмитрии Нилович вос-
противился ее применению.
— Невыгодное дело, — твердо повторил он, — нет, не-
выгодное.
И поднялся с кресла, давая тем знать, что разговор
окончен.
Но мастер был упрям. Он хотел тронуть иные струны
в душе этого человека.
— Дмитрий Нилович, выслушайте меня,— просил Пер-
мнкин. — Я свидетель тому, как вымирает целая семья.
7 Старые мастере
193
Последние дни доживает Ефим Зимин. Брат его давно
в могиле. Чахотка — повальная болезнь камнерезов: в ма-
стерской они дышат не воздухом, а толченым камнем.
— Жизнь человеческая, — строго перебил его Казин,—
в руках божьих. А рабочих у нас излишек... Вот что ска-
жи мне, Григорий Маркьяныч: осмотрел ты водосливные
черпаки, годятся они?..
Горько было механику, так горько, что на какое-то
время мир в его глазах помутнел. Снова сталкивался он
с этим страшным, беспощадным словом: «выгода»!
Можно спорить, казалось ему, когда машина еще на
бумаге, в рисунке. Но ведь она — в металле и действует,
как задумано. Неужели Казин не поймет?
Так и осталась камнетесная машина на выставке, ни-
кому не нужная, позабытая, детеныш, рожденный до
поры.,.
Боль неудачи притуплялась постепенно, с каждым про-
шедшим днем. Работы у фабричного механика много. Он
переделывал деревянное ложе водоводов, чтобы увеличи-
лась сила, падавшая на лопасти. Переставлял верстаки
в ограночной.
Замыслил он разделить работу на два задела: одни
мастеровые обдирают камень начерно, другие начисто от-
делывают его.
Казин на все это взирает с одобрением. Не нахвалится
механиком. «Характером — кипяток, — размышляет управ-
ляющий, — не беда, молод, к зрелым годам поостынет».
Дома Григория ждала Анна с тихим приветным
словом.
Каждый день сокращал сроки Ефима Тихоновича.
Жизнь угасала.
Близкий конец не страшил его. Он умирал просто.
Кто-нибудь из фабричных стариков зайдет, спросит:
— Живешь еще?.
Ответит:
— Живу покуда.
— Отмаешься скоро.
— Да, скоро...
В свой последний час Ефим Тихонович пвзвал Гри-
гория и Анну. Он благословил их на совместный путь,
велел жить в ладу и честности.
В обветшалом домике на краю слободы начиналась
новая, молодая жизнь.
194
ПРОИСШЕСТВИЕ НА ПРУДУ
Никогда еще в камнегранильне не было так много ра-
боты, как нынче. Да и работа невиданная. Под руками
у мастеров не камешки, а тяжеленные камни, монолиты.
Не на тысячи рублей, на миллионы. Дела не на месяцы,
на десятилетие.
Строится, разрастается Петербург. Красота ему нужна
на века. А для того иного материала нет — только камень.
Год за годом промчались в непомерном труде, радую-
щем человека и отнимающем у него силы. Год за годом
резцы грызут породу, а формы едва лишь проглядывают
из огромных первозданных глыб. Так брезжит рассвет,
одолевая мглу.
Вот эти колонны уральского малахита украсят Зимний
дворец. Эти столешницы из пурпурного орлеца с черными
пятнами и ветвящимися жилками будут поставлены в
Эрмитаже. Восемь наборных малахитовых колонн, каждая
высотой почти в четырнадцать аршин, и две колонны
поменьше из синего бадахшанского лазурита назначены
для Исаакиевского собора — нарезались плитки к ним.
Железными долотами, негромко, без остановки упрямо
долбят люди камень. Монолиты на этажи не втащить. Они
оставлены на фабричном дворе. Над ними построены кры-
ши на сосновых столбах. Сюда подтащены верстаки, то-
чила, горны.
В мастерских шлифуются, отделываются части помель-
че: барельефные накладки, плитки мозаичного набора.
Свет в доме над заливом не угасает теперь до позднего
часа...
Фабричный механик за эти годы возмужал, раздался
в плечах; темно-русая, с рыжинкою, бородка опушила
щеки. По двору, по мастерским ходит неторопливо. Он тут
каждый закоулок знает. И без него здесь никакая работа
не делается. Нужно ли устроить подъемники, чтобы одо-
леть тяжесть, или подготовить состав для гипсовой основы
крупной вазы, либо неразличимо перекрыть трещинку,
внезапно расколовшую камень, — обращаются к Маркья-
нычу. Уж он непременно, что надо, придумает, сделает.
Камнерезы понимают: не придет на фабрику управляю-
щий, ничего не случится, все своим порядком образуется,
умрет старший мастер — люди только порадуются.
Но если не будет на фабрике механика, все пойдет ку«
7»
195
вырком, вразнобой, без толку. Крепко прирос Маркьяныч
к фабричному делу.
В правом флигеле-пристроечке работает молодой, куд-
рявый и статный мастер Иван Соколов. Все тут заведено
по его характеру. Ни громкого стука, ни громкого слова.
Соколов действует руками плавно, с большой силой. Пла-
стина не идет на место, — не ударит молотком, а слегка
подточит торец, и пластина мягко опустится в гнездо.
То, что делает Иван, издавна зовется «русской мозаи-
кой», придумана она в стародавние времена русскими
умелыми людьми. Мастер не вытачивает колонну из доро-
гого лазурита. Нет, он работает над простым серым стол-
бом. выточенным из пудожского камня. На этот столб, на
клейкую мастику садит тесно пластину к пластине. Подо-
браны они так, что одна как бы продолжает узор другой.
Трудная работа. Но то лишь полдела, главное — впереди.
У Ивана редкий талант шлифовалыцика. Несколько
месяцев подряд отделывает он колонну: то песком разного
зерна, то медью, то оловом, то суконками. В эти недели
в мастерскую никого не пускает, даже и управителя. Не
потому, что тайну какую бережет. А просто не любит ма-
стер, когда лишние люди подле верстака крутятся.
Двери откроет, когда все будет готово. Принимать ко-
лонну является сам Казин. Человек он требовательный.
Но придраться не к чему. Стыки между пластинами отли-
чить невозможно. Цельный монолит — и только.
Старики правду говорят, что такого шлифовалыцика,
как тихий, не велеречивый Иван Соколов, не припомнят.
В пильне по-прежнему орудует Павел Зимин, теперь
уж без Ефима Тихоновича, один с подмастерьем. Душно.
Жарища. Павел повязал нос и рот платком, тянет через
него воздух. Но так ведь не надышишься. Белая ткань
через час становится серой. Зимин срывает платок. К кон-
цу дня глаза у него наливаются кровью; он сплевывает
густо-черную слюну.
Одно хорошо — старший мастер сюда заглядывать не
любит. Готовые плиты принимает на дворе. Вымеряет их
веревочкой с узелками. Велит снова и снова отесывать
края. Ну, какая вто мера — узелки?
— Проверяй аршином, — просит Павел.
— Мои узелки правильнее твоего аршина,— злорадно
хохочет Щенников. — Давай, давай, переделывай!
А если иная плита окажется недомерком, старший ма-
196
стер делает отмету в книжечке: «Штраф за испорченный
материал*.
Будь они прокляты, эти узелки! Зимина бьет дрожь от
досады, от гнева.
Он возвращается в мастерскую и пилит вечер напро-
лет — не в урок.
Шумят ремни на шкивах, медленно движутся резцы
в напряженных руках мастеровых.
Однажды, в самый разгар дня, по мастерским про-
несся слух: Щенников тонет в водоеме на фабричном
дворе!
По лестницам затопали десятки ног. Люди сбегались
к водоему.
Илья Степанович захлебывался на «амом глубоком
месте пруда. Ему бросали веревки. Но посинелыми, скрю-
ченными пальцами он не мог ухватиться за них. Щенников
кричал истошным голосом:
— Спасите, братцы. Помоги-и-ите!
Его голова то исчезала, то появлялась на поверхности,
раскрытым ртом он хватал воздух вместе с водой.
Вот уж и головы не видать. Вдруг кто-то разбежался
и, подняв тучу брызг, кинулся в пруд. Несколько взмахов
саженками—и над водой мелькнули босые ноги нырнув-
шего. Через минуту человек появился с тяжелым, обмяк-
шим телом мастера в руках. И тогда все увидели, что че-
ловек этот — Павел Зимин.
Он плыл, загребая медленно и сильно.
Старшего мастера положили на берегу, на ряднину.
Ему мяли живот, сгибали руки, ноги, пока изо рта не
хлынула вода. Грудь колыхнулась дыханием. Щенников
раскрыл мутные глаза. Казин нагнулся над ним:
— Как же ты неосторожно так, Илья Степанович?
Оступился, что ли?
Мастер, с трудом поднимая веки, оглядел столпивших-
ся людей и уперся глазами в Павла Зимина, который
стоял рядом и обжимал на себе мокрую рубаху.
— Он потопил меня, дьявол, — прохрипел Щенников и
закрыл глаза.
Прошло несколько дней. Илья Степанович, еще более
злой, чем обычно, носился по фабрике, орал на мастеро-
вых. А Зимина держали под караулом в сарае, на полиц-
мейстерском дворе. Одичалый, обросший бородой, он ва-
лялся на соломе.
797.
Павел ждал решения своей судьбы. На допросе он не
отрицал, что поспорил с мастером и сгоряча толкнул его
в пруд.
Для начала пильщика избили так жестоко, что теперь
он мог повернуться набок только с тяжким стоном.
У изголовья его сидел фабричный механик и глубоко
вздыхал:
— Эх, что же ты наделал, Паша? Как теперь будешь?
— Жизни нет, Маркьяныч,— ответил Зимин, скрипя
зубами. — Все идет пропадом.
— Одного не пойму, — вслух удивился механик: —
Если ты его потопить хотел, так спасал-то зачем?
Павел поднялся, зашептал пересохшими губами:
— Не выдержал. Понимаешь, не выдержал... Я в пер-
вый раз увидел, что жизнь человеческая, как огонек: ду-
нул— и нет ничего.., Я ведь на своем веку и котенка не
обидел. А тут, на пруду, услышал крик, такой жалобный,
обо всем позабыл..,
Старейшие камнерезы вечером собирались в доме Пер-
микина. Они в один голос просили механика заступиться
за Павла, не дать ему погибнуть. Да разве надо было
просить о том Маркьяныча?
Он говорил о Зимине с управляющим фабрикой. Тот
наотрез отказался вмешиваться в это дело:
— Сегодня твой Зимин вздумал старшего мастера
утопить, а завтра до меня доберется. Нет, я преступникам
не потатчик.
— Что грозит ему?
Каторга. На хороший конец, имея в виду, что он
же и вытащил Щенникова из пруда,— поселение в Сибирь.
Механик решил поехать в город к Перовскому и рас-
сказать ему обо всем, что произошло на фабрике.
СТАРЫЙ ЗНАКОМЕЦ
В доме на Театральной площади было людно. Мрамор-
ную лестницу устилали коврами, на ступени ставили паль-
мы. Из дальних комнат доносился звон посуды.
У Перовских готовился семейный праздник. В такой
день Льву Алексеевичу было не до петергофских дел.
Механик только мельком и видел его. Он прошел через
198
вестибюль под руку с высоким человеком в черном
сюртуке.
— Ты это хорошо придумал, Владимир Иванович: не
слыть, а быть!—сказал Перовский. Помолчав, он повто-
рил, с удовольствием отчеканивая слова: — Не слыть, а
быть! Право, хорошо!
Перовский даже не заметил посетителя. Но его собесед-
ник через несколько минут вернулся в вестибюль и напра-
вился прямо к механику. Лишь сейчас Григорий Маркья-
нович узнал этого человека: впервые видел он его не-
сколько лет назад, в квартире на Мойке, в день смерти
Пушкина.
С тех пор Владимир Иванович Даль очень переменил-
ся. Волосы поредели, щеки и виски запали, глаза ушли
в глубину орбит, отчего надбровные дуги казались еще
более выпуклыми.
Владимир Иванович расспросил Пермикина, кто он,
откуда, и сказал, что сегодня Перовского повидать не
удастся.
— Может быть, мне расскажете суть вашего дела, —
предложил Даль, — я секретарь удельного ведомства.
В маленькой комнате с антресолями, куда Владимир
Иванович ввел посетителя, было темновато. По стенам ее
сплошь тянулись книжные полки. Свободным оставалось
только распахнутое квадратное окно, на карнизе которого
толклись и сердито пищали воробьи. Григорий Маркьяно-
вич сел в кресло возле окна, но воробьи не обратили на
него ни малейшего внимания, продолжая клевать щедро
насыпанные хлебные крохи.
История Павла Зимина заинтересовала Даля именно
тем, что пильщик в последнюю минуту кинулся спасать не-
навистного ему человека. Он обещал непременно погово-
рить с Перовским о судьбе пильщика.
Григорий Маркьянович поднялся, собираясь попро-
щаться. Но хозяин комнаты снова усадил его в кресло.
— Расскажите м*е о себе, — попросил он.—Мне ка-
жется, вы человек занятный. Идет? Расскажете?
Беседа с известным писателем была приятна механику,
да к тому же он казался ему давним-предавним знакомцем,
очень приветливым и дружелюбным. Пермикин мало рас-
сказывал о себе, больше об уральских селах, о промыс-
лах, о лесных пасеках, о разных случаях из горщицкок
жизни.
199
Даль время от времени прерывал его, переспрашивал:
— Медуницами у вас пчел называют? Ах, чудесно!
Ах, какое слово! От него так и веет сотовым духом. А что
такое заплот? Забор? А гольцы? Вершины гор? Любые
вершины? Нет, только безлесные?
Карандаш в руках Владимира Ивановича так и бегал
по бумаге. Он записывал незнакомые слова. Механику ка-
залось, что все уже пересказано, когда Даль спросил:
— Ну, а пословицы вы знаете?
Пермикин улыбнулся. Это очень напоминало игру в
слова, когда ребятишки хвастаются, кто больше мудреных
слов знает.
— Какие пословицы нужны?—продолжая улыбаться,
задал вопрос механик.
— Все равно, какие помните. Лучше о том, что ближе
вам, — о ремесле, о работе.
— Что же, слушайте. У нас говорят: «Умудряет бог
слепца, а черт кузнеца».
Это походило на веселую дерзость. Владимир Ивано-
вич посмеивался, записывая.
— Еще говорят: «Мерка дело красит», «По мерке ма-
стера знать».
Даль задумался.
— Никогда, никогда не перестану дивиться уму народ-
ному,— тихо произнес он. — Ведь как сказано; по мерке
мастера знать. Мера и в искусстве — все.
— Вы расспрашивали, — прервал его раздумье меха-
ник,— можно ли теперь и мне спросить?
— Пожалуйста, Григорий Маркьяноннч.
— Зачем вы все эти слова записываете?
— Так я же сочинитель. Для меня слово все равно
что для плотника — дерево, для булочника — тесто.
— А что такое: не слыть, а быть?
— Откуда энаетс? — удивился Даль. — Таков новый
девиз герба Перовских. И знаете, скажу по секрету, это
тоже народное присловье; пуоть-ка оно красуется в гербе
графа Российской империи...
Был у Пермикина еще вопрос, но задать его не посмел,
отложил до другого раза.
С этого необычного разговора завязались отношения
между писателем и механиком. Нет, эти отношения не
были дружбой. Для Даля Пермикин явился одним из его
бесчисленных «корреспондентов».
200
Значение этого слова нужно объяснить. Многие в го-
роде домогались встречи с влиятельным секретарем уде-
лов, человеком, которого называли «правой рукой Перов-
ского». Но Владимир Иванович был неуловим для мундир-
ных посетителей.
Двери его комнаты, заставленной книгами, в таких
случаях нс открывались.
Бывал там только тесный кружок друзей и те, кого
Даль именовал своими «корреспондентами». Этих, почти
всегда простых людей, мастеровых, приезжих крестьян,
Владимир Иванович сам залучал в свое уединение и по-
долгу беседовал с ними.
Каждая такая беседа пополняла новыми словами, но-
выми пословицами толстые записные книжки Даля.
Владимир Иванович был ласков и внимателен к петер-
гофскому механику, как и ко всем, кто помогал ему делать
великое дело собирания народной речи.
А для Пермикина Даль стал больше, чем другом, —
любимым писателем, учителем жизни.
С тех пор Григорий Маркьянович при каждом своем
приезде в Петербург непременно заходил к сочинителю.
Встречи с ним стали для механика необходимостью. Да
и Владимир Иванович радовался, когда видел Маркья-
ныча.
Если хозяин бывал занят, гость молча сидел или рас-
сматривал книги. У них установились простые, доверчивые
отношения друг к другу.
Во время одной из таких встреч Пермикин отважился
заговорить о том,гчто давно интересовало его.
— Знаете. Владимир Иванович, — нерешительно про-
изнес механик,— чем удивила меня первая наша беседа?
Я думал, что вы и говорите, как пишете, по-сказочному.
А речь у вас обыкновенная.
— Вы читали мой первый пяток сказок? — Даль живо
и любопытно посмотрел на собеседника.
— Ис только читал, но после того несколько дней ни
о чем другом думать не мог,—признался механик.
И он рассказал о своих раздумьях над маленькой кни-
жечкой, которая попала ему в руки в Технологическом
институте. Что кроется за теми сказками?
— Нет, голубчик, — Владимир Иванович мягко при-
крыл своей большой рукой руку Пермикина, — я написал
простые сказки, какие слышал в народе.
201
ФЛОРЕНТИЙСКАЯ МОЗАИКА
Иван Соколов шлифовал яшму. Железный стержень
вращался столь быстро, что очертания его исчезали, ту-
манное облачко колебалось под руками. Стержень нес на
себе резец, либо наждачный круг, либо трубчатое сверло,
смотря по тому, что требуется мастеру.
Иван закусил губу, на висках проступили капельки
пота; изо всех сил мастер упирается ногой в доску. Но,
как ни гремит станок, не может он заглушить стона, зве-
нящего в ушах.
Сегодня на фабричном дворе совершена была экзеку-
ция. Всенародно, в поучение мастеровым, гнали сквозь
строй Павла Зимина.
Павел молчал; глаза его были закрыты; казалось, он
в беспамятстве. Лишь когда подняли его. понесли к телеге
и положили на солому, застонал. Толпа отозвалась
вздохом.
Такова была милость Льва Алексеевича Перовского.
Он велел «домашним способом» поучить пильщика и ото-
слать его на работы в Колывань.
Лошади дернули телегу. Колеса, плохо укрепленные на
оси, кривились на ссохшихся колеях. Мастеровые с по-
тупленными головами шли за телегой.
У верстовой вехи — каменного обелиска на гранитном
кубе — остановились, сняли шапки.
Телега покатилась дальше. Она скрылась за деревья-
ми, а камнерезам все еще слышался стон их несчастливого
товарища.
И даже вот сейчас, в мастерской, как ни бьется Иван
Соколов над станком, не заглушить ему этого тягучего
стона.
Глаза нехорошо помутнели. Белый широкий лоб про-
резала первая морщинка.
В мастерскую вошел механик и грузно опустился на
лавку у дверей.
— Во всей фабрике только у тебя тишина, — грустно
произнес он. — Дозволь, я тут посижу малость, дух пере-
веду.
Иван, не останавливая станка, кивнул. Пермикин за-
молчал, опустив голову на руки. Может быть, час прошел
так, может, больше. Механик и мастер не обменялись ни
словом.
202

Потом Григорий Маркьянович подошел и долго смо-
трел, как резец круглит плотную, несыпучую яшму.
Спросил:
— Чего делаешь?
— Да вот мозаику задумал, — ответил Соколов, — на
флорснтинский манер мозаику.
Странное дело: почему-то прежде Пермикин и Соко-
лов чуждались друг друга, держались в отдалении. Но
этот час. проведенный в мастерской в молчании, сбли-
зил их.
Механик стал чаще бывать в «соколовском флигеле» —
так называли на фабрике маленькую мастерскую. Разго-
варивали они обычно коротко, немногословно. Пермикину
нравилось наблюдать, как постепенно складывается мозаи-
ка. Советов он не давал, боялся помешать мастеру.
Соколов был настоящим художником, хотя нигде, кро-
ме фабричной школы, не учился. Рисунок для мозаики
всегда делал сам.
Вот на большом белом листе выполнен в красках букет
полевых цветов: светло-синие колокольчики, бархатистые
анютины глазки, алый шиповник; цветы переложена зеле-
ной осокой. Краски сочные, свежие... Но пройдет не-
деля — и они поблекнут, минует год — бумага обветшает.
Мастер-художник переносит этот рисунок на каменный
набор, и тогда время уже не страшно ему. Недаром мозаи-
ку называют «вечной живописью». Картина, сложенная из
камня, бессмертна.
Много потрудился Соколов, чтобы подобрать яшму
разнообразных оттенков. Он нарезал из нее тонкие плит-
ки. вышлифовал их до матового блеска. Затем начал
набор. Тонкая, необыкновенно кропотливая работа.
Подберет мастер нужную по цвету пластинку для ле-
пестка, вырежет этот лепесток из рисунка и наклеит его
на яшму. По бумажному контуру вырежет каменный и
приткнет его к месту на графитовой доске — подставке.
Отойдет шага на два от верстака, оценит точность сочета-
ний; не понравится. — отбросит камешек, примется разы-
скивать яшму иного оттецка; снова из-под пилы сыплется
белая пыльца; мастер переставляет набор.
Случается, что десяток пластин переменится в руках
Соколова, прежде чем он сам себе скажет: «Добро» —
и начнет наждачить торцы и крепить яшму на мастику.
С каждой пластинкой все яснее определяется рисунок.
204
Иван то крупным наждаком пройдется по набору, то
мелкозернистым, то суконочкой_
Когда Соколов, завершая труд, медной теркой выров-
нял края набора и отодвинул в сторону полировальник,
присутствовавший при этом Пермикин невольно отошел
на шаг. Перед ним лежали живые цветы, — они так
явственно выступали из камня, что ноздри шевельнулись,
будто ощутили аромат весны и полей.
Иван заметил, какое впечатление произвела на меха-
ника его работа. Но сам-то он хорошо знал: это неудача,
и совсем не то, к чему влекло его и что рисоваловь в мыс-
лях. Да и Пермикин справится с первым впечатлением,
подойдет ближе и увидит грубоватые тона, резкие пере-
ходы. И сразу поблекнут цветы.
— Нет, Маркьяныч,— недовольно говорит мастер, вы-
тирая натруженные руки, — нам покуда настоящую фло-
рентийскую мозаику делать нельзя. До меня полдюжипы
художников пробовали эту работу, вот и я попытался.
Вижу: нельзя. Нет у нас теневого камня.
Пермикин наклонился к верстаку, взял горсть яшмо-
вых заготовок. Соколов продолжал:
— Я хотел бы чего? Набирать мозаику, точно кистью
рисуешь. Но разве возможно это? Мне одного синего цве-
та надо оттенков двадцать. У нас же темно-синий да
светло-синий — и все тут.
Григорий Маркьянович подбрасывал пластинки на ла-
дони,— они падали беззвучно, почти невесомо, только чуть
холодили кожу.
— Слышал я, Ваня, про такой край, — раздумчиво
произнес он, — где зверь человека не боится; там дрему-
чие леса, высокие горы, быстрые реки. И камни невидан-
ной прелести.
— Что за край? — встрепенулся Соколов.
— Далекий, сибирский. За Банкал-озером.
В ДАЛЬНИЙ ПУТЬ
Разговор в «Соколовском флигеле» имел неожиданное
продолжение.
Несколько дней спустя на фабрику для смотра приехал
Перовский. Его сопровождал Даль.
205
Они обошли все мастерские, склады и хранилища
камня. Потом на полный день заперлись в кабинете управ-
ляющего. Здесь на столе была развернута карта восточ-
ной России.
Над картой спорили Перовский и Казин. Владимир
Иванович слушал со вниманием. Собеседники время от
времени обращались к нему.
Фабрика находилась в тяжелом положении. Запасы
камня совершенно истощены.
То, что встревожило Ивана Соколова, начавшего набор
флорентийской мозаики, давно уже было предметом раз-
думья Казина.
Не было теневых камней, дающих полную гамму кра-
сок,— без них невозможна мозаика. Недоставало зеленых
и синих пород, а это самые ходовые цвета каменной ра-
боты.
Особенно много требовалось небесно-голубого лазури-
та, или, как его еще называли, ляпис-лазури.
Россия не имела этих камней. Их покупали по высо-
кой цене на нижегородской, оренбургской и других ярмар-
ках у бухарских, китайских, афганских, индийских
купцов. В Кяхте обменивали лазурит на серебро — фунт
на фунт.
Неимоверная цена объяснялась просто: долог и опасен
путь верблюжих караванов. К тому же в Бадахшане, бо-
гатом лазуритом, купцы покупали его тайком, под страхом
смерти, так как вся ляпис-лазурь, и добытая, и лежащая
в недрах, считалась собственностью афганского эмира.
А между тем давно уже в Петербург доходили вести
о находках дорогого камня в глубине Сибири.
Пермикин слышал о сказочном Забайкалье от стари-
ков горщиков. Поиски лазурита имели более чем полувеко-
вую историю. Зверолов Лапшин и крестьянин Война за
Байкалом, на берегах горных потоков, повстречали синий
камень. В 1785 году ученый и странник Эрик Лаксмап
прислал в Академию наук образцы, собранные в наносах
реки Слюдянки.
«Осмелюсь переслать целую партию синих камней
моих, — писал он, — для представления их высшему при-
говору».
В то время архитектор Камерон вел отделку Царско-
сельского дворца. Лазурит был нужен ему.
Из Петербурга в Забайкалье помчались курьеры. Че-
206
рез год в Царское Село прибыли доставленные с серебря-
ным караваном двадцать пудов синего камня.
Но враги Лаксмана опорочили эту находку. Они обви-
нили его в том, что оп выдал за лазурит обыкновенный
полевой шпат.
Были и позже сделаны попытки открыть русский лазу-
рит. Только они ни к чему не привели. И столь нужный
камень по-прежнему закупали у заезжих купцов. Погова-
ривали, что покупной лазурит — сибирский, что коренные
жители Байкала — сойоты — добывают его, продают обо-
ротистым восточным купцам, и в Россию камень возвра-
щается под видом иностранного.
Но как разобраться во всем этом, если уж много лет
никто не может должным образом исследовать, понять,
изучить далекий и дикий Забайкальский край?
В Петергофе сейчас шел разговор о новых, безотлага-
тельных поисках. Земли, горы, леса Забайкалья — «каби-
нетские», ведает ими департамент уделов. Перовскому ни-
чего не стоило объявить их кладовой петергофской
камнегранильни.
Но как добраться до этой кладовой? И кого направить
в трудный, опасный путь? Человек нужен опытный, знаю-
щий, сильный духом.
Казин и Перовский перебрали всех мастеров, знатоков
камня, и решили, что лучшего искателя, добытчика драго-
ценных самоцветов, чем Пермикин, им не найти. Верно,
управляющий фабрикой не хотел отпускать своего способ-
ного помощника — без него обойтись нелегко. Но в конце
концов он должен был согласиться. Пермикин именно тот
человек, который нужен для задуманного трудного дела.
Даль первый сообщил Григорию Маркьяновичу о при-
нятом решении.
Они вместе шли пешком от Петергофа к Стрельне.
Здесь Владимир Иванович собирался сесть в петербург-
ский дилижанс.
Было жарко. Пахло прогретой на солнце хвоей. Воздух
казался неподвижным. Но, должно быть, на высоте реял
ветер, — сосны едва заметно клонились вершинами. За ры-
жими, в смолистых потеках стволами виднелось взморье.
Владимир Иванович опирался на толстую трость. Он
тяжело дышал. Дорога заметно утомляла его.
Писатель сел отдохнуть на старую, сваленную близ
дороги корягу. На ней суетились со своей ношей муравьи.
207.
Даль смотрел на безоблачное небо, на воды залива,
бьющиеся о берег.
— Простор какой, — отдышавшись, сказал он, — тиши-
на! Право, хорошо жить на земле!
— Возможно,— сдерживая голос, отозвался механик,—
возможно, вы не сказали бы так, если бы приехали на
фабрику в прошлую среду. В тот день гнали под палками
знакомого вам пильщика Зимина. ..
Григорий Маркьянович подождал, не скажет ли что-
нибудь писатель. Но он молчал, ссутулясь над зажатой
обеими руками тростью. Тогда снова заговорил механик:
— Владимир Иванович, в Технологическом институте
мне казалось — вот она, рядом, моя свобода. Но рядом
увидел я только горе. Зло и горе... Жена моя как была
в крепости, так и осталась. Лучшие мастера, мои товарищи,
подневольные люди... Владимир Иванович, вы писатель,
вы обязаны все знать, ответьте: где она, свобода?
Даль стоял, выпрямясь во весь свой рост. Лицо его
было сурово, почти грозно.
— Трудный вопрос задаете вы мне, Григорий Маркья-
нович, необыкновенно трудный. Я сам не раз спрашивал
себя о том же и ответа не находил... Сейчас я думаю так:
человек должен быть свободен в великом труде своей
жизни! Вы вкладываете в машины, в обработанный вами
камень, я — в книги свою волю, свои мысли... Не знаю,
может быть, то не вся правда. Правда ясней и проще...
Не знаю... Пойдемте...
Они дошли до первых домов Стрельны. День был на-
поен солнцем. Пермикин заговорил о ждущей его дальней
дороге:
— А ведь я как герой вашей сказки, Владимир Ива-
нович, отправляюсь в заповедный край за сокровищами,
и встретятся мне, поди, и Соловей-Разбойник и Змей-
Горыпыч.
— Посоветую, однако, — поддержал шутку Даль, — не
рассчитывать на помощь доброго чародея. Только — на
свои силы. Вы молоды, сильны и смелы, вы добудете со-
кровища. ..
Дилижанс с впряженными лошадьми стоял у станцион-
ного домика. Пассажиры занимали места на скамьях.
Время было прощаться, и прощаться, вероятно, надолго.
— Хотите, скажу, о чем мне подумалось в эту ми-
нуту? — спросил Даль.— Подумалось, что мы с вами люди
208
одной работы: вы ищете необыкновенной красоты само-
цветы, я — необыкновенной силы слова. Пожелаем удачи
друг другу. Мы оба искатели... Ну, пора, — заспешил
Владимир Иванович, — вон уже и кондуктор садится. Про-
щайте, дорогой мой. Удачи вам и счастья!
i
В одно время с Пермнкиным собирался в путь Иван
Соколов. Только в иную сторону. Он уезжал во Флорен-
цию, заниматься мозаикой на древней родине сего искус-
ства.
Казин перед самым отъездом строго и назидательно
поучал Ивана:
— Цель твоего командирования в том, чтобы ты мог
осмотреть в подробностях на всех тамошних гранильнях
и мозаических заведениях производство работ...
В последний день Иван обошел всех знакомых в сло-
боде, попрощался. Побывал на взморье, в сосновой роще,
в местах, любимых с детства. Простился и с ними.
Уехал он через Нарву, на почтовых. Провожала его
Анна.
Об отъезде Григория она и думать боялась.
Как-то вечером сидели они на ступеньках крыльца.
Задувал холодный ветер с залива.
— Манит меня в дорогу, — говорил Маркьяныч,—
манит, сил нет.
Анна встрепенулась. Мастер поспешил сказать:
— У меня есть для тебя добрая весть. Казин и Даль
согласились просить Перовского, чтобы в помощь мне дали
братана Павлушу. Что ему там, в Колывани-то, делать?
Анна выслушала. Помолчала. И выпалила:
— Все равно не пущу тебя в Сибирь!
— Скажешь тоже, — нахмурился Маркьяныч. — Поду-
маешь, министр: «Не пущу!»
— Измаюсь тут одна, — жалобно проговорила Анна и
вдруг взглянула ясно, задорно, произнесла решительно: —
Я с тобой поеду.
Григорий только рукой махнул, поднялся, ушел в хату.
А через несколько дней сам спросил:
— Нам в артель все равно повариха нужна. Поедешь,
что ли?
В далекий сибирский поход Маркьяныч снаряжался
около полугода.
209
ГОРЩИКИ
Артель набиралась в Иркутске. Павел Зимин по де-
пеше Перовского прибыл с Колывани сюда же. Прошел он
алтайские степи пешком. Под Змеиногорском его чуть не
занесло последним в том году снежным бураном. За Алеем
пришлось отбиваться от волков.
На Оби, бушующей талыми водами, Павел нанялся
в плотовщики. Гнал лес в низовье. Там пристал к партии
каторжан и с ними по тракту двинулся на восход.
После многих дней пути Павел Зимин услышал рев
Ангары. Над рекою стлался туман, в котором едва обрисо-
вывались крайние дома Иркутска.
В городе хорошо знали «петербургского горщика» Пер-
микина. Он арендовал у богатого купца амбар с пристрой-
кой для жилья. Разыскать его было не трудно.
Павла встретила Аннушка. Она расцеловала запылен-
ное лицо братана.
— Мы уж думали, не пропал ли ты где в дороге,—
обрадованно, скороговорочкой выпевала она. — Гриша,
Гриша, иди скорей! Смотри, кто пришел!
Григорий Маркьянович обнял Зимина, потряс его за
плечи, отстранил на вытянутые руки и снова прижал
к груди.
— Ничего, живучий. Только крепче да злей стал, —
высказал Пермикин свое первое впечатление.
Он помог путнику снять котомку с плеч, удивился ее
тяжести:
— Что у тебя там, уж не золотишко ли намыл?.
— Подороже золота, — отшутился Зимин.
Пермикин заглянул в мешок. Там лежали колыванские
граниты. Блеснули зерна порфира.
— Эх ты! Хлеба нет, зато камня вдоволь. Не отшибло
у тебя любовь к камешку. А, братан?
За чайком Григорий Маркьянович рассказал ему обо
всем, о планах своих и расчетах.
— Мы с тобой, Паша, большие дела наладим. Вот
сколотим артель и в горы подадимся. Тебя назначаю
штейгером, первым моим помощником. Доволен?
«Петербургский горщик» с утра до вечера в бегах по
Иркутску. То он в губернаторской канцелярии хлопочет,
то на ярмарке выбирает самых выносливых вьючных ло-
шадей.
210
Замыслы у него большие. В письме, отправленном
в Петергоф, он предлагает снарядить три партии: «Одну
для отыска ляпис-лазури в округе Иркутском, другую —
для отыска агатов и яшем в округе Нерчинском, третью—•
в Якутский округ, где, по отзывам, найден изумруд».
Ответ с Петергофской фабрики пришел, когда дороги
в тайгу подсохли после долгой распутицы.
Четвертушка бумаги была исписана незнакомым мел-
ким почерком.
Подтверждались прежние указания: «Фабрике нужны
преимущественно теневые камни и мраморы, в таких ви-
дах и качествах, которые бы могли быть полезны для
работ флорентийского мозаика».
Далее сообщалось, что на изыскания отпущена одна
тысяча рублей, а что касаемо предлагаемых маршрутов, то
приказано не набирать трех партий, а все исследования
провести самолично, «дабы не составлять бесполезную из-
держку».
И внизу аккуратная, отчетливая подпись: «Управляю-
щий фабрикой Бухгольц».
«Значит, Казина в Петергофе нет, — сказал сам себе
Пермикин. — Каков-то он, новый управляющий?»
Тысячи рублей «на все, про все» было, конечно, ма-
ло. Пермикин кинулся добывать деньги под заемные
письма.
В свою старательскую артель он брал людей крепких,
выносливых, ничего не боящихся. К нему нанимались
охотно.
Однажды в амбар, где располагалась контора «петер-
бургского горщика», вошел загорелый человек с седоватой
бородой; он был широкоплеч, но с впалою грудью. На нем
неловко болтался прохудившийся, залатанный грубым
мужским швом пиджак; штаны были заправлены в высо-
кие, сильно сношенные сапоги. Со света он долго щурил
близорукие глаза.
С Пермикиным они поладили быстро, — люди в артель
нужны. Горщик предупредил, что поход предстоит опас-
ный. Это не пугало нового старателя.
— Коли так, завтра приходи с сундуком и прочей
худобишкой, сразу службу начнешь, — сказал Григорий
Маркьянович.
Он углубился в подсчеты и записи. А когда оторвался
от них, с удивлением увидел, что старатель еще здесь. Он
211
по-прежнему стоял без шапки возле стола и смотрел на
Пермикина. Тот невольно вздрогнул, столкнувшись с этим
упорным взглядом, спросил:
— Чего тебе?
Старатель переступил с ноги на ногу и сказал уко-
ризненно:
— Плохо, Гриша; старых товарищей не узнаешь.
Он вынул железные очки, надел их.
— Арсений! — вскрикнул Григорий Маркьянович, про-
тягивая руки другу студенческих лет. — Откуда ты взял-
ся? Как попал сюда?
Арсений Кандыба тряхнул своей до времени поседев-
шей головой.
— Как попал? Просто. По дороге. Дорога сибир-
ская— в один конец легка. — И добавил с усмешкой: —
А мне говорили, ты хозяин добрый, много не спраши-
ваешь. ..
— Пришел ты ко мне, Арсюша, как раз в пору, — ска-
зал Пермикин. — Повстречать друга перед трудным зачи-
ном— хорошая примета. А я, знаешь, как заправский гор-
щик, чуть-чуть суеверен.
К этому времени у Григория Маркьяновича было все
готово для похода в горы.
ЗА ЛАЗОРЕВЫМ КАМНЕМ
Первый лагерь горщиков был разбит в отрогах.
В ясные дни отсюда, со скалистой площадки, виднелись
синие воды Байкала. Со всех сторон громоздились хребты,
окутанные в зеленую шубу хвойных лесов. С одного края
подступали Баргузинские горы, с другого—кряж Хамар-
Да бан.
Вековые ели и кедры распростерли свои лапы над ша-
лашами, сложенными из ветвей, и низеньким бревенчатым
срубом с покатой дерновой кровлей. Не переставая гре-
мела горная речка, падавшая с уступа на уступ; из брызг
крутой дугой рождалась радуга.
Тянуло дымом. Смолистые поленья ярко горели под
железным таганком. Анна высыпала пригоршню соли в за-
копченный котел и теперь размешивала варево. В своем
легком ситцевом платье, с косами, убранными под платок.
212
тонкая и стройная, она казалась такой же молодой, как
в недавние петергофские годы.
Ну и далеко же отсюда до Петергофа! Как-то там,
в слободе, живут?.. Анне вспомнились рассказы Григория
о Сибири. Тогда ей не верилось, что есть на свете такие
высокие горы и дикие леса, и бездонное небо над ними.
А все оказалось так, как рисовал Григорий, и даже еще
чуднее.
Вот оно — дивное Забайкалье, с озером, похожим на
море, со звериными таежными тропами. И Аннушка
хозяйничает тут у таганка, словно у припечка в родной
хате, в петергофской слободе. Только к ближней елк^
прислонено ружье с тугим свинцовым зарядом против
зверя или недоброго человека. Анна стрелять не умеет
и всего больше боится этого ружья. Но убрать его
нельзя, — поставлено оно по приказу Григория, на всякий
случай.
Весь день повариха одна в лагере. Горщики с мешками
да кайлами пробиваются где-то в лесах. Иные к вечеру
вернутся, иные не одни сутки пробродят.
Вначале Анну очень тревожили отлучки мужа. Потом
привыкла. Вот и сейчас—Григория третий день нет,
а у нее спокойно на сердце. Знает: придет усталый, обо-
рванный, руки в ссадинах, вытряхнет на траву камни-
находки, весело скажет: «Смотри-ка, Аннушка!»
В это время Пермикин шел по таежной тропе. Позади
вышагивали Арсений и Павел, обирая руками ветки, бью-
щие в грудь, в лицо.
Рядом ревела буйная река Слюдянка, названная так
по богатым залежам оконной слюды, найденной на ее бе-
регах еще в старые годы. Когда-то здесь в поисках лазу-
рита путешествовал Эрик Лаксман, а вслед за ним — при-
сланный с тою же целью управляющий Екатеринбургской
камнегранильией Мор. Они не оставили ни карт, ни точ-
ных описаний.
Теперь по этому одичалому берегу продвигался сквозь
тайгу петергофский мастеровой и горщик Григорий Пер-
микин.
Слюдянка в верховье течет под скалами. Здесь перейти
на другой берег не трудно — достаточно нескольких сме-
лых прыжков с глыбы на глыбу...
Неожиданно трое друзей очутились перед юртой.
Жерди, связанные в вершинках, бурая прочная кора, на-
213
стланная на них, — вот и все немудрое жилище кочевника-
сойота. Над юртой роились искры.
Григорий, Павел и Арсений переглянулись. Время бли-
зилось к вечеру. Пожалуй, лучшего для отдыха и желать
нечего. Они откинули кошму, прикрывавшую вход.
В первое мгновение из-за обилия дыма ничего нельзя
было разглядеть. Потом они увидели старика, сидевшего
на медвежьей шкуре у костра. Рядом, на земле, лежало
самодельное кремневое ружье.
Лицо старика было прорезано морщинами. Когда во-
шли незнакомцы, оно не отразило ни удивления, ни испуга.
— Живи двести лун, отец, — приветствовал его Пер-
микин по-сойотски.
Старик показал место у костра. Арсений извлек из
мешка котелок, хлеб, сало и прочую снедь. Цветочный чай,
крепко заваренный по местному обычаю с бараньим жи-
ром, веселое дружелюбие пришельцев развязали язык хо-
зяина юрты. Сойот рассказал, что он охотник; двое его сы-
новей ушли к Байкалу, а его оставили; говорят: «Ты ста-
рый, тебе не угнаться за нами». Но это неправда, он на
своем веку заполевал столько соболей, что сыновьям и во
сне не привидится...
Когда дружба и доверие были прочно установлены,
горщик достал из кармана кусок лазурита и спросил ста-
рика: что ему ведомо об этом камне? Сойот оживился,
увидев лазурит. Он подкидывал его на ладони, гладил,
причмокивал губами.
— У нас есть такой камень, — сказал он на своем род-
ном языке, — но он дается в руки только очень честным и
очень храбрым людям.
— А давно ли его тут впервые нашли? — допытывался
Пермикин.
Хозяин крайне удивился:
— Я находил, отец находил, дед находил.
Старик задумался, устремив немигающие глаза на
огонь. Когда нужно было водворить на место откатившую-
ся головню, он брал ее прямо руками — кожа его не чув-
ствовала жара.
— В стародавние времена, — начал свой рассказ ста-
рик,— у сойотов была предводительница Айланаш. Она
была прекрасна и смотрела на мир синими глазами. Во-
круг бушевали зло и насилие. Богатый и могучий обижал
бедного и слабого, забирал добычу из его капканов. Но
214
Айл^наш понимала, что правда, подобно маслу в воде,
всплывает наверх, и она любила людей... В глазах ее
была такая сила, что у самых злых смягчались сердца и
твердые серые камни становились синей неба. Вот откуда
взялись эти камни на нашей земле...
Сойот взял горсть углей, подержал их и бросил обрат-
но в костер. Он молчал, отдыхая от непривычно длитель-
ного рассказа.
Арсений и Павел спали, растянувшись на пропахшей
дымом шкуре. Пермикин вышел из юрты.
Над горами, над затихшей землей раскинулось ночное
небо. Синева его сгустилась, россыпь звезд тянулась к го-
ризонту.
Небо походило на штуф лазурита, найденный сегодня
Григорием Маркьяновичем на берегу Слюдянки: темно-
синий, с золотистыми крапами.
Горщик поймал себя па этой мысли. Образ таинствен-
ного, не дающегося, как бы ускользающего из рук камня
преследовал его, не давал покоя.
В ушах еще звучала легенда, рассказанная сойотом, и
рядом с нею в сознании всплыло то, что горщик издавна
знал об этом камне.
Лазурит включает в себя полную гамму синего цвета,
от легкой, радостной голубизны до мрачных сумеречных
оттенков. Он бывает сплошь однотонным, бывает и узорча-
тым, в светлых разводах, точках, пятнах.
Синий камень был известен нашим далеким предкам,—
из него вырубали амулеты. Наверно, тогда же научились
обжигать его на кострах, толочь в ступах и смешивать со
смолой,— получалась великолепная краска, которая не
тускнела от времени и непогоды.
При всей своей прочности лазурит мягок, уступчив
резцу. Вот почему над ним любили работать камнерезы
древности. Китайцы делали из него чаши, шкатулки, ин-
дийцы— таблички для надписей, египтяне — изображения
священных жуков-скарабеев.
На протяжении трех веков в лазурит были влюблены
архитекторы и скульпторы Италии и Франции. Великий
мастер Бенвенуто Челлини с восторгом писал о нем в своих
трактатах. Флорентийские мастера набирали из лазурита
замечательную мозаику. Ею украшали дворцы и храмы.
Немало вещей, сделанных из лучистого синего камня, со-
брано в парижском Лувре, в Британском музее в Лондоне.
2/5
Великолепны лазуритовые вазы, блистающие в залах
Эрмитажа. Но лазурит дорог и редок.
Григорий Маркьянович по описаниям знал, как его
добывают на севере Афганистана. Камнеломы поднимают-
ся высоко в горы. На пути к копям им приходится пре-
одолевать опасные кручи и пропасти, дорога часто пере-
крывается обвалами.
Лазуритовая жила проходит обычно через толщу бе-
лых известняков. Поблизости от залежи раскладывают
костер. Лазурит в огне темнеет. Когда он раскалится до
предела, на него льют холодную воду. Жила с грохотом
раздается трещинами. Осколки собирают в корзины.
Афганистанские лазуритовые копи — ныне единствен-
ные на весь мир.
До сих пор дерзновенные поиски русских путешествен-
ников заметного успеха не принесли. Скудны были на-
ходки, тягостны неудачи.
Пермикину камень также не давался. Но, чем больше
препятствий возникало перед ним, тем сильнее разгора-
лась жажда: во что бы то ни стало добыть лазоревый
камень.
Трое горщиков вернулись в лагерь после полудня. Они
всадили дорожные топоры в полурасщепленный пень и
сбросили на землю тяжелые заплечные мешки. Куски по-
роды разбирали тут же, на траве.
Анна не могла отвести зачарованных глаз от находок.
Дочь и внучка мастеров каменного дела, она каждый само-
цвет понимала по-своему. Черные агаты заставляли ее
хмуриться, багровые рубины—тревожиться неведомым
предвестьем.
Григорий спросил у жены:
- Нравятся камешки? — И, как будто боясь огорчить
ее, с осторожностью заметил:—А ведь знаешь, Аннушка,
есть тут и лазурит, да все не то, что надобно. «Всрховин-
ка» — случайный камень, в наносах откопали. А нам пода-
вай коренную жилу, неиссякаемую, прочную... Кто знает?
Может, тут и нет «корешка»? ..
Григорий закинул пустые мешки на нижнюю ветку
кедра, как на полку.
— Обед-то у тебя скоро ли? Проголодались.
Дымящуюся похлебку ели из миски, поставленной на
перевернутый донцем вверх бочонок. Жаркое солнце при-
пекало спины.
216
БЕЛЫЕ ПЯТНА
В середине лета лагерь перенесли в долину реки Малой
Быстрой. Перед этим Григорий Маркьянович все добытые
камни на лошадях переправил в Иркутск, и дальше почто-
вым трактом — в Петергоф, на фабрику.
При посылках были и подробные письма горбика.
Он рассказывал о своих трудах, опасностях, сомнениях,
просил совета и noMoigH.
Река Малая Быстрая несла свои воды в местах, где не
ступала нога человека. Даже сойоты не забирались сюда.
И зверь совсем не боялся людей. Анне случалось в лесу,
в самой чащобе, вдруг увидеть два немигающих круглых
глаза, устремленных на нее. Быстрое движение, шум вет-
вей — и глаза исчезали.
Однажды Григорий Маркьянович принес убитую лису
и в кармане — живого детеныша. Анна выкормила лисен-
ка; он бегал за нею, как щенок, жалобно скулил, когда
хотел есть. Анна очень привязалась к четвероногому оби-
тателю лагеря.
Горщик вел подробные дневники своих путешествий,
составлял карты, первые карты неведомых просторов За-
байкалья. Думалось, если ему и не удастся найти лазурит,
пусть тот, кто придет вслед за ним, продолжит начатое.
Пермикин нередко забирался на такую высь, что стано-
вилось трудно дышать. Случалось ему и заблудиться
в лесной глуши. Тогда он ждал ночи и находил дорогу
но звездам. В странствиях ему неизменно сопутствовали
Арсений Кандыба и Павел Зимин. Верные друзья почти
никогда не жаловались на усталость, не роптали, если при-
ходилось затягивать ремень на последнюю дырку.
Бывало так: позади трудный день поисков, усталость
сковывает ноги; надо бы устроить привал, вскипятить
воды, отдохнуть. А Пермикин все спешит вперед. Ему чу-
дится,— вот за той скалой, в том сыпучем обвале непре-
менно должен быть лазурит.
— Пройдем еще малость, — просит он.
Дошли, и пустой известняк сыплется сквозь пальцы
горщика.
Павел недоумевал:
— Чего тебя, Маркьяныч, к известняку тянет? Что за
клад в нем?
В сердцах ли. от усталости ли Пермикин прикрикнул:
217
•— Иди быстрей!
Позже, на привале, старший горщик объяснил, что за
клад укрыт в известняке:
— В афганском Бадахшане, видишь ли, наилучшие ла-
зуритовые копи заложены в известняковых породах... Вот
и сообрази, в чем дело, подумай: а не есть ли наш камень-
самоцвет— тот же известняк, но переплавленный при
страшенной жаре в земных недрах в незапамятные вре-
мена?.. Тут надо заглянуть в самую «кухню» природы.
Иначе ничего у нас не получится.
Павел промолчал. Арсений откликнулся:
— Может быть, ты и прав. Интересная мысль.
Пермикин не хотел и не мог искать вслепую. Он создал
свою теорию о том, как произошел лазурит, глубоко верил
в нее, жаждал подтверждения. Но слишком много было
неудач, слишком много изнурительных и напрасных по-
ходов.
Иногда Зимину казалось, что неуемный Маркьяныч
нарочно выбирает самые отвесные скалы, самые непрохо-
димые ущелья. Он ворчал, но упрямо, не отставая от Пер-
микина, карабкался на скалы, пробирался через ущелья.
Из-за одного такого подъема они чуть ие поссорились.
Григорий Маркьянович разглядел на вершине горы белые
пятна и решил осмотреть их. Высота такая, что при одном
взгляде голова начинает кружиться.
— Заберемся, — не то спросил, не то утвердительно
произнес старший горщик.
— Куда лезть-то? — возмутился Павел.— Ведь ви-
дишь: отвесная стена.
— Через горы лаз поищем.
— Замучил ты нас, — горестно промолвил Зимин.—
Не могу я, не полезу.
— Один поднимусь, — решил Пермикин.
Вмешался Арсений:
— Одному нельзя. Тут надо страховаться.
Сбросили мешки, заткнули топоры за пояса. Старший
горщик повернулся взять веревки, видит, Зимин уже рас-
путывает их, зубами пробует узлы.
Связались веревками и втроем полезли на крутизну.
Вроде горных козлов прыгали по скалам. Местами полз-
ком пробирались. Если встречался «прилавок» — непомер-
но высокая ступенька на этой причудливой лестнице, де-
лали так: Павел подставлял плечи, Арсений становился на
2/8
них. Затем следовало взобраться на выступ, прочно утвер-
диться и подтянуть товарищей. Не мало времени прошло,
прежде чем удалось достигнуть белых пятен. Как и думал
Пермикин, это оказался известняк. Тут же открылась глу-
бокая расщелина, ведущая в глубину горы.
Григорий Маркьянович крикнул Арсению, чтобы тот
поддерживал его веревкой, и быстро спустился в расще-
лину. Возвратился он не скоро, весь перемазанный белой
пылью. В руках у него были два куска породы.
— Известняк и гранит,— подытожил он,— здесь искать
будем.
Вечерело. Время подумать о спуске. Обратный путь
более легок, но в темноте и сорваться немудрено.
Пермикин не спешил. Он все рассматривал камни. Что
обещают они? Успех или новую неудачу? ..
Изыскатели возвратились в лагерь. Взяли запас хлеба,
крупы, дичины. Снова двинулись к известняковой горе.
Работали не одну неделю. Уж на осине начали блек-
нуть листья. Утренняя роса колола кожу острым холод-
ком — верное предвестье близких заморозков. А горщики
все еще рубят расщелину.
Углубились в нее на три сажени. Пробивают в сто-
рону шурфы. Но идут все те же известняк и гранит.
Сумрачны горщики. Не годится осень встречать в тай-
ге. А Пермикин и просит, и ругается, и грозит:
— Еще поработаем. Еще на шаг прорубимся. Успеете
на печи належаться, — нельзя дело наполовину делать.
А где уж там работать: пустая порода и ничего боль-
ше! С каждым днем все мрачнее становится Григорий
Маркьянович. Сомнения закрались и в его душу. Весь
труд прахом идет. Как тут не отчаяться?
И вот случилось давно ожидаемое: как раз в ту ми-
нуту, когда Пермикин подходил к расщелине, собираясь
вызвать друзей наверх и объявить, что поиски в этой горе
прекращаются, он вдруг услышал голос Павла. Голос до-
носился откуда-то из глубины, слов нельзя было разо-
брать, но в нем звучало удивление. Маркьяныч остано-
вился.
Вот показалась голова Павла, плечи, руки. Он выбро-
сил на поверхность плотную глыбу породы.
— Твоя правда!—весело крикнул Зимин.
Пермикин кинулся к камню, поднял его и в одно мгно-
венье оценил значение этой находки. Из белого куска гля-
219
мула на него неповторимая синева лазурита. Он опустился
на край выработки, обнял Павла и поцеловал его в щеку.
Но то был лишь первый маячок, вселивший надежду
в сердца горщиков. Работа пошла бодрее и упрямее. На
второй день открыли богатую лазуритовую жилу. Двух-
саженной толщей тянулась она. Пермикин велел рубить
ходы в других местах. Там также нашли залежи самоцвета.
Странно было видеть его в таких массах, в тяжелых глы-
бах. Горщики вскрыли настоящую кладовую сокровищ.
Значит, верна догадка Маркьяныча и расчет верен.
Теперь надо было пробивать торную дорогу через лес,
вывозить лазурит.
У Пермикина и Зимина появилась новая забота. По-
средине лагеря, возле сруба, под открытым небом устрои-
ли они маленькую камнерезную мастерскую. Шкивы и
круги со шпинделями были привезены еще из Петергофа,
а верстачные станины сколотили на месте.
В таежный гул врезалось мерное, неторопливое «вжи-
канье» станков. Не терпелось камнерезам испробовать,
каков их лазурит в работе, в поделке. Ведь камень узна-
ешь не сразу, нужно заглянуть в его сердцевину, снять
слой, отшлифовать, вывести на белый свет затаенный узор.
Григорий Маркьянович выточил небольшую, простой
формы вазочку. Камень отражал лучи, повторял в себе чи-
стый и ясный свет дня.
Затем мастер начал делать пресс-папье с наборной дос-
кой. Эта доска была сложена из кусочков и в целом пред-
ставляла собой полную коллекцию забайкальского лазу-
рита.
У Пермикина сил прибавилось. Побывает на выработ-
ках, часок-другой поработает у станка. Спешит еще до за-
хода солнца, при свете вечерней зари заполнить несколько
страничек своих записок.
Пишет он, примостясь на пенечке, тетрадь на коленях.
Выпрямится, подумает и снова склонится над тетрадкой.
«Вследствие разысканий, сделанных мною в отрогах
Саян, — пишет горщик, — в настоящее время окончательно
решен вопрос, разрешением которого занимались, начиная
с г. Мора включительно до моего сюда приезда, о том,
существует ли в прибайкальских местах коренное место-
рождение лазоревого камня.
В продолжение этого времени и даже еще ранее не-
сколько лиц были посылаемы с этою целью, но. как мне
220

известно, все они, как и Мор, искали этот камень по вы-
носам речек или делали разведки при подошве гор, между
тем как для подобных разысканий нужно было осматри-
вать почти неприступные горы.
Только при большой настойчивости и при большом
труде я окончил то, чего не могли сделать мои пред-
шественники.
По настоящее время открыто семь коренных место-
рождений ляпис-лазури».
Первый снежок опушил деревья. Караван изыскателей
возвратился в Иркутск.
Здесь Григория Маркьяновнча ждали два письма от
управляющего фабрикой. В одном из них ему приказыва-
лось выехать в Петергоф для личного доклада о ходе ра-
бот. В другом содержался строжайший выговор. Барон
Бухгольц писал, что его превосходительство Лев Алек-
сеевич Перовский крайне разгневан: Пермикину велено
было приискать для собственного минералогического каби-
нета Перовского красной свинцовой руды с самородным
золотом. А он прислал «сказанной руды, но без самород-
ного золота».
Выговор не очень огорчил Григория Маркьяновнча. Он
хлопотал полными днями, подряжая возчиков, которые
взялись бы доставить лазурит в Петербург по санному
первопутку. Кладь нелегкая — пудов тридцать. Людей
надо было подобрать надежных.
Позже он собрался ответить Бухгольцу, но не мог
найти письма с выговором. Долго искал, пока не вспомнил,
что завернул в него какой-то образец минерала.
Ящик с образцами оказался заколоченным. Снимать
крышку и перекладывать камни было некогда.
ПЕТЕРБУРГСКИЙ КЛИМАТ
В Петергофе Григорий и Анна застали много нового,
а многое и старое, перестав быть привычным, показалось
им в новинку.
Вместо забайкальских дремучих лесов — парки с до-
рожками, посыпанными морским песочком. Вместо гор,
уходящих вершинами в небо, — равнинная гладь с мелко-
водными прудами и трясучими болотцами. Вместо зверя
222
с дикими глазами — барские кроткие шпицы и болонки
с пушистой шерсткой.
Ох ты, Петергоф, дворянская струнка!
А жизнь на фабрике шла своим порядком. Новый
управляющий Бухгольц, человек суховатый и строгий,
оставил в неприкосновенности казинские установления.
Только кабинет свой превратил в подобие кунсткамеры.
Из кабинета он выходил редко, камнерезов почти не видел
и не разговаривал с ними.
Людьми полновластно командовал Щенников. За этот
год он очень растолстел, обрюзг, разговаривая хрипел. Но-
вых гранильщиков на фабрике не прибыло, но иные учени-
ки стали подмастерьями, а подмастерья — мастерами.
Лазурит, доставленный Пермикиным, дал новый ход
всем работам. Синего камня отныне имелось вдоволь.
Можно было формовать из него крупные вещи.
Именно с этой поры появились великолепные камины,
столешницы, часы и вазы, которыми за Петергофской
фабрикой утвердилась слава мировой мастерской по от-
делке лазурита.
Гранильщики и камнерезы опять потянулись к Маркья-
нычу, и снова начались их долгие беседы в домике близ
Фабричной канавки. Этот дом все лето простоял с заколо-
ченными ставнями и дверями. Теперь по вечерам его окна
тепло и приветно светились,
К Анне Ефимовне чаще других приходила коротать
вечера бабушка Сокольчиха, которая, кажется, состарилась
до предела и остановилась на нем, перестала дряхлеть
дальше.
Она приносила вести об Иване. Внук часто писал ей
из чужеземных краев. Эти письма читал ей и ответы со-
ставлял кто-нибудь из фабричных грамотеев. Но с при-
ездом Пермикиных бабка обращалась к ним.
Очень интересна была переписка строгой старухи и ее
преданного внука.
Он работал во Флоренции в мастерской профессора
Бианкини. Здесь его лучшими друзьями стали петербург-
ские художники, стипендиаты академии.
И управляющий фабрикой, получавший известия из
Италии, и купец, прибывший из тех краев, отзывались об
Иване с похвалой. Все-таки бабка пожелала, на всякий
случай, «впрок», пожурить внука, — наверно, он там без
ее надзора ленится и занимается не тем, чем надобно.
223
Иван ответил почтительно, однако с обидой:
«Что же касается другого, как вы пишете, что я пре-
даюсь здесь более удовольствиям, то смею сказать, что
мне очень горько было читать эти строки.,. я только что
кончил четырехмесячный труд, он-то составлял все мое
удовольствие, с любовью трудился я с утра до ночи, а в
праздники и домой брал работать».
Труд, о котором так горячо говорит Соколов, — мозаи-
ка. Во Флоренции изучал он приемы старинного искус-
ства. Изучал не по древним рукописям, а за верстаком,
в мастерской, с цветными камнями в руках. Вместо отчета
он присылал в Петергоф доски с набором. Одну из этих
досок — с изображением цветов и ягод — только что до-
ставили на фабрику. Рисунок был ясный, четкий, сделан-
ный талантливо и с большой старательностью.
Пермикин с радостью рассматривал набор. Да, эта ра-
бота стоила похвалы.
Художник, который привез Соколовскую мозаику из
Италии, рассказывал, что там все в восторге от русского
мастера, и сам профессор Бианкини, лучший знаток фло-
рентийских тонов и составов, не нахвалится им и считает,
что у него на редкость верные руки и глаза.
Иван Соколов узнал, что Пермикин вернулся из За-
байкалья, и спешит попросить его:
«Никак не могу достать здесь ляпис-лазури. Не бу-
дешь ли столь великодушья выслать мне во Флоренцию
светло-голубова».
Григорий Маркьянович сам отобрал лазурит для по-
сылки во Флоренцию.
Освободясь от неотложных дел на фабрике. Пермикин
поспешил в Петербург, в дом Перовских. Он так давно
не видел Даля...
Ему еще надо было испросить прощения у Льва Алек-
сеевича за руду без самородного золота. Но Перовского
он не застал.
Мастер, довольный тем, что неприятный разговор от-
ложен, а то и совсем не состоится, нетерпеливыми, бы-
стрыми шагами поднялся в маленькую комнату с антре-
солями.
Но комнату нельзя было узнать. Там все снято с ме-
ста, разворошено, книги переместились из шкафов в ящи-
ки. Сам Владимир Иванович укладывал в чемодан какие-то
рукописи. Он обнял Пермикина:
224
— Рассказывайте, Маркьяныч, рассказывайте, что вы
повидали в «тридевятом царстве»? И помогите-ка мне
укладываться... Давайте сюда вон ту стопку бумаг...
— Куда это вы собрались? — удивился мастер.
— Пришла моя пора постранствовать. И это хорошо,
Маркьяныч, чудно и хорошо. Значит, старость еще нс
совсем взяла меня за ворот. Вот как стукнет мне шесть-
десят, сяду поближе к печи, за большой стол и займусь
по-настоящему своим словарем. А пока — в путь, в путь.
— Владимир Иванович, — взмолился Пермикин,— ска-
жите, что случилось? Я серьезно прошу, объясните, по-
чему и куда вы уезжаете?
— Ну, если серьезно, — Даль захлопнул крышку чемо-
дана и оттолкнул его ногой, — могу сказать, что петербург-
ский климат не по мне. Еду в Нижний Новгород управ-
лять делами. Баста! Снова, снова увижу красавицу
Волгу...
Владимир Иванович в подробности не вдавался. А слу-
чилось то, что и должно было случиться неминуемо.
Столкновение Перовского со своим секретарем произо-
шло после того, как тот узнал, что Даль пишет мемуары.
Он попросил прочесть их. Секретарь знал слишком много
и в записках был не в меру откровенен. Нет, нет, сочини-
тели— люди, не очень удобные в министерском кабинете.
Перовскому давно уже не нравилось то, что пишет и печа-
тает Владимир Иванович.
Однажды министр встретил своего секретаря офици-
ально и холодно — рука за отворотом мундира.
— По моему мнению, милейший, — сказал он, — слу-
жить, так не писать, а писать, так не служить.
Заниматься одною литературой и жить скудными сред-
ствами, которые давали эти занятия, Владимир Иванович
не мог. Что же еще оставалось ему делать, как не попро-
ситься на скромное место, в провинцию?
Сейчас Даль не выглядел ни обиженным, ни опечален-
ным. Он был немножко взволнован, как всегда волнуется
человек, которому предстоит переезд в новые места.
— Вот и вы меня проводите в путь-дорожку, — сказал
он Пермикину, принимая от него кипу тетрадей и присту-
пая к разбору ее, что взять с собой, что оставить.
— Ах, Владимир Иванович, — грустно произнес ма-
стер,— отчего это хорошим людям не живется в Питере?
— Такой уж климат, голубчик, такой климат.
8
Стари* мастера
225
После того как Даль уехал, Петербург показался Гри-
горию Маркьяновичу еще холоднее, суше, чопорнее. Боль-
но щемило сердце, когда доводилось бывать в доме на
Театральной площади. Нет здесь Владимира Ивановича,
не услышать его добрых слов, не ощутить его теплой души.
«НУМЕР ПЕРВЫЙ»
Прошло около двух лет. Весной, когда залив еще не
вполне очистился ото льда, у пристани в Петергофе гру-
зился белый двухмачтовик.
Дощатый настил вдавался далеко в бухту. Толстые
просмоленные столбы уходили в воду, по которой плыли
легкие, не заснеженные льдины.
Трюмные люки па корабле были раскрыты, брезенто-
вые чехлы валялись на палубе. В темные недра, бережно,
на веревках опускали тяжелые ящики. Боцман, корена-
стый усач в холщовой робе, кричал:
— Помалу — майна!
Около боцмана стоял русобородый мужчина в корот-
ком пальто и мягкой шляпе; в нем не трудно было узнать
Ивана Соколова. Он за эти годы стал как-то кряжистее,
посуровел лицом, но выражение глаз сохранил прежнее —
несмелое, задумчивое.
Соколов очень волновался. Он с тревогой посматривал
на веревки, бежавшие через край люка.
— Пожалуйста, осторожней!—просил он матросов.
— Все будет в лучшем виде, господин старший ма-
стер,— успокаивал его боцман,— в целости довезем до са-
мой Англии.
Иван Васильевич шагнул на сходни. Прозвучала зали-
вистая трель железной дудки, и хриплый голос вы-
крикнул:
— Пошел — на брашпиль!
С края пристани Соколов долго смотрел, как корабль,
одетый в паруса, уходил за Кронштадт. В серой дали вид-
нелась белая свеча маяка.
Двухмачтовик увозил то, над чем мастер работал, за-
бывая о сне и отдыхе, в горячем порыве, окрылении. Годы
он жил этой мозаикой, думал только о ней, печалился,
когда камни не укладывались на доске, «не лились» плав-
226
ной светотенью, и чувствовал себя непомерно счастливым,
если удавалось точно набрать рисунок.
Теперь, надолго расставаясь со своим созданием, он
ощущал усталость и страх. Чужие люди, спокойными, хо-
лодными глазами будут взирать на его труд, в который
вложено столько мучительных раздумий. Конечно, они
увидят линии склея, полоски мастики, — словом, скелет
вещи, а не самую вещь, — она останется скрытой от них.
Сейчас, именно сейчас, когда за выпуклую линию гори-
зонта медленно скатывался едва обозначенный парус,
Иван Васильевич понял: напрасно он согласился послать
свою мозаику в Лондон. Напрасно.
Работы лучших европейских мастеров, и рядом — его
несовершенный, ученический набор.
Но теперь уж ничего не поделаешь. Парус исчез, слил-
ся с туманной, ничего не обещающей далью...
Иван Васильевич Соколов давно уже вновь стал жите-
лем и тружеником Петергофа.
В последний месяц своего пребывания в Италии он
успел осмотреть каррарские каменоломни и склады мра-
мора в Специи.
Перед самым же отъездом в Россию тяжело заболел.
В доношении, отправленном в Петергоф, говорилось, что
болезнь эта произошла «от большого прилежания, напря-
женного сидения, при его особенном рачении к работе».
Поправясь после болезни, Иван Васильевич простился
с художниками и товарищами по мастерской и поспешил
на родину. Он вез обшитую досками, незаконченную
мозаику, альбомы с рисунками и в большом конверте —
аттестацию профессора Бианкини. Профессор отмечал «по-
хвальное поведение, неутомимое усердие и выдающиеся
успехи» своего ученика.
В Петергофе Соколова ждало назначение, которого он
не желал и даже побаивался. Бухгольц самолично встре-
тил его, усадил в свой экипаж и по дороге на фабрику
объявил, что отныне он — старший мастер.
Управитель не заметил движения, которым Иван Ва-
сильевич отодвинулся в самый угол коляски.
— Конечно, Щенников Илья Степанович, — особенно
старательно барон Бухгольц произносил окончания слов;
он помедлил и сказал: — Отличнейший мастер. Но у него
нет вашего таланта, ваших знаний. Вам же, Иван Василье-
вич, надлежит поучиться у него искусству властвовать над
8*
227
фабричным людом... Рабочих надо уметь заставлять... за-
ставлять... заставить работать. И это тоже искусство.
Соколову отдали щенниковский пятистенный дом.
Строптивая бабка долго выветривала, прибирала хоромы
старшего мастера. И все была недовольна.
— Век свой прожила в старой хате, там бы и поми-
рать мне.
— Не ворчи, — урезонивал ее внук. — Здесь тебе спо-
койней будет.
На фабрике Иван Васильевич, хотя и стал старшим
мастером, обосновался в своем, «соколовском флигеле».
Он не писал никаких проектов, не затевал никаких пере-
устройств. Но вся работа в камнегранильне сама собою
пошла по-иному.
Мозаичное дело на многие годы стало самым главным
в Петергофе. Два человека, бывшие вначале простыми ма-
стеровыми, определили этот новый путь фабрики: Иван
Соколов и Григорий Пермикин. Один из них до глубины
постиг старинные тайны флорентийской мозаики. Другой
добыл камни, без которых мозаика не могла бы суще-
ствовать.
Соколов начал работу над столешницей сразу после
возвращения из Италии. По своему обычаю он никого не
пускал во флигель. На фабрике шли разные толки о Соко-
ловской мозаике. Клеевар, делавший мастику, будто видел
набор и ничего особенного не нашел в нем, кроме непонят-
ного пестроцветья. А другой подмастерье, носивший Ива-
ну Васильевичу шлифовальные круги, напротив, говорил
о колдовских чарах новой работы.
Наконец управляющий фабрикой потребовал, чтобы
мозаика была показана ему. Соколов согласился открыть
флигель, единственно из желания оправдаться в напрасно
затраченном времени. Он сказал, что начнет разбирать
мозаику сразу после показа.
Во флигель вместе с Бухгольцем пришли чины из
удельного ведомства. Они увидели простую каменную дос-
ку на бронзовом подстолье. Свет из окон падал прямо на
столешницу, отражение слепило глаза. Иван Васильевич
опустил матерчатую шторку.
Бухгольц шагнул ближе и снова отбежал, прищурился.
Мозаичный набор был врезан в черный мрамор. По-
средине на виноградной ветке сидела птица в пестром
оперении. Виноград, казалось, просвечивал насквозь, гото-
228

вый брызнуть соком; прихотливо вилась тонкая лоза. Сто-
лешницу опоясывала широкая гирлянда цветов. Синие
колокольчики, белые, еще не распустившиеся бутоны...
Все так рельефно, полно движения, что, думается, это ве-
терок налетел и раскидал в живом узоре цветы и листья.
Не верилось, что картина создана из камня.
Искусство шлифовки было такое, что мозаичный набор
представлялся покрытым ровным блестящим стеклом.
Бухгольц сложил руки на груди, с торжественностью
в голосе спросил:
— И вы, Иван Васильевич, хотите разобрать эту мо-
заику? Вы сами не понимаете, что создано вами. Эта кар-
тина будет отправлена в Лондон на всемирную выставку.
Нет, нет, не спорьте...
Соколовскую мозаику отослали в Англию против воли
мастера.
Теперь он нещадно казнил себя за слабодушие, за не-
решительность, за то, что не сумел воспротивиться прика-
занию управителя. Мозаику надо было разобрать, соста-
вить заново и только тогда показать миру: вот что могут
сделать российские художники каменного дела...
Из Лондона в Петергоф приходили письма от масте-
ров — устроителей русского отдела на выставке.
Первое же из этих писем повергло Соколова в полное
недоумение. Вот о чем говорилось там:
«Изделия публика очень хвалит и спрашивает, точно
ли русские работали, и нет ли итальянцев или французов-
мастеров на фабрике, на что мы отвечали: иностранцев
никого нет.
В прошлый четверг была у нас тетка королевы англий-
ской, и ей понравилось также».
Следующие письма утверждали положительно триумф
петергофской мозаики.
С нею могли соперничать только панно, доставленные
из Италии. Но и тут предпочтение было отдано русской
работе.
«Изделия фабрики, — подводился итог обозревателем
выставки, — ныне не только не уступают флорентинским
подобного рода произведениям, но, по отзывам многих
судей, превосходят их тщательным натуральным подбором
цветных с тенями камней».
И вот, наконец, в Петергоф приходит переданная лон-
донским почтамтом депеша:
230
«Фабрике присужден нумер первый».
Первый номер. Первая премия. Признание мира.
Эта весть взбудоражила весь Петергоф. В доме стар-
шего мастера не закрывались двери. Приходили поздра-
вить. разузнать, нет ли еще каких сообщений из-за моря.
Поздно вечером в дверь постучались Григорий и Анна
Пермикины.
Три пары рук встретились в дружеском пожатии.
— С викторией тебя, друже, — сказал Маркьяныч, об-
нимая Ивана.
— Это и твой успех, — откликнулся мастер, — в мозаи-
ках твои самоцветы.
До рассвета просидели друзья за столом. Один рас-
сказывал о своем флорентийском ученье, другой — о путе-
шествиях по Забайкалью. Для такой беседы не то что
ночи, недели не хватит.
На рассвете Соколов высказал Пермикину то, о чем
думал все эти дни непрестанно:
— Ладно, пусть наша мозаика получила нумер первый.
А я тысячу раз повторю: надо бы лучше сделать. Особ-
ливо в оттенках листвы живости мало; этот кусок обяза-
тельно переберу...
Григорий Маркьянович весело взглянул на приятеля:
— Узнаю тебя, Ваня. Ты — мастер, беспокойный
мастер!
Над заливом вставало солнце. Проступали темные си-
луэты кронштадтских фортов. Сиплый гудок протяжным
ревом огласил утренне-чистый воздух.
Фабрика звала на работу.
ИСКАТЕЛИ СОКРОВИЩ
За десятилетие Пермикин добыл для Петергофской
камнегранильии несколько тысяч пудов лазурита. При
этом каждый пуд ему обходился не дороже сорока рублей,
то есть по крайней мере в двадцать пять раз дешевле той
цены, какую брали купцы за бадахшаиские и бухарские
самоцветы.
Находки Григория Маркьяновича лишали огромной
прибыли продавцов драгоценностей. Это были люди не
только алчные, но и сильные. Перед ними раскрывались
231
двери первых петербургских дворцов. Конечно, рано или
поздно они отбросят с дороги непокорного горщика.
Но он был полон любви к своему делу, и он решил не
сдаваться.
В эти трудные дни у Пермикина появилась привычка,
сохраненная затем до конца жизни: если безрадостные
мысли роились в голове, он становился к своему старень-
кому ограночному станку.
Не утратил мастер былую сноровку. Мерно поднима-
лась и опускалась доска. Выпевали односложную песенку
приводные колеса. Ложилась четкая грань. Световая игра
камня успокаивала его, приводила в порядок мысли, под-
сказывала решения.
Камнерезы знали этот обычай. Видя горщика за стан-
ком, говорили:
— Маркьяныч думает.
И проходили стороной, с осторожностью, чтобы не по-
мешать ему.
Как-то Пермнкин поздно возвратился домой с фабри-
ки. Анна передала ему объемистую посылку, завернутую
в толстую бумагу и перевязанную бечевкой под сургуч-
ными печатями.
— Почтарь принес, — объяснила жена, — из Москвы
прислано.
Пермикин сорвал печати и извлек из обертки книгу
с кожаным корешком.
Он раскрыл ее и прочел на первой странице: «Влади-
мир Даль. Толковый словарь живого великорусского
языка».
Не выпуская книгу из рук, Григорий Маркьяновнч
сел за стол. Перелистал страницы. От них теплом повеяло,
приветом. Значит, помнит Владимир Иванович петергоф-
ского мастера и горщика. Не забыл.
Вот с кем надо непременно повидаться. Он все про-
яснит.
По пути в Сибирь Пермикин заехал в Москву. Он
разыскал просторный деревянный особнячок на Пресне,
где жил окончательно порвавший со службой составитель
словаря.
Хозяина не оказалось дома. Горщик, раздосадованный
неудачей, пошел прочь, но на разметенной дорожке лицом
к лицу столкнулся с Далем.
Владимир Иванович сильно горбился. Из-под шапки
232
падали на воротник белые волосы. Воспаленные веки на-
висли над глазами.
В тот день у Даля было много посетителей. К концу
дня ему принесли корректуру второго тома словаря.
Вечером Даль привел горщика в свой кабинет — боль-
шую комнату с балконом во двор. Посредине комнаты на
огромном столе лежал ворох бумаг. Бумаги были нарезаны
узкими «ремешками» и исписаны мелким почерком.
Владимир Иванович сел рядом с Пермикиным на диван
с звенящими пружинами и просто сказал:
— Слушаю вас, Маркьяныч.
Горщик рассказал, что департамент уделов собирается
закрывать прииски, поведал и о том. какого труда стоило
добиться нынче поездки в Забайкалье.
Пермикин ожидал совета, объяснения всего, что тяго-
тило его простодушное сердце.
— За откровенность спасибо, — сказал Владимир Ива-
нович.— Откровенностью и отвечу на нее.
Он протянул руку н достал с полки том словаря, кото-
рый уже видел Пермикин.
— Это моя жизнь, — продолжал Даль, — моя работа.
Вы думаете, мне легко было? Думаете, мне не случалось
убояться груза, взваленного на свои плечи? Но нет, я не
отступил...
Сколько недоброжелательства, тупости, злобы встре-
тил писатель на своем пути. Стоит вспомнить «ученый»
отзыв на первый его труд: «Домогаясь напечатать памят-
ники народных глупостей, г. Даль домогается дать им пе-
чатный авторитет».
Ныне у почетного академика Даля множество хлопот
с выходом очередных томов словаря. Он ведет непрестан-
ные споры с типографиями. Корректурные гранки, попав-
шие на его стол, уносят с бесчисленными поправками,
переделками, переверстками. Он читает их по четырна-
дцать раз. Тяжкая работа. Но без нее Владимир Ивано-
вич не смог бы жить. «Корабль спущен на воду!» — го-
ворит он.
Труд его неимоверен. Писателю знаком лишь один
отдых—беседа с друзьями. Ему приятна встреча с петер-
гофским горщиком, своим давним «корреспондентом», од-
ним из тех, кто когда-то подсказал ему несколько ураль-
ских присловий.
Далю очень хотелось помочь этому человеку, с неуго-
233
мойным характером, а если нечем помочь, то ободрить
участием. И он говорит:
— Мы с вами одной косточки люди. Искатели сокро-
вищ. Ваши сокровища-самоцветы — светятся солнечным
лучом, а мои—народные слова—светятся мыслью. Да-
вайте поспорим, чьи дороже?
Пермикин сразу вспомнил дорогу в Стрельну и душев-
ную беседу с Далем перед первым путешествием в За-
байкалье.
Горщик с особенной ясностью ощутил, что сейчас они
продолжают тот памятный разговор, но каждый из них
нынче намного старше.
У этого седоголового упрямца надо учиться вере в
свое дело!
Вот ведь она какая — судьба искателей на Руси. Бо-
рись, бейся, сцепив зубы. Не поступайся тем, что дорого
тебе!
Пермикин незаметно для себя, в увлечении, даже рукой
взмахнул, подтверждая мысль.
Писатель ни о чем больше не спрашивал его. Они под-
нялись, вышли в продолговатый зал, и Владимир Ивано-
вич подтолкнул гостя к бильярду, на зеленом сукне кото-
рого покоились сложенные в пирамиду шары.
Они выбрали по кию, намелили их.
Сочинитель первым же ударом послал шар в лузу. Гри-
горий Маркьянович нацелился, но кий неловко скользнул.
Даль от удовольствия захлопал в ладоши.
Они играли долго, сердились, спорили из-за каждого
шара.
У ПОРОГА НИЩЕТЫ
Борьба горщнка за открытые им разработки длилась
многие годы. Он не боялся поединка прямого, честного,
с поднятым забралом. Но ему наносили удары из-за угла.
Противник уже не довольствовался мелочными уколами,
пустил в ход клевету.
Пермикин отвечал с бешенством, с откровенной нена-
вистью, не тая обиды. Он гнал с приисков недоброжела-
тельных чиновников. В канцеляриях не просил, требовал,
гремел кулачищами по столу. Он терял самообла-
дание.
t34
А в Петербурге преспокойно начинали поговаривать
о преимуществах бадахшанского лазурита перед пермнкин-
ским, забайкальским. Дескать он подороже, да зато не
в пример лучше.
В Нижний Новгород, в Оренбург на ярмарки опять
наезжают закупщики бадахшанского камня.
Дело кончилось тем, что Григорию Маркьяновичу од-
нажды вручили составленное великолепным канцелярским
слогом уведомление:
«С прекращением в восточной Сибири поисков и раз-
работок цветных камней, занимавшийся этим предприя-
тием. .. титулярный советник Пермикин может приискать
для себя, буде пожелает, другой род службы, так как про-
изводство ему содержания от департамента прекращается».
Григорий Маркьянович принимает бой. Он начинает
деятельность, не привычную для себя — путешествия по
петербургским канцеляриям. И право же, эти путешествия
оказались куда труднее и опаснее его таежных походов.
Он пишет жалобы, говорит об огромных выгодах, ко-
торые принесены приисками, и о том, что они еще больше
обещают в будущем.
Но все напрасно.
Все усилия разбиваются о три слова пренебрежитель-
ной резолюции:
«Оставить без последствий».
Как же так? Все, чему он отдал жар сердца, силы,
помыслы, — оставить без последствий!
Отчаяние закрадывается в душу горщика.
Только на фабрике, среди мастеровых, чувствует он
себя спокойнее.
Камнегранильня работает и еще годы будет работать
на лазурите, отысканном и доставленном Пермикиным.
Здесь Маркьяныч по-прежнему в чести.
Гранильщики понимали, что происходит с искателем
самоцветов. Одним лишь могли они помочь ему — сочув-
ствием. А это не мало.
В зимний туманный день, какие часто бывают на бере-
гах Финского залива, встретились на фабричном дворе
отставленный от приисковых дел Пермикин и только что
вернувшийся из поездки в Нижний Новгород Соколов.
Старший мастер с болью посмотрел на осунувшееся,
небритое лицо горщика, на его проношенную до дыр ши-
нель с поднятым обтрепанным воротником и предложила
235
— Возьми у меня денег, Маркьяныч. Я знаю, тебе
нужны...
Да, Пермикин совсем обезденежел. Анна повезла про-
давать салопчик — единственную свою теплую одсжинку.
Сегодня в мастерских объявлено было приказание
управляющего фабрикой:
«Выражаю старшему мастеру Соколову благодарность
от лица его сиятельства, министра уделов за успехи по
покупке на нижегородской ярмарке бухарского ляпис-
лазури, и вместе с тем, выдать ему в награду сто пять-
десят рублей».
Григорий Маркьянович помолчал и спросил не без
лукавства:
— Много ли можешь дать мне?
— Вот — полтораста рублей.
Иван Васильевич протянул пачку новеньких хрустких
кредиток.
Горщик ухмыльнулся:
— Давай. Пригодятся.
Соколов проводил Пермикина взглядом. Он шел при-
храмывая. Шапка из облыселой мерлушки съехала на
одно ухо.
Заскрипел блок на двери в контору. Старшин мастер
все еще стоял с опущенной головой.
ПРОЩАЛЬНОЕ РУКОПОЖАТИЕ
В последний раз Пермикин и Даль встретились там же,
где познакомились впервые, — в доме Перовских.
Владимир Иванович в Петербург приезжать не любил,
словно самый облик чиновной столицы был враждебен
ему. Да и здоровье не позволяло предпринимать такие
путешествия. Все же он пожелал присутствовать на собра-
нии академиков по разряду словесности. В городе писа-
тель не показывался и почти не выходил из дома на Те-
атральной площади, где остановился по старой памяти.
Разжалованного горщика привела сюда нужда, — на
фабрике говорили, что Лев Алексеевич перед смертью за-
вещал долю капитала на призрение бедствующих мастеро-
вых. Маркьяныч никогда не пошел бы просить для себя.
Но захворала жена.
236
Она и до того несколько раз несмело напоминала мужу
о Перовских.
— Гордость не для бедных людей, — говорила Анна.
Григорий Маркьянович сжимал кулаки, кричал, что
она хочет погасить в нем последнюю живую искру, хочет,
чтобы он сам втоптал в грязь свою душу.
Но утром, после этого разговора, он увидел на подуш-
ке исхудалое лицо Анны, увидел, что у нее нет сил под-
нять веки. Он надел шинель, попытался застегнуть ее, не
смог — тряслись пальцы; обмотал шарфом шею и вышел
на мокрую, слякотную улицу.
Из Петергофа в Петербург ходил дилижанс. Кондук-
тор остановился около старика, обросшего сивыми воло-
сами. Тот принялся шарить в карманах, ничего не нашел,
неверными руками полез за подкладку, — может быть, там
завалялись медяки. У кондуктора побагровело лицо, сейчас
разразится бранью. Но он ничего не сказал, ушел в свою
загородку, за откидной доской.
В доме на Театральной швейцар не хотел пускать
Пермикина. Григорий Маркьянович затеял перебранку,
громко доказывая, что знавал самолично старого графа.
Но швейцар и слушать не желал оборванца.
Выручил его неожиданно вышедший на шум Даль. Он
сначала не узнал горщика. Но, приблизясь, вскрикнул от
удивления:
— Маркьяныч! Что с вами?
На этот раз их разговор был недолог. Даль все понял.
Он смотрел на горщика, размышлял о том, что может
сделать жизнь с человеком.
Два старика сидели рядом и вели невеселую беседу.
Владимир Иванович не отговаривал Пермикина от при-
нятого решения, — может, и есть такой капитал у Перов-
ского. ..
В доме давно уже жили другие Перовские.
Никого из братьев, Алексеевичей, в живых не было.
Все они, кроме старшего, Николая, умерли бездетными.
Наследство перешло к сыну Николая, Льву.
Этот человек, казалось, собрал в себе только дурное
от предков — жестокосердие, гневливость, самодурство. Он
истязал придирками не только подчиненных, но и семью.
Письмоводители бледнели, когда он входил в канцелярию.
/Кена не смела громко говорить в его присутствии.
В службе Лев Николаевич Перовский был удачлив,
231
чинами далеко опередил многих своих сверстников. Одно
время он губернаторствовал в Петербурге, теперь занимал
видный пост по министерству внутренних дел.
Пермикин хорошо знал расположение комнат в доме.
Он поднялся по лестнице, прошел через парадный зал на
половину графа.
Здесь, в камердинерской, надо бы попросить кого-ни-
будь доложить о себе. Но ливрейные пробегали мимо, не
обращая на него ни малейшего внимания. Пробегали, пе-
решептываясь, чем-то обеспокоенные.
Григорий Маркьянович не успел н шага сделать, как
в комнату быстро вошла пожилая женщина и, закрыв
лицо руками, упала в кресло.
Тотчас вслед за нею появился сановник с грубым крас-»
ным лицом, с разлетающейся бородой.
Нечаянный свидетель этой сцены прижался к портьере,
боясь шевельнуться.
— Как ты смеешь говорить так с отцом?
Голос сановника срывался на крик. Нога в генераль-
ских лампасах неистово топала о пол.
Лишь сейчас Григорий Маркьянович заметил, что
в комнате находится тоненькая сероглазая девушка, с бело-
курыми волосами, гладко зачесанными от высокого лба;
у нее был большой, крепко сжатый рот и по-детски округ-
лые щеки.
— Отвечай же! Я запрещаю тебе молчать! — гремел
Перовский.
Девушка произнесла удивительно спокойным голосом:
— Отец, вы не должны дурно говорить о моих подру-
гах. Я ухожу от вас.
— Куда ты пойдешь? К своим стриженым?
— Не знаю.
— Дочь Перовского — аларчинская курсистка! —
Красные кулаки взлетели в воздух. — Я не позволю! Я не
дам тебе паспорта! Я сообщу в полицию!
Девушка повернулась и, подобрав длинную шелковую
юбку, строгая, с поднятой головой, шагнула к двери. По-
жилая женщина кинулась к ней:
— Сонюшка! Родная!
Девушка обняла мать, прижалась щекой к ее щеке,
шепнула:
— Простите мне это горе.
Каблучки маленьких туфель быстро простучали по
23S
лестнице. Перовский, сцепив руки за спиной, метался по
камердинерской.
Горщик не помнил, как вышел из комнаты. О просьбе
своей он просто-напросто позабыл.
Маркьяныч отчетливо видел перед собой образ девуш-
ки с легкими волосами, разлетающимися над выпуклым
лбом. Он не знал еще, какой прекрасной может быть гор-
дость человеческая в унижении, и что у мужества бывает
такой тихий, полудетский, трогательный голос.
Чувство беспричинного облегчения влилось в его серд-
це. Ему казалось, что в этом старом, хорошо знакомом
доме он получил гораздо больше того, что мог ждать.
Когда Владимир Иванович спросил, хорошо ли обо-
шелся с ним Перовский, Маркьяныч удивленно вскинул
голову. Писатель настойчиво повторил свой вопрос:
— Пообещал ли хоть Лев Николаевич денег?
Горщик поспешил ответить:
— Да, да, деньги будут.
Он так сказал потому, что не сомневался: Даль немед-
ленно предложит ему свои деньги. А этого Пермикин не
хотел.
Сочинитель и горщик подали руки друг другу. Они
знали, что больше уже никогда не увидятся, и относились
к этому спокойно, как к неизбежному. Но их рукопожатие
длилось чуть дольше обычного.
НА ПЕПЕЛИЩЕ
Когда-то камнерез Григорий учил грамоте девчонку
С остреньким веснушчатым носом, свою будущую жену.
Она и сейчас, в свои немолодые годы, с трудом читала,
а писала крупными нераэборчивымн каракулями.
Анна Ефимовна казалась людям робкой, неприметной
рядом с мужем. Он привык слышать ее негромкую речь,—
прекословить она не умела, и решенное Маркьянычем счи-
талось бесповоротным и верным. Анна Ефимовна как-то
умела становиться очень незаметной, — ив комнате она,
а будто нет ее. Походка тихая. Движения легкие.
Несчастье крушило Пермикина. Он бывал бесстраш-
ным в походе, мог схватиться один на один с зверем, мог
пройти через пропасть по сваленному стволу. Но сейчас
239
его обступило и захлестывало море мелких домашних за-
бот. Где раздобыть хлеб — не обед, а кусок хлеба? Где
достать денег — не рубль, это слишком большая сумма,
а несколько копеек, чтобы протянуть день? Прохудились
сапоги, новых не купить,— надо веревкой прикрутить под-
метку. ..
С каждым днем горщнк чувствовал, что его к земле
пригибает.
В эти дни Анна Ефимовна точно выросла. Едва по-
правилась после болезни (она скрывала это, но встала
еще больная, туманило сознание, плыли круги в глазах),
принялась все прибирать и чистить дома.
.Григорий Маркьянович во всем безропотно покорялся
ей. Ходил продавать последние вещички, повадился к пе-
тербургским ростовщикам. Ефимовна вела счет расходам,
и у нее всегда получалось, что «завтра сыты будем, не
пропадем».
Все заботы приняла она на себя. Пусть Маркьяныч за-
нимается своими хлопотами.
На фабрике он теперь не работает. Живет единой
мыслью: возродить прииски, чтобы снова из Сибири
в Петербург двинулись обозы с дорогими самоцветами.
Ни о чем больше думать не может.
Только что уж, в департаментах совсем перестают слу-
шать надоедного старика, посмеиваются над ним. А на
днях писцы пошутили. «По твоему делу, Маркьяныч, —
говорят, — министерсткая резолюция вышла. Поедешь на
Байкал алмазы добывать для царской короны. Иди, бра-
тец, к самому министру».
Горщик не раз останавливался отдышаться, прежде
чем взошел по лестнице в приемную с зеркальными про-
стенками. Оттуда его взашей вытолкали.
В этот день Ефимовна со страхом смотрела, как дро-
жат руки у мужа и не может он донести ложку до рта.
— Я помру, Аннушка, — говорил Пермикин, — вот
увидишь, помру, если еще хоть разок не повидаю Байкал.
Весной Анна Ефимовна продала единственное, что у
них еще оставалось — дом, и поселилась в каморке у ста-
рухи Соколовой. Деньги она отдала мужу:
— Съезди в нашу таежную деревеньку, Маркьяныч.
Господь с тобой.
Ожил Пермикин. Сухарей насушил. Жена ему каду-
шечку соленых грибков уложила.
240
... Денег ему на всю дорогу не хватило. И в Иркутск
он добрался пешком.
Идти с ним в горы согласился только один Арсенин
Кандыба. Он был еще крепок, — с годами стал суше, жи-
листее.
В тайге, на пепелище приисковой деревни, они про-
жили больше недели. От деревни и следа не осталось.
Сруб сгорел. Шалаши обрушились и погнили. Кедровая
поросль раскачивала ветви там, где были складские на-
весы.
Дорога на прииск заросла, отыскать ее невозможно,
легче заново проложить. А это не для двоих человек ра-
бота.
И все-таки Маркьяныч доволен: побывал в полюбив-
шемся краю. Теперь он будет еще строже оберегать свои
записи, планы, карты — пригодятся тем, кто после него
придут в кладовую самоцветов, — верил: придут.
В последний вечер на пепелище Пермикин и Кандыба
сидели на пороге землянки. Сосновая чурка в печи стре-
ляла искрами. Через край котелка ползла бурая пена и
сразу испарялась.
Маркьяныч сидел, охватив колено, и смотрел в ночную
темень; она, как живая, наползала со стороны леса, сна-
чала пряталась за деревьями, потом двинулась к зем-
лянке.
Тяжело горщику видеть запустение, неживое безмол-
вие там, откуда все его походы начинались. Тяжело. Но
думает он не о том. Перед мысленным его взором проплы-
вают просторы России, с припавшими к земле деревень-
ками, с неизбывным народным горем, с песнями, в кото-
рых не слышна радость.
Вот огромная, бездорожная, неизведанная Сибирь с
упрятанными в недра кладами. Вот Урал в заводских ды-
мах, в кузнечном грохоте. Вот Поволжье; там нынче поля
от зноя раздались черными трещинами, в селах — вой,
плач. И вот Петербург, город дворцов и каменных палат,
город, глухой к горю простых людей.
Долго ли будет так, чтобы одним — все богатство, дру-
гим — вся бедность? До каких пор можно таить от народа
сокровища родной земли? Есть ли утренняя заря в непро-
глядной тьме-тьмущей?
Григорию Маркьяновичу казалось, что все это мыс-
лится ему. А он произносил свои думы вслух.
241
Кандыба с изумлением слушал и, наконец, прервал
горщика:
— Вот как ты заговорил на старости лет!
— Заговоришь, — буркнул Пермикин.
Горщик подвинулся к приятелю, и хотя в лесу никто
не мог их подслушать, сказал, приглушая голос:
— Слышал я в Питере, стороной, будто есть люди,
что против царя идут. За простой работящий люд, чтобы
жилось им полегче. Верно это? Ты, книгочей, должен
знать.
После долгого раздумья Арсений ответил:
— Как тебе сказать? Люди такие есть, революционе-
рами зовут себя, мстителями. Они вроде вызов бросают
царю: «Гонишь на каторгу наших лучших товарищей,
думу о свободе в крови топишь, так кровью и ответишь
за то».
Пермикин поднялся, потянул воздух ноздрями, про-
молвил одним дыханием:
— Ух, горячие головы!
Арсений словно не слышал этих слов.
— Только ведь что получается?—спросил он сам
себя: — Ну, убьют жандарма — на его место другого по-
ставят; убьют вешателя—глядишь, другой уж петлю го-
товит. А горячие головы гибнут на каторге да в удавке.
Понимаешь: в ночи дорогу нащупывают... Бурлит Россия,
бурлит, как вода в котелке под чугунной крышкой...
ДУША МАСТЕРА
После долгого отсутствия Петергоф показался Григо-
рию Маркьяновичу каким-то уменьшенным, тихим, не
очень людным предместьем.
В гранильной слободе появилось много новых срубов,
выстроили первые каменные дома. А улочки по-прежнему
остались кривыми и грязноватыми. Площадь перед калан-
чой замостили брусчаткой. В замученной, медлительно те-
кущей воде канала дробились отражения недавно поса-
женных кленов.
Горщик вспугнул уток, трепыхавшихся в луже, и под-
нялся на крыльцо дома, который вдалеке столько раз ри-
совался его сознанию.
242
Он встретил бабку Сокольчиху и поцеловал ее в смор-
щенную холодную щеку.
— Аннушка!—громко позвал горщнк. — Я приехал!
И вдруг заметил, что бабка молчит и мелкие редкие
слезинки падают из ее глаз.
— Где.., Анна?—спросил Пермикин, сразу потеряв
голос.
— Не дождалась тебя, голубушка. — Старуха трясла
головой и стучала железной клюшкой о пол...
На погост шли втроем. Пермикин сутулил плечи. Иван
Васильевич вел под руку бабушку.
— Вот оно как бывает, Маркьяныч, — не удержался
от горького укора Соколов. — Ты всю свою жизнь прожил
с Анной Ефимовной, а знал ли, что за человек рядом
с тобой?
Бабка Сокольчиха не вслушивалась в разговор, опира-
лась па клюшку, ворчливо отвечала каким-то своим мыслям:
— Легко больно мрут молодые, нонешние... А я го-
дам своим счет потеряла. Все живу, живу...
— Отдохнем, бабушка?—спросил Иван Васильевич.
— Да нет уж, идти надо. Мосток впереди? Вода шу-
мит, слышу...
Григорий Маркьянович чувствовал — замыкается круг
его жизни, его исканий. Он снова пришел на фабрику.
И снова начал резать камень. Он сам сколотил для себя
станок, натравил наждаком круги, выточил сверла.
Седые гранильщики, да и то немногие из них, знали
историю Маркьяныча. А молодые подмастерья хотя и ча-
стенько бегали к белобородому мастеру посмотреть, как
он фаску круглит, грань кладет, но расспросами надоедать
опасались. По простоте душевной им казалось, что
Маркьяныч всегда был вот таким старым и молчаливым...
Петергофская фабрика к этому времени упрочила свою
славу первой русской камнегранильни. Ни одна всероссий-
ская выставка не обходилась без показа ее изделий. При-
зовые медали Англии, Франции, Италии увенчали работу
петергофских мастеров. Европейские музеи по высокой
цене скупали камнерезные работы с петергофской маркой.
Но лучшее собрание этих работ находилось в Эрмитаже.
Теперь эрмитажные залы раз в неделю были открыты
для общего обозрения. Петербуржцы впервые увидели на-<
243
копленные веками бесценные произведения искусства и на-
родного таланта.
Среди посетителей часто можно было встретить корена-
стого старика, с широковато расставленными, выцветшими
глазами, одетого в чистую, местами заплатанную одежду
рабочего.
Хранители музея узнавали его и здоровались. Он отве-
чал безмолвным поклоном и спешил дальше.
Посещения Эрмитажа стали страстью Пермикина. Его
не останавливали ни дождь, ни снегопад, ни мороз. У две-
рей музея он появлялся обычно первым, задолго до того,
как засовы загремят в железных гнездах.
В витрине красного дерева, за толстым стеклом он
узнавал самоцветы, которые гранил в первые годы работы
на фабрике. Среди них на видном месте красовалась семья
искрящихся зеленых изумрудов, выделанных им из
штуфа, который сам же и привез с Урала. В Малахитовом
зале он по-хозяйски посматривал на колонны и вспоминал,
из какой каменоломни вывезен этот благородный ма-
териал.
В картинной галерее Пермикин долго любовался ками-
ном и часами, выточенными из огнистого лазурита, и в со-
знании его с удивительной отчетливостью возник вечер
в сойотском чуме и трудный переход в долину Малой
Быстрой.
Маркьяныч допоздна бродил по залам. Бывали дни,
когда он уходил, только когда сторож напоминал ему, что
музей закрывается. Он уходил последним, невнятно на-
шептывая какие-то слова и шевеля разлохмаченными
бровями.
Однажды Пермикин шел к вокзалу через Семеновскую
площадь.
Здесь толпилось много народа. Над головами, в центре
площади, он разглядел какое-то высокое сооружение. По-
дошел ближе и увидел, что это виселица с пятью верев-
ками, опущенными с толстой перекладины.
Люди толпились, спрашивали о чем-то, переговарива-
лись. До слуха камнереза долетали обрывки фраз.
Внезапно говор умолк, и тогда стало слышно, как по
мостовой недружно и торопливо стучали копыта.
Из-за церкви на площадь въехала колесница с пя1ыо
244
осужденными. Все они были в черной смертной одежде,
и у каждого на груди доска с надписью: «Цареубийца».
Пермикина толпа вынесла вперед, почти вплотную к се-
рым шинельным спинам солдат, которые образовали каре
вокруг виселицы.
Маркьяныч и впоследствии никогда не мог связно рас-
сказать о том, что произошло в этот день. Его сознание
работало как будто толчками. Одно он видел с беспощад-
ной ясностью, другое словно ускользало в туман.
Пять фигур в черном поднялись на эшафот. Рослые
мужские фигуры, и среди них — одна маленькая, путаю-
щаяся в полах балахона. Забили барабаны. Маленькая вы-
прямилась, подошла к одному из своих товарищей, дру-
гому, третьему. Каждого обняла, поцеловала. Четвертого
обошла.
Кто-то рядом с Пермикиным тихо сказал: «Она счи-
тает его предателем». Кто-то старался сдержать рыдание
и не сумел, захлебнулся странно прозвучавшим вскриком.
Григория Маркьяновича поразило слово «она». Фигур-
ка в черном встала на свое место, и тогда камнерез узнал
это лицо с огромным лбом, твердым очерком губ и лег-
кими, летящими волосами. Девушка Софья! Софья Пе-
ровская!
Безотчетным движением Григорий Маркьянович за-
крыл лицо и бросился назад, чтобы не видеть, как палач
надевает петлю.. .
Пермикин до самой ночи не мог найти хорошо знако-
мую дорогу к вокзалу.
Зябко упрятав руки в рукава шинели, мастер ходил по
улицам. Газовые фонари лили свой холодный зеленоватый
свет. За громоздким памятником, высящимся над моло-
дыми деревьями, виднелся колонный подъезд театра.
Длинной вереницей стояли кареты с потушенными огнями.
Одна мысль неотвязно, остренькими шипами беспо-
коила мозг камнереза. Так вот к чему пришел род Перов-
ских. Правнучка екатерининского вельможи, внучка ге-
нерал-губернатора Тавриды, дочь бывшего петербургского
губернатора — цареубийца! Эшафот! Петля!
Думалось Григорию Маркьяновичу не о смерти. В при-
невской столице рождалось что-то новое, тревожное.
Со стороны театра донесся говор. Вспыхнули огоньки
в фонарях экипажей.
Порыв ветра подхватил листву..,
245
«.. Ранний утренний час Маркьяныч, как обычно,
встретил за своим станком.
Он шлифовал кроваво-алый рубин. Быстро врашался
круг. Измельченным наждаком были перепачканы узлова-
тые крепкие пальцы.
Мастер бородой уперся в грудь. Голову чуть склонил.
Время от времени вынет из кармана очки, взденет их на
нос, посмотрит на камешек. И опять часто-часто застучит
станок.
Неподатлив рубин, ох, как неподатлив, — камень искру
выбивает! Поначалу он непокорный, дикий, тускловатый.
Но зато, когда проложишь грань, сделаешь послушным
воле своей, — вдруг проглянет добрым сиянием; солнечный
луч подхватит, раздробит и затеет такую веселую игру,
что глазам больно. Живет камень, свету радуется.
Маркьяныч сменил круг, капнул масла в подшипник.
Работа ладится. У него скулы свело от усилия, а губы все
шепчут, шепчут. Гордая мысль тешит сердце: пройдет ве-
реница десятилетий, от многого и следа на земле не оста-
нется; потомок, человек нового века, возьмет в руки вот
этот самоцвет — и глянет из камня душа мастера, со все-
ми ее надеждами, порывами, болью и радостью, живая
Душа.

о
ВЫШНЕВОЛОЦКОМ ЗАЧИНЕ,
«НЕБЕСНОМ КРОВЕЛЬЩИКЕ»,
СЛАВНОМ КОРАБЛЕСТРОИТЕЛЕ,
ОБ УМЕЛЬЦАХ НАРОДНЫХ

ВЫШНЕВОЛОЦКИЙ
ЗАЧИН
Среди лугов, в березовом перелесье раскинулись серые
крепкие срубы Вышнего Волочка.
В стародавние времена вольные новгородские люди
проходили тут на Волгу. На легких челнах плыли они
от Ильменя, по Мете, к озерцу Мстино и дальше — по
речке Цне. Здесь выгружались из судов и волоком тащили
их верст пятнадцать посуху через леса и болота до бере-
гов волжского притока.
В низине этой будто тянулись друг к другу своеволь-
ный, буйный, вспененный на порогах мстинский отпрыск
и смиренная, тихая Тверца, меньшая дочь Волги,
На том старинном волоке и основалось селение Выш-
ний Волочек.
Бедой этих мест было маловодье. Весной отшумит ле-
доход, схлынет вода с полей, и к лету обмелеют русла,—
не то что ладье пройти, — плоты выворачивают камни
со дна.
Давно уж по петровскому указу роют канал от Цны
к Тверце, налаживают сквозной водный путь к Петер-
бургу. Вокруг Вышнего Волочка костры горят. В лесах
вековые деревья валят. Землю взбугрили насыпями.
Строят, да без толку. Нет хода судам.
С год назад по окрестным деревням пролетела молва:
появился в Волочке новый государев человек, сурового
нрава, молчаливый, скуластый, узкоглазый. Говорят, при-
ехал он из Новгорода, а родом простой мужик. Скликает
артели, выводит их на перекопь, ставит на реках плоти-
ны — бейшлоты.
Плыть, плыть ладьям в Петербург!
249
* * *
После снежной зимы 1720 года весна выдалась позд-
няя. Лсд на реках задержался, грозно почернел, вздулся,
но все еще не трогался. Михаил Иванович Сердюков по-
забыл о сне, об отдыхе. Дни и ночи проводил на берегу
Цны, осматривая бревенчатые ряжи, вмерзшие в воду.
Крепил их, подвозил камень. Опасался — не своротило бы
бревна льдом.
На третью ночь сын, юноша, мало похожий на отца
лицом, статный, в туго подпоясанной рубахе, посоветовал:
— Иди домой, отдохни. Ежели что, позову.
Лишь на пути к дому Михаил Иванович почувствовал,
как он устал. Откинул тяжелый засов, толкнул дверь, во-
шел в горницу.
Он лег на низенькую лавку, крытую кошмой. Но сон
н эту тревожную ночь бежал от глаз.
Горница была обширная, невысокая, с выступающими
потолочными балками. Сердюков вспомнил, как Петр
Алексеевич смешно втягивал голову в плечи, переступая
порог, — как-то на пути из Петербурга в Москву заехал
он к своему старому приятелю. Много было говорено за
этим дубовым, ничем не покрытым столом...
Сейчас Сердюков еще и еще раз обдумывал всю уди-
вительную историю своего знакомства с царем всея Руси.
Несколько лет назад Петр приехал в Астрахань. На
рыбных ловлях купца Евреинова он разговорился с моло-
дым работником, смуглым, широколицым парнем. На во-
просы тот отвечал неробко, толково. Рассказал, что своего
рода-племени не знает и что Евреинов вывез его из степи
ребенком. С годами он привык к трудной работе, обучился
грамоте и цифири. Парень удивил Петра бойкостью
и смышленостью.
Царь велел Евреинову отпустить работника. Тем и
было положено начало новой, необыкновенной жизни
Михаила Сердюкова.
Поселился Сердюков в Новгороде. Петр поручил ему
подряды на поставку леса для новоладожского канала, что
сооружался по южному краю неспокойного, опасного сво-
ими бурями озера. На этой работе и раскрылся талант
строителя-самоучки.
Петр любил беседовать с ним, нередко спрашивал со-
вета, вводил в мир своих больших замыслов.
Россия к этому времени прочно вышла на берега Бал-
250
тики. Санкт-Петербург разрастался вокруг крепости на
Неве. Новой столице нужны были хлеб, оружие, лес. По
дорогам отовсюду тянулись бесконечные обозы к Петер-
бургу. Но сухопутье было трудным. Веснами оставался
город без нужных припасов.
Долго вынашивал Петр мысль о водных дорогах.
Задумано было связать главнейшие русские моря воедино.
На север — дорога через Ладогу и Онегу к студеным мо-
рям. От Каспия — судам путь держать к Балтийскому
морю: от Волги, по дороге, проторенной новгородцами,
плыть до Ильменя, затем по Волхову, через Ладогу —
в Неву. Для того древний волок предстояло заменить су-
доходным каналом. Волгу же искусной перекопью соеди-
нить с Доном и открыть доступ к Черноморью.
Горька была неудача на юге. Там рыли канал от волж-
ского притока Камышинки к донскому притоку Иловле.
Начальник работ, полковник Брекель, поставил первый
шлюз, но вода размыла самое основание сложного соору-
жения.
Брекель выхлопотал заграничный паспорт, будто для
своего слуги, да сам и бежал с тем паспортом.
Еще горше было то, что и Вышневолоцкий канал не
удался. Там работы начались в один год с основанием
Петербурга— 1703-й. Начальствовали Василий и Матвей
Гагарины. Работали голландские мастера.
В первый год прислали из Волочка в Петербург ведо-
мость израсходованных денег: девяти мастерам выпла-
чено 1600 рублей, шести тысячам работных людей да на
выделку ведер и прочего инструмента — 1300 рублей.
Через шесть лет по каналу, названному Тверецким.
пошли первые суда, и тут на поверку вышло, что все сде-
лано плохо, непрочно и без настоящего разумения.
Капитан Маврин в 1709 году привел в Вышний Во-
лочек из Казани суда с лесом. Из-за позднего времени
тут же пришлось зазимовать. В следующем году вешней
водой суда прошли канал, но надолго задержались у Бо-
ровицких порогов. Пришлось перегружаться в сто два-
дцать мелких паузков. И вторая зима застала караван
в пути.
Столь же неудачными были и другие попытки пройти
Вышневолоцкий путь. Воды в Тверецком канале оказалось
недостаточно. Вскоре канал стал разрушаться, заплыл
илом, берега его обвалились...
251
В Петербурге придворная знать повторяла слова астра-
ханского губернатора, князя Голицына:
— Если бог, создавая реки, дал им известное течение,
то со стороны человека было бы неразумным высокоме-
рием стараться направить их в другую сторону.
Михаил Иванович Сердюков не раз слышал голицын-
ские слова. По всему будто выходила правда княжеская...
Сердюков обладал серьезными познаниями в плотин-
ном, водном деле. Учился он этому трудному мастерству
у народа. Во время бесчисленных своих поездок по астра-
ханским иссушенным солнцем землям, видел он, как люди
добывают здесь воду, прокладывают для нее рукодельные
русла, видел, как в природных впадинах, покрытых бурой
плотной глиной, собирают талую и дождевую воду; такой
водоем по-местному называется «цандык». Сердюков при-
сматривался, обдумывал, словно в ларец укладывал жем-
чужины векового знания.
Вышневолоцкая неурядица растревожила его... Он по-
бывал в Волочке, осмотрел канал и реки. Приехав в Пе-
тербург, сказал Петру, что всему делу надобно дать иную
основу.
Петр познакомился с планом Сердюкова и приказал
ему начать в Вышнем Волочке работы заново.
В июне 1719 года вышел указ:
«Велел государь новгородцу Михаилу Сердюкову по
его желанию, для свободного судам ходу при Вышнем
Волочке, в канале и в реках Цне и Тверце пересыпные
места вычистить и обветшалые обрубы, также деревянные
слюзы и ворота починить, и где пристойно вновь построить
деревянные же слюзы и ворота, и то все содержать ему
в таком смотрении, чтобы судам ход всегда был свобод-
ный. ..»
Этот указ Сердюков хранил в кованой укладке вместе
с деньгами и рисоваными планами.
В темноте Михаил Иванович придвинул укладку, по-
шелестел бумагами. Он поднялся, хотел огонь засветить.
Но в этот миг раздался стук копыт, кто-то с ходу осадил
коня во дворе. Под быстрыми шагами заскрипели поло-
вицы в сенях. Распахнулась дверь. Вбежал сын.
— Отец, — выкрикнул он, — лед пошел!
Михаил Иванович выбежал на улицу, вскочил в седло,
хлестнул коня...
Над рекой стоял гром, скрежет, рев. Льдины сшиба-
252
лись, становились на ребро. Они откалывали щепу от
вбитых глубоко в грунт бревен, мочалили их.
С грохотом ледохода сливался людской крик. Сердю-
ков подбежал к гряде камней.
— Подпирай ряжи!—неистово крикнул он и ухва-
тился за тяжелый, скользкий валун.
Михаил Иванович шагнул в темную, выступившую из
берегов реку и не ощутил холода. Рядом с ним десятки
людей работали по пояс в воде. Он слышал их дыхание,
голоса; лиц не видел, хотя и горело несколько смоляных
факелов, шипевших и дымившихся, когда на них попадала
влага. Факелы не рассеивали мглы.
В грозную минуту люди пришли на опасное и трудное
дело сами, без зова. Они ворочали камни, тащили песок
в мешках и коробах. Дюжина мастеровых, подняв над го-
ловами многопудовую деревянную бабу, с криком и гро-
хотом вгоняли в грунт бревна.
Впервые Михаил Иванович с такой ясностью подумал
о том, что плотина и все задуманное им дело дорого не
ему одному, но и всем этим людям, которых он и по име-
нам-то не знал.
Никого не надо было торопить, понукать, все работали
из последних сил, не оберегая и самой жизни своей.
Лишь к рассвету ослаб напор льда, и стало ясно, что
ряжи повсюду уцелели.
Михаил Иванович снял шапку и низко поклонился лю-
дям, вместе с которыми только что отстоял первые свои
сооружения на Цне.
— Великое спасибо, — сказал он.
Над лесом поднималось тусклое солнце. Сердюков сто-
ял с обнаженной головой, ветер шевелил его черные, на-
чинающие седеть волосы. Он дышал глубоко и мерно.
Наступала весна, золотое для работ, страдное время.
Нетрудно было вычистить Тверецкий канал. Немного
времени ушло и на то, чтобы обновить погнившие шлюзо-
вые ворота. Трудно было совершить новое, задуманное
Сердюковым.
Он не таил свои мысли, прямо говорил, что хочет дать
рекам иное течение и силу.
Никто не знал, когда спит, когда отдыхает Сердюков.
Он с вологодцами землю рыл, с тверскими плотниками
перемычки на реках налаживал, плотины ставил. Вечерами
сумерничал у костра в артелях; ложкой, которую всегда
253
носил за голенищем, пробовал, хороши ли щи да каша.
Ночыо обходил сторожен, требовал, чтобы неумолчно
стучали они в гулкие дубовые доски, отпугивали воров.
Свое дело Сердюков ставил превыше всего, и если
видел какое воровство или потраву, разгорался тяжелым
гневом.
Как-то он сказал сыну:
— У меня врагов нет. Много врагов у моего дела.
Несмотря на твердый характер строителя, плотники,
землекопы, лесорубы уважали его за простоту в обиходе,
за ум и за ту же хозяйскую прижимистость. Сильно не-
взлюбили его ямщицкие старосты, которым новая речная
дорога поубавила доходы. И поистине страшной была за-
висть царских придворных, зависть к безродному холопу,
ставшему видным в государстве человеком.
Дела в Волочке шли круто. С каждым месяцем все
отчетливее становился сердюковский замысел. К исходу
второго года работ Михаил Иванович, наверно в сотый
раз, объехал все плотины на реках и берега новых ка-
налов.
Крутая излучина Цны была спрямлена каналом в пол-
торы версты. Речушка Шлина, текущая в одном направ-
лении с Цнон, была соединена с нею тройным пере-
копом. Так удалось сложить силу двух рек. Неподалеку от
Вышнего Волочка заканчивалось сооружение крупной
плотины.
На эту плотину Сердюков возлагал большие надежды.
Он сам осматривал, отселены ли деревни с берегов ближ-
них озер Ключино, Городолюбля, Шишнево. Когда было
готово последнее звено плотины, велел замкнуть ее.
В несколько дней подле Вышнего Волочка на месте
мелких, раздельных озер и рек выросло большущее озеро,
длиной в одиннадцать верст и шириной до семи. Водохра-
нилище было названо Заводским.
Так Сердюков создал искуственное озеро.
Но и то было лишь половиной дела. Вызвана к жизни
большая сила,—нужно суметь еще и управиться с нею.
И этого достиг мастер. Он научился по своей воле питать
реки; шлюзами, затворами, плотинами регулировать уро-
вень воды. Если обмелела волжская ветка, в нее сбрасы-
вают воду из Заводского озера; не пройти судам по мстин-
ской ветке, — туда устремляется спасительный поток из
водохранилища.
254
Благодаря трудам Сердюкова пошли суда по сквоз-
ному Волго-Невскому пути.
Вышний Волочек стал портовым городом. Со всех
краев понаехали люди. Тут слышалось и оканье коренных
волгарей, и скороговорка тверитян, и медлительный говор
новгородцев. У причалов покачивались барки, карбусы,
соймы. Везли они в Петербург с Поволжья хлеб, лес и
с Урала по Чусовой и Каме доставленное железо.
Суда со стороны Волги по Тверце поднимались против
течения; по прибрежной полосе бечевника их тянули ло-
шадьми. От Вышнего Волочка предстояло судам идти вниз
по течению. Путь этот, однако, был нелегкий, и готови-
лись к нему обстоятельно.
В Волочке барки переоснащались. С них снимали рули.
На палубах строили помосты для правщиков: на быстрой
Мете приходилось править потесями, громадными весла-
ми, вытесанными из цельных еловых бревен.
Вымерялась осадка судна, запасались паклей и ведра-
ми, принимали лоцмана-спущика и двигались в путь.
В Опеченском посаде меняли спущика, набирали до
полусотни работников, с ними и проходили опасные Боро-
вицкие пороги.
По Волхову, миновав Пчевскую гряду, плыли на вес-
лах, а то и под парусами...
Вышневолоцкий путь стал главным водным путем, ве-
дущим к Петербургу, тысячи судов с миллионами пудов
груза проплывали по нему.
Хозяева платили пошлину устроителю пути, чтобы
содержал он плотины и шлюзы в исправности. Сердюкову
даны были немалые права. Он мог, при надобности, ста-
вить плотины и затоплять земли, кому бы они ни при-
надлежали, «понеже то дело всего государства».
Сердюков, создав новую водную дорогу, все время про-
должал работы по ее улучшению. Покоя он не знал. При-
нялся строить вторые ворота в большом Вышневолоцком
шлюзе, — одних оказалось недостаточно. Позже пришлось
перестраивать Ключинскую плотину: ее снесло во время
сильного половодья. Он ставил новые бейшлоты, углублял
реки и непрестанно воевал с судохозяевами, которые нару-
шали порядок, валили срубленные мачты прямо на берег,
а то и старались ускользнуть, не заплатив положенных
десяти денег* с сажени барки...
‘Деньга — мелкая монета в ’/» копейки.
Разрастался Петербург, все больше поглощал он то-
паров и припасов. Уже через несколько лет существующая
водная дорога стала казаться слишком долгой.
В сороковых годах Сердюков вместе с сыном Иваном
принялся за дело, которое потребовало не меньше сме*
лости и ума, чем создание Заводского водохранилища.
Михаил Иванович решил, что суда должны проходить
Вышневолоцкий путь всего за неделю. А для этого надо
было расчистить Боровицкие пороги на Мете.
Веками складывалась грозная слава этих порогов. Мету
пенили около сорока подводных гряд. На самых свире-
пых из них — Вязе, Печнике, Выпе, Лестнице — разбива-
лось бесчетное число судов.
Барки, идущие на белые буруны, всегда сопровожда-
лись по берегу местными жителями. Они несли веревки,
ведра, чтобы при несчастье вовремя помочь. Находились
смельчаки, умевшие нырять в воду и конопатить про-
боины.
За порогами есть место, которое зовется Винным пле-
сом. По обычаю, здесь судовщики останавливались, чтобы
отпраздновать удачливое одоление порогов.
Трудным и коварным препятствием были эти камен-
ные гряды. Из-за них суда, придя по Вышневолоцкому
пути в Петербург, обратно не возвращались. Только ред-
кие храбрецы пытались подниматься вверх по порогам.
Против страшных Боровицких порогов ополчился ма-
стер. Он вызвался расчистить их. К этому времени Ми-
хаил Иванович был уже стар. О молодости напоминали
только живые черные глаза.
Вел работы по отцовскому плану Иван Сердюков.
Так дерзновенно и с такой отвагой человек не втор-
гался еще в природу, в привычный, существующий веками
порядок. Сердюковым приходилось бороться с церковни-
ками и мракобесами, которые требовали от народа смире-
ния и всякую смелую мысль изгоняли, как богохульство.
В жизни Михаила Ивановича, еще в начале работ, был
случай, который мог бы закончиться очень печально.
Однажды в Волочек на взмыленных лошадях примча-
лись из Петербурга посланцы Тайной канцелярии. Они
разыскали Михаила Ивановича, бросили его в возок и
увезли. Только в пути он узнал, что взят по приказу
петербургского архиепископа.
Неизвестно, как долго продлилось бы заточение
256
Сердюкова, не появись в Волочке Петр. Узнав об аресте
Михаила Ивановича, он тотчас велел впрячь в коляску
сменную тройку коней.
Прискакав в столицу, Петр потребовал отчета от архи-
епископа. Оказалось, что Сердюков по навету обвинен
в безбожии. Петр поехал в крепость к Михаилу Ивановичу,
велел отпустить его и, прощаясь, сказал:
— Ступай. Впредь твоей работе не помешают.
Ни клевета, ни преследования не могли остановить
Сердюковых. Они шли к цели своей дорогой.
План покорения Боровицких порогов был прост немел.
В несколько лет поставили плотины на главных притоках
Меты, реках Березае, Увери, Кемке. Уровень воды в Мете
упал, пороги осушились. Камни дробили взрывами, уби-
рали их с речного дна...
За эту работу, молва о которой пронеслась и за ру-
бежами России, Сердюковым было пожаловано дворян-
ство и чины: отцу — коллежского советника, сыну — кол-
лежского асессора. Мундир и чины Михаил Иванович
ценил невысоко, дорого было признание мастерства.
Примерно тогда же Вышневолоцким путем проплыли
барки английских купцов с товарами из Астрахани. В Во-
лочке Сердюков поднялся на палубу головной барки.
Англичане с удивлением осматривали огромное водо-
хранилище. Они сказали, что поражены всем увиденным
здесь.
Глаза Михаила Ивановича весело блеснули.
— Это зачин, — молвил он, — только зачин.
Сердюков по гнущимся под его тяжелой поступью до-
скам сошел на берег...
Сколько лет прожил Михаил Иванович Сердюков,
в точности неизвестно. Но после 1754 года его имя в де-
лах Вышневолоцкого пути более не упоминается. Его сын
Иван погиб в 1761 году. По преданию, которое и ныне
можно услышать от вышневолоцких старожилов, он кончил
свою жизнь при таких обстоятельствах: Иван на горячем
табунном коне ехал через плотину Заводского водохрани-
лища. В это время открывали створы. Хлынул грохочущий
поток. Конь испугался, встал на дыбы и вместе с седоком
опрокинулся в клубящиеся валы...
Так ушли из жизни отец и сын Сердюковы, навсегда
слившись с созданной ими водной дорогой.
9 Старые мастере
МАСТЕР ФЕДОС
Ночь была светлая, северная. Эскадра снялась с яко-
рей и вышла в залив. За кормой лежал тихий и чинный,
многобашенный Ревель. Впереди — чистая вода. Весна
давно уже взломала береговой припай. Но льдинки еще
кое-где плавали и звонко разбивались о смоленые борта.
Паруса на поворотах гулко хлопали полотнищами. Лег-
кие галеры — скампавеи и шнявы укрылись за полосой
тумана. Фрегаты шли струя в струю. Головной нес на
грот-брам-стеньге андреевский флаг русского военного
флота: во всю ширь на белом поле синий крест. Три ко-
сицы — синяя, белая, красная — свивались и разлетались
на холодном ветру. Эскадру вел под своим флагом контр-
адмирал Петр Михайлов. Курс держался в строгой тайне.
На рассвете Федос Скляев узнал граниты финского побе-
режья. глубокие, затененные строевым сосняком, скали-
стые шхеры. Здесь, как в каменном кармане, можно было
спрятать не одну, а добрый десяток флотилий.
Корабли днем отстаивались в укромных бухтах. Ночью,
до рассвета, пенили залив, меняли паруса. На пушечных
палубах с грохотом откидывались люки, матросы досы-
лали ядра в медные стволы.
Пушкари и морские солдаты никак не могли привык-
нуть к только что введенным голландским широченным
шляпам из просмоленной парусины, к фризовым шине-
лям— бострогам, к башмакам с подковами. В горячие
часы смоленские, вологодские, псковские парни скидывали
с себя неловкую амуницию, в домотканых холщовых
рубахах, босиком по веревочным вантам взбегали на мач-
ты, ползали по гнущимся реям, срывались и повисали над
ревущим, взгорбленным морем.
258
Адмирал топорщил усы, рассыпал зуботычины, не вы-
держав, сам бежал к мачтам.
Спокойный Федос, единственный на корабле в доброт-
ном деревенском армяке и деготных крепких сапожищах,
посмеивался над матросами, над их короткими бострогамн.
При адмирале улыбку прятал. Петр Михайлов не любил,
когда без толку зубы скалят.
Федос помнил его не адмиралом, — Петр Алексеевич
давал воинские чины и себе брал только в бою, в строгой
постепенности, — Федос помнил его бомбардирским капи-
таном, корабельным басом, веселым и порой разгульным
сотоварищем. Других званий для себя, кроме капитана и
корабельщика, не признавал и за царское титулование на-
казывал престрого.
Тогда не было еще ни нотебургского штурма, ни ле-
дового похода в Выборг, ни полтавской викторин. Да и
флота по-настоящему еще не было. А сейчас вот они,
русские корабли. Крутыми форштевнями режут балтий-
скую волну. На корме флагмана — короткое имя: «Пол-
тава». Куда плывут корабли? В какие дали? Про то ведает
адмирал.
Любил Федос рассветы на море. Вокруг только вода
и небо. Суровое море. Суровое небо. Слитые воедино. Не
горизонт — стена перед рострами, стена за кормой. И вот
где-то впереди проблеснула зороевая полоска, она растет,
наливается багрецом, полыхает пожаром. И раздвинулись
просторы, и очевидна их необъятность. Солнце расплавило
воздух и воду, плывет пламенным кораблем в недостижи-
мом далеке.
В такие минуты человек остается лицом к лицу со сти-
хией, прекрасной и страшной. Кто он, человек? Крохотный
и бессильный, с хрупкими костями, с соломинками-рука-
ми? Или великан, теменем в поднебесье, властелин, хозяин
тверди и моря?
Задира, любитель переведаться с Богдашкой Хмель-
ницким, российским отпрыском Бахуса, Федос в такие
минуты затихал, как смирялся когда-то в ребячестве, под
материнской жесткой и ласковой рукой.
В своей деревне Скляевы от роду плотничали. Федос
(полное его имя Федосей, но друзья привыкли называть
его по-деревенски Федосом) ставил избы. Никакой работы
не страшился. Велят барскую хоромину соорудить — и
плотник ловчей перехватит топорище:
9*
259
— Сделаем! •
Так бы, наверно, всю жизнь строил он хаты, не сведи
его судьба на подмосковном озерце с чернявым долговя-
зым парнем: лапы у него в синяках и ссадинах, голос про-
стуженный, сиплый, как у гуся. Топор из его рук не ва-
лился. Парень умел снести дерево с корня одним махом,
умел щепу кудрявить, умел и полштофа в глотку опро-
кинуть да закусить круто посоленным хлебушком. Плот-
ник как плотник.
Федос поперхнулся и глаза выкатил от ужаса, когда
из Москвы прибыл боярин и, кланяясь до земли, робея,
сказал парню:
— Матушка Наталья Кирилловна тревожится, ждет
тебя, великий государь..,
Другой колеей пошла жизнь деревенского плотника.
Велели Федосу корабли строить. Он подумал и ответил:
— А что же, можно. Корабль та же изба. Только что
без фундамента...
Нет, нс так оно все сладилось, как думалось сперво-
начала. Первые свои корабли Федос и в самом деле строил
на манер сельской избы, даже с кирпичной русской печью
в капитанской каюте. Но морской «избе» надо было вы-
стоять в любую бурю, да еще и нести на себе пушечное
вооружение целой крепости. На волне невалкий, в любую
непогодь ходкий. Вот каким быть кораблю.
К природному своему мастерству Федос добавил на-
уку навигацкую, опыт лучших верфей мира. От старого,
пожалуй, у него осталось только смелость да удалое мо-
лодечество.
Однажды случилось происшествие, о котором Скляев
не любил рассказывать. Но все корабельщики знали
о происшествии и почему-то не жалели мастера, а хохо-
тали во все горло. Как-то Петр Алексеевич ждал на верфи
приезда Скляева и его помощника Верещагина. Ждал их
долго. А они словно на дно морское канули.
Вдруг выяснилось, что они вовсе не на дне морском,
а в Москве, в Преображенском приказе, у князя Ромода-
новского в кутузке. Петр Алексеевич бесконечно встрево-
жился. Послал в Москву конного курьера с цыдулкой:
«В чем держат наших товарищей Скляева и Лукьяна?
Зело мне печально. Я зело ждал паче всех Скляева, по-
тому что он лучший в сем мастерстве; а ты изволил за-
держать. Бог тебя судит! Истинно никого здесь нет мне
260
помощников. А чаю дело не государственное. Для бога
освободи (а какое до них дело, я порука за них), и при-
шли сюды».
Петр Алексеевич хорошо знал характер мастера и по-
нимал, что он не безвинно попал в Преображенский при-
каз. Потому не повелевал, не требовал, а клянчил в пись-
ме своем к князю-кесарю.
Ромодановский ответил без промедления с тем же
курьером:
«Скляева и Верещагина я не задержал: только сутки
у меня ночевали. Вина их такая: ехали Покровскою сло-
бодою пьяны и задрались с солдаты Преображенского
полку; порубили двух человек солдат и по розыску яви-
лись: на обе стороны неправы. И я, розыскав, высек
Скляева за его дурость, так же и челобитчиков, с кем
ссора учинилась... В том на меня не прогневись: не обык
в дуростях спускать, хотя 6 и не такого чину были».
Ласково встретил Петр Алексеевич мастера. Крепко
обнял. С размаху постучал по плечу. И опять обнял еще
крепче. Федос не сдержался, фыркнул. Государь прове-
рял, не поломали ль мастеру на правеже кости.
Федос долго дулся. Петр сам делал для него какие-то
примочки. Явно старался поскорей притащить его на
стапеля. Под команду и надзор Скляева отдано было стро-
ительство новых кораблей. Без участия и совета Федоса
Петр Алексеевич не обходился. Он не давал ему ни на-
град, ни денег. Не манил богатством и славой. Обещал, что
вымпела русского флота будут виться на больших морских
дорогах. На том оно и окрепло, нерушимое товарищество
двух столь разных людей.
Выходило, что Петр слово свое сдержал. Эскадра плы-
ла открытым морем. Искала боевой встречи с самым силь-
ным флотом мира — шведским.
Нс слишком ли молод наш флот, не слабоваты ли
наши корабли для такой встречи? Видно, этот же вопрос
мучал и адмирала. Обветренное, покрытое ранними мор-
щинами лицо его выражало тревожную углубленность.
На палубе адмирал столкнулся с мастером, сердито
подергал себя за ус, ворчливо заметил:
— Погоди, Федос, ты еще немало пожалеешь, что на-
просился в сей вояж. — И, не ожидая ответа, почти про-
кричал, захлебываясь крепнущим ветром: — Поглядим,
каковы наши детки... Бой. бой все покажет!
261
Детками Петр Алексеевич обычно называл корабли
своей постройки.
Скляев действительно сам упросил, чтобы взяли его
в поход. Доводы были резонны. Должен же он увидеть
созданные им корабли в баталии. Без того дальше строить
нельзя. Накопилась уйма вопросов, на которые может дать
ответ только жизнь, только сражение. Как под огнем ведет
себя парусная оснастка? Правильно ли расположены пу-
шечные люки? Как держится под напором волн корпус?
Как он противостоит ядрам? Мастер должен видеть это
своими глазами. Да, бой все покажет.
Несколько дней спустя вблизи эскадры показалась ку-
печеская шхуна. Она опустила грот-марсель «вместо по-
клона» и продолжала свой путь. В шхерах подозрительно
часто стали появляться рыбачьи баркасы.
Ночью русская эскадра развернулась боевым строем и
вышла в море. Адмирал Петр Михайлов вел флот к пор-
товому городку Твереминде.
В десяти верстах отсюда виднелся Гангутский мыс,
со старыми, давно погашенными маячными огнями. Мыс
был оконечностью длинного, вдающегося в море полуост-
рова. За ним начинались незамерзающие воды Балтики,
коренные дороги к самому сердцу Швеции.
У Гангута при полном штиле, внезапно сменившем
ненастье, шведский флот ждал русскую эскадру. Федос
с палубы насчитал двадцать восемь вымпелов. Многовато
для начала.,. Мастер-корабельщик посмотрел на Петра
Алексеевича. Но не решился сказать ему ни слова.
На мачты поползли сигнальные флаги. Эскадра пере-
страивалась в три колонны. Сражение развернулось с та-
кой быстротой, что Скляев едва следил за его ходом.
Шведы не давали возможности обогнуть полуостров.
Петр Алексеевич нашел на нем песчаную узину в три
версты и решил перетащить суда посуху. Но противник
разгадал маневр, взял волок под прицел своих пушек.
И одновременно двинул отряд кораблей к Твереминде,
чтобы прижать русских к скалам, принудить их выбро-
ситься на берег.
У адмирала Петра Михайлова был один выход—на-
падать. Так он и сделал. По пушечному сигналу на рассве-
те следующего дня скампавеи обошли мористее шведскую
авангардию, которой командовал опытный воин шаутбенахт
Эреншельд. Его корабли были неподвижны из-за безвет-
262
рия. Но они превосходили русских силой огня. Скампавеи
подошли на веслах. Шведы отогнали их. Петр Алексеевич
поднял на мачте кроваво-красный флаг — сигнал непрерыв-
ной атаки. Спеша, с половины трапа спрыгнул в лодку.
Сам повел скампавеи на приступ. Но и вторая атака была
отбита. Русская эскадра окуталась дымом. Пушкари с обо-
жженными лицами забивали заряды в жерла, размахивали
горячими пальниками. Падали реи, перебитые ядрами.
Горели паруса.
Скляев помогал пушкарям катить по настилам тяже-
лые ядра. Он первый бежал к обрушенным мачтам, рубил
их, опрокидывал за борт. Всего больше страшили про-
боины в корпусе. Федос по грудь в хлещущей воде заво-
дил пластырь, крепил его бревнами.
Мастер и в бою работал. Для других эта работа не
очень приметна. А для Скляева она — главная.
Федос страдал оттого, что кораблям так тяжело в го-
рячем вихре. Каждый удар ядра приходился ему по са-
мому сердцу. Но он упорно примечал то, что от многих
в горячке битвы ускользало. «Надо, обязательно надо,—
решал он, — делать корабли длиннее, сравнительно с дру-
гими размерениями. Дать фрегатам большую остойчи-
вость. .. Шпангоуты на наших судах, пожалуй, нерасчет-
ливо поставлены: слишком уклонены к середине. Оттого
палуба маловата, пушкарям не развернуться, да и паруса-
ми управлять труднее... Разнос вант надобно увеличить,
тогда мачты будут крепче. Ют высоковат, в два яруса, —
хороший прицел для противника. Число орудий, возможно,
уменьшить, а калибр увеличить? .. Сие несомненно: кор-
пус и рангоут должно всемерно усилить... Не слишком
ли спешим ставить корабли в строй, под вымпел? — зада-
вал себе вопрос Скляев. — Правда, время военное. Мед-
лить нельзя. Указать адмиралтейцам, дабы лес был суше,
пенька для такелажа крепче...»
Со стороны мыса донеслись ожесточенные крики, стук
багров, звон уключин. В третьей атаке корабли свалились
на абордаж.
Федос смотрел с удивлением и радостью. Едва види-
мые за дымом и пламенем, шведские корабли один за
другим спускали флаги.
Скляев спешил столкнуть на воду шлюпку. Скрипят
блоки. Как медленно идут канаты. И гребцы как нетороп-
ливо поднимают весла.
263
На борту плененного фрегата накладными буквами —
железное имя: «Элефант». Скляев видит Петра Алексе-
евича, веселого и яростного, сверкающего улыбкой. Рядом—
шведский адмирал, должно быть, сам Эреншсльд. Голова
у него перевязана, на груди расплывается красное пятно.
Эреншельд, путаясь в ремнях, с трудом отстегивает
шпагу и эфесом вперед протягивает ее русскому адмиралу,
говорит глухо, давясь словами. Толмач переводит:
— Я искал смерти, но не нашел ее. В моем несчастии
утешаюсь тем, что взят в плен великим морским офи-
цером.
Петр Алексеевич не дослушал. Шагнул навстречу
Скляеву. Обнял его.
— Что скажешь, Федос? Выстояли наши детки!
Отныне русский флот, выиграв первое крупное морское
сражение, мог держать под угрозой все побережье Шве-
ции, вплоть до Стокгольма.
Федос спустился в трюм. При свете факела мастер
обшаривал ребра фрегата, обшивку, балластные каморы.
Хотел знать, как шведы строят свои корабли. Чем они
сильны, чем слабы? Хорошему можно и у врага по-
учиться. Не заметил Скляев, когда скампавеи взяли «Эле-
фант» на буксир. Услышал лишь журчание воды, разбивае-
мой фрегатом.
Эскадра держала курс на Петербург. Корабли вошли
в Неву. Дойдя до адмиралтейства, подняли на мачты
разрешительный сигнал — встать на рейд. На бортах за-
клубились и растаяли дымки. Прогремело «поздравление
пушками». Орлята возвращались в свое гнездо.
* * *
Вся Россия гордилась гангутской викторией. Но никто
не радовался ей так, как корабельщики Адмиралтейства.
Они своими руками, своим разумом создали эскадру, ко-
торая разгромила флот, наводивший страх на все Балтий-
ское море. Это была и их победа.
Фрегаты и швертботы, порядочно потрепанные в по-
ходе и в бою, вошли в доки, пришвартовались к стенке.
Плотники спешно меняли обгорелую обшивку, заделывали
пробоины, ставили новые мачты. Парусные мастера осма-
тривали такелаж. Пушкари снимали расплавленные
орудия.
264
У Федоса было такое чувство, будто он из дальней
поездки или «вояжа», как говорил Петр Алексеевич, вер-
нулся домой. А дома «не у шубы рукава», работы по
горло. На стапелях не переставая стучали топоры, грохо-
тали молоты.
Санкт-Петербургское Адмиралтейство покоем раскину-
лось на невском берегу. С трех сторон оно было застроено
мазанковыми складами, парусными мастерскими, кузни-
цами, столярнями. Четвертая — открыта к Неве.
Целая армия землекопов, по колена в вязкой, распол-
зающейся земле, рыла ложе для каналов через адмирал-
тейство и окрест него. Для подвоза припасов, для осушки
болот лучшего не придумать. Канал пролег через порос-
шую кустарником площадь и здесь делал два завертка:
короткий — к смоловарне, длинный — к Прядильному дво-
ру, к пеньковым и угольным амбарам. Вокруг Адмирал-
тейства тянулся широкий боевой вал с подъемными мо-
стами через рвы. На валах стояли пушки, отбитые у врага.
Верфь вместе с тем и крепость у входа в Неву.
Верфь была всего на год моложе города. Федосу Скля-
еву крепко памятна осень 1704 года. «Заложили адмирал-
тейский дом и были в остерии и веселились, длина 200 са-
жен, ширина 100 сажен», — так отмечалось событие в
журнале Петра.
В остерии было накурено, звенели кружки, дымились
мокрые рукавицы, брошенные на разогретую жаровню.
Входившие долго стучали ботфортами у порога, чтобы
сбить налипшую глину.
Еще не разделались окончательно с шведским генера-
лом Майделем, который, как осенняя муха, надоедливо
наседал на город: то сожжет деревню на Каменном, то
обстреляет из мортир Петербургскую сторону, то пере-
правится ночью через Невку и грозит садовникам на Апте-
карском острове. Еще происходят стычки с шведами ниже
Канцев и, случается, нападают на углежогов в Василе-
островских лесах.
Но Петр не придает сему существенного значения.
Битва выиграна. Пора думать о будущем.
Федос затаив дыхание смотрел на чертеж, раскинутый
на столе, залитом пнвом. Края листа, чтобы не закручи-
вались, прижаты дочерна протабаченными трубками, —
в них еще теплился огонь.
Корабельщик знал толк в атом деле. Он вглядывался
265
в разлет линий на чертеже, вчитывался в разбросанный
вкривь, вкось почерк Петра:
«Сей верфь делать государственными работниками или
подрядом как лучше и строить по сему, жилье делать ма-
занками прямыми без кирпича, кузницы обе каменные
'/г кирпича, амбары и сараи делать основу из брусья и
амбары доделать мазанками, а сараи обить досками, так
как у мельницы ветряные обиты доска на доску, и у каж-
дой доски нижний край обдорожить и потом писать крас-
ною краскою».
Знает ли кто-нибудь лучше Федоса, как необходима
верфь в Санкт-Петербурге? Нынешней же осенью шли
через Ладогу полсотни судов, построенных на Сяси и
Свири. Шестидневная буря разметала их по озеру. Иные
потопила, иные измочалила в щепы. А сколько кораблей
разбивается на невских порогах? Не только фрегатам,
шнявам с осадкой чуть глубже не пройти их.
Верфь на взморье нужна позарез. Вот она на бумаж-
ном твердом листе. И вот она среди болот, на левом, леси-
стом, берегу Невы. Раньше была здесь малая пашня, дере-
венька без имени — «пять дворов и семь душ...»
Первый же вечер сразу после возвращения из-под
Гангута мастер Федос провел в Морской слободе, в плот-
ницких артелях. Слобода начинается сразу за дровяными
и сенными рядами. Похилившиеся дома. Шалаши. Зем-
лянки. Холостой неуют. Обитатели этих мест не привычны
к крыше над головой. Живут здесь шкипера, матросы,
адмиралтейская мастеровщина. Над домами видны мачты
кораблей, бросивших якоря у набережной Невы. В сером
небе летают крикливые чайки.
Слободские улочки краем выходят на тракт, ведущий
к Канцам, на Новгород и Москву. За слободой, от болот-
ной речки Мьи до Безымянного Ерика 1 тянется Перузина
(имя, принятое от коренных жителей невского поморья)—
возвышенное место, безопасное при осенней большой воде.
Через Безымянный Ерик перекинут бревенчатый мост.
Здесь — шлагбаум и сторожевая будка. Конец города.
В Морской слободе Скляев свой человек. За недосугом
он о деле под Гангутом рассказывал не много. Больше
о том, каким должно быть кораблям, чтобы побеждать
впредь.
* Позже— Мойка и Фонтанка.
266

— У солдат меж походами передышка, — говорил он
корабельщикам, — нам передышки не дано.
Жили адмиралтейцы по воинским законам, по стро-
тому артикулу. За вину наказывали, как матросов в по-
воде,— у мачты. Самой большой провинностью считалось
небрежение к огню. В слободской приказной избе второй
год висит доска, на коей писарской рукой выведено:
«Великий государь указал сим объявить, как и прежде
сего объявлено было, чтоб около кораблей и прочих судов,
так же у галер в гавани, при Санкт-Питер-Бурхе никакого
огня не держать, так же и табаку не курить, а с теми,
кто в оном окажется виновен, будет бит: по первому при-
воду наказан 10 ударами у мачты, а с теми, кто приведен
будет в другой раз, оный будет под низ корабельный под-
пущен и у мачты будет бит 150 ударами, а потом вечно
на каторгу сослан».
Нигде нет такого наказания, как во флоте: — «под низ
корабельный подпущен», значит — продернуть человека на
веревке под килем судна. Далеко не каждый выдерживал
килевание. Жили адмиралтейцы в страхе государевом и
божьем. Федос никогда не задавал себе вопроса, почему
так тянет его в слободу, в этот неприглядный мир, пропах-
ший прелыми онучами, потом, прокисшим тестом в дежах.
Его первые трудовые годы прошли в такой же хате. И не
спрашивал себя Скляев, отчего ему столь близка мастеров-
щина. Только здесь, среди этих людей был он самим
собою.
Федос не мог бы сказать, по душе ли ему то, как эти
люди, посмеиваясь над собой, переносят любые тяготы,
как работают с присловьем да песней. Они умеют ставить
выше жизни дело, нужное России. Просто он сам был та-
кой же и думал так же. Ему случалось провести ночь на-
пролет с приятелями в Морской слободе, за веселым за-
стольем, а на заре вместе с плотницкой артелью прнйтн
к стапелям. Так было и на этот раз.
Лязг молотов, звон пил были любезны сердцу кора-
бельщика не меньше, нежели гул морских волн. Это его
стихия, его поле, на котором он и сеятель, и жнец.
Стапеля всегда казались Федосу большущим, несклад-
ным гнездом, только в этом гнезде вместо соломинок —
бревна. За ними не сразу разглядишь борта будущих ко-
раблей.
В адмиралтейских стапелях росла новая эскадра Бал-
268
тийского флота: фрегаты с люками для тридцати орудий,
с закрытой палубой на баке и юте, гекботы с открытой
палубой, двухмачтовые шнявы, легкие бригантины. Скляев
словно и нс расставался с верфью, с громыхающими желе-
зом мастерскими, с достроечными ковшами, наполненными
водой до краев. Он и под Гангутом думал о своих детках.
Помнил, какой из кораблей только еще заложен, а какой
назначен к спуску или достраивается на плаву. Помнил и
тревожился, сделают ли без него все как нужно.
Мастер сразу же погрузился в хлопоты н тревоги
адмиралтейских дел. Им же несть числа.
Забота о новом корабле начинается с думы о лесе,
о дереве, о теле будущего морского витязя. Костяк у него
из крепкого векового дуба. Для киля, первого судового
бруса, подобного позвоночнику и для боковых ребер всего
более годится казанский дуб, прямой и твердый, как же-
лезо. Но в нем быстрей, чем в ином дереве, ржавеют гвоз-
ди. Потому Федос, где можно, ставил медные скрепы.
Если скелет у фрегата нз дуба, то мускулы — из паху-
чего сосняка. Скляев знал до десятка его сортов. Для
рангоута, несущего на себе паруса, он выбирал курскую
желтую сосну. Она — легкая, добротная, упругая. Для
обшивки корпуса допускал только карельскую рудовую
сосну. Это дерево растет на каменистых уступах, оно воды
не боится. Весла же Федос любил строгать из гибкого
ясеня либо пружинящей ели.
Крылья фрегата — его паруса. Русские моряки узна-
вали корабль скляевской работы по какой-то особенно
лихой посадке рей. Три мачты — фок, грот и бизань— как
три братеника, большой, меньшой и еще меньший, крепко
взялись за руки посреди корабля. Их с места не сдви-
нешь. ..
Готовый фрегат впервой одевали парусами на Неве,
у адмиралтейского причала, непременно сам Федос н его
корабельщики. Делали они это так ловко и быстро, что
им завидовали бывалые матросы.
Скляев забирался на самую высокую ходовую пло-
щадку. Остальные разбегались по вантам. Веревки обжи-
гали ладони. Жесткие полотнища хлестали по лицу.
Фрегат бился, как конь, схваченный за узду. Бортом
черпнув воду, легко и стремительно — вот-вот оторвется
от речной глади — скользил к взморью.
У Скляева был обычай праздновать не закладку, не
269
спуск на воду, а день, когда судно впервые примет пол-
ную оснастку. Сколько кораблей Федос проводил в пла-
вание? Вехами на своей жизненной дороге видел фрегаты
и бригантины, летящие под парусами, полными ветра.
Он назывался «Предестинация», первый скляевский
корабль. «Предестинация», или «Божее предведение».
Строился он в Воронеже.
Воронежское Адмиралтейство следовало считать дедом
петербургского. Эта верфь за тысячу с лишним верст от
моря многим казалась невероятной. Посланники датский
и бранденбургский приезжали взглянуть на нее, не до-
веряя досужим россказням. Верфь действительно сущест-
вовала, и на степной реке строились морские корабли.
Турецкий султан, полновластный хозяин Черного моря,
спокойно относился к причуде Петра. Султан не сомне-
вался, что русскому флоту не преодолеть мели в гирлах,
не выйти из Дона в море.
А корабли строились. «Предестинацию» создавали два
мастера — Петр Михайлов и Федос Скляев. На ее борту
было грозное вооружение—шестьдесят пушек. Корпус
был задуман так, что даже при пробоине в днище корабль
не потонет.
По неотложным делам Петр Алексеевич укатил из Во-
ронежа. «Предестинацию» достраивал Скляев. И ушел на
новорожденном корабле в свой первый поход.
Весной, в грозовую ночь, фрегаты, гальоты, галеры,
построенные в Воронеже, спустились вниз по течению
Дона. Плыли медленно, с осторожностью, меряя воду под
килем. Флагманский корабль прокладывал курс по кар-
там. составленным голландским моряком, прослужившем
в русском флоте тридцать лет, адмиралом Корнелием
Крюйсом. Федос едва затвердил странное витиеватое наи-
менование карт: «Прилежное описание реки Дон, или Та-
на иса, Азовского моря, или озера Метского, понта Эвксин-
ского, или Черного моря». Карта была превосходная,
точная *.
Гроза не ослабевала. У штурвала молнией убило двух
рулевых. Корабли продолжали путь.
В гирлах флот застрял. Федос тревожно мерял осадку
1 Сохранившийся экземпляр атласа Крюнса более 250 лет хранил-
ся о штабе военно-морского флота Нидерландов. Летом 1956 года
голландские моряки, посетившие Ленинград, в знак дружбы подарили
»тот атлас советским морякам.
270
фрегата. Из трюмов и с палуб побросали за борт все что
можно. Ватер-линия не поднималась.
Вся надежда была на уверения донских старожилов.
Они в один голос говорили, что на их памяти почти каж-
дую весну ветер нагоняет воду в гирла. Старожилы оказа-
лись правы. К исходу седьмого дня мели покрылись водой.
Самые тяжелые корабли оставили на песке следы днища.
Русский флот вышел в Азовское море.
Через пару лет судьба занесла Федоса Скляева на
север, на Ладожское озеро. Здесь, в устье Свири, где
исстари делались еловые струги, в Лодейном поле начали
валить лес для большой верфи. Называлась она Олонец-
кой, по ближнему городу. Олончане и вместе с ними мастер
Федос строили корабль «Штандарт». Капитаном фрегата
значился Петр Михайлов. На грот-мачте был поднят
штандарт, вытканный из камчатого шелка: орел в когти-
стых лапах держал моря, подвластные России. Раньше на
флаге изображались три моря: Белое, Каспийское, Азов-
ское. Теперь московские золототкачихн добавили к ним
четвертое — Балтийское.
«Штандарт» стал первым фрегатом Балтийского флота.
Первая же эскадра родилась на стапелях петербург-
ского Адмиралтейства вместе со своим флагманом «Пол-
тавой». И ее по чертежам и рисункам Петра строил
Скляев.
Так оно получилось: вся начальная история русского
боевого флота прошла через руки деревенского плотника
Федоса.
Сказано было, что воронежское Адмиралтейство мож-
но счесть дедом питерскому. Олонецкое же приходится
ему отцом. Лучших мастеров из Лодейного Поля перевели
на работы в невское устье. Так с удивительной быстротой
произошла смена поколений русских корабельщиков: пер-
вые два уступили место третьему всего в какое-то пяти-
летие.
Петербургское Адмиралтейство набирало силу на-
долго.
Здесь главным мастером — Федос Скляев. В корабель-
ном деле слово его решающее, как для простого плотника,
так и для Петра. При жизни мастера Федоса спущено на
воду более двухсот пятидесяти судов разной оснастки.
Десять тысяч работных — в плотницких, конопатных,
такелажных артелях. Но и того мало. Новые тысячи плот-
277
ников приезжают из Вологды, Каргополя, Устюга, Хол-
могор. Селятся они на Охте, у церковки Иосифа Древо-
деля, покровителя лесного люда.
Это о них сказано в петровском указе:
«Новопостроенные домы на Канцовской стороне отдать
безденежно вольным плотникам, которые бывали у судо-
вых работ, чьи б оные ни были, податей с них никаких,
так же и на помещиках их за них и за детей их не имать...
а кормиться им плотничною своею работою по-прежнему
вольно...»
Адмиралтейство разрасталось. Наращивались яруса
стапелей, — флот требовал корабли все более крупного
ранга.
Над главными воротами, выходящими на Большую
першпективу, гаченную жердями и обсаженную молодыми
березами, поднялась невысокая башенка с часами. Башен-
ка была обита жестью.
Вокруг на огромном пространстве раскинулись новые
мастеровые избы и каменные магаэейны. В каналах раска-
чивались на грязной воде плоты с могучими соснами, еля-
ми. Кузнецы у горящих горнов ковали якоря, цепи, ко-
рабельные гвозди, большущие, о четырех гранях, с полу-
круглой шляпкой.
На кругу у ворота с гиканьем и уханьем гнули дубо-
вые кряжи для судовых боковин. В эллингах плотники
с узких лесов прибивали желто-золотистые доски обшивки.
Конопатчики затыкали пазы плотными жгутами. В смо-
ляных банях полыхали печи, плавал черный густой дым.
На верфи часто и звонко стучали топоры. Этот пере-
стук сливался в гул, какой бывает при ружейной стрельбе
в баталиях.
Когда смеркалось, в Адмиралтействе зажигали факе-
лы. Работали и ночью. Скляев сутками не уходил со ста-
пелей. Работа изматывала, поглощала все силы. И все-
таки это была счастливая работа.
Под руками мастера Федоса возникали корабли. Он
закладывал в них первый брус. Он провожал легких, силь-
ных, белокрылых красавцев вдаль, к горизонту.
Засвежевший балтийский ветер развевал на мачтах
сигналы похода. Впереди были вспененные бурями мор-
ские дороги, бои во славу российского флага.
«ОГНЕННАЯ ПОТЕХА»
Они были друзьями. Но спорили постоянно. С оже-
сточением и гневом, почти с ненавистью. Расставались,
полные вражды. Потом скучали один без другого, искали
встречи. Мирились, чтобы тут же снова поссориться.
Степан Буженинов — нэ именитой знати, спесивец, но
природно сметлив. Василий Корчмин — не богат, в труд-
ные минуты привык полагаться лишь на себя, любитель
до всего доходить своим умом и все делать своими руками.
Оба — солдаты, а затем сержанты петровской гвардии,
оба — из «волонтеров», ездивших за рубеж учиться воин-
ским премудростям.
Тогда-то, в неметчине, и началась их дружба. В городе
Берлине они осваивали фортификацию и артиллерию,
в дни присыла денег из Москвы знатно погуливали в трак-
тирах, а потом неделями голодали, перебивались с хлеба
на воду. От невкусного немецкого «брота» сводило
животы.
Василий Корчмин переносил голодуху легко и весело.
Был жаден к науке. Впитывал все новое, любопытное, по-
лезное в будущем. Буженинов страдал от недоедания,
брюзжал, глядел волчонком, из-за пустяков бросался
в драку.
Степану приходилось трудно. На родном языке едва
читал по складам, а немецкого не знал вовсе. Как тут за-
ниматься высокими науками? Непостижимо. И все-таки
Буженинов, к удивлению товарищей, что-то «кумекал» и
в алгебре, и в баллистике, и в геометрии. Учился он из
великого страха перед суковатой дубинкой Петра Михай-
лова, сиречь царя всея Руси.
О заграничном житье-бытье Василий Корчмин писал
царю Петру в Россию:
273
«Мы с Стенькою Бужениновым, благодаря богу, по
20 марта выучили фейерверк и всю артиллерию; ныне
учим тригиометрию. Мастер иаш (лейтенант артиллерии)
человек добрый, знает много и нам указывает хорошо;
только нам в том не полюбился, что просит с нас за ученье
денег, а без платы перестал было и учить: просит с че-
ловека хотя по 100 талерей. Пожалуй, батка наш, при-
кажи об мастере ведомость учинить... Изволишь писать,
чтобы я уведомил, как Степан, не учась грамоте, гиомет-
рию выучил, и я про то не ведаю. Бог и слепцы просве-
щает».
На родине «волонтеров» ждал тяжкий ратный труд.
Начиналась великая Северная война. Россия воевала за
древние русские земли, почти сто лет назад отнятые силь-
ным северным соседом — Швецией, воевала за выход
к морю.
Василий и Степан дрались плечом к плечу, не жалея
себя, с храбростью и бесстрашием. Отступали под Нар-
вой, по горящим лестницам взбирались на стены Ноте-
бурга — Орешка, рыли пороховые коридоры к Ниеншанцу,
закладывали первые камни Санкт-Петербурга в березовой
роще на маленьком продолговатом островке Люст-Елант.
За плечами Копорье и Гренгам, Выборг и Полтава.
Почти два десятка боевых лет за плечами. В маленьком
финском городке Ништадте собрались послы гордой слом-
ленной Швеции и юношески могучей России. Война еще
идет на последних рубежах. Речь ведется о мире.
Двадцать лет прибавили седины в усах петровских
солдат. Но годы не изменили характера друзей. Один по-
прежнему шумлив, запальчив, не любит ни над чем заду-
мываться. Другой спокойно рассудителен, во всем ста-
рается постичь коренную суть.
И не странно ли? Безграмотный Буженинов достиг
гораздо большего в жизни. Умелый устроитель ассамблей,
то, что называется рубаха-парень, он в чинах, на видной
и прибыльной должности коменданта Орешка — Шлиссель-
бурга.
Корчмин на пирушках теряется, ему бы поскорей
удрать из этого чада, подальше от галдежа. Он — Петров
любимец. Но вспоминают о нем, когда нужно сделать не-
кую трудную работу: перестроить ли укрепления Кремля,
опробовать новые пушки или удивить мир небывалым по
мощи и красоте фейерверком. Корчмнн — признанный
274
знаток артиллерии. У него — слава первого русского воен-
ного инженера. А он, как и раньше, любит колдовать
у верстака и горна. Взвешивает составы на аптекарских
весах. Смотрит на свет пробирки с гремучей смесью.
Степану он отнюдь не завидует. Дворцовые успехи
Корчмину просто-напросто ни к чему...
Вместе со своим неизменным подручным Андрюшей
Лебедевым он работает в мастерской на песчаном речном
берегу, далеко за чертой города. Андрюше, бомбардиру-
преображенцу, лет за сорок. Корчмин зовет его уменьши-
тельным именем по привычке. Знает его с нотебургской
баталии, когда он был безусым, необстрелянным юнцом.
Мастерская — старая банька на краю села, поблизости
от Уст-Ижорского саперного лагеря. Здесь, на отшибе,
хозяйничают фейерверкеры. Посторонние, возчики или
солдаты, заглядывают сюда с опаской. Не приведи боже
зайти в мастерскую с трубкой в зубах. Корчмин взашей
вытолкает. Да что трубка. Велит сапоги снимать на по-
роге; дескать, подковка либо железный гвоздь могут искру
выбить, и тогда беды не оберешься...
Возле бывшей баньки в клетях, врытых в землю, по-
рох в кожаных мешках. Здесь пробуют начинку для
мортир. Пробуют и «потешные огни». Для того выбирают
вечера потемнее. Фейерверкеры с горящим дрючком бе-
гают от станка к станку. Только и слышны их голоса:
— Пали! Пускай!
В небе расцветает такая красота, что рассказать о ней
трудно. Недолго, считанные минуты пламенеет она, а люди
запоминают ее на всю жизнь. Полюбоваться огнями сбе-
гаются к Неве солдаты из лагеря, рыбаки с невских тоней,
крестьяне из ближних сел.
Как понять им гнев и отчаяние Корчмина, который,
сжав кулаки, кричит Андрюше:
— Дымит, трещит, а блеску мало. Негоже! Негоже!
Бомбардир теребит усы, смущенно оправдывается, буд-
то он во всем виноват:
— Оплошка вышла, Василь Дмитрич... А ежели се-
литры добавить?
Они возвращаются в мастерскую. На столе, грубо ско-
лоченном из нетесаных досок, лежат чертежи, рисунки,
листы с расчетами. На некоторых росчерк самого Петра:
Piter.
При взгляде на этот росчерк Корчмин тотчас представ-
275
ляет себе капитана бомбардирской роты, его оттопыренные
усы над маленьким красным ртом, одутловатые щеки,
бешеные глаза.
— Василин! — кричит Петр. — Удиви весь честной
мир! Вот какой фейерверк надобен. Пусть увидят Россию
в веселии!
Василий Дмитриевич знает, что «огненная потеха» —
страсть Петра. И помнит, как однажды государь ответил
на замечание некоего иноземного посла, не пустая ли за-
бава фейерверк.
— Почитаю оный весьма нужным, — твердо произнес
Петр, — ибо через увеселительные огни могу приучать
своих подданных к военному пламени и их в оном упраж-
нять, поелику я приметил из опыта, что тем менее стра-
шимся военного пламени, чем более привыкаем обходиться
с увеселительными огнями.
Василий Дмитриевич присутствовал при этом разговоре
и с любопытством наблюдал озадаченное лицо посла. Он
не знал, как отнестись к сказанному, — не тонкая ли это
шутка? Но посол так и не посмел улыбнуться. Россия
уверенно шла к победе над могущественнейшей державой
в Европе. И между прочим, давно уже никто не мог срав-
ниться с русскими фейерверкерами в смелости и мастер-
стве рисунка, вскинутого в небо.
У боевого огня и огня потешного один отец — порох.
Нет народа, владеющего большими запасами пороха, чем
московиты...
Опытный артиллерист Корчмин считал ракеты отнюдь
не забавой, а делом серьезнейшим. В русской армии уже
не первый век умеют пользоваться ими, вначале — раке-
тами-стрелами. Василий Дмитриевич впервые прочел о ра-
кетах и о том, как их делать, в «Уставе ратных, пушечных
и других дел, касающихся до военной науки». А написал
тот устав пушечный мастер Оннсим Михайлов ровнешень-
ко сто лет назад.
Совсем недавно Василий Дмитриевич обучал гвардей-
ских бомбардиров, как пускать однофунтовую сигнальную
ракету. Она поднималась на высоту более версты, и ее
огонь могла видеть армия на огромном расстоянии. Это
был огонь-приказ: наступать, громить врага.
Андрюша Лебедев частенько припоминал свой первый
разговор с Корчминым о ракетах. Бомбардир никак не
мог понять, почему все-таки «эта штуковина» летит сбыст-
276
ротой молнии. Тогда Василий Дмитриевич дал ему ружье
и велел:
— Стреляй!
Лебедев по артикулу поднял ружье, прижал ложе
к плечу, нашел цель. Прогремел выстрел. Приклад сильно
ударил в плечо. Лебедев едва устоял на ногах. А Корчмин
радовался:
— Понял, еловая голова, что тебя стукнуло? Отдача!
Эта сила и ракету двигает.
С тех пор «еловая голова» стал преданным помощни-
ком Корчмина. Другим помощником был Степан Буже-
нинов.
В ракетном деле Буженинова вначале интересовало
совсем иное. Сам Петр составлял программу фейерверков.
В такой работе участвовать лестно. Не худо и государю
лишний раз на глаза попасть.
Должно быть, у Корчмина был талант увлекать людей
делом, которым сам увлечен. Степан часто приезжал в ма-
стерскую на Неве. Едва выдастся свободный день, седлает
своего породистого рыжего аргамака, мчится к другу. При-
скачет весь в пыли, еще с седла орет:
— Василь, я тута! Показывай, чего надоть на твоей
чертовой кухне делать? Вот увидишь, будут тебя, кудес-
ника, в аду серой жечь!
Снимал мундир. Входил в мастерскую, пригибаясь.
Корчмин отлично знал, что Буженинов не собирается
постигать потаенные секреты ракетного искусства и не
будет он разгадывать огненные загадки. Что Василий
Дмитриевич велит, то он и сделает, не расспрашивая, к че-
му это, зачем, для чего.
Зато, когда ракетный залп готов, Степан сердится,
просит, ноет, чтобы именно ему дали запал.
С треском и громом огни устремлялись в небо. Буже-
нинов хлопал в ладоши, кричал от радости...
Василий Дмитриевич обычно поручал Степану самую
простую работу: истолочь состав в ступке, либо сколотить
доски для транспаранта. Дела потруднее выполнял
Андрюша Лебедев.
Бомбардир по внешности был страховиден. Густая, смо-
ляно-черная борода, крупный, красноватый нос, обожжен-
ные ручища. А глаза — ясные, с ребяческой простодушной
голубинкой на дне. К Василию Дмитриевичу он относился
почтительно. Лишних вопросов не задавал, сказанное за-
277
поминал крепко. Буженинова Андрюша не всегда замечал,
и если тот совался под руку, досадливо сплевывал, не
решаясь обругать полковника.
С утра втроем они готовили составы и делали гильзы
для ракет. В мастерской темновато, крохотное оконце за-
ткнуто куском слюды. Широкий полок заменяет верстак.
Среди булыжных камней, набросанных возле чана, мешки
с порохом, селитрой, углем, серой. Вкусно пахнет распа-
ренными вениками, хотя их тут давно уже нет. Наверно,
эти закопченные стены навсегда впитали дурманный дух
березовой листвы и горячего дыма.
В углах стоят какие-то громоздкие деревянные, без
гвоздей, «в лапу», сколоченные станки. На утоптанном
земляном полу валяются обрывки картузной бумаги и
льняные, туго скрученные веревки. ..
Ракета — начальное и важнейшее в фейерверке. Она со-
ставляет его первое и главное действие. Порох дает ей
движение. Три вещества—сера, селитра, уголь—в раз-
ных сочетаниях — бесконечное разнообразие огней и
красок.
Эту работу делает Корчмин: взвешивает составы, вы-
бирает добавки, создает двойные и тройные смеси. Надо
дать огню ослепительно красный цвет, бросит в тигль
стронциан — серу. Пожелает взметнуть в высь волшебно
синее сияние, добавит щепоть меди. Присадит в состав не-
много антимония, и огонь получится бриллиантово-белый.
Любой художник позавидует фейерверкеру — такое
у него богатство красок, оттенков, переливов. Да ведь и
краски-то какие? Пламенные, живые, летящие.
Стремительное движение огней — чарующая прелесть
фейерверка. И тут у Корчмина столько придумок, не
счесть. Уберет из шихты частицу угля — горение станет
медленным, спокойным. Добавит опилок древесных, а всего
лучше — железных, и ракета взметнет позади себя снопы
искр. Измельчит уголь в пыльцу, и уже не искры, а ров-
ное, сильное пламя прочертит воздух.
Интересно смотреть со стороны, как трудятся Васи-
лий Дмитриевич и его подручные. На долю Буженинова
достается работа, требующая лишь большой силы.
— Степан, толочь надо, — говорит ему Корчмин.
Полковник, успевший основательно перемазаться в угле.
278
спешит к ступкам. Они большие, с плотным холщовым
Ёукавом, — один конец надет на ступку, другой на пестик.
i них и селитра, и бертолетовая соль, и антимоний.
Только управится Буженинов с этими составами, Ва-
силий Дмитриевич кричит:
— Пороховой мякоти не хватает! Опять замешкался,
увалень. Боишься живот растрясти?
«Увалень» — самая сильная укоризна в устах Корчми-
на. Он даже солдата не ругнет этим словом. Друга можно,
не обидится.
Толстый Степан краснеет от натуги, пыхтит, огры-
зается. Он схватил юфтяной мешок с порохом, бросил его
на плаху. Вскинул деревянную колотушку. Ударит. Кряк-
нет. Корчмин торопит:
— Не готово еще? Право, увалень...
Гильзу, корпус ракеты делает Андрюша Лебедев. И как
только у него хватает терпения! На круглую палку — на-
вонник навивает грубую картузную бумагу, густо смазан-
ную клейстером. Слой, другой, третий. Гильзу долго ука-
тывает на дубовой доске, пока на бумаге не проглянет
лоск. Теперь надо перетянуть веревкой шейку ракеты.
И тут уж без Буженинова не обойтись.
Пряча улыбку в густой бороде, Андрюша зовет:
— Господин полковник...
Взмыленный Степан кидается к перетяжечному станку.
Устройство станка проще простого. К столбу, врытому
в землю, прилажена веревка, ею и надо охватить гильзу.
Степан старается изо всех сил. Рвет гильзу. Андрюша
ворчит, будто о постороннем:
— Эка, усердие-то не по разуму...
Подсовывает новую гильзу. Буженинов действует
аккуратнее. Лебедев снимает ее, стягивает узелок:
— Годится.
Степан сияет, словно невесть какую важную работу
сделал.
Василий Дмитриевич уже набивает накануне навитые
и высушенные гильзы. Буженинов тоже склонился над
верстаком, дышать боится. Андрюша рядом. Со знанием
дела подвинет то ведерко с составом, то нужный инстру-
мент.
Корчмин берет насыпку полукруглым, узким совоч-
ком— суфлой. Осторожно несет ее в гильзу и тут же
уплотняет набойником. Стук-стук колотушкой. Двадцать
279
пять раз на каждую насыпку. Новая порция, и опять
стук-стук.
— Чем начинять ракету?—советуется Корчмин с Ан-
дрюшей.
— Звездки готовы, — отвечает бомбардир.
Звездки — катыши из пламенных составов, смоченные
вишневым клеем и до звона высушенные на противне.
Когда ракета на высоте выстрелит, звездки горящим фон-
таном брызнут из нее...
Василин Дмитриевич грановитым железным шилом
расчищает в гильзе сердечник. Разводит на вине порохо-
вую мякоть и подмазывает ею гильзу.
— Степан, хвост давай!
Буженинов стоит уже наготове с сосновым коротким
шестиком. Это и есть хвост. Он дает ракете красивый и
плавный лёт. В зубах у Степана нарезанная бечева. Он
подвязывает хвост к гильзе и осторожно укладывает ра-
кету на широкие полати под потолком мастерской.
В мастерской света не зажигают. Не водится здесь ни
свечей, ни лучины, никаких лампад. Слишком велика опас-
ность: порох рядом. Работают при солнце, с восхода до
заката. Сумерничают долго, за приятельской беседой, за
чайком в солдатских котелках, принесенном из лагеря.
Это, наверно, правда, что самая крепкая дружба та,
что на войне родилась. Солдат солдату — брат. Видишь
в человеке слабину, пусть даже нет у тебя с ним ни в чем
согласия, со многим миришься: все-таки воевали вместе,
у одного костра грелись, хлеб и судьбу пополам ломали.
Война, война. Нет большей горести, чем ее начало. Нет
большего счастья, чем ее конец. Особенно — если между
этими вехами не много, не мало — двадцать лет! Не на-
прасно войну со шведами уже сейчас называют великой.
Василию Дмитриевичу хотелось создать фейерверк
действительно каких нс видывали. Вложить в него все ра-
достное ощущение победы. Кому объяснишь, что ему, при-
родному артиллеристу, куда приятнее палить потешными
огнями в небо, чем ядрами в людей...
За чаем поговорили о сделанном нынче в мастерской,
что получилось удачливо, а что не очень. Потом вернулись
к разговору о войне, кому как довелось ее начинать.
Андрюша и Корчмин больше молчали. Говорил Буже-
нинов. Под Эрестфером он первый ворвался в лагерь шве-
дов, выбил шпагу из рук самого Шлиппенбаха; спас гене-
260
рала только быстрый конь — вынес из боя. А под Ореш-
ком— Нотебургом— Степан со своей конной сотней пере-
хватил батальон, который спешил из Ниеншанца на
помощь осажденным, атаковал и рассеял его лавинным
ударом. Буженинов вскочил на ноги, стал показывать, как
рубил саблей, с плеча, с оттяжкой.
В увлечении он утверждал, что едва ли не все сраже-
ния выигрывала кавалерия и что даже Шлиссельбургская
крепость была взята чуть ли не конным натиском.
Корчмин отлично знал, что почти все рассказанное
Бужениновым — правда. В бою он до дерзости смел. Это
так. Но что он городит про штурм крепости?
— Погоди, Степа, — останавливает его Корчмин, — как
же ты на коне через реку, через быстрину сунулся?
Буженинов почувствовал насмешку. Даже в вечерней
темноте видно было, как кровь прихлынула к лицу.
— Так что же, — завопил Степан, — уж не твои ли
пушкари взяли неприступнейший Нотебург?!
— Конечно, пушкари решили исход штурма, — спокой-
но заметил Василий Дмитриевич.
— О господи, — взмолился полковник,— так ведь всем
ведомо, что вы даже не сумели настоящую брешь в сте-
нах пробить.
— А кто сжег крепость? Кто прикрывал ядрами штур-
мовую флотилию? Конница?
У возмущенного Степана не хватило слов ответить на
эти вопросы. Он совсем побагровел, задыхаясь от него-
дования. Наконец махнул рукой. Схватил мундир. Не раз-
вязал, оборвал повод, вскочил в седло и огрел плетью
коня. Копыта прогрохотали по прибрежной дороге, вверх
по Неве.
Корчмин и Андрюша молча переглянулись и загово-
рили о завтрашней работе. Но Василий Дмитриевич все
не мог отрешиться от мыслей, которые всколыхнул так
внезапно оборванный разговор.
Над селом густыми запахами разнотравья веяла
звездная ночь. В лагере горнист играл отбой, звуки тру-
бы взмыли среди темноты и угасли. Лес клонился под
ветром.
Немногие знали, что Василий Дмитриевич начинал
войну здесь же, в этом сельце, близ Усть-Ижоры. И на-
чинал он ее задолго до того, как проревели первые мор-
тирные залпы.
281
Тогда казалось: владычеству шведов в невском поморье
конца не будет. Появился здесь никому не известный рус-
ский купец. Он торговал железом, покупал на переплав
старые пушки. Но не брезговал и коноплей, и дегтем, и
рожью. По своему добродушному нраву, по широкой
щедрости он быстро вошел в доверие к шведам. Его можно
было встретить не только на торгу, но еще чаще в кре-
постях, в прнневских небольших городах. Знали о нем, что
жительствует он в Усть-Ижоре, а дела ведет по всему краю
от Корелы до Ругодева.
Это и был Василий Корчмин, смелый российский раз-
ведчик, «детина неглупый», как о нем отзывался Петр.
Корчмин примечал, сколько пушек на крепостных башнях
и как укреплены боевые валы и стены. Промерял глубину
Невы и ее притоков. Запоминал дороги от города к городу.
Петровская гвардия начинала поход по картам, состав-
ленным Корчминым. Боевые ладьи плыли по фарватерам,
проложенным им же.
Едва объявили войну, Василий Дмитриевич сбросил
с плеч купеческую поддевку, чтобы рыть шанцы на нев-
ских берегах, ставить батареи, командовать огнем.
Не один шведский офицер, встретясь в баталии лицом
к лицу с этим статным бомбардиром, с удивлением узна-
вал в нем добродушного торгаша, который, казалось, ни-
чем, кроме денег, особенно не интересовался.
Так сложилась судьба солдатская. В этом селе Корч-
мин начинал войну. Здесь ее и заканчивает...
Будто издалека донесся до Василия Дмитриевича го-
лос Лебедева. Не сразу понял, о чем говорит Андрюша.
Он спрашивал: хватит ли назавтра пороха и какие патро-
ны готовить? Помедлив, Корчмин ответил: пусть затребует
из Петербургской крепости мешок мелкозернистого, а па-
троны нужны двухфунтового калибра.
В мастерской началось самое трудное: выбор и испы-
тание огневых фигур. Нет предела для фантазии настоя-
щего фейерверкера. И тут уж никто не мог сравниться
выдумкой, остроумием, смелостью с Лебедевым. Корчмин
давал ему полную свободу действий. Старался не мешать.
Лишь время от времени советовал, изредка поправлял.
В такие дни Андрюшино лицо приобретало выражение
мечтательное. Голубые глаза мягко светились. Он отходил
282
от вседневных забот, весь поглощенный полетом, сплете-
ниями, вспышками и угасанием огней.
Лебедев делал какие-то мудреные шлаги — трубки, на-
битые зерненным порохом. Они в точно рассчитанное
время давали на высоте выстрел, рассыпаясь каскадом
огней. Он придумывал невероятные фонтаны, которые
охватывали едва ли не весь горизонт ярким сиянием.
Среди лебедевских фигур особенно славились «жаво-
ронки», или «кубари», которые взлетали отвесно вверх,
быстро вертясь по оси. Не менее примечательны были
«пчелки», коими начинялись ракеты; при взрыве они раз-
летались с жужжанием пчелиного роя. А знаменитые ле-
бедевские «нырки»? Это — низовая фигура. Она летала
не в воздухе, запускалась на воде. Кружилась, ныряла и
снова появлялась на поверхности. Казалось, что она не
только сама горит, но зажигает речное зеркало...
Мелкие фигуры строить легче. Труднее давались тя-
желые люцкугели. Над каждым Андрюша работал недели
две. По виду это было обыкновенное пушечное ядро. 1 оль-
ко вблизи можно разобрать, что оно нс чугунное, а дере-
вянное, оклеенное бумагой и холстом. Лебедев нарезал
бумагу и холст длинными полосами, наклеивал их слой за
слоем. Сквозь ядро прокладывал деревянную трубку, на-
бивал ее серой, селитрой, пороховой мякотью.
Кажется, все делалось правильно, по порядку, не раз
проверенному. Но Корчмин и Лебедев были недовольны.
Ядро взрывалось, хотя и с громовым грохотом, однако
без надлежащей красоты. Огонь угасал, едва успев раз-
гореться. Фейерверкеры пробовали то дубовые, то березо-
вые сердечники для люцкугелей, пробовали разные порохо-
вые заряды, смешивали заново селитрениые составы.
В разгар работы, в неудачливый день, когда думалось,
что упрямое деревянное ядро так и не удастся сладить,
в мастерской снова появился Степан Буженинов, Он был
добродушен, весел, всем своим видом показывал, что ни-
когда ни с кем нс ссорился, а если и случилась размолвка,
то он ее прочно забыл. И в мастерской, как это и раньше
бывало, ему не напоминали о споре.
Полковник-подручный принялся за привычную рабо-
ту, словно не прерывал ее. Стоило Лебедеву сказать:
«господин полковник» или Корчмину попросить: «Под-
соби, Степа» — и он носил мешки, молотил кувалдой по
клиньям, таскал кипы бумаги.
283
Люцкугель все не нравился Василию Дмитриевичу.
Андрюша измучился, отесывая сердечники, его уже тошни-
ло от запаха клея. Придирчивость друга сердила Буже-
нинова. Наконец он все-таки не выдержал, заорал:
— Какого тебе еще рожна надо?
Но тут же осекся. Корчмин мог в два счета выставить
его из мастерской.
Андрюша постарался неудачу с «чертовым ядром» —
иначе он его теперь не называл — возместить другой при-
думкой: вертячим колесом. Это была уже не одна фигура,
а сочетание нескольких.
Лебедев выгнул лубок обечайкой. И другое колесо
выгнул, чуть поменьше. Накрыл их светящейся бумагой
с петровским вензелем. Колеса были по кругу обнесены
ракетами. Всю фигуру замкнул в восемь звезд, в центре
каждой — фонтанная ракета.
Когда фейерверкер вздел колеса на железную сту-
пицу, утвержденную на столбе, когда сгорели ракеты
одного колеса, и от последней запылало второе, и фонтаны
высоко ввысь плеснули алое пламя, Корчмин обнял своего
помощника:
— Одно слово — умен. Голова — палата.
Большое дело — оно, как высокая лестница. Подни-
маешься со ступени на ступень. Чем выше — труднее.
Фейерверк — не просто огонь, не просто полет. Это на-
стоящее театральное действие, сотканное из огня. Дейст-
вие немногословное, но оно должно запасть в душу чело-
века и тысячи людей объединить одной мыслью
Как же создается такое действие? Как нарисовать
картину летящую, пламенную?
Корчмин и Лебедев на своем боевом веку немало сде-
лали и еще больше видели потешных огней. Опыт несколь-
ких поколений фейерверкеров и их собственный опыт
учил простой мудрости, выраженной Андрюшей в скупых
словах:
1 В наше время мы могли бы сказать, что старинные фейерверки
прекрасно служили целям наглядной агитации. Девизы фейерверка —
политические лозунги.
Не случайно фейерверк как народное праздничное зрелище был
возрожден в последние годы великой Отечественной войны. Им отме-
чались победы наших войск. Грандиозным фейерверком вместе с салю-
том из тысячи пушек была отпразднована победа советского народа
над гитлеровской Германией,
284
— Тут первое дело — фитили, а второе дело — пира-
мидные свечи.
Фитили варили и пропитывали поодаль от мастерской,
на речном берегу. Вот уж это была настоящая адова кухня
с котлами, горячими углями и кипящей серой.
Буженинов вил льняные веревки в сажень длины.
Андрюша растапливал горючие составы и опускал в них
веревки. Варил их на несильном огне. Доставал желез-
ными крюками и протаскивал через кожаную рукавицу.
Так дважды. Потом, поддев на щетинную кисть тертого
пороха, подмазывал им фитиль.
Подбором смесей фитили делались трех цветов: си-
ние, желтые или белые. Ими обносился контур картины —
плана.
Были еще фитили скорострельные и палительные. Их
снаряжал Василий Дмитриевич. Скорострельный — из
пряденной в одну нитку хлопчатой бумаги. Варился с се-
литрой и водой.
Прикрываясь ладонью от дыма и резкого запаха, Корч-
мин следил за бумагой. Как только она начнет тонуть, вы-
тащит. Затем оставалось только просушить ее и напитать
порохом. Бумагу скатывал ладонью, навивал на деревян-
ную вьюшку.
Палительиый фитиль — чисто льняной. Корчмин каж-
дый вершок проверял на ощупь, не попала бы костричка.
Навострившийся на этом деле Степан вил лен в три
пряди. 11отом варил его в щелоке из козельской золы.
Фитиль насыщал порохом Василий Дмитриевич. Тут
очень важно было до каждой секунды рассчитать скорость
горения. Чуть промедлить — и фигура загорится слишком
поздно, выпадет из задуманного действия.
Составы, длину фитилей и время Корчмин записывал
в особый табель.
Фитилями рисовались на фейерверочной картине
штрихи контурные, крупные, размашистые. Штрихи по-
мельче рисовались пирамидными свечами. Делались они
просто: скатывались из бумаги в два ряда. Деревянным
набонничком в них уплотняли смесь.
В мастерской накопился порядочный запас готовых
фитилей и свечей. Тогда Андрюша спросил Василия
Дмитриевича:
— Попробуем?
Недурно рисовавший Корчмин углем набросал на пла-
285
не — широком дощатом щите—величественное здание
с колоннами и античным портиком. По углю обнес кон-
туры фитилем. На том же щите, тем же угольком Василий
Дмитриевич нарисовал цветущий сад: деревья с пышными
кронами, под их тенью — беседка. Этот рисунок он обозна-
чил длинными гвоздями; к каждому привязал пирамид-
ную свечку. Соединил их скорострельным шнуром. Полу-
чились два рисунка, один над другим.
Все готово и еще раз проверено.
— Начинай! — велел Корчмин.
Андрюша зажег скорострельный шнур. Запылали
свечи. Мгновенно возник огненный сад. Возник и через
несколько минут угас. Но от последней свечи загорелся
фитиль первого рисунка. Пламя тотчас очертило храм
с колоннами.
Корчмин и Лебедев, весело гогоча, бежали к щиту.
Швыряли в него песок, ведрами лили воду, чтобы не за-
горелись доски. Не замечали ни ожогов, ни сажи, разма-
занной по лицу.
— Получается? — спросил Андрюша.
— Кажется, получится, — осторожно ответил Василий
Дмитриевич.
Это был последний боевой день в жизни бомбардира
и фейерверкера Лебедева.
Пробы составов и ракет делались в темные осенние
вечера. Нередко, если что-нибудь не ладилось, они про-
должались всю ночь напролет. Только утренняя заря, при
которой огни теряли свои истинные оттенки, заставляла
кончать работу. В таких случаях Василий Дмитриевич
мрачно говорил:
— Все. Ставь пушки на колеса.
Это обычная артиллерийская команда, означающая от-
ход, перемену позиции. Но сейчас она подавалась только
по привычке. Ни пушек, ни колес здесь нс было.
Ракеты запускались с деревянных станков, таких про-
стых, что даже не верилось, что вот тут, на земле рож-
дается огненное великолепие, летящее в небо.
На невысоких деревянных ножках лежали бруски с же-
лезными скобами. К ним подвешивались ракеты. Неболь-
шой дощатый навес оборонял зажигальщиков от падаю-
щих ракетных хвостов.
286
На осенних пробах главным зажигальщиком был Бу-
женинов. Он не обращал ни малейшего внимания на сос-
новые чурки, со свистом прорезавшие воздух. Грохот
взрывов словно подстегивал его. В плотной ночной тьме
Степана не разглядеть. Видно только, как запальник в его
руках описывает крутые дуги.
Корчмин и Лебедев стояли поблизости, на холме,
стараясь охватить взглядом всю возникающую картину.
Нет, они не любовались прекрасным зрелищем. Для этого
не хватало времени. Красота представлялась им расчленен-
ной на вершки и аршины, на лоты и фунты.
Громко, чтобы быть услышанным за треском ракетной
пальбы. Василий Дмитриевич кричал Андрюше перемены
в расстояниях между фигурами и в соотношениях пламен-
ных смесей. Следовало то ускорить полет, то замедлить,
придать огню рассыпчатость фонтанной струи или, напро-
тив. длинной жаркой лентой захлестнуть горизонт.
В эту ночь долго не удавались «павильоны». Ими
обычно завершается фейерверк. В «павильоне» ракеты
одна от другой зажигаются в воздухе, в полете. Тут учи-
тывалось все: точность выстрела, сила заряда, мастерство
запуска. Василий Дмитриевич измучился сам и загонял
своих подручных. Буженинов уже не бегал, а плелся от
станка к станку. Он надеялся только на то, что наконец-то
расстреляют все пробные ракеты и Корчмин велит «ста-
вить пушки на колеса».
Но ракет хватало. И они никак не зажигались вовремя.
Вернее, зажигались, да не те, какие нужно, и не в нужное
время, чуть позже или чуть быстрее.
— Увалень!—в ярости потрясал кулаками Василий
Дмитриевич. — Увалень!
Вдруг случилось непредвиденное. Как раз когда «па-
вильон», рассыпая огни, проносился по воздуху, одна из
несгорсвшнх ракет упала на люцкугель, наполовину зары-
тый в землю. Трубка затеплилась неярким огнем.
Первым заметил беду Лебедев. Он в два прыжка очу-
тился около ядра, схватил его, вырвал из земли, хотел от-
бросить, но запутался в фитилях.
В темноте Корчмин не мог разглядеть, но он точно
помнил, что поблизости лежат пороховые запалы.
— Бросай! — отчаянно крикнул он Андрюше.
Люцкугель разгорался. Бомбардир вместе с ним под-
вигался все дальше в сторону от запалов.
287
Тогда Корчмин, на бегу вытаскивая нож из кожаных
ножен, кинулся к Лебедеву. Он увидел Василия Дмитрие-
вича рядом и перекошенным от боли ртом выкрикнул:
— Скорей, скорей уходите!
И сделал еще шаг от запалов. Но Корчмин понимал,
что бомбардиру уже нс уйти от опасности. Василий Дми-
триевич ножом перерубил затлевшие фитили, выхватил
люцкугель из рук Андрюши. Только успел скатить ядро
под береговой откос, оно плеснуло огнем, высоко вскинуло
песок и воду.
Корчмин разорвал на себе рубаху, перетянул жгутами
обгоревшие, кровоточащие руки Лебедева. Степан успел
сбегать в лагерь. Он вернулся на повозке. Коней гнал
вскачь, крутя над головой вожжами.
Весь остаток ночи, в лазарете. Корчмин не отходил от
бомбардира. Пока в соседней комнате лекари готовили
стол и ножи, Лебедев, глядя на свои забинтованные
культи, грустно говорил:
— Какой уж я солдат без рук? Отвоевал.
Над подготовкой фейерверка работали теперь сотни
людей. Весь Усть-Ижорский лагерь был занят склеивани-
ем и сушкой ракет. Две бомбардирские роты в столице
начиняли их, ставили запалы. Лучшие художники и архи-
текторы Петербурга придумывали транспаранты, ход и че-
редование огней.
Но что бы они ни придумали, какие блистательные
фигуры ни сочинили бы, все, решительно все началом
своим уходило к баньке на краю недальнего села, к огне-
вой мастерской Корчмина, где ракеты опробовались
впервые.
Юный, восемнадцатилетний, Санкт-Петербург, город
у моря, праздновал победу.
В Ништадте подписан мирный договор. Швеция тор-
жественно и клятвенно признала, что отвоеванные петров-
ской армией земли «имеют вечно Российскому государ-
ству присоединены быть и пребывать».
На Троицкой, главной площади Петербурга, с утра
толпился народ. Тут были и солдаты в выцветших и про-
пыленных мундирах, и плотники с топорами, заткнутыми
за пояс, — сегодня уж им не работалось. Матросы с па-
русников, бросивших якоря у Мытных причалов, ходили
28<3
в обнимку и горланили песни. Двери лавок в брусчатом
Гостином дворе были распахнуты настежь. Сидельцы
зычно предлагали свои товары «в светлый день по де-
шевке». Румяные поварихи вынесли на улицы пышущие
жаром противни с блинами, сочнями, гречневиками.
В соборе звонили колокола. У царевой хаты, сложен-
ной из тесаных сосновых бревен и раскрашенной под кир-
пичную кладку, стояли на карауле преображенцы. Рослые
усачи. Хоть и праздник, а суровы, неулыбчивы. Багинеты
примкнуты к ружьям.
На крепостном плацу Петр раздает награды солдатам.
Кому рублевик старой чеканки, кому денежка. Петр бле-
ден. Он в лосином сюртуке поверх вязаного жилета. Баш-
маки в грязи, чулки штопаные. Звание «отца отечества»
дал ему нынче сенат.
— Здравствуйте и благодарите бога, — говорит Петр;
он с приметным усилием одолевает судорогу, ломающую
губы, — дарован нам вечный и счастливый мир!
Ударили пушки на крепостных стенах. Двадцать семь
полков открыли беглый огонь. В городе зажгли смоляные
бочки.
Но настоящий праздник начался вечером, когда сумер-
ки легли на город и по-осеннему студеную Неву.
В залах сената, где были накрыты праздничные столы,
душно. Плавает свечная копоть. Табачный дым ест глаза.
Петр тронул оконную раму, она не поддавалась.
Зычно окликнул:
— Стенька!
Буженинов подбежал. Налег плечом и выворотил ок;:о
вместе с наличником.
— Вели начинать, — сказал Петр.
И тогда все стихло. «Господа сенат» столпились у окон.
Народ на площади смотрел в беззвездное небо.
Казалось, весь город замер в ожидании. Темнота
плотная, густая, хоть ножом режь. Все ждали треска, гро-
хота, обычных при фейерверках. Но тишина и ночь дли-
лись долго.
Вдруг со стороны крепости в полном безмолвии при-
плыло светящееся облако, остановилось и развернулось,
ширясь и разрастаясь. Все увидели изображение огром-
ного здания с колоннадой и распахнутыми воротами.
Цветные фитили ярко горели на обводах. Пестрые шка-
лики пылали по краям.
10 Старые мастера
289
Пожилой приказный в меховом полукафтане объяснял
в толпе:
— Сие храм Янусов... А вот и сам Янус...
Древний бог времени держал лавровый венок и мас-
личную ветвь. Несколько мгновений картина оставалась
неподвижной. Но вот на галерее сената Петр факелом за-
жег фигуру орла с распростертыми крылами. Он полетел
в небо, и на главной декорации фейерверка затеплилось
голубое сияние. Появились два рыцаря в бранных доспе-
хах. На щите одного — двуглавый орел, на щите другого—
три короны. Они обменялись рукопожатием. И в этот миг
ворота Янусова храма закрылись — знак окончания войны.
На площади сдернули парусину с жареного быка, ле-
жащего на помосте. Петр шпагой отрубил первый кусок.
Заиграли струями два фонтана с вином.
Тем временем в небе угасли звезды, и как бы отсту-
пила сама ночь. Все ярче разгорались огни пламенного
действа. Справа от храма Януса загорелся фитильный щит
с изображением Правосудия. Оно попирало двух фурии —
ненавистников России. Огненная надпись гласила: «Всег-
да победит». На втором щите, слева от храма, появился
корабль с парусами, полными ветра. Он плыл в гавань
под латинской надписью: «Finis coronat opus!»
Тот же словоохотливый приказный в толпе перевел:
— Конец венчает дело!
Громовой удар потряс берега и всколыхнул воды в
Неве. Шесть тысяч ракет, рассыпая искры и завивая
огненные шлейфы, взмыли в небо. В реке необозримыми
стаями резвились «низовые фигуры» — дукеры, нырки,
квекеры. Они погружались в глубину, бороздили простор,
крутились юлой. Пламя отражалось в брызгах, как в хру-
стале. Пирамидами поднялось алмазно-белое пламя. Над
ним замерцали две крупные звезды. Вертящиеся колеса,
фонтаны, шары, швермеры рассыпали разноцветные огни.
Одни угасали, чтобы уступить место другим, еще более
ярким. Тысячи сияний, и каждое неповторимо!
Два часа, два полных часа до полуночи громыхал,
пламенел, падал и снова устремлялся в поднебесье фей-
ерверк.
Чередованием фигур и запуском «павильона» распоря-
жался Буженинов. Молодцеватый, в семеновском мундире
с парадными, шитыми кантом обшлагами, с трубкой в зу-
бах, он покрикивал на плотников, убиравших отгоревшие
290

щиты. Полковник степенно кланялся, когда его поздрав-
ляли с удачей и редкой красотой потешных огней.
Василий Дмитриевич все время был среди фейерверке-
ров, на линии пусковых станков. Его никто не поздрав-
лял. Но если запаздывал каскад, если сложная фигура не
умещалась на крюках, денщики сбивались с ног:
— Где Корчмин?
Запенившимся ртом Петр кричал:
— Ва-асилнй!
Троицкая площадь перекликалась тысячами голосов,
топотала, горланила, пела. Фейерверкеры, не спавшие не-
сколько ночей подряд, могуче храпели, растянувшись у
своих станков. Они улеглись на тулупах, брошенных на
скованную первым морозцем землю.
Василин Дмитриевич нашел Буженинова в палатке
офицеров гвардейского караула. Не слишком церемонясь,
вытащил его из-за стола:
— Сделай милость, поедем со мной, Степан.
Полковник, привыкший повиноваться Корчмину, ежась
от холода, беспрекословно пошел за ним к коновязи.
Два всадника, шпоря коней, вымчались на Шлиссель-
бургский тракт. Только тут Степан понял, куда они едут.
Миновали Усть-Ижору. У дверей старой баньки Васи-
лий Дмитриевич соскочил с коня и расстегнул седельную
сумку. Он вытащил из нее флягу с хлебным вином, наце-
женным из фонтана на Троицкой площади, и кусок мяса,
отрезанный там же от праздничного быка и наскоро за-
вернутый в пороховой картуз.
На оклик в мастерской никто не ответил. Корчмин
встревожился. Он знал, что сегодня должны были отпу-
стить из лазарета Андрюшу Лебедева. Но в баньке — ти-
шина. темень. Стало тревожно на душе. Вспомнилось, что
лекари все время опасались «антоновой лнхомани». Неуже-
ли, все-таки случилось страшное? ..
С порога Василий Дмитриевич разглядел среди де-
ревьев на береговом холме одинокого, ссутулившегося
бомбардира. Обрадованно подбежал к нему:
— Вот ты где. Эка ты карболкон-то пропах.
Сквозь темноту вгляделся в его лицо. Оно веселое.
Конечно, бомбардир и не думает брататься с курносой.
— Два часа смотрел я отсюда, — проговорил Андрю-
ша,— на зарево над Питером. То ведь наши огоньки го-
рели, Василий Дмитриевич. Знатно полыхали.
292
В мастерской расчистили место на верстаке. Корчмин
торжественно разложил привезенные подарки. Андрюша
крякнул от удовольствия. Но самому управиться со всем
этим добром ему было трудновато.
Василий Дмитриевич резал мясо кусками. Полковник
умело и очень ловко подносил флягу ко рту бомбардира.
Каждый был занят своим делом.
Ночь закончилась бы вполне миролюбиво, без спора.
Но Корчмин вдруг спросил Андрюшу:
— Приходилось тебе думать, какими станут ракеты
при наших правнуках?
— Конечно, думал, — честно ответил бомбардир, —
но непостижимо сие уму моему.
Степан сразу воспламенился, как пороховой заряд:
— Потешный огонь, — и все тут. Назначен он весе-
лить людей...
— Нет, не скажи, — прервал Василий Дмитриевич, —
нам, служивым бомбардирского наряда, сторонне судить
заказано.
— Бесконечно мудруешь, — укорил Степан, — я же
смотрю так: вот запал, вот порох, вот гильза. Пали и лю-
буйся прекраснейшим зрелищем.
Корчмин явно не хотел ссориться. То, о чем он думал,
было неизмеримо выше, ну просто никак не вязалось с пе-
ребранкой. Он повернулся к Лебедеву:
— Иное видится мне. Ведь ракета — то же ядро. А ле-
тит без пушки. .. Не в том ли будущее всего нашего огне-
вого мастерства? ..
В оконце глянул рассвет. Сначала просветлело небо
над верхушками сосен. Потом плывущие по реке льдинки
заиграли фиолетовыми бликами.
По первопутку прибрежьем шел пороховой обоз. Село
на Неве именовалось то по лагерю — Солдатским, то по
церковному приходу — Вознесенским.
Но возчики называли его совсем по-иному. Они знали,
что везут боевой припас Корчмину. По нему и за селом
утвердилось прозвание Корчмино ’.
В хатах топились печи. Несильный, но порывистый
ветер прибивал дым к земле.
1 Имя это сохранилось поныне.
ЦАРЕВ ТОКАРЬ
Тяжелая колымага миновала Шонфельд. За ней длин-
ным поездом следовали возы с людьми и кладью. Андрей
Нартов ехал с важностью, подобающей российскому по-
сланцу.
В воздухе жужжали толстые мухи. Нещадно палило
солнце. Зеленела жимолость по краям дороги.
Чужая земля пылила под колесами, чужая молвь зву-
чала в ушах. Чистые маленькие домики белели среди де-
ревьев. На лугах виднелись стада одномастных коров.
Встречные пешеходы, приложив ладонь к глазам, долго
следили за поездом, оставлявшим за собою пыльный хвост.
Нартов обеими руками снял с головы белый завитой
парик, положил его под рогожку. Ветер приятно овеял
русые, слегка сбившиеся волосы. Было душно и дремотно.
Нартов не замечал, что возки давно уже поотстали. От
полузабытья очнулся, лишь когда старший егерь нагнал
колымагу и, вскочив на крыло, сказал сиплым голосом:
— Андрей Константиныч, сладу нет с Васькой. Опять
задурил. Что велишь делать?
Нартов вылез, размял ноги и пошел к замешкавшим-
ся возкам. Вокруг передового толпились люди, — одни со-
чувственно вздыхали, другие поругивались.
В возке сидели двое великанов, сумрачные, молчали-
вые, безучастные ко всему, что происходило вокруг. Тре-
тий великан на коленях стоял в дорожной пыли, ухватив-
шись обеими руками за спицы заднего колеса. Он был
огромен: на коленях, а выше обычного человеческого
роста. Волосы его упали на застланные слезами глаза.
Кони хрипели и бились под кнутами. Но возок не двигал-
294
ся с места. Мускулы на руках парня окаменели, жилы на-
бухли.
— Не поеду, — твердил он, — Не поеду. Ворочай об-
ратно. Домой!
Нартов, подойдя, нагнулся к его уху:
— Полно, Вася. Сам знаешь, Петр Алексеевич не по-
милует. Вставай-ка, Вася.
Парень всхлипнул, поднялся с колен и, сгорбись, по-
шел к товарищам. Возок, а за ним и весь поезд медленно
тронулся.
Андрей Константинович осмотрел бережно укрытую
на отдельном возу кладь — железную машину, зашитую в
сквозной дощатый шатер. Колымагу свою догонять не
стал, сел в возок к трем великанам.
Они по-прежнему были мрачны. Василий смотрел в
сторону. Когда кто-то из них, обратясь к Нартову, назвал
его по-уставному «господином», он усмехнулся, покривив
тонкие губы:
— Какой я господин, ребята. Родом — вам ровня, зва-
нием — токарь, стало быть, человек мастеровой.
Великаны с любопытством повернулись к нему. Без
пудреных буклей, без мундира он и в самом деле выглядел
простым российским мужиком, не очень веселым, но доб-
родушным.
— Не верите? — спросил Нартов, — так послушай-
те-ка.
И он рассказал им свою жизнь.
Учился Андрей Константинович в Москве, в школе
математических и навигациях наук. Школа эта помещалась
в Сухаревской башне, высоченной каменной громадине с
широкой, крытой лестницей.
Учеников в Навигацкую школу набирали «доброволь-
но хотящих, иных же паче и со принуждением». Нартов
был принят в школу великовозрастным юнцом; к учению
пристрастился, а пуще всего к ремеслу.
Математику проходил у Леонтия Магницкого, токар-
ное дело у мастеров Егана Блеера и Юрия Курносова.
Изучал он арифметику и геометрию, меркаторскую нави-
гацию, сферическую тригонометрию, фортификацию...
Школу он закончил в год славной Полтавской победы
и остался при школе же, в токарной мастерской. Здесь он
не только работал на станках, но и новые строил. После
двухлетних трудов Нартов построил «махину, что рабо-
295
тает розы», — ею можно было на металле резать изогну-
тые, подобные цветам линии. Это был токарно-копиро-
вальный станок невиданного ранее устройства.
Царь Петр, создавший Навнгацкую школу и внима-
тельно следивший за ее успехами, назначил Нартова
своим личным токарем. С тех пор они почти не расстава-
лись, Андрей Константинович жил во дворце. Здесь они
тачнвали на стоящих рядом станках, оба с закатанными
до локтей рукавами, в широких кожаных передниках.
Петр гордился Нартовым, его работой, его станками.
Вот и задумал он послать своего токаря в зарубежные
края с наказом познакомиться там с ремеслами и худо-
жествами.
Первым Нартов должен был посетить прусского ко-
роля Фридриха-Вильгельма. Вез он ему станок своей ра-
боты в дар от Петра. С ним же ехали три великана —
вятич, орловец и костромич, назначенные царем в Пот-
сдамский полк, где собирались со всего мира солдаты
самого высокого роста.
Впереди показались заставы Берлина. Нартов поспе-
шил к своей колымаге— надевать парик.
Фридрих-Вильгельм принял Нартова в своем дворце.
Андрен Константинович сразу вспомнил сказанные Пет-
ром в веселую минуту слова о том, что король прусский
любит ловить рыбу, да чтоб не промочить ног.
Козловатый, голову набок, подошел он к Нартову, по-
трепал его по плечу.
Привезенный токарный станок собрали и установили
в Мраморном зале. Полтора месяца Нартов обучал короля
искусству точения по металлу и кости, затем был отпущен
в Голландию.
Андрей Константинович посетил еще Англию и Фран-
цию. Он изучал астрономию, математику и медальерное
искусство. Во всех странах его токарному мастерству от-
давали должное самые строгие ценители.
Вот отрывки из трех сохранившихся писем этой поры.
Нартов —кабинет-секретарю
Макарову, из Берлина
в Петербург
«Токарная махина поставлена в Мра-
моровой камере. Король сказал, что в Бер-
лине такой махины нет. Мы остались для
296
показания резных работ. .. И королю мно-
гие куншты показали, и как в движении
оная махина».
Нартов — Петру, из Лондона
в Петербург
«Здесь таких токарных мастеров, кото-
рые превзошли российских мастеров, не
нашел, и чертежи махинам, которые ваше
царское величество приказал здесь сде-
лать, я мастерам казал и оные сделать по
ним не могут».
Би ньон, президент
французской Академии наук —
Петру, из Парижа в Петербург
«Постоянная ею, Нартова, прилеж-
ность в учении математике, великие успе-
хи, которые он учинил в механике, наи-
паче же в оной части, которая касается до
токарного станка — превосходны. Мы ви-
дели недавно три медали его работы, кото-
рые он оставил академии, яко памятный
знак его искусства, как благодарности
его... Невозможно ничего видеть дивней-
шего. Чистота, исправность и субтель-
ность находится в них, а металл не лучше
выделан выходит из-под штемпеля, яко
же он выходит из токарного станка гос-
подина Нартова.. .»
Через два года Андрей Константинович вернулся на
родину. Если он научился немалому, то и учить ему до-
велось не меньше. Был мороз. Над Петербургом стлался
туман. Ветви деревьев светились инеем.
• * •
Из-за двери слышатся железные скрипы и отры-
вистый. сердитый говор.
К широкому крашеному косяку прибит лист с написан-
ными вкривь и вкось строками:
«Кому не приказано или кто не позван, да не входит
297
сюда, не токмо посторонним, но ниже служитель дома
сего».
Лист этот появился с того дня, как губернатор санкт-
петербургский Александр Данилыч Меншиков потребовал
у Нартова, чтобы его впустили в токарню, а на запрет
пригрозил: «Попомнишь у меня!»
Петр, прослышав о том, взял бумагу и тут же на то-
карном станке, прервав работу, написал грозное объявле-
ние и передал его Нартову:
— Вот тебе оборона. Прибей к дверям.
В Летнем дворце знали: токарня—место заповедное.
Петр тут не только на станке точил, но и государственны-
ми делами занимался — принимал посланников, распекал
управителей.
В токарне светло. Солнечные полосы отражаются в во-
щеных половицах. Комната угловая, одним порядком окон
выходит к Неве, другим — к набирающим вешние соки и
силу деревьям Летнего сада. Узор листвы сплетается и
трепещет на стенах, на полотнах картин, изображаю-
щих корабли под парусами, на изразцах печи, где голу-
бым по белому нарисованы те же корабли да нептуновы
трезубцы.
Одна стена комнаты во всю высоту занята ветровым
прибором. На двух белых цыфирниках пошатываются
стрелки, — они соединены с золоченым флюгером на конь-
ке крыши и показывают направление и скорость ветра.
Цыфирники окружены богатой дубовой резьбой. Тут же
сверху прилепились часы, обрамленные крыльями,—
в знак быстротечности времени. Маятник мелькает в де-
ревянных узорах, стучит.
Петр склонился над машиной, под резцом фигура сло-
говой кости. Сыплются мелкие желтые опилки. Петр спра-
шивает:
— Каково точу, Андрей?
Нартов косится, качает головой, не сдерживается:
— Резец тупой, видите, с задиром берет. Сколько раз
говорено..,
— Ну, не смен! — ворчит Петр и идет выбирать но-
вый инструмент.
Нартов работает на станке рядом. Он вытачивает мед-
ную медаль, которой хочет украсить свою новую машину.
На золотистой меди постепенно проступает картина, изо-
бражающая основание Петербурга. Задумана она необык-
298

новенно. Нет на ней ни пернатого марсова шлема, ни орла
с ощеренным клювом, ни вельможи с указующим перстом.
Все сделано по-другому: впереди, на самом казовом месте,
сидит на земле каменщик в лаптях, в коротком кафтане,
с молотком в руках и укладывает каменную мостовую.
А в глубине картины поднимаются стены Петропавлов-
ской крепости и по невским волнам плывут корабли.
Вот кто настоящий творец Петербурга, положивший
силы, кровь, жизнь свою в его основу, — работный чело-
век, каменщик, плотник, землекоп. Ему, безымянному,
поет славу вдохновенный художник.
Андрей Константинович доволен своей работой, каж-
дую линию десятки раз оглаживает.
Петр давно уже сбросил передник и ушел из токарни.
Солнечные блики меркнут на железных стойках станка.
Нартов затачивает резцы, поворачивает медаль, долго
любуется ею.
Остановив станок, Андрей Константинович задержи-
вается в токарне, ходит среди машин, раздумывает. Эти
станки — любимые создания Нартова. Сколько взяли они
у него бессонных ночей.
Еще в Навигацкой школе Андрей Константинович
пришел к мысли, что токарный станок, как он есть, к делу
негоден и надобно его передумать и перестроить. Доводи-
лось Нартову бывать на верфях и видеть, как непомерно
тяжела работа токарей.
Станки тогда были почти сплошь деревянные: брус,
который надо обточить, зажимался в острые упоры. Во-
круг бруса обвивалась петлей в три ряда веревка, один
конец ее крепился к тетиве большущего лука, прибитого
к потолку, а другой конец — к доске, спускающейся на
пол. Токарь ногой нажимал доску, веревка натягивалась
и крутила брус.
Однако самое трудное было не в том. Резец приходи-
лось токарю держать руками и прижимать его изо всех
сил к вращающемуся брусу. Если токарь чуть пережмет
или недожмет, вся работа шла насмарку. Глазомер и сила
нужны были тут недюжинные. Нартов не раз видывал,
как токарь, проработав день у станка, за ужином не мог
донести ложку до рта, расплескивал ее дрожащей рукой.
Кожа на ладонях не выдерживала постоянного нажима,
лопалась, обнажала кровоточащее мясо...
В одну из таких встреч с токарями у Нартова и воз-
300
никла мысль: избавить человека от необходимости держать
резец, придать станку как бы механическую руку!
Подолгу не выходил Нартов из мастерской Навигац-
кой школы. С помощью Юрия Курносова делал то желез-
ные, то деревянные устройства. Около двух лет длилась
эта работа. В 1712 году был, наконец, создан токарный
станок с приспособлением, которое изобретатель назвал
попросту «держалкой».
«Держалка» внешне ничем не напоминала руку, хотя
выполняла именно ее работу. В новом железном устрой-
стве закреплялся резец, он механически продвигался
вдоль изделия и снимал стружку *.
И в московской школе, и позже, в петербургской то-
карне, Андрей Константинович создавал все новые и но-
вые станки: токарно-копировальные, зуборезные, свер-
лильные.
Пожалуй, самым великолепным из творений Нартова
был токарно-копировальный станок, над которым он рабо-
тал свыше десяти лет. На медной основе станка выбита
надпись: «Начало произвождения к строению махины
1718 году, совершена 1729 году. Механик Андрей
Нартов».
Шестерни этого станка блестели, словно выточенные
из серебра, деревянная столешница была покрыта искус-
ной резьбой, с фасадной стороны его украшали точеные
колонки. В станке были не одна, а две «держалки». Одна
держала палец копира, другая — резец. Палец скользил
по деревянной или глиняной модели, малейшее его движе-
ние передавалось резцу, и он в точности повторял форму
модели на металле.
Работа этого станка была столь необычной, что люди
суеверные склонны были видеть в ней дьявольскую вы-
думку.
Но мартовские станки с «держалками» появились уже
не только в царской токарне. Они работали в Адмирал-
тействе.
Петр многое доверял токарю и по-своему любил его.
Но это не мешало царю пренебрегать самыми насущными
нуждами Нартова.
Царь был щедр с иноземцами и скуповат при расчете
1 Нартовская «держалка» и поныне существует во всех токарных
станках. Только называется она суппортом.
301
со своими подданными. Нартов, первейший токарь России,
человек близкий к Петру, жил бедно.
Ему пришлось даже обратиться с челобитной к царю.
С обидой сравнивает он свое положение и положение не-
мецкого мастера.
За десять лет трудов в царской токарне Нартов со-
здал одиннадцать новых станков. Немецкий мастер за то
же время сделал лишь один станок, но жалованья полу-
чил втрое больше, чем Нартов...
Нартов работал в мастерской допоздна, нередко и
ночью. Чувствовал,—многое надо сделать, времени не хва-
тало, сил не хватало.
В эту пору подготавливался проект Академии наук.
У Нартова была излюбленная мысль: вместе с Академией
наук должна существовать и Академия художеств, ремесел.
Зная петровские планы на будущее, понимал он, что мно-
гое в этих планах будет решаться ремеслами.
Нартов в жизни своей не умел ничего делать наполо-
вину. Если любил человека, как Петра, то до поклонения.
Если ненавидел, как впоследствии Шумахера, готов был
за горло схватить. Если увлечен новой мыслью, загорится,
о себе позабудет.
Так работал он над проектом Академии художеств —
без устали.
Этот проект он представил Петру, здесь были разра-
ботаны и задачи академии, и перечень классов, и роспись
мастерам.
Петр незамедлительно, в тот же день одобрил проект,
точно указав, каким классам быть при Академии худо-
жеств: «... 1. Живописна. 2. Скульпторна. 3. Штыховаль-
на. 4. Тушевальна. 5. Грыдоровальна. 6. Граверна. 7. Сто-
лярка. 8. Токарное. 9. Плотничное. 10. Мельниц всяких.
11. Слюзов. 12. Фонтанов и прочаго, что до гидролики
подлежит. 13. Оптических. 14. Инструментов математиче-
ских. 15. Инструментов лекарских. 16. Слесарное. 17. Мед-
ного дела. 18. Часовое».
В директора Академии художеств Петр прочил Нар-
това.
Это был большой, но несбывшийся замысел.
Через два месяца после утверждения нартовского про-
екта Петр умер.
Для царского токаря началась новая жизнь, полная
тяжелой борьбы.
302
* * *
Советник канцелярии Академии наук Иоганн Даниил
Шумахер почти совсем нс говорил по-русски. Нартов,
числившийся отныне «по академии», по-немецки знал
всего лишь несколько слов. Разговаривали они друг с дру-
гом не часто, но коль доводилось, с первых минут пере-
ходили на крик, и тогда уж совсем не понимали друг
друга.
Если миновать то, как Шумахер, брызгая слюной, ло-
мал русские слова и то, как Андрей Константинович гре-
мел кулаками по полированной крышке стола в торже-
ственном конференц-зале, разговор их чаще всего носил
такой характер:
— Тебе неведомы иностранные диалекты, — упрекал
Шумахер, — ив науках немного смыслишь. Инструмент-
ское дело есть художество, до высоких и свободных наук
нимало не касается.
— Инструментальное дело — истинная наука, от нее
людям великое благо, — утверждал Нартов. — Но как же
ты в России живешь, хлеб русский ешь, российской акаде-
мии советником состоишь, а языка русского не знаешь?
— Все нерусское противно твоему характеру, — сер-
дился Шумахер, — сие есть невежество и дикость.
— Напраслину возводишь, — отвечал Нартов, — Ле-
форт, который привез тебя из Эльзаса, и Патрик Гордон—
иноземцы, а я чту их за умение, за то, что они моему
народу верно служат. Но с тем не примирюсь: пошто не
изыщешь ученых из россиян, пошто все выдаешь в печать
на иностранных диалектах, а не на российском, чтобы и на-
род знал? ..
Очень разными людьми были Шумахер и Нартов. Они
враждовали жестоко.
Андрей Константинович и после смерти Петра тру-
дился не покладая рук. Он начал вытачивать «Триум-
фальный столп» в честь побед Петровых; хотел в звон-
кой меди поведать миру о славе и силе русского оружия.
Каждая картина, выточенная на металле, имела свой
девиз—одна: «Российский Сампсон шведского при Полта-
вии лва растерэа», другая: «Мужество Петрово при
Ангуте явлено», третья: «Сильна ладия российска при
Чудском озере», четвертая: «Мирны во веки пребудем»,
пятая: «В Еренсбурхе орел возгнездися Российский».
До двадцати семи картин выточил Нартов, сделав для
303
них множество оригиналов-копиров из пальмового дерева.
Но столпа не закончил, — денежные выдачи были пре*
крашены.
В Академию наук передали петровскую токарню.
Андрею Константиновичу поручили управление «механи-
ческой экспедицией».
В академии верховодил Шумахер. Ок по своей воле
изгонял талантливейших ученых, душил самобытную рус-
скую науку, полновластно распоряжался денежными сред-
ствами, не останавливаясь и перед прямыми подлогами и
мошенничествами.
В Нартове Шумахер сразу почувствовал смертельного
врага и постарался сделать все, чтобы пребывание в ака-
демии стало для него невозможным. Шумахер годами не
платил ему жалованье, и Нартов с двумя сыновьями дол-
жен был жить взаймы. Наконец Нартова просто-напросто
вычеркнули из академических списков...
Произволом Шумахера возмущались многие. Десятки
жалоб подавались на деспотического советника канцеля-
рии не одними лишь русскими, но также и иностранцами.
Математики Эйлер и Бернулли вынуждены были поки-
нуть академию. Астроном Делиль горячо поддерживал
Нартова. Все жалобы и донесения были бессильны. Шу-
махер располагал большой поддержкой при дворе.
Андрей Константинович собрал многочисленные жа-
лобы на Шумахера и написал письмо в сенат. В письме
этом говорилось: «яко сын отечества не могу умолчать».
Он напоминал, что академия была задумана Петром «не
для одних чужестранных, но паче для своих подданных»,
гневно и смело рассказывал о всех злоупотреблениях.
Чтобы письмо это вернее миновало рук защитников
Шумахера, Нартов отправился в Москву и сам вручил его
Царице.
Решение вышло скорое и для многих неожиданное.
Шумахера арестовали и дело его передали в следствен-
ную комиссию. Академическим советником назначили
Нартова.
Этого поста и звания Андрей Константинович не до-
могался, он лелеял свою давнишнюю мечту о создании
Академии художеств и мыслил уйти в нее. Но отказаться
от тяжкого бремени управления расстроенными делами
Академии наук счел себя не вправе. Речь шла о судьбах
отечественной науки.
304
Андрей Константинович привел в порядок денежные
дела академии, потребовал, чтобы все должники ее воз*
вратили долг. Он велел печатать ученые сочинения прежде
всего на русском языке.
В академической гимназии насчитывалось немало учи*
телей-иностранцев, не знавших русского языка. Нартов
поручил преподавание русским ученым. В числе новых
учителей академической гимназии значился и Михаил
Васильевич Ломоносов, недавно возвратившийся из загра*
иичной поездки. ..
К этому времени Нартозу перевалило за пятьдесят лет,
Ломоносову исполнилось тридцать. Оба они были не-
истовы в своем влечении к науке и мастерству.
Люди больших порывов, пылкого характера, они и
меж собой нередко ссорились. Случалось, что Ломоносов
потребует денег на новую лабораторию, а Нартов откажет,
тогда Михаил Васильевич уходил, крепко хлопнув дверью.
Нартов и Ломоносов далеки были от дворцовых
интриг, от скрытых пружин, действовавших при дворе.
Между тем покровители Шумахера не дремали.
В комиссию, расследовавшую «академическое дело»,
стали поступать жалобы на Нартова, его обвиняли в гру-
бости. «Кто такой Нартов? — спрашивали жалобщики.—
Человек низкого происхождения. Кто такой Ломоносов?
Сын крестьянина, помора. Вот кто поднял бунт в акаде-
мии против господ благородных, ученых».
Следственную комиссию возглавлял адмирал, которого
неосторожный Нартов объявил в числе «должников ака-
демии» и потребовал от него возвращения 90 рублей
с копейками...
Вскоре во всем обеленный Шумахер возвратился на
место советника, а затем и директора академии. Нартова
сначала отчислили, потом все же допустили к заведова-
нию механическими мастерскими. Ломоносову в наказа-
ние за то, что он поддерживал Нартова, сократили жало-
вание.
Андрей Константинович тяжело пережил несправедли-
вость. Но работал, пока были силы.
Новое поприще открылось для него в совершенствова-
нии огневого артиллерийского дела. Он создал способ
сверления и отливки орудий, участвовал в оснащении рус-
ской артиллерии новыми пушками — «единорогами».
Долгие годы проработал он над изобретением скоро-
305
стрельной батареи. Нартов сам рассчитывал ее, помогал
строить и опробовать. На деревянном круге веером были
установлены сорок четыре малые мортиры, разделенные
на отделения. Заряды воспламенялись через общие же-
лоба, и мортирки стреляли разом.
О нартовской скорострельной батарее в середине века
доносилось в артиллерийское управление: «Апробоваиа и
находится в готовности».
Работая над совершенствованием орудий, Андрей Кон-
стантинович не переставал заниматься своим давнишним
и любимым делом — изобретал и улучшал машины.
Токарные станки с придуманными Нартовым «дер-
жалками» установлены были во многих мастерских Мо-
сквы и Петербурга. Среди токарных мастеров все больше
становилось нартовских выучеников.
В Академии наук Андрен Константинович бывал ред-
ко. Только одно и радовало его — успехи Ломоносова
в науках. При встречах с Михаилом Васильевичем просил
его читать внршн. Больше всего любил Нартов оду
1747 года. Он заставлял Ломоносова по нескольку раз
повторять строфу:
О вы, которых ожидает
Отечество от недр своих,
И видеть таковых желает,
Каких зовет от стран чужих,
О, ваши дни благословенны.
Дерзайте ныне ободренны
Раченьем вашим показать,
Что может собственных Платонов
И быстрых разумом Невтонов
Российская земля рождать.
Ломоносов читал, размеренно взмахивая рукой, заки-
нув голову. Стихи вызывали слезы на глазах Нартова.
Он говорил:
— Михайло Васильевич, может быть, во всей поэзии
нашей нет ничего радостней. Ты — надежда России, доро-
гой друг мой... — И, настроясь стихами на торжествен-
ный лад, поднимался, взволнованно сжимал плечи Ломо-
носова:— Тебе, Михайло Васильевич, тебе завещаю свою
великую любовь к отечеству!
«ДЕРЗНОВЕНИЮ
ПОДОБНО»
Литейных дел мастер Емельян Хайлов возвращался
с Сестрорецкого завода в Петербург на попутных.
Издалека увидев лахтинское полесье, Хайлов простил-
ся с бойким рыжебородым возницей, слез с одноколки и
пошел по промятой тропе. Не успел он сделать и десяти
шагов, как его окликнул рыжебородый. Придерживая ло-
шадь, возница махал рукой:
— Не туда идешь. Сверни вон к той поляне, просеку
увидишь — по ней и топай напрямик.
— Постой, — удивился Хайлов, — отколь ты знаешь,
куда мне идти надобно?
— Да уж знаю. Туда все идут.
Рыжебородый дернул вожжи. Одноколка затарахтела
и окуталась пылью. Емельян вышел на просеку. В отда-
лении он услышал скрип блоков и людские выклики.. •
Давно уж Хайлов собирался побывать на Лахте, да
все случая не было. Собирался с тех пор. как впервые
увидел гипсовую модель работы скульптора Фальконе.
Модель была выставлена под покатым навесом для народ-
ного обозрения. Две недели толпились тут люди разного
звания. Хайлов весь воскресный день провел возле мо-
дели — залюбовался ею. Непонятное озлобление послыша-
лось ему в словах синодального чиновника, беспокойно
крутившего маленькой, птичьей головкой над высоким,
словно жестяным воротником.
— Это что же, — вопрошал чиновник, — и конь и че-
ловек вдвое больше натуры? Нехорошо, ибо супротив
естества.,.
Понравился Хайлову могучий взлет коня на вершину
скалы и гордая осанка всадника. Литейный мастер знал,
307
что модель памятника сделана французским скульптором
Фальконе, а лицо Петра сформовано по посмертной маске
девицей Колло.
Емельян расспрашивал сведущих люден о Фальконе.
Ему рассказали, что знаменитый художник прожил тяже-
лую жизнь. Знавал он и голод, и бедность. Особенно в ту
пору, когда был учеником у резчика по дереву.
В России над моделью памятника Петру талантливый
француз работал около трех лет. В июле 1768 года от
Академии художеств дано было известие о поисках камня
для подножия памятника, длиной в пять сажен и шириной
в две.
Камень такой сыскать не могли. Фальконе решил по-
стамент соорудить из отдельных глыб и скрепить их мед-
ными крючьями. Но в эту пору явился к нему казенный
крепостной из деревни Лахта и сказал, что нужный ка-
мень есть и что находится он не далее, как в шести вер-
стах от Лахты.
О камне этом в народе складывались легенды. Весил
он без малого сто тысяч пудов. На одном краю ударом
молнии была пробита трещина, почему и прозвали его
«Гром-камнем». В трещину нанесло земли, на которой вы-
росли немалые березки...
С тех пор как в Петербурге узнали о «Гром-камне»,
повсюду толкуют о нем. Втихомолку поговаривают о лю-
дях, изувеченных воротами при передвижении гиганта.
Раза два проносился слух, что глыба упала с клетей и по-
грузилась на дно болота. Но потом оказывалось, что она
поднята и продолжает свое шествие к Петербургу.
Знатоки старины искали в далеком прошлом примеры,
когда людям удавалось бы передвигать такие тяжести. На-
зывали Вавилон, куда по повелению царицы Семирамиды
был доставлен обелиск 130 футов в длину. В четвертом
веке из Александрии в Рим привезли мраморный столп,
который весил двадцать четыре тысячи пудов. Все это на-
много уступало «Гром-камню». Знатоки заключали:
«История механического художества, не являвшая никогда
еще такого примера, должна оное почтить знаменитейшим
происшествием».
В летние погожие дни горожане отправлялись на Лах-
ту взглянуть на «Гром-камень». Емельян собрался лишь
много месяцев спустя, когда глыбу тащили последнюю
версту через болота к прибрежью.
308
Литейный мастер знал, что в лахтинском полесье де-
лается необыкновенное дело, и все же увиденное пора-
зило его.
От «Гром-камня» в глубину леса уходила широченная
просека. В начале ее под ветром рябило небольшое озерцо,
оставшееся на том месте, где несчетными столетиями ле-
жал камень. Вокруг были разбросаны землянки, шалаши,
наскоро возведенные домишки, в которых жило около по-
лутысячи работных людей, назначенных в тягло.
На берегу, полупогрузясь в землю, лежали рычаги
«перьвого рода»; каждый сбит из трех огромных деревьев.
Ими поднимали будущее подножие памятника на бревен-
чатую решетку.
Вдоль просеки тянулся плотно налаженный путь: ме-
стами вповалку настланы бревна; там, где зыбились бо-
лота, вбиты сплошными рядами сваи. Вся эта масса де-
рева была частью измочалена тяжестью.
«Гром-камень» показался Хайлову настоящей горой,
поставленной на полозья. Вершиной своей она поднима-
лась вровень с кронами деревьев. На камне кое-где зеле-
нел крепко вросший мох. Под солнцем поблескивали ост-
рые зерна кварца.
Полсотни камнетесов ползали по движущейся горе и,
звонко стуча молотками, оббивали углы. Сбоку, на по-
логом скате камня, дымила кузница. Из горна красными
языками вырывалось пламя. Здесь на ходу чинились
багры, железные подпоры.
С самой высокой площадки два барабанщика подавали
сигналы на вороты. Работали два ворота. Каждый из них
вращала толпа людей, вцепившихся в поперечные шесты.
Люди в лохмотьях тянули одну и ту же бесконечную ноту.
Когда канат тормозило, они вскрикивали и в дюжину рук
наваливались на шест. Надсмотрщики, размахивая кула-
ками, командовали у воротов.
Хайлов видел, как рослый старшина плечом оттолкнул
мужика в рубахе, подпоясанной веревкой. Тот отошел
в сторону, остановился около Хайлова и через минуту уже
словоохотливо объяснял, что фамилия его Вишняков, зо-
вут Семеном и что именно он указал скульптору «Гром-
камень».
Литейный мастер слушал торопливую речь и внима-
тельно смотрел вокруг. Всей тяжестью камень лежал на
большущих санках. А полозья передвигались по крупным
309
медным шарам, числом около тридцати, — они ходили
в выдолбленных бревнах, и, как только на ходу освобожда-
лись, их тотчас переносили вперед. Рядом суетились
шестовые, они коваными баграми поправляли шары.
Дивными представлялись мастеру и «Гром-камень», и
дорога, прорубленная в лесу, но всего больше пришлась по
душе эта медь в дубовых обоймах — умно сделано!
Хайлов шагнул вперед, снял шапку и поклонился над-
смотрщику.
— Скажите, кто придумал сию хитроумную махину?—
спросил он, показывая на полозья.
Надсмотрщик вытер рукавом потное лицо.
— Де Ласкарис граф Карбури, — степенно ответил он
и бросился к шестовому, который неловко подсунул же-
лезный наконечник и раздробил его.
Хайлов повернулся к Вишнякову, присевшему на пе-
нек, и медленно повторил услышанное имя:
— Граф Карбури, видишь ли. ,.
Глаза Вишнякова смешливо сузились. Он поднялся и
сказал Хайлову на ухо:
— Ты в народе поспрошай, тебе расскажут про этого
самого графа.
Вместе с новым знакомым Емельян прошел вперед к
побережью. Здесь, на большом пространстве, земля была
укреплена сваями. У самого берега виднелась посаженная
на дно крупная баржа...
— Камень на баржу спустят, — объяснял Вишняков,—
воду из нее выкачают, поднимут судно—и айда в Питер...
В город Хайлов вернулся поздно вечером. О виден-
ном на Лахте он рассказал своим товарищам, литейщикам
Пушечного двора. Литейная была бревенчатая, с окнами
без рам, с косяками, обугленными от жары. Под низким
потолком чад клубился.
Емельян Хайлов работал возле невысокой, объемистой
печи. Из щелей вырывался огонь. В кирпичной кладке тя-
жело и гулко кипел металл. Мастер защитил глаза ла-
донью, сунул в оконце железную ложку. Плеснул на плиту
пробу, присмотрелся, как застывает медь.
Был он плечист, широк в кости, ухваткой крепок, хотя
и не молод. Волосатые, жилистые руки высовывались из
обгорелых рукавов рубахи и двигались сильно и мерно;
что возьмут — не отпустят. Кожа на темном, в резких
морщинах лице краснела, выдубленная жарой.
310
На Пушечном дворе Емельян Хайлов пользовался не-
малым почетом; работал он расчетливо, умело. Знал мно-
гое, чего и пушечные старшины не знали. К нему нередко
приходили мастера из Адмиралтейства, с Монетного
двора советоваться по своему огневому делу.
К пламени и чаду Хайлов привык с детства. Происхо-
дил он из рода старых пушечных мастеров. Орудия, от-
литые его отцом и дядьями, гремели под Азовом, под
Нарвой и в Полтавской баталии. Емельян на своем веку
потрудился немало, — ему доводилось и монету чеканить,
и снаряжать гаубицы-единороги для молодого генерала
Суворова. Работу свою Хайлов знал и любил. Особенно
ценил он выдумку, лихую сноровку. Вот почему не мог по-
забыть литейщик того, что видел на Лахте. Ему так и ме-
рещились медные шары, громыхающие под полозьями ка-
менной горы. Ведь тут ясный расчет: на валах такой груз
пе сдвинешь, а на шарах он легко идет, с меньшим трением:
валы касаются поверхности линией, шары — точкой.
Кто же этот граф, придумавший такую штуку?
Об этом Хайлову случилось спросить своего старого
приятеля, кузнеца из мастерских кадетского корпуса. Тот
прямо сказал:
— Графа видывал. Он у нас в корпусе полицмейсте-
ром. По правде сказать, все знают его за превеликого мо-
шенника.
При этих словах Хайлов сразу вспомнил Вишнякова и
злую усмешку, с которой он говорил о графе. Кузнец рас-
сказал Хайлову, какие в корпусе идут толки о кадетском
полицмейстере. Несколько лет назад бежал из Греции, спа-
саясь от суда, уголовный преступник Ласкарис. В Петер-
бурге он поступил гувернером во французский пансион.
Через своих питомцев Ласкарис проник в круги знати.
Неизвестно, чем он снискал доверие главного начальника
канцелярии строений Бецкого. Бецкий назначил его чинов-
ником особых поручений, потом полицмейстером в кадет-
ский корпус. Хотел назначить его директором, но офи-
церы корпуса отказались подчиняться проходимцу, хотя
к этому времени Ласкарис уже именовал себя графом
Карбури. Денег у самозванного графа было много, на
взятки он не скупился.
— Погоди, — остановил приятеля Хайлов, — дай дух
перевести. Ты мне про главное скажи: как же он те по-
лозья и снасть придумал?
311
— Да ничего он не придумал, — рассмеялся прия-
тель, — придумал все наш мастеровой, такой же кузнец,
как и я. Он и слаживал полозья для пробы.
Глаза у Хайлова округлились от удивления.
— Тогда граф тут при чем?
Кузнец помотал кудлатой головой.
— Считаем мы тебя, друг Емельян, сметливым масте-
ром. А вот этого сообразить не можешь: за устройство
для передвижки «Гром-камня» обещана награда в семь ты-
сяч рублей. Так эти деньги приглянулись графу. Он и
купил у кузнеца сработанное им устройство.
— Сколько же взял кузнец?
— Корысть невелика. Граф дал ему рубль на вино и
молчать велел, не то пообещал в крепости сгноить.
Разговор этот запомнился Емельяну Хайлову. Трудно
было не поверить словам приятеля. Беспокойно стало ма-
стеру, захотелось ему спросить о кузнеце и графе не
у кого-нибудь, у самого Фальконе, — он должен все знать.
Только как же ему, литейщику, мастеровому человеку,
встретиться и разговориться со знаменитым скульптором?
Как ни размышлял Хайлов, ни на что решиться не мог.
Тем временем баржа с «Гром-камнем» прибыла по
Неве в Петербург. Емельян ходил смотреть, как сгружали
его близ адмиралтейских строений. Баржу затопили, опу-
стив днищем на ранее вбитый свайный ряд, так что подо-
шва камня пришлась чуть повыше набережной.
Литейщик видел, как воротами натянули канаты, и
«Гром-камень» вдруг всею своей тяжестью двинулся на
берег. Толпа бросилась в стороны. Люди у бешено рас-
крутившихся воротов попадали. Большая могла быть беда.
Но каменная гора, слегка накренясь, замерла на месте. ..
Загремел «Гром-камень» под молотами и зубилами
камнетесов. А неподалеку, в литейном сарае, шли приго-
товления к отливке монумента. Того, что творилось в сте-
нах этого сарая, никто в точности не знал. Наведывавшие
Хайлова друзья-мастеровые рассказывали сбивчиво и ту-
манно. Будто вот уж второй год ищут во Франции и Гол-
ландии мастера, который взялся бы за отливку, но найти
не могут. Потом известия, доходившие до Хайлова, стали
более определенными. Мастера нашли. Из Парижа приехал
литейщик Беноа Эрсман с тремя подмастерьями. Начали
ставить печи, готовить формы.
Вдруг в городе заговорили о ссоре Фальконе с Эрсма-
312
ном. Мастер отказался дать отливке толщину, какую тре-
бовал скульптор. Фальконе усомнился в его знаниях и
при проверке нашел, что Эрсману доверить важную ра-
боту нельзя. Отливка монумента снова откладывалась на
год или на два, пока не найдут другого мастера.
Об этом размышлял Хайлов у своей печи, когда в ма-
стерскую вошел арсенальный старшина.
— Емельян, — крикнул он, — выдь во двор! — Под-
мастерьев толкнул к печи: — Огонь чтобы не упустить! —
И вслед уходящему Хайлову прошипел с угрозой: — Коли
что натворил, смотри!
Хайлов, скинув рукавицы, вышел во двор и остановил-
ся в изумлении. Рядом с артиллерийским генералом стоял
одетый в черный камзол с выпущенными из-под манжет
кружевами Фальконе. Емельян однажды видел его мель-
ком около гипсовой модели памятника и теперь сразу
узнал.
Генерал подозвал литейщика и строго объявил:
— Господин скульптор ищет себе в помощники хоро-
шего мастера по литейному делу. Ему тебя указали. Соби-
райся, пойдешь с господином скульптором.
В тот же день Емельян Хайлов начал работу в ма-
стерской Фальконе.
Француз сначала не доверял мастеру. Первые дни в
своем отсутствии не позволял ничего делать. По-русски
он говорил плохо, в речь вставлял слова родного языка,
но Хайлов научился понимать его.
Со временем скульптор присмотрелся к своему помощ-
нику и понял, что это человек, превосходно знающий ра-
боту. Он дал ему сделать пробную отливку, остался ею
доволен и после этого разрешил хозяйничать у печей.
Работы было много. Литейщик уходил из сарая поздно
вечером, а то и на ночь оставался. Раскинет на кирпичах
подстилку, поспит часок-другой и снова бодрствует.
С каждым месяцем и с каждой неделей приближался
срок отливки. Огромная плавильная печь высилась по-
среди сарая с незаконченными еще проемами. Вблизи,
упираясь в потолок, стояло восковое изваяние коня и
всадника, — оно было отлито Фальконе в гипсовой форме,
снятой с первоначальной гипсовой же модели.
Вокруг на полу штабелями лежал кирпич, а в бадьях
была замешана глина и земля на клею. Восковое изваяние
обмазывали огнеупорным составом, глиной, землей, обкла-
313
дывали кирпичами и снова обмазывали глиной. Форма
еще не совсем затвердела, когда ее заковали в обручи.
В глубину формы тянулось множество железных труб,
так что она походила на причудливое ветвистое дерево,
только без листьев. Трубы выбирал и ставил сам
скульптор.
Готовую форму обнесли кирпичной стенкой, поставили
жаровни, наполнили их горячими углями. Полную неделю
раскаляли жаровни. По трубам мутной струей вытекал
воск. Он застывал тут же на полу, его раскалывали и вы-
носили за ворота.
День и ночь раздували огонь мехами. Хайлов третьи
сутки не смыкал глаз. Фальконе так же не уходил из ма-
стерской. будил подмастерьев, которые то и дело засыпали
у жаровен. Он заметно осунулся, лицо пожелтело, глаза
ввалились, но был суетлив и бодр, — форма хорошо осво-
бодилась от воска.
В одну из таких бессонных ночей Емельян Хайлов ре-
шил спросить скульптора о том, что давно уже не давало
ему покоя. В литейном сарае было душно. В открытые во-
рота виднелось облачное небо. Слышался мерный гул, — на
Неве бились волны о берег.
— Этьен Морисович, — сказал литейщик, произнося
двойное имя скульптора по русскому обычаю, как имя и
отчество, — знаете ли вы графа Карбури?
Фальконе вскинул голову, глаза его выразили вни-
мание.
— Ласкарис? — спросил он. — Это друг господина
Бецкого и, стало быть, мой недруг.
— Правда ли, что он изобрел устройство для пере-
движки «Гром-камня»?
Скульптор разразился сыпучим хохотком.
— Ласкарис — человек невежественный, не имеющий
ни малейших познаний в механике.
Последние сомнения улетучились из головы Хайлова.
Он произнес горячо:
— Я достоверно знаю, что все устройство придумал
простой кузнец, а граф Карбури вместо него получил
награду.
Фальконе отодвинулся от мастера. Лицо его стало хо-
лодным, глаза потеряли блеск.
— На мою долю и так достаточно хлопот, — сухо
сказал он.
314
Миновало несколько недель. Форма была окончательно
приготовлена к приему металла. Утром Емельян Хайлов
растопил печь. Он заглянул в топку, прислушался к глу-
хому, яростному гулу огня.
Медь плавилась медленно. Она растекалась золоти-
стым озером и, наконец, сама стала похожа на пламя.
Свыше тысячи трехсот пудов металла было в печи. Жара
от нее шла нестерпимая.
Рубаха мастера на плечах покрылась соляным нале-
том. Хайлов помешивал длинным посохом медь, и тогда
легкий парок поднимался над ее поверхностью. Он насто-
роженно и чутко следил за цветом расплавленной меди,
боясь пропустить нужное мгновение.
Вот когда сказалось все искусство литейщика. Страш-
нее всего было недогреть металл, — он может застыть
в потоке, не заполнив формы, а перегретый, он теряет
многие нужнейшие свои свойства. Литейщик озабоченно
брал пробу за пробой *.
Было лето 1775 года, двадцать пятое августа. Хайлов
выпрямился и сказал Фальконе:
— Медь поспела!
В литейном сарае толпились сановники, привлеченные
необычностью зрелища. Они добросовестно мокли в своих
мундирах, чихали в платки, которые очень быстро покры-
вались копотью. Скульптор почтительно объяснял:
— Искусство отливать медные изваяния было извест-
но и в древние времена. Но никогда еще огромной вели-
чины монументы не отливались разом.
Фальконе был взволнован. Он скинул камзол. На шее,
обмотанной шелковым шарфом, надулись жилы. Насту-
пила великая минута в жизни скульптора. Успех и судьба
десятилетнего труда решались в эту минуту.
По знаку скульптора Емельян Хайлов поднял тяже-
лый лом, крутым взмахом прорезал воздух и выбил втул-
ку в нижнем проеме печи.
Весь сарай до самых дальних углов озарился ослепи-
тельным светом. Медь брызнула искрами и полилась в на-
гретый бассейн, а оттуда — по трубам — в форму.
1 Хайловским способом отливки н теперь широко пользуются в
ленинградских литейных цехах. Он усовершенствован технологически,
по сути же остался неизменным. Это так называемый метод «литья
по выплавляемым моделям*. Стальные детали получаются настолько
точными, что почти не требуют обработки.
3/5
Хайлов и Фальконе молча следили за ходом металла.
Из отводных труб вырывался трепетный, раскаленный
воздух. По расчетам, нижняя половина формы уже напол-
нилась. Скульптор благодарно пожал руку литейщика.
В это мгновение одна из главных труб, зловеще трес-
нув, раздалась и огненная река, взметнув сноп искр, без-
удержно хлынула на пол.
Скульптор успел только крикнуть:
— Хайлов, спасайся!
С этими словами он бросился к двери. Сарай мгно-
венно опустел. Один Хайлов остался у печи. Загорелся
пол под ногами, стало трудно дышать. Он видел, как
огонь подступает к форме, тянется к неубранным моделям,
видел близкую гибель чудесного изваяния..,
Емельян бросился к бадье с жидкой глиной, по плечи
погрузил в нее руки, выпрямился и подступил к трубе.
Обжигаясь, ощущая запах своих горящих волос, набросил
он глину на трещину. Много раз литейщик черпал из
бадьи. Наконец ему удалось сбить огонь. На трубе теперь
держался крепкий глиняный пластырь.
Нужно было не теряя времени потушить начинающий-
ся пожар. Литейщик ломом разбивал тлеющие доски,
гасил огонь мокрыми полотнищами, которыми прикрыва-
лись составы, приготовленные для новых скульптур.
Между тем на дворе, в отдалении, Фальконе с ужасом
ждал, когда пламя взметнется над крышей сарая. Рядом
торопливо стучали топоры — разбирали соседнюю по-
стройку, чтобы не дать разрастись пожару.
Но, сверх ожидания, пожар медлил. За раскрытой по-
ловинкой двери было темно и тихо. Прошло не менее по-
лучаса, прежде чем скульптор и с ним несколько человек
решились перешагнуть порог сарая.
Они увидели Хайлова, который стоял, прислонясь спи-
ной к еще дымящейся стене. Борода его была опалена, ру-
баха тлела, он тяжело дышал.
Фальконе подбежал к литейщику, схватил его за пле-
чи, поцеловал.
В печатном известии о событии в литейном сарае, ра-
зошедшемся на другой день по всему городу, было ска-
зано:
«Пушечный, литейный мастер Хайлов, неустрашимый
человек, имевший смотрение над плавильной печью, остал-
ся и подобрал вытекшую расплавленную медь до послед-
316
ней капли в форму, не страшась немало опасности, коей
жизнь его была подвержена».
Тут же скульптор сообщал:
«Отлитие изваяния весьма удалось по желанию, выклю-
чая двух мест на два фута в вышину. Сей сожаления до-
стойный случай произошел от неожиданного совсем об-
стоятельства. ,. Впрочем, отлитие сие можно почитать за
наилучшее, какое едва ли где совершено».
Фальконе несколько преуменьшил размеры ущерба.
Сделали еще дополнительную отливку. Когда разо-
брали форму, слесарям и чеканщикам пришлось порядочно
поработать над отделкой скульптуры.
Около двух лет непрестанно стучали долота и молотки
мастеров, чеканивших изваяние. После того стали подни-
мать его на каменный пьедестал.
Фальконе в это время уже не было в Петербурге. Он
поссорился с Бецким, который, найдя швы на металле,
усомнился в прочности монумента. Скульптор разбил ма-
лую гипсовую модель памятника и уехал. Хайлов вер-
нулся на Пушечный двор, в свою мастерскую, но на пло-
щадь, где утверждалось изваяние, наведывался часто.
Однажды литейщик стоял на краю площади возле ста-
рого кряжистого клена. Около памятника нес караул сол-
дат в высоком кивере. Блестел штык вскинутого на плечо
ружья.
Литейщик вглядывался в очертания памятника: конь,
вздыбленный на вершине скалы, рука всадника, простер-
тая вперед...
Мастер размышлял о том, сколько труда, тяжелого
народного труда вложено в создание дивного монумента.
Стоять ему здесь веками. Но вспомнит ли кто в будущем
о крепостном крестьянине Семене Вишнякове, указавшем
в лесной глуши природное подножие памятника, о безы-
мянном и обманутом кузнеце, открывшем невиданный спо-
соб двигать каменную гору, о литейном мастере, что пу-
стил горячую медь в форму? ..
— «Дерзновению подобно!» — Емельян Хайлов тихо
повторил эти слова, отчеканенные недавно па медали с
изображением «Гром-камня».
Шумел ветер в ветвях клена. Багряные листья, кру-
жась, падали на землю.
«АРХИТЕКТУРИЯ
Ц Ы В И Л И С»
Так трудна старость. Особенно, если в твоей жизни
не все сладилось.
Петр Васильевич Неелов доживал свой сто четырна-
дцатый год. Он уже и сам не помнил себя очень молодым.
Даже из наиболее далеких закоулков памяти всплывал
человеком зрелым, суетным, недобрым.
Наверно, самыми значимыми и памятными для него
были годы после окончания Академии художеств. Брат
Илья немного старше, он распростился с высоким домом
на берегу Невы пораньше. Илья был полон каких-то не-
ясных, летящих мыслей, в спорах запальчив, нетерпим.
И ах, как щедр. Ему ничего не стоило сделать набросок
фасада, и тут же забыть о нем, подарить наконец, бросить.
На его рабочем столе ворохами громоздились бумаги,
валялись книги в обтрепанных обложках, торчали обгры-
зенные, плохо очиненные перья. Петру был отвратителен
этот беспорядок. Он любил складывать намелованную бу-
магу дестями. Дорогие карандаши в кипарисовом дереве —
на счету, отдельно. Простые, в липовом дереве—отдельно.
Губки для стирания фигурно вырезаны, тушь — на под-
ставках-блюдечках, циркули и рейсфедеры — в сосновых
сундучках. И чертежики у него получались аккуратные,
чистенькие, красивенькие.
Отец при взгляде на них морщился:
— Почему это, Петруша, все у тебя нарисовано в про-
порции и размерах. А как будто недоделано.
Но, несмотря на частую ворчню, Петр знал: отец лю-
бит его больше, чем Илью. Старший ближе, а меньшой
дороже. Лишь потом, много позже, Петр подумал, что,
пожалуй, то была любовь-жалость к менее удачливому
сыну. Странно. Очень странно. Ведь он по чинам и достат-
ку далеко обогнал брата...
318
Илья и Петр всю жизнь соперничали: трудами, замыс-
лами. Почему-то запомнилась перепалка словесная — до
обиды, до ожесточения.
Тогда втроем, отец н сыновья, шли по берегу Рыбного
канала. На каменном Горбатом мостике остановились. От-
сюда виднелись зыбкие воды пруда, и словно впечатанные
в них (отражение, как явь), опрокинутые, струились крас-
ные башни Адмиралтейства.
Отец, любуясь открывшимся простором, вслушался в
нестихающий шум парка и медленно раздельно произнес:
— Архитектурия цывилис!
Ему, видимо, нравилось звучание старых слов, и он
повторил их. Только два слова, а как много сказано. Архи-
тектура гражданская. Делу сему отдана жизнь.
Илья и Петр тотчас сцепились. А началось будто со-
всем мирно. Младший брат подсчитывал сроки учениче-
ского ранга, гезельного и «помощницкого», подсчитывал
выплаты и доплаты. Старший пренебрежительно махнул
рукой и заговорил в «высоком штиле» давно уже знакомое
Петру — об архитектуре, на века «окаменелой мысли»,
о красоте, сотворенной для человечества.
Младшего рассердили не эти слова, но именно жест
явного пренебрежения. Илья может сколько угодно гово-
рить о красоте и служении искусству. Но он ведь не отка-
зывается от денег. И в гезелях был недолго, и получал
вдвое больше. Так Петр и сказал. Илья захлебнулся от
негодования.
Отец с ласковой строгостью подтолкнул братьев друг
к другу, остановил спор:
— Больно уж вы расшумелись, Васильевичи, — и по-
вернулся к меньшому: — Ты к Ильюшке прислушивайся.
Оп у пас башковитый.
И, взяв под руки Васильевичей, пошел с ними к Боль-
шому пруду. Там надо было осмотреть плотину.
Они шагали быстро, все трое кряжистые, крепкие, и
если бы не седина, отца не отличить от сыновей.
К «бате», так принято было в семье называть Василия
Ивановича, меньшой относился с нежной преданностью.
Ведь вот не учился в академии, а строительное дело пони-
мает до тонкости. Смел и умно затейлив в творчестве.
Выше ее, «архитектурии цывилис», ничего не ставит. И то
же чувство постарался воспитать в сыновьях.
Любил Петр и старшего брата. Но тут примешивалось
319
соперничество. Вообще-то меньшой гордился, что все
они — архитекторы и принадлежат к славной трудом своим
фамилии.
— Мы — Нееловы!—при случае нередко говорил Петр,
имея в виду прежде всего «батю», потом Илью и себя.
Но Нееловых насчитывалось не трое, а четверо. Пер-
вый из них никакого отношения к строительству не имел.
Он был солдатом. Но и его жизнь оказалась накрепко
привязанной к этому прелестному уголку земли, который
назывался в его время не Царским Селом, а мызой Сар-
ской.
Деда Ивана в живых Петр не застал. Но по рассказам
отца нарисовал в сознании человека неуемной силы, за-
диру и смельчака.
Ранней осенью 1702 года русская гвардия после почти
векового порабощения освобождала исконно русские земли
в невском поморье. В ту пору отряд ладожского воеводы
Апраксина гнал перед собою войска шведского генерала
Крониорта. Об этом воевода писал царю Петру Алек-
сеевичу:
«Крониорт с конными своими войски побежал от нас
збою от реки Ижоры, постоя мало в Сарской мызе три
дни и с той мызы побежал хканцам, а иные войски ево
оставлены в крепостях в урочище Дудеровщине. И на Сар-
скую мызу я, холоп твой, не со многою конницею ходил,
где их войск ничего не нашли, токмо один табор».
Мыза Сарская высилась на холме («Саари» — по мест-
ному речению и есть — «холм») при большом тракте из
Копорья в Ладогу. Приписаны к ней были Михель-мыза,
Матвей-мыза, Пурколовская мыза, Рис-кабачок, еще де-
ревни в два-три двора, пустоши на ручье Вангазя и по-
близости. на суходоле.
Среди тех, кто воевал за этот край, был малопримет-
ный сержант российского войска Иван Неелов. Наверно,
он после войны свил гнездо здесь, на обильно окровавлен-
ной земле. Иначе не объяснить, как случилось, что вся
дальнейшая судьба Нееловых переплелась с сим скромным,
а вскоре столь чудесно расцветшим селением.
Царь Петр подарил Сарскую мызу жене Екатерине.
Отсюда он любовался только еще начинавшейся среди
топей и лесов будущей столицей, своим любимым невским
«парадизом».
Строился, ширился дворец на холме. Здесь вступал
320
в свой великий труд солдатский сын Василий Иванович
Неелов. Сюда же привел он, едва подросли. Илью с
Петром.
Архитектура — дело не чиновное, не знатное, мастеро-
вое. Но работа светит людям. Это Василий Иванович знал
твердо. В том поспешил и сыновей наставить.
В нееловской «архитекторской команде» числились на
подбор мужицкие дети, разночинцы, бурлаки '. Они умели
и топор в руках держать, и молоток, и циркуль с рейсфе-
дером. В той команде с малолетства присматривались Илья
и Петр. Академия художеств — своим чередом. Но можно
ли строить, если ты не знаешь, как гвоздь вбить, как кол
затесать, как известь замешать для кладки? Без того на-
чинать нельзя...
Как же они летят, годы жизни нашей! Летят неотвра-
тимо. На зримой памяти Петра Васильевича Царское Село
приобрело непомерную, можно сказать, страшную пыш-
ность. Лазорево-золотой дворец среди цветущего сада.
Белоснежные изваяния на фоне трепетной листвы. Вторя-
щие небу зеркала прудов. Лес, превращенный в зверовой
загон и потом — в регулярный парк...
Десятки прославленных зодчих России и мира отдали
свое вдохновение, пыл, фантазию Царскому Селу, госу-
даревой вотчине. У многих из этих зодчих Нееловы были
всего лишь помощниками. Со многими работали плечом
к плечу, как равные в таланте и мастерстве. Но навряд ли
кто-нибудь из архитекторов любил эту сотворенную рука-
ми человеческими каменную легенду больше Нееловых. Не
было примера, чтобы подобная завещанная любовь так вот
прошла через поколения. Другие архитекторы строили во
многих городах. Для Василия Ивановича и сыновей суще-
ствовало только Царское Село. Впрочем, если не считать
одного печального случая...
Движение лет Петр Васильевич чувствовал, как тень от
туч, летящую над полями. Он намного пережил отца и
брата. А спор, тот давнишний спор на Горбатом мостике,
до сих пор не закончен. Продолжается он поныне. И Петр
Васильевич никак не может назвать себя победителем в
этом споре.
1 Бурлаками называли крестьян, уходивших из села на заработки,
главным образом, на речные суда. Так же именовали вообще людей
бездомных, бобылей, побродяг.
11 Стары» мастара
321
На любую меру затянувшаяся его жизнь принесла не-
малые плоды. Он в чести, в милости. Живет на покое,
в подаренном ему архитекторском доме. Но отчего же все
чаще в памяти всплывают насмешливые глаза Ильи?
И они теперь уже не сердят, нет, не сердят...
Строил Петр Васильевич мало. Первый опыт не при-
нес ему уважения сотоварищей. Он был архитектором пу-
тевых дворцов, которые наскоро и на короткий срок под-
нимали во время путешествия Екатерины Второй в Ново-
россию. Это и был тот упомянутый выше случай, когда
один из Нееловых строил за пределами Царского Села.
Денег принесла эта работа порядочно. Но в семье было
запрещено вспоминать о ней.
Да и в самой государевой вотчине младший из Ва-
сильевичей построил немного. Он доделывал Вечерний зал,
скромное, небольшое здание для вечерних балов. Держал-
ся отцовской манеры: строгой, сдержанной, без лепных
нагромождений. Еще Петр Васильевич в новом парке до-
страивал Александровский дворец для любимого внука
Екатерины. Вел ведомость домам, ремонтировал их, плани-
ровал быстро растущий город. Нужная, вседневная
работа. Но не было в ней «искры божьей», которая так
ярко горела в трудах старших Нееловых. Не было
«летящей мысли». Теперь Петр Васильевич понимал это
без обиды.
И не тяготило его, что к концу дней он стал как бы
добровольным смотрителем при «окаменевшей красоте»,
созданной отцом и братом.
Не меньше двух поколений царскосельских жителей
приныкли встречать на аллеях парка седенького голубо-
глазого старика, который вышагивал, постукивая тростью
о твердую, утоптанную землю. Он брел и шевелил губами,
что-то шепча про себя.
Никому и в голову не приходило, что в часы тех
утренних прогулок Петр Васильевич как бы встречал отца
и брата и вел с ними долгий душевный разговор...
Большой дворец, Екатерининский, он разглядывал
обычно издалека, с аллеи Эрмитажной, потому что вблизи
не охватить взглядом беспримерно широкий, почти на пол-
тораста сажен перепев колоннад, перекличку балкончиков,
кариатид, пилястров. Петру Васильевичу всегда казалось,
что дворец звучит. Звучит, как торжественная ода. Такова
сила гения. При великом Растрелли тридцатилетний Ва-
322

силий Неелов был архитекторским помощником На его
глазах творилось неповторимое.
Каждый самодержец строил дворец на свой лад. Пра-
вильнее сказать — пристраивал, так как первые екатери-
нинские «каменные палаты» оставались неприкосновен-
ными. Они обрастали флигелями, галереями, переходами,
висячими садами. Варфоломей Растрелли связал воедино
все эти в сущности разрозненные здания. И когда после
четырех лет неусыпных трудов сняли леса, дворец за«
сверкал голубыми стенами, белизной колонн, шестью пуда-
ми золота, расплющенного в листы для отделки скульптур
и балюстрад.
Пожалуй, эти четыре года были самой большой шко-
лой для Василия Ивановича Неелова. Он учился у Ра-
стрелли, чтобы идти своей собственной, непохожей до-
рогой.
Выходил он на трудный путь в зрелом раздумье,
с осторожностью. И все же не уберегся от происшествия,
которое могло запросто переиначить всю его жизнь.
В сознании младшего сына это время осталось каким-
то странным смешением несчастья и праздника.
В Москве вдруг объявилась «прилипчивая горячка
с пятнами». Говорили, что страшная болезнь вот-вот на-
грянет и в Петербург. Архитектор Василий Неелов в эти
месяцы отложил в сторону чертежи задуманных им зда-
ний. Он строил караульни и заставы: остановить беду.
Царское Село походило на осажденную крепость. Обе
дороги, ведущие в государево поместье, перекопаны глу-
боким рвом. Через него перекинут дощатый мост. Солда-
ты— на мосту и на дороге — у рогаток. Из-за тосненских
и ижорских застав не пускают ни прохожего, ни проезжего
без билета, означающего, что карантин выдержан.
Жителям царскосельским велено ворота в домах затво-
рять, никому не давать приюта и трижды окуривать жилье
можжевельником или ельником. Всем крестьянам объявле-
но «дабы каждый для собственного своего семейства к про-
питанию имел хлеба в запас на шесть недель, для непре-
двиденного какого-нибудь, от чего боже сохрани, несчаст-
ного случая: ибо в таковом случае никто уже из своего
дома выпущен не будет»...
Беду отвели. Какой же великий праздник был, когда
снова открылся свободный проезд из Петербурга в Цар-
ское! И кому же, как не архитектору Неелову, устраивать
324
этот праздник. От Пулковской горы до Екатерининского
дворца горели свечи в тысячах цветных фонарей на де-
ревьях. Переливались огнями тысячи плошек на земле.
Но императрица, проезжая, заметила несколько поту-
шенных фонарей. На следующий день царскосельская кон-
тора получила строжайший приказ генерал-полнцмейстера
«наследовать коей притчины ради от Пулковской горы до
леса леменацня быть незозжена».
В ответе за все — Неелов. И значит, очень уж нужен
был Царскому селу этот архитектор, если опала минула его.
А потом — словно река прорвала плотину: планы,
проекты, сметы, все новые и новые работы Василия Ива-
новича. Каждая постройка сделана по-своему, отлично от
других.
Семидесятые годы! Счастливейшее десятилетие для
семьи Нееловых. Подросли сыновья. «Архитекторские сы-
новья» — это был почти служебный ранг. Да и сам отец
на покой не собирается. Голова полна замыслов. И среди
них — важнейший: парк! В Царском столько дивных див,
что затмить их мудрено. Все же парк, каким его задумал
стареющий зодчий, станет вровень с самыми великими
творениями.
Петр Васильевич в те годы часто видел «батю» в са-
погах, перемазанных глиной, с лопатой в руках, хлопочу-
щим вокруг саженцев. Чуть не каждый день он повторял
свое неизменное:
— Надо, чтобы все походило больше на натуральное,
а не нарочно сделанное!
Деревья он группировал прихотливо, по-лесному. Усту-
пы «запустил травою». Берегам Большого пруда, ранее
проведенным будто по линеечке, дал очертания извили-
стые, как у настоящего озера. Избыток воды, который
скапливался в лощине, в стороне от Большого пруда, отвел
в маленькие, соединенные протоками озерца. Холмы земли
одел дерном и украсил беседками.
Он заботливо выбирал деревья для аллен. Ему важно
было знать, какой кроной увенчивается каждое из них.
Но не только это. Как распускается дерево весною? Каки-
ми красками покрывается листва осенью? Он искал тона
и оттенки в природе, как художник подбирает их на па-
литре.
— Стены зданий, которые мы строим, — говорил Васи-
лий Иванович сыновьям, — неизменны на многие годы
325
А живая красота парка рождается с каждой весной.
И каждый год дарит ей неповторимое.
Петр Васильевич знал, что отец — человек добрый. Но
никогда его доброта не выражалась с такой полнотой.
Неелов-старший, кажется, провидел, как люди станут при-
езжать издалека любоваться этим парком и влюбленные
будут бродить по его аллеям. Конечно, они даже имени
зодчего не запомнят. Но ведь это он позаботился, чтобы
на этих аллеях им было отрадно и чтобы колдовство зеле-
ного цветения запомнилось навсегда.
Деревцо к деревцу. Бесконечные вереницы аллей. Так
создавался прекраснейший в России парк...
И все, что Василий Иванович строил в этом парке,
как бы возникало из этого солнечного очарования и про-
должало его.
Младший сын помнил, как возникало, становилось на
фундамент, росло и расцветало каждое отцовское здание.
Именно — расцветало. Слово это здесь уместно. Неелов-
ские постройки благородно просты по форме и удивитель-
но сливаются с окружающей природой.
Петр Васильевич нередко часами сидел возле Адми-
ралтейства. Смотрел на его стены, сложенные из красного,
нештукатуренного кирпича, на стройные башенки и стрель-
чатые окна. Он видел отца рядом, кажется, слышал его
голос. Василий Иванович никогда не мог насытиться рабо-
той над чертежом, над бумагой. Он должен был вместе
с землекопами поработать лопатой, с каменщиками под-
нимать стены, с плотниками ставить перекрытия. Когда все
было готово, он собирал свою «архитекторскую команду»
и благодарил ее за новый дом.
Это был странный обычай, и младший сын не вполне
понимал его. Казалось, отец тем роняет свое достоинство.
Проносятся тучи над зубчатыми башнями Адмирал-
тейства. Наверно, никто уже, кроме Петра Васильевича, не
помнит, что на этом месте когда-то стоял деревянный
«шлюбочный сарай». Зимой в него поднимали с пруда
«водоходные суда». Новое каменное Адмиралтейство слу-
жило той же цели. Но как оно украсило парк! В верхнем
этаже Василий Иванович устроил зал, стены которого
были отделаны «на голландский образец плитками белого
глазуру». По бокам Адмиралтейства, составляя одно целое
с ним, выросли корпуса поменьше. Они назывались Пти-
чьими. Здесь обитали павлины, журавли, лебеди...
326
С края Большого пруда Петр Васильевич старчески
зоркими глазами вглядывался в противоположный берег
и любовался едва ли не самым великолепным отцовским
творением — мраморным мостом. Он перекинут над про-
ливом из Большого пруда в Малый. Шесть лет Василий
Иванович жил этим замыслом. В семье знали: если «батя»
весел, значит, придумал что-то необычное для своего мо-
ста, если мрачен, нелюдим — дело не ладится.
После неисчислимого количества эскизов колонн, балю-
страд, ступеней, после множества рисунков, показываю-
щих как мрамор компонуется с деревьями и даже как он
отражается в воде, началось строительство модели.
Сыновья, к этому времени уже занятые своими замыс-
лами, все-таки помогали отцу сколачивать настилы, стро-
гать подобия колонн и пьедесталов.
Готовая модель разочаровала отца, он пережил настоя-
щее горе, сомневаясь в удаче задуманного. В ту пору по-
слали его за рубеж — посмотреть, как английские мастера
разбивают парки. Но и в Англии Василий Иванович гре-
зил неудавшимся мостом.
В отсутствии архитектора модель отправили из Цар-
ского Села в Екатеринбург. На Урале вырубили мрамор
для колонн и гранит для оснований. Потянулись конные
обозы от «Каменного пояса» в Санкт-Петербург и от-
туда— в Царское. Везли «мраморные штуки», «базаменту
под балюстрад», всяческие «балясины». Везли двенадцать
тысяч пудов камня.
Долго собирали его на месте, указанном вернувшимся
из поездки Василием Ивановичем. И когда мост неширо-
кой галереей пролег над проливом, когда засверкали
синий с прожилками горношитский камень и чисто белый
становской, архитектор отбежал прочь, закрыл ладонями
глаза и снова открыл. Готовый мост выглядел прекрасно.
Его называли и Сибирским, и Мраморным. Но чаще
всего — Нееловским.
К тому году — 1766-му — Василий Иванович почитался
уже признанным мастером царкосельского зодчества. Атте-
стация его была беспримерно похвальной: «Означенный
архитектор... состояния доброго. С начала строения при
Селе Царском находится безотлучным и по большей части
те строения происходили за присмотром ево, посему он
совершенно о сем известен. И затоб способностию впредь
для надзирания и поправления быть надобен...»
327
Далекий путь был уже не по силам Петру Васильевичу.
Все же иногда он добирался до своего самого любимого
места в парке — к Капризу. Здесь все дышало памятью
об отце. Удивительное сооружение, этот Каприз. Он
даже и сооружением не кажется, так слит с пейзажем
Между старым и новым парками, над дорогой взды-
маются два холма, обложенные диким камнем. В холмах —
арки для проезда экипажей. Холмов-Капризов два, боль-
шой и малый; отличаются друг от друга размерами. А по-
чему их так называют, в Царском знают все: стоили они
превыше всяких смет и построены Нееловым-старшим по
царицыному капризу...
Здесь, на обомшелой скамеечке, Петр Васильевич сидит
долго-долго. Думает. Сумерничает.
Дома уже знают: если старик задержался, идут за ним
к Подкапризной дороге...
Лишь с годами Петр Васильевич вполне оценил отцов-
ский ум. Василий Иванович не стремился подсказывать
сыновьям поприще, решения, оценки. Настоящий и самый
верный путь тот, который ты сам выбираешь.
Но в душе Неелова-старшего жила тревога, скрытая
ото всех. Он ревниво следил за работой сыновей. Им дано
то, чего не было у Василия Ивановича, — школа архитек-
торская. Пусть видят как можно больше. Пусть выбирают.
Младший после Академии художеств четыре года про-
был в Англии. Илья ученичествовал в Риме. Ему оказа-
ли высокий почет избранием в члены Болонской ака-
демии.
По какому пути пойдут сыновья? Не оспорят ли они
все созданное отцом? Не посмотрят ли на него презри-
тельно с высоты своей учености? В конце концов, ведь
молодое поколение, сыновья, беспощадные судьи отцам,
поколению уходящему.
Первые проекты Ильи отец листал дрожащими руками.
От счастья больно сжималось сердце. Старший сын всту-
пил на проложенную «батей» дорогу и пошел по ней
дальше.
В работах Василия Ивановича нет-нет да прорвется вы-
чурность готики, либо слишком уж торжественный шаг ко-
лоннады. У Ильи Васильевича такого не случалось. Чистым
образцом для него служило зодчество древних, в завер-
шенной лаконичности, в предельной простоте.
Еще одно сближало его с отцом: любил, чтобы стены
326
отражались в зеркале вод. И его лучшие постройки неиз-
менно повторяются в глади прудов.
За три года до смерти отца Илья Васильевич построил
павильоны верхней и нижней ванн. Они были воздвигнуты
на насыпных уступах парка и разделялись аллеей сибир-
ских лиственниц.
Какая строгость в отделке павильонов! Нет колоннад,
мало украшений, а зданиями хочется любоваться без
конца. Работа истинного мастера.
Отец, увидев готовые павильоны, обнял старшего сына,
как когда-то в детстве, и расцеловал в обе щеки.
Архитектурное совершенство зданий столь велико, что
их весьма простое назначение никак не угадывалось. Это
были бани: верхняя — для царской семьи, нижняя, или
«кавалерская мыльня», — для придворных. За комнатами
с расписными потолками — раздевальни, парильни, печи,
бадьи с горячей водой. Бани, как бани.
Лишь однажды баню превратили в... трактир, при об-
стоятельствах довольно странных. Петр Васильевич спустя
многие десятилетия не может удержаться от смеха, вспо-
миная, как все случилось.
В Царском Селе ждали приезда гостившего в России
римского императора Иосифа П, который путешествовал
под именем графа Фалкенштейна.
Вдруг из Петербурга приходит уведомление: «Граф
Фалкенштейн будет к вам не прежде 20 июня. Он имеет
обычай не жить не где, как по трактирам, и сего обычая
ни для чего не переменяет. Угодно потому ее величеству,
чтобы вы в новой бане, заперев ту комнату, где ванна,
изготовя все потребные мебели, назвали сие здание посто-
вым или вольным домом... Садовник Буш должен пред-
ставлять трактирщика сего дома».
К недавно построенному павильону прибили вывеску
постоялого двора и чудаковатый гость прожил здесь пять
дней.
В архитекторской семье долго шутили над этим проис-
шествием. Не шутил только Илья. Он злился.
Но не долго. Не до того было. Ждали его новые работы.
Старший из братьев строил удачливо и много.
Одна из самых крупных его построек — каменный че-
тырехэтажный флигель. Высокой проездной аркой он пере-
крывал Петербургскую дорогу. Двухсветным переходом
здание примыкало к дворцу.
329.
Скромный колонный портик в высоте, лепной бегунок
на фасаде, каменные «полотенца» над окнами — вот все,
чем Илья Васильевич украсил флигель.
И удивительное дело: новая постройка никак не слива-
лась с растреллиевским дворцом, наоборот, резко отделя-
лась, противоречила ему изысканной простотой форм. Но
очень скоро стала привычной, и царскосельские жители не
представляли свой город без этой арки над дорогой, без
монументальных величаво-спокойных, этих стен.
Дворцовый флигель — последняя работа Ильи Василье-
вича. Он умер, не дожив до пятидесяти лет...
Вскоре в нееловском флигеле поселился шумный моло-
дой народец. Здесь открылся лицей. Петр Васильевич лю-
бил приходить сюда вечером, когда занятия в классах
заканчивались.
Мальчуганы в мундирчиках с красными воротниками
выбегали в березовую рощу, разросшуюся рядом, и в чин-
но тихие аллеи парка.
Последнему Неелову казалось, что парк от мальчише-
ской беготни и звонкой переклички голосов молодеет.
Лицеисты же просто не обращали внимания на чистень-
кого старичка, опирающегося на трость. Он не мешал им.
В доме, построенном старшим братом, уже сменилось
несколько поколений лицеистов. Петр Васильевич не заме-
чал этого. Ему думалось, что все те же мальчуганы
в мундирчиках играют в пятнашки, мчатся вперегонки по
аллеям, веслами разбрасывают брызги на пруду, под
крыльями орла, застывшего на Чесменской колонне.
Молодость, жизнь — понятия неразрывные... Петр Ва-
сильевич слишком поздно понял то, что, видимо, знали
отец и старший брат. «Архитектурия цывилис» следует
природе и украшает ее, радует людей, служит нм.
Петр Васильевич бродил по улицам Царского Села, по
аллеям парка. Со стороны казалось, что старик беззвучно
шевелил губами. В действительности же он говорил отцу,
говорил Илье:
— Вы переживете меня. Да, вы будете жить долго,
может быть, всегда...
Последний Неелов, младший в ряду славных строите-
лей, похоронил всех родных, давно похоронил своих детей.
Он остался один, как явор в степи, на ветру. У него было
чувство, что он живет уже чужой жизнью.
Однажды над Царским Селом нечто проревело, заляз-
330
гало, загромыхало и выбросило облако черного дыма. От
дикого, ни с чем не сравнимого воя разбегались люди,
кони бесились, бились в оглоблях.
Пошли поезда по первой в России железной дороге из
Санкт-Петербурга в Царское.
Петр Васильевич с трудом дошел до вокзала. Остано-
вился, тяжело дыша. Он увидел дилижансы, кареты, шара-
баны со скамейками, телеги с кладью. Все эти повозки
были сцеплены на железных, уходящих вдаль полосах.
Кондуктор округлил щеки, подул в рожок. Дым пова-
лил из высокой трубы. Громыхнуло. Рвануло. Поезд мед-
ленно, потом все быстрее тронулся в путь...
На следующий день Петр Васильевич через увеличи-
тельное стекло — глаза отказывались служить — прочел
в «Ведомостях» бойкую заметку:
«Сию минуту возвратились мы из поездки в Царское
Село по железной дороге и не можем не поделиться с на-
шими читателями удовольствием, которое она нам доста-
вила. Туда ехали мы с умеренной скоростью 21 версту
в 32 минуты, но оттуда в 22 минуты; почти по версте в ми-
нуту, то есть по 60 верст в час: страшно подумать! Между
тем, вы сидите спокойно, вы не замечаете этой быстроты,
ужасающей воображение...»
Последний Неелов выронил из рук газету.
Новый век надвигался лязгом железа. «Посторонись!—
слышалось старику сквозь стук колес.
ВАСИЛЕОСТРОВСКАЯ
СТРЕЛКА
На мысу, омываемом быстрыми водами Большой и Ма-
лой Невы, собрался народ. Все смотрели на берег, где
поверх прибитой недавним дождем пыли, лежали сине-
палевые ковры. Поблизости был раскинут шатер. У вхо-
да — воткнута орленая пика. Сквозь поднятое полотнище
виднелся стол под золототканой скатертью. Здесь лежали
выточенные из драгоценного агата кирпичи и кованые се-
ребряные лопатки.
Во втором часу пополудни люди зашумели, задвига-
лись. Гнедые, цугом запряженные кони врезались в толпу.
Кучер, намотав вожжи на побелевшие кулаки, с трудом
сдерживал рвущихся вперед рысаков. К коляске, блестев-
шей стеклами и лаком, спеша и толкаясь, кинулись слуги
в малиновых дворцовых ливреях. Откинули ступеньку,
распахнули дверцу.
Толпа сомкнулась плотнее. Говор стих.
Самсон Суханов со своей артелью стоял на помосте,
вдававшемся далеко в Неву. Смешивались запахи извести,
свежевскопанной земли, водорослей, выброшенных волной
на отмель. Слышно было, как течение, журча, огибает
сваи.
На узком помосте тесно. Не повернуться. Того и гляди,
либо тебя сбросят, либо ты столкнешь соседа в реку.
Суханов огненно-рыжей головой возвышался над това-
рищами. Но даже ему не видно, что происходит на пло-
щади, у шатра. Донесся ладанный дымок, в лучах солнца
блеснули кадила. Молебен служат. Стало быть, закладку
окончили.
Народ отхлынул к старому зданию «Биржевой залы».
332
Оттуда слышалась музыка. Над дверьми на ветру взле-
тали морские торговые флаги всех наций.
Около шатра остался человек в белом парике и шелко-
вом камзоле. Он махал рукой Суханову:
— Каспадин Самсон. Нашинай, пошалуй.
Суханов кивнул товарищам:
— Пошли.
Ковры были уже убраны. Зияла неприкрытая ни тор-
цами, ни дерном глинистая, тяжелая питерская земля.
Артель подхватила пеньковыми канатами большой серый
валун. Натужно заголосила, поволокла.
Закладную доску придавили первой глыбой фунда-
мента.
Самсон блеснул карими, на выкате глазницами:
— Держись, ребята. Нам-то не камешки ворочать,
горы. И не серебром работать-то, могутным железом...
Василеостровская Стрелка, несмотря на свою обшир-
ность и на то, что оказалась в середине разросшегося за
сто лет города, была очень уж неприглядна и неустроена.
На низкий грязный берег накатывала Нева. Болота по-
росли местами березняком. В глубине площади — дюжина
одинаковых домов, впритык, под одной крышей, — всем
известные «Двенадцать коллегий». Справа — приземистый
каменный Гостиный двор. Слева — стройная башенка
Кунсткамеры.
На оконечности Стрелки — портовые склады, пакгаузы,
навесы. Это — так называемая «Америка». Поодаль — де-
ревянное «Биржевое зало» с пристанью.
Здесь по ночам ярко горели смоляные маяки. Корабли
разных стран бросали якоря на невском рейде. Стрелка —
главный российский морской порт, лицо столицы. Да лицо
то неказисто. Глинистые дороги разъезжены. Грязь не
просыхает.
Давно задумано переделать, перетряхнуть, украсить
Стрелку. Начали строить каменную Биржу. Неудачно.
Строили, перестраивали. Знаменитый архитектор Джакомо
Кваренги почти в одно время создавал два проекта для
Васильевского острова: Академии наук и Биржи. Первым
архитектор обессмертил себя, второй стоил многих бессон-
ных ночей, тревог, и все же не получился. Начали уж было
сооружать стены кваренгиевой Биржи, затем приостано-
вили работы. Тринадцать лет среди пакгаузов высились
эти стены в лесах, без крыши...
333
В самом начале нового, девятнадцатого века в Петер-
бурге появился уже не молодой швейцарец Тома де То-
мон. Родом он был из Берна. Школу закончил в Риме.
Жил в Париже, Венеции, Вене. А в российскую столицу
приехал из смоленской деревни, где благоустраивал голи-
цынское имение.
Тома де Томон за четыре года разработал шесть
проектов Биржи. Трудился он ревностно.
Избранный проект был превосходен. Образцом взят
храм бога морей в Пестуме. Огромное прямоугольное зда-
ние с колоннадами на четырех фасадах должно вырасти
в центре Стрелки. Вперед, на края полукруглой гранитной
набережной будут вынесены два маяка, украшенные рост-
рами. .. Вдохновенный и мощный замысел!
Самсона Суханова, артелыцика и мастера, следовало
считать первейшим помощником Тома де Томона. Ибо он,
этот рыжеволосый силач, со своей артелью давал замыслу
жизнь. Под его жилистыми руками чертеж и рисунок по-
лучали гранитный облик.
Нет, Суханов не был простым исполнителем задуман-
ного проекта. Он вкладывал в него душу художника.
Для Биржи артель делала земляные и каменные ра-
боты. Но Самсон был увлечен не самим этим зданием,
хотя оно и обещало стать великолепным. Виделась ему
новая площадь на Стрелке, просторный полукруг гранит-
ной набережной. Не терпелось скорее взяться за работу.
Смешно сказать, но в свои тридцать лет Самсон боялся
умереть, ничего не сделав. На гранитные глыбы посма-
тривал с опаской: сорвется, задавит. И нечем будет помя-
нуть артельщика Суханова. Вот построит Стрелку, тогда
и страшиться нечего. Работу его запомнят питерцы, их
сыновья и внуки...
Некоторое время спустя после закладки биржи Самсон,
как делал нередко, в двухвесельном ялике отгреб на сере-
дину Невы, чуть ближе к Петропавловской крепости.
Только отсюда, издали, можно было охватить поле начав-
шейся работы. Было оно велико, и все-таки площадь надо
еще насыпать, выдвинется она в реку на полсотни сажен.
Именно тут, где сейчас плещется вода, проложат новую
набережную.
Во всем городе, издавна прозванном русскими Фивами,
ничто так не чарует Суханова, как невские набережные.
Петербургским дворцам и памятникам можно найти не-
334
мало двойников в чужих краях А набережные и сравнить
не с чем.
Начинались они вместе с городом, который едва ли не
дважды в год утопал в бурливой, рвущейся из берегов
реке. В первые же годы существования Петербурга стро-
гим указом велено было всем хозяевам домов приготовить
каждому «против своего дома сваи для обивки берегов,
мерою трехсаженные, числом сколько против каждого дво-
ра оных бы столбов могло пойти».
Надолго ли хватит бревенчатой «обивки берегов»?
Через полвека знающий строитель, инженер Илларион
Голенищев-Кутузов, отец знаменитого русского генерала,
сказал, что Неву можно обуздать только гранитом.
Тогда же зодчий С. Волков начал прокладывать камен-
ную набережную от Галерного двора до Литейного дома.
Затем прославился на этой работе архитектор «Комиссии
каменного строения» Юрий Фельтен. Труд, столь укра-
сивший невское левобережье, длился не один десяток лет.
Сначала заковали в гранит берег от Зимнего дворца
до Мраморного. Потом шагнули к Фонтанке, и дальше —
до Литейного. Позже начали поднимать каменную набе-
режную на другом плече, от Зимнего дворца вниз по Неве,
мимо памятника Петру, к взморью. «По пути» воздвига-
лись такие превосходные сооружения, как каменные мосты
через Фонтанку, Лебяжий канал, Зимнюю канавку, и, на-
конец, прекрасная решетка Летнего сада, откованная из
железа, вытесанная из гранита и своей легкостью, изя-
ществом узорных сплетений похожая на кружево.
Город как-то сразу стал торжественней и стройней,
подчеркнутый новой набережной, незабываемой для каж-
дого, кто видел ее хотя бы однажды. Лишь недавно поло-
жен был последний камень. О набережной много говорили
в Петербурге, да и во всей России. Грандиозное творение
российского зодчества...
Самсон Суханов раскачивался на волне в ялике и смо-
трел то на многоверстную линию фельтеновской гранитной
ограды, то на разворошенную, вскопанную Стрелку. Зрела
мысль, такая дерзкая, что самому становилось страшно.
Своими руками, руками собранных и обученных им людей
он, артельщик Самсон, построит вот тут, на правом берегу,
набережную, и будет она не хуже парадной дворцовой,
а может быть... может быть, даже и лучше.
Конечно, Тома де Томон в своих эскизах и чертежах
335
прав. Пусть новая набережная вторит творению Фельтена.
Пусть у нее будет такой же легкий уклон в сторону берега
и такие же полуовальные тяги и округлые спуски. Но оде-
тая в гранит Стрелка станет завершением еще более сме-
лым и отчетливым, чем начало.
Артельщик поглядывал на широкий Василеостровский
мыс цепким взглядом. Суханов ясно представлял себе:
если здание Биржи возникнет как некий памятник уму и
труду человеческому, то полукруг набережной вместе
с площадью и ростральными маяками развернется подобно
его подножию. Поскорее бы закончить ямы для фунда-
мента. Поскорее бы вытесать и привезти гранит!
Табаня веслом, Суханов круто развернул лодку. Он
гнал ее к Стрелке резкими сильными ударами.
Оттуда доносились громкие, протяжные крики. Звали
артельщика:
— Дава-ай! Скореича! Беда-а!
Лодку с ходу чуть не всю выбросило на берег. Суха-
нов, вскидывая локти, бежал к ямине. Была она уже так
огромна, что в нее, казалось, не только фундамент, целое
здание можно опустить.
Землекопы стояли на краю, глядя, как взмученный,
пенистый поток корежит доски, сдвигает камни.
— Никого не убило? —спросил Самсон.
— Бог миловал, — ответили несколько голосов.
И артельщик, так же как землекопы, остановился, бес-
сильно опустив руки. В несколько минут вода свела на нет
работу многих месяцев. В это злочасье ничего нельзя было
поделать с пробившейся рекой. Все надо начинать сна-
чала, поумней, половчей. Прежде всего — накинуть узду
на Неву. Поставить стену между нею и работающими.
Речь идет не о какой-то там аллегорической стене,
о самой доподлинной, чтобы сквозь нее и струйка не про-
сочилась. Для того — работы начинать не на земле, на
воде.
Едва опомнились землерои от потопа, Самсон повел
артель на плоты. Раскачивающимся на волнах полукругом
опоясали они Стрелку, с одного плота на другой можно
перескочить без разбега.
Пошли в дно речное заостренные сваи. Копры с трес-
ком вогнали их в зыбкую илистую почву. Отступила река,
обнажила вековечную излучину русла.
Работы развернулись без помех. Теперь уже не сот-
336
ни — тысячи людей трудятся на Стрелке. Каждый знает
свое дело: лопатой орудует, либо деревянные крепи ставит,
либо камни громоздит. Но только артельщик разумеет,
как все будет, когда маленькие работы сольются в одну
большую.
Мастер Самсон формует землю по своей воле. Вот он
двинул вперед землекопов. Тачки заскрипели колесами на
дощатых дорожках. Земля вздыбилась, растет крутым
массивом. Где надо, раздается, чтобы принять в себя
фундамент. Где надо, теснит воду, развертывается вширь,
сушью.
Невская волна лениво плещется, перекатывается. А Су-
ханов видит уже на этом месте гранитную стену. Большая
у него забота: какое под ту будущую стену основание под-
вести. Тяжесть огромная. Сама собой уйдет в землю. Как
удержать ее?
Прикидывает Суханов и так и этак. Рисует сваи, по-
груженные в землю или лежащие плотным и прочным
рядком. Тома де Томон любопытно взглядывает через
плечо артельщика. Произносит удивленно:
— Каспадин Самсон, так это же есть прафильный
ростверк.
— Не знаю уж, как по ученому-то зовется, — отвечает
Суханов, — а мы называем лежнями.
Начали на Стрелке ставить лежни — ростверки — по
рисунку «каспадина Самсона». Сваи — окоренные вековые
деревья, стройные, как свечи, — вбивают в землю. На сван
укладывают насадки из таких же бревен. Получились
большущие клети. Их заполнили тяжелыми булыжными
глыбами.
Месяц за месяцем тысячная артель сооружала подпор-
ные стенки. Когда они были закончены, Самсон довольно
заметил:
— Вишь, как оно получилось. Ладони-то каменные,
пальцы-то деревянные. Такими ручищами любую тягость
удержишь, не год, не десяток — сотню лет*.
1 Расчет Суханова оправдался вполне. Более полутораста лет су-
ществует построенная им набережная н не требует ремонта. Лишь в
годы Великой Отечественной войны вражеская бомба, взорвавшаяся
на Стрелке, потревожила к обнажила подземный труд замечательных
мастеров. Пришлось сделать восстановительный ремонт. Интересно,
что новые ленинградские набережные возводятся по способу, раара-
ботанному старыми строителями полтора века назад. Только ростверк
делается не деревянный, а бетонный.
12 Старт тетера	331
Окончание подпорного ростверка на всем протяжении
Стрелки пришлось на субботний день. Томон на радостях
подарил артели бочку пенной браги.
Землекопы и каменщики уселись на берегу, средн раз-
ворошенной земли.
Ковш загулял по кругу из рук в руки. Суханов, трях-
нув огненными кудрями, не пропел, проревел песню, стран-
но прозвучавшую на Неве. Слова той песни были похожи
на молитву:
Грумант угрюмой, прости!
В родину нас отпусти.
На тебе жить так страшно.
Бойся смерти исечасио!
Сидевшие поближе к Самсону, спросили!
— Про что поешь?
Артельщик не расслышал. Песня звучала невесело!
Рвы на буграх, косогорах.
Лютые звери там в норах;
Снеги не сходят долой,
Грумант вечно седой!
Снова спросили сотоварищи:
— Где же такую песню сложили?
Суханов ответил нехотя:
— Так я ж и говорю-то, на Груманте.
— Да где он, Грумант?
— В далеких землях, где и ночью-то зорьки светят.
Ответил Самсон, а землекопы и каменщики все с но-
выми расспросами подступают:
— Ты ведь родом вологодский?
— Ясное дело. Раз «токаешь», значит, спод самой Во-
логды.
— Разве у вас там ночью эорькн светят?
Артельщик усмехнулся:
— Так это ж на Груманте.
Кажется, удалось Суханову отделать.. я от нелюбимых
им рассказов о себе. Разгорячась, пустился в пляс, скинул
с себя куртку, достал из-за голенища небольшую тетрадку,
сшитую из белых листов бумаги, сунул ее было в куртку,
да мимо кармана. Она упала, развернулась. И пошла вме-
сте с ковшом по кругу. Чудес в ней оказалось не мало.
Листы — почти сплошь заполнены чертежами и рисунка-
338
мн. Чертежи были рабочие: свайный шаг, копры, ход сна-
стей в них. Особого внимания они не привлекли. Рисунки
же всех заинтересовали. Они изображали то снежные ска-
лы, то бурю на море, то питерские виды: Зимний дворец,
Петропавловскую крепость, Кунсткамеру. Последние ри-
сунки были очень похожи и сделаны с приметной любовью.
Землекопам и каменщикам надо было знать:
— Кто же все это нарисовал?
— Да я и нарисовал, — признался Суханов, будто
стыдясь баловства.
Тогда старший среди сотоварищей, седой бородач,
поднес ему ковш браги и проговорил шутя, но требова-
тельно:
— Расскажи о себе, Самсонушка. Что ты за человек?
Суханов принял ковш с поклоном. Старикам перечить
в артели не положено.
— Что же, братцы, — начал Самсон,— жизнь-то у меня
простая.
Жизнь Самсона Суханова была необыкновенно суровой.
С ребячества любил он рисовать и лепить. Рисовал на
бересте малиновым и черничным соком. Лепил из глины.
Человечков, лошадей, коров... Все, что он видел, обретало
вторую жизнь под кончиками его пальцев, жизнь причуд-
ливую или потешную. Люди превращались в колдунов
с злыми лицами. Смышленые озорные телята брыкались
тонкими ножками. Кони мчались с гордо раскинутыми по
ветру гривами...
Забава эта кончилась вместе с детством, в восемь лет.
Вологодщина всегда голодала. Здесь целые деревин ни-
щенствовали. Зазорным это не считалось.
Но Самсон стыдился просить. Он, бывало, войдет в чу-
жую избу и остановится на пороге, не смея рта раскрыть.
Ему подавали без просьбы, либо гнали прочь, также не
ожидая, когда заговорит.
Самсон решил: уж лучше наняться в батраки. Девяти
лет он получал 25 копеек в год. В одиннадцать—рубль.
Не исполнилось ему и пятнадцати, нанялся на барки.
Бурлачил. Сначала ходил по Каме и Волге до Нижнего
Новгорода. Потом — по Двине — до Архангельска.
Север в ночных ярких всполохах, с долгими сумерками
и манящим Студеным морем надолго увлек его. Двинулся
на Шпицберген, на звериный лов.
Ледовитый океан не устрашил вологодца. Случалось
ему с товарищами и бедовать в бурю, и вырываться из
ледяных гор, когда сжимали они баркас, как скорлупку.
Один такой случай оставил на Самсоновом лице отме-
тину от уха до подбородка. Девять суток зверовщики от-
бивались от крутых торошенных льдов. Опускали с борта
шхуны бревна, отталкивались баграми. Не отбились. По-
бросали порох, ружья, весь скудный припас в шлюпку,
поволокли ее по льду, как сани.
Добрались до бухты Магдалина. Здесь застала их по-
лярная ночь. Зазимовали. Срубили избушку. Запасались
треской и палтусиной. Ставили капканы на песцов. В море
убили кита.
Однажды Суханов один на один встретил белого
медведя. Сообразил: бежать нельзя, зверь настигнет,
задерет.
Самсон воткнул лыжи в снег. Медведь взревел, вски-
нулся на задние лапы, пошел вокруг лыж, норовя достать
человека. Самсон отбежал, зверь — к нему, но парень на-
сторожил рогатину.
Медведь был матерый, рогатина обломилась, и он всей
тяжестью упал на Суханова. Тот успел выхватить нож и,
весь облитый кровью, добрался до сердца зверя.
На стоянку Самсон прита!пил густую белую шкуру и
кусок пахнущего рыбой медвежьего мяса.
В марте появилось солнце. Из-под снега показались
скалы, черные, голые, без былинки. Прилетели птахи, се-
ренькие, не голосистые. С океана донесся рев сивучей.
И снова пошли зверовщики на промысел. За моржами,
за гагачьим пухом, за белугой, за голубым песцом...
В Архангельск возвратились не все зверовщики. Иных
океан не вернул.
За это время вологодец в плечах раздался, огрубел,
зарос бородой, не юнец, кряж. Но в родную деревню
приехал таким же бедняком, каким был.
Здесь женился. Взял вдову с тремя малыми ребятами.
Не полюбил ее, пожалел. Совсем пропала бы с детьми.
Что ни делал Суханов, из нужды не выбиться. Он лес
рубил, точил веретена и ложки, работал на Якорном за-
воде, и снова в Беломорье подрядился, промышлял меж
Пялицей и Мудегой...
Так шли, сплетались жизненные дороги Самсона, пока
не привели его в Петербург.
Родич по жене работал на каменных ломках, на строи-
340
тельстве Михайловского замка и Петергофской балюстра-
ды. Он взял под свою руку шурина. И тут Суханов, как
говорится, «нашел себя». Сколотил артель. С нею строил
немало зданий в Питере.
Но всего больше пришлась ему по душе нелегкая ка-
менная работа. Наверно, уж такая струнка была в душе
вологодца. Тянуло его ко всему трудному, что требует от
человека силы, ума и смелости.
О давних увлечениях напоминала ему только самодель-
ная книжечка, сшитая из бумажных листов, да еще при-
вычка думать с карандашом в руках, рисовать увиденное.
Просто так, для памяти.
Не любил он никому показывать свои рисунки. Чер-
тежи— другое дело, нужное, рабочее. А рисунки вроде
баловство. И сейчас, когда попали они в руки сотоварищей
по артели, досадовал, думал, посмеются они над заветным.
Но седобородый землекоп вернул ему книжечку и про-
молвил с уважением:
— Наградил тебя бог талантом.
Самсон сунул книжицу за пазуху, и еще проверил, ле-
жит ли на месте. Улыбнулся во всю ширину зубастого
рта и сказал:
— Считайте, братцы, что расскаэ-то мой — выкуп за
находку-потеряшку... Ну вот, я ведь вам говорил. Жизнь-
то у меня простая...
Засиделась артель за беседой допоздна. На рассвете —
на работу заступать. Растянулись на невском бережку.
Сон недолгий, чуткий.
Едва рассвело, Самсон уже поднимает артель, носится
среди холмов земли и гранитных глыб, горласто орет на
замешкавшихся.
На Стрелке приспела пора каменного задела...
Самсону Суханову в дальнейшем быть лучшим в Пи-
тере мастером каменных работ. Почти в каждом большом
строении найдутся фундаментные, цокольные, лицовочные,
колонные камни его выделки.
Василеостровская стрелка, ее гранитная набережная —
одна из главнейших работ Суханова, утвердившая славу
большого мастера, способного совершать невероятное.
В самом деле, стоило взглянуть на Самсона на гранит-
ных ломках, чтобы возникла мысль о человеке, раскалы-
вающем горы. В одном петербургском журнале так и было
написано;
341
«Суханов выдумал способ раскалывать клиньями целые
горы» .
Артельщик долго искал гранит для набережной Стрел-
ки. Гранит грезившегося ему благородного серовато-крас-
ного оттенка. Он нашел такой камень в нескольких сотнях
верст от Петербурга.
Самсон отказался от давнишнего способа рвать гору
порохом. При взрыве нередко гибли люди. К тому же ка-
мень кромсало, чем затруднялась обработка. Суханов же
хотел его раскраивать и резать по линии.
Артельщик проводил в породе прямую черту и раска-
лывал гранит в точности по ней. Делалось это так. Он
через каждые полтора аршина буравом пробивал камень
на толщину слоя. В дыры ставил по два железных желоба.
Сто молотобойцев враз распирали их коваными клиньями.
Огромные массивы как ножом отрезало.
Первые барки с гранитом, глубоко погруженные в во-
ду, медленно причаливали к Васильевскому острову.
Камнетесы на обмотанных тряпьем коленях ползали
вокруг глыб, стучали молотками. Из-под зубил летела ка-
менная пыль. Месяцами с утра до сумерек звенели молот-
ки. Гранит тянули канатами, подпирали руками и плечами,
ставили тесно блок к блоку. Камни ничем не крепили.
Держались они своей тяжестью.
Полных пять лет работала сухановская артель на
Стрелке. Выросли серо-голубые стены Биржи, забелели
колоннады на фасадах, на фронтоне, изваянный бог морей
взмахнул трезубцем. Гордость мастера Самсона и его со-
товарищей— гранитная набережная — очертила Василеост-
ровский мыс.
Ожил томоновский чертеж. Все свершилось по заду-
манному, поражая величавым размахом. Недоставало лишь
последнего штриха. Суханов хорошо понимал: для стрелки
таким штрихом станут ростральные колонны.
Он много раз рисовал город и, конечно, знал, что пре-
краснейшие петербургские постройки развернуты в обшир-
ных измерениях, в сочетании просторных горизонтален и
летящих ввысь вертикальных линий. Таковы приземистые
стены Петропавловской крепости и головокружительно вы-
сокая звонница собора, широко раскинувшиеся адмнрал-
1 Автор этой статьи — будущий декабрист Н. Бестужев. В статье
ом дал технологическое описание каменных работ Суханова.
342

тейские здания и тонкая игла, поднявшая в небо золотой
фрегат.
Ростральные маяки должны были завершить всю кар-
тину новой биржевой площади. Две стройные колонны по
краям давали композиции, при всей ее колоссальности,
легкость, стремительность, полет.
Сухановская артель тесала из гранита пьедесталы и
базы колонн. Поднимала их, оставляя ход изнутри, наверх,
к маячным огням. Остроносые корабельные ростры и
якоря из чеканной меди украсили тело колонн.
По замыслу Тома де Томона у подножия их должны
возвышаться по две огромных скульптуры, прославляю-
щие водные пути и навигацию. Предстоял труд глубоко
художественный, равный зодчеству древних.
Не трудно представить себе, как поражен был архитек-
тор, когда выполнить эти скульптуры взялись каменщики,
те самые, кто сделали тяжелую, как принято говорить,
грубую работу, построив фундаменты для биржи и мая-
ков, обыкновенные русские каменщики.
И наверное, он не согласился бы на это, не возьмись
за дело рыжеволосый артельщик, человек, который ни-
когда не нарушал своего слова.
Конечно, швейцарец не мог знать, что Суханов лепит
с детских лет и поныне свои короткий досуг тайно делит
меж карандашом художника и резцом ваятеля.
Труд этот для Самсона был нечаянным счастьем и ра-
достью. С несколькими помощниками обосновался он в
сарае, последней временной постройке на мысу. Перед ним
были сделанные скульпторами эскизы. Мастер не побоялся
кое в чем изменить их по своему разумению, чтобы спод-
ручнее было тесать камень.
Материал Суханов выбрал очень своеобразный. Не тор-
жественный гранит. А простецкий пудожский камень,
неказистый, желтоватый, ноздристый известняк. Плитами
из такого известняка мостят улицы, настилают лестницы,
цоколюют здания. Красота у него скрытая, скромная, пол-
ная какой-то внутренней теплоты. Под резцом он мягок,
послушен.
Миновали месяцы и в сарае на Стрелке пришлось разо-
брать крышу. Потому что головы статуй не умещались под
нею. Суханов со своими помощниками изваял четыре
скульптуры, запечатлевшие образы великих русских рек:
Волги, Днепра, Невы и Волхова.
344
Томон не хвалил Суханова и не благодарил каменщи-
ков. просто велел побыстрее ставить скульптуры на поста-
менты.Они отлично сочетались с колоннами: серовато-
желтый цвет пудожской плиты оттенял густо-красные тона
маяков...
В тот день, когда Самсон закончил работу над извая-
ниями, он, убрав резцы, по любимой своей привычке вы-
шел на ялике в Неву.
Перестроенная Стрелка издалека, с воды, поражала
воображение. Вся она, казалось, гигантским резцом выте-
сана из одной породы, сформована могучими руками.
Здесь, над Василеостровским мысом, время как бы уме-
ряло свой бег. Что бы и когда бы люди ни построили
в городе, Стрелку не затмить, она останется навсегда пре-
красной.
На мгновение Суханов как бы отдалился от того, что
видел. Перед его мысленным взглядом развернулась земля
вскопанная, вздыбленная, ревущие речные потоки и тысяч-
ная артель, которая, одолевая извечное непокорство земли
и воды, упрямо строила, отвоевывала у Невы пядь за
пядью. Силен, силен человек, если может создать такое!
К мастеру Самсону пришла слава. Но радовала она его
не очень. Просто, стал он старше.
Журнал «Отечественные записки» напечатал речистую
похвалу:
«Столица наша превратится вскорости в новые Фивы;
позднее потомство будет спорить, люди или исполины соз-
дали град сен. Честь и слава гражданину Суханову».
Славословие не тешило мастера. Работа следовала за
работой. Одна закончена, другая — в замысле.
И ныне, в расцвете сил. Суханова все чаще одолевали
сомнения. Какой дорогой идти по жизни?
Отдать ли силы резцу (не напрасно же в Питере его
называют природным ваятелем), строить, мастеровать, не
заботясь о кошеле и наживе? Или, напротив, податься
в купечество? С его именем, удачливостью, умением и это
возможно. Правду сказать, тяжело в семье куски хлеба
считать. Пусть хоть его дети начинают по-иному, не с ни-
щенской сумы...
Либо одно, либо другое. Рядом эти дороги не идут.
Мастер Самсон стоял на распутье.
«НЕБЕСНЫЙ
КРОВЕЛЬЩИК»
История не сохранила нам точных сведений о жизни,
трудах и смерти Телушкииа. Известно, что был он кре-
стьянином Ярославской губернии, кровельным мастером и
силой владел недюжинной.
Видимо, знал он грамоту. Через 110 лет после Телуш-
кина советские верхолазы проверяли золоченую одежду
Петропавловского шпиля. На дубовом переплете рамы, ко-
торый сохранился и при позднейших переделках, они на-
шли сделанную краской роспись первого русского верхо-
лаза.
Петр Телушкин, наверно, был невысок, но кряжист,
сероглаз, светловолос, как многие волжане; по обычаю ра-
ботных людей, повязывал голову сыромятным ремешком,
говорил тихо, на мир смотрел твердо и смело...
Нелегко в дали времен разглядеть облик этого человек
ка. Мало известно о его жизни. А легенда о подвиге и по
наши дни бытует в народе.
Ветреным осенним утром 1830 года в ворота Петропав-
ловской крепости вошел человек в домотканом армяке. За
плечами — тощий узелок, в руках — ясеневый батог.
Ноги в стоптанных лаптях скользили по глиняным вы-
боинам дороги. Он смотрел на тусклое золото соборного
шпиля, светившегося через пожухлую, облетающую лист-
ву деревьев.
— Эй! Полно галок считать. Пособи.
Он оглянулся на оклик. Двое мастеровых, старик и
юноша, в ситцевых рубахах, толкали по дороге к Монет*
346
ному двору тяжелый железный ларь на полозьях. Полозья
зарылись. Ларь словно врос в землю.
— Пособи!
Человек сиял котомку и положил ее на ларь. Мастеро-
вые посторонились, чтобы дать ему место. Прежде чем они
успели снова ухватиться, он налег плечом — груз колых-
нулся и пополз.
— Вот так силища! — восторженно протянул молодой
мастеровой; его цыганские глаза бойко смотрели сквозь
упавшие на лоб волосы. Мастеровые подхватили ларь и
потащили с уханьем и вскриками. Остановились у самых
ворот Монетного двора.
Старшой, старик с глубокой рваниной через всю щеку,
сгреб едкий пот с усов и бороды, отряхнул мокрую руку.
— Полдничать время, — сумрачно сказал он и повер-
нулся к нежданному помощнику. — Спасибо, брат. Без тебя
не одолеть бы нам тяжести... Откуда будешь?
— Ярославский я.
— Зовут как?
— Телушкин Петр.
— Ну, садись с нами, хлебца пожуем.
Устроились тут же на траве. Телушкин лег навзничь,
положив под голову сомкнутые ладони. В небе клубились
облака. Ветер гнал их со взморья. От движения облаков
казалось, что непомерно высокий шпиль над колокольней
собора, и ангел, и крест на вершине чертят в небе пологую
дугу. Золотой плоский ангел поворачивался по ветру — то
исчезал, сливаясь в одну линию с крестом, то отчетливо
виднелся. Одно крыло его было будто вывихнуто, а позо-
лота местами облупилась.
Телушкин молча смотрел в вышину и слушал глухова-
тый голос старшого; говорил он, приблизя свое темное,
заросшее лицо к уху собеседника:
— Задувает крепко. Не кинуло бы воду с Невы на
берег... На ангелка загляделся? Не шибко, видать, веро-
вал в господа бога тот умелец, что из божественного вер-
тяк соорудил, — скрипуче засмеялся старшой и закаш-
лялся тяжко, — вишь, покосился ангел-то, пооблез. Чинить
надо; который год собираются...
— Шестой год, — негромко подсказал Телушкин.
— А тебе отколь то ведомо? — живо спросил монето-
дворец. — Чай, на Ярославщине-то колокольни этой не
усмотришь.
347
Телушкин пояснил:
— Наши плотничать в Петербург ходили, вернулись—
сказывали про шпиль и что охотников чинить его ищут
по всей Руси. Ну, запало мне на душу. Шестой год с тем
живу: повидать колокольню... Да-а, высоковата.
— Высоковата?—насмешливо протянул старшой.—
Эх, ты! Во всех землях такой вышки не сыщешь! — И со-
общил со строгостью в голосе: — Мастеров набрали, бога-
тые подрядчики скопом за дело берутся. Лесами шпиль
оденут... Ну конечно, работы на годы, денег — несчита-
ные тыщи, да сколько еще смертей будет — без этого не
обойдется. Высь!
Телушкин неотрывно смотрел на золотую, летящую в
небо иглу.
— Напрасно, — промолвил он так же негромко, только
глаза прищурил н на скулах заходили желваки. — Туда
можно одному подняться, да и без лесов.
— На крыльях, — подтвердил монетодворец, подни-
маясь и стряхивая крошки. — Не складно шутишь. Ну,
парень, — повернулся он к товарищу, — берись.
— Послушай-ка,—остановил его ярославец, — а кто
тут самый главный смотритель будет?
— Вот комендантская, — показал старшой на призе-
мистое каменное строение,— а рядом кордегардия. .Тут,
пожалуй, тебя за дерзость и поучат.
Мастеровые снова вцепились в ларь. Ярославец, вски-
нув узелок на плечи, двинулся к комендантской.
Смотритель тоже не поверил Телушкину, сердито вы-
катил на него глаза.
Но когда ярославец, не испугавшись, начал рассказы-
вать, какая мудреная им придумана снасть, он сообразил,
что, пожалуй, разговор идет всерьез. Но от гнева все же
отрешиться не мог.
— Твоя снасть, наверно, дороже золота обойдется.
— Вервяная та снасть, — грошовое дело, — пожал пле-
чами ярославец.
— А залог?—спохватился смотритель. — Мы подряд-
чикам такую работу без залога не отдаем. Где деньги возь-
мешь?
Петр развел руками, правой шапку смял.
— Денег у меня нет, это правда. Я голову свою за-
кладываю — вот какой залог. И плату за работу вперед
не прошу. Без корысти я...
348
Солдат, который привел Телушкина к смотрителю,
проводил его и обратно.
— Страшно, поди? — спросил солдат.
Петр только тряхнул русыми волосами.
Не малое время ждал Телушкин дня поясней да по-
гожее, чтобы дерзновенному своему замыслу положить
начало.
Отвели ему тесную камору на подворье. Здесь он до
поздней ночи веревки подбирал, и мерил, и втрое свивал.
Весть о смелом ярославце помалу в город просочилась.
Приходили на крепостное подворье и важные господа, и
просто Любопытные.
Однажды пожаловал гость серьезный. Дощатую дверцу
пинком распахнул. Тяжелый, багровый от крови, бросив-
шейся в лицо, сел на лавку, с трудом отдышался, неодоб-
рительно посмотрел на ярославца. Вертлявый остроносый
парень, проскользнувший в дверь, зашипел Петру в ухо:
— Встань. Главный подрядчик пришел.
Телушкин встал, оправил рубаху под пояском.
Гость спросил:
— Полезешь?
Петр наклонил голову.
— Разобьешься, дьявол.
Телушкин молчал. Подрядчик притянул его к себе за
рукав.
— Говори напрямки: сколько тебе дать?
— За что?
— Откажись от этого дела. Смотрителю скажи — испу-
гался; всякий поверит. Ну, сколько? Сто?.. Тыщу?..
Ни слова в ответ.
— Дурень! — гость хоть и ругался, а голос у него был
медово-ласковый. — Разбогатеешь. На волю откупишься.
Ярославец сел на березовый чурбак.
— Да ты онемел, что ли, от счастья-то своего? Раз-
говаривай!— подрядчик достал из-за пазухи объемистый
кошель.
— Я полезу, — внятно произнес Телушкин.
С бранью вышел подрядчик из каморы, дверь оставил
открытой. Огонек в светильне отклонился, зачадил.
«Завтра начну», — сказал себе Петр.
На рассвете, забрав снасть, Телушкин поднялся на
колокольню. Залез он на балки под самые слуховые окна,
принялся расшивать дубовый потолок.
349,
Тесаное дерево точно окаменело, топор, наскочив на
сук, выбивал искру, Петр с трудом расшатал широкие
доски. Пробрался наверх во тьму кромешную, невольно
затаил дыхание.
Выпрямившись, стукнулся головой о деревянную рас-
порку. Теперь он находился внутри шпиля, у самого его
основания.
Где-то на высоте в несколько сажен должны быть две
неплотно прикрытые дверцы наружу, одна над другой.
Телушкин заранее наглядел их с земли.
Подтянувшись на руках, Петр встал на первую балку
и полез по внутренним креплениям. Подниматься было
нетрудно, да в темноте медлительно, а огонь зажигать опа-
сался: кругом сухое дерево.
Чем выше поднимался Телушкин, тем теснее стано-
вилось в шпиле, балки скрещивались все чаще. Пришлось
сбросить армяк, остался в рубахе. Заткнул веревки за
пояс, пощупал нож за онучами — не потерялся ли.
Давно бы пора дверцам быть. Петр потерял меру вре-
мени, — может, час, может, и больше ползет он во тьме.
Вот забрезжил свет над головой. Иль почудилось. С кре-
пи— на крепь. Ухватился за перекладину. Светает. У Те-
лушкина словно сил прибавилось. Наконец-то до первой
дверцы добрался.
Еще усилие — и перед ним вторая дверца; плечом на-
жал ее, распахнул. И задохнулся. Ветер ударил в лицо,
солнцем ослепило.
Петр протер глаза, посмотрел вниз. У собора толпился
народ. Люди казались маленькими и смешно запрокину-
тыми.
Ярославец разглядел и своих знакомцев с Монетного
двора — маленького цыганка и седоусого старшого, — раз-
глядел и обтянутое атласом брюхо подрядчика. Увидел
смотрителя, размахивавшего руками. Толпа глядела вверх,
подбрасывала шапки.
Телушкин тоже посмотрел вверх; он не увидел ни ан-
гела, ни креста, — золотое поле уходило в высоту, в беско-
нечность.
Над дверцей, крепко вделанные в шпиль, виднелись
один над другим железные крюки. Петр еще на земле со-
считал их — два десятка крюков до самого яблока, на ко-
тором стоит крест. От дверцы до первого крюка восемь
аршин, а дальше посажены они друг от друга в четырех
350
аршинах. На этих-то хрюках и построил свой расчет
ярославец.
Но сперва надо было выполнить дело иное, начальное.
Петр высунулся нэ-за дверцы и сильным взмахом пу-
стил по ветру вокруг шпиля длинный конец веревки. Ве-
ревка упала беспомощно. Телушкин подобрал ее и вновь
бросил.
Но опять ничего не достиг.
Внизу толпа шумно наблюдала за его попытками. Ма-
стеровые с Монетного двора, видимо, переживали неудачу
I елушкина. Подрядчик, держась за живот, хохотал.
— .Да он замыслил веревкой шпиль опоясать, — под-
рядчик подсчитывал каждый бросок. — Четыре. Мимо
Пять. Мимо. Шесть. Эк, куда махнул! Вот спасибо за
потеху!
Телушкин исчез в глубине шпиля. И вдруг толпа ахну-
ла, как один человек, зашумела, заволновалась и смолкла:
люди увидели ярославца на пороге оконца; он повернулся,
пригнувшись, спустился на золоченые листы и, перебирая
руками веревку, концом привязанную за балку внутри
шпиля, стал медленно спускаться и вдруг неподвижно
замер.
Толпа с минуту тревожно недоумевала и снова зашу-
мела, приметив, что Телушкин начал медленно переме-
щаться в сторону, волоча веревку, другим концом закреп-
ленную на поясе, и явно обходя шпиль.
Видно было, как Петр передвигает руки, упираясь
в нечто незримое. Многие догадались, что он ногтями
хватает фальцы — тонкие загибы в тех местах, где скреп-
лены листы обшивки. С земли, конечно, невозможно было
увидеть ни закушенные губы ярославца, ни кровь, которая
выступила из-под сорванных ногтей и пятнала золоченую
медь. ..
Так обошел он шпиль по спирали н, достигнув ниж-
него оконца, вошел в него. Теперь не трудно было пере-
дернуть веревку на один уровень. Смельчаку удалось охва-
тить шпиль надежным поясом.
Краями этого огромного пояса Петр и себя охватил,
приладив подвижные петли ямским узлом так, чтобы их
можно было без труда укорачивать. Веревочный пояс
должен был держать Петра во время подъема поближе
к шпилю.
Опять встал Телушкин на порожек дверцы, с новыми
351
веревками в руках и намерялся на первый крюк. Метнул,
да так удачно, что они сразу попали на крюк. Петр схва-
тил отнесенный ветром конец, выровнял веревку.
Хитроумная то была снасть. Телушкин закрепил ноги
в петлях на конце веревок, словно в стременах. Руками
потянул одну веревку; правая нога, сгибаясь в колене,
поднялась как для высокого шага. Закрепил веревку. Ухва-
тился за другую; стала подниматься левая нога. Петр
выпрямил колени и сразу поднялся на добрую по-
ловину роста, в то же время стянув поуже опояску вокруг
шпиля.
I ак был сделан первый шаг в высоту.
Еще несколько шагов, и он смог отдохнуть, плотно сту-
пив на первый крюк. Забросить снасть на второй крюк
было уже нетрудно, — расстояние вдвое меньше.
Что делается на земле, Петр не видел. Дал он себе
зарок вниз не смотреть — опасался, не закружило бы го-
лову. Сначала с земли отчетливо долетал гул голосов,
потом и голоса стали слабеть.
Ветер большой высоты зло свистел в ушах, мешал ды-
ханию.
Опасность вначале чувствовалась тревожно и остро.
Петр заставил себя думать о родной деревне, о покосив-
шейся, замшелой стене амбарушки, — на этой стене он
впервые испробовал придуманную им снасть, влез на густо
крытую соломой крышу и растянулся на ней, горячей от
солнца и пахнущей пылью...
Потом и о деревне перестал думать. Все мысли и все
силы отнимала работа. Это была трудная работа — излов-
читься. забросить снасть на крюк, подтянуться. Коротень-
кая передышка, и—снова вверх.
Нанесло тучи, брызнул дождик. Петр жадно перехва-
тил несколько капель ссохшимися губами. Дождь миновал,
выглянуло солнце, но оно уже не грело. Начинало вече-
реть.
Руки и особенно ноги наливались тяжелой усталостью.
На каждом крюке приходилось отдыхать все дольше.
Петр прислушивался к легкому шуму, с каким веревки
скользили по железу, присматривался, не перетерлись бы.
Все чаще поглядывал вверх. Приближаясь, все крупнее
и крупнее становилось яблоко, завершающее шпиль. Вот
оно стало огромным, заслонило небо. Петр, сцепив зубы,
из последних сил шагнул вплотную к яблоку. Отдыхал
352
долго, раздумывая о том, что самое трудное еще впереди:
проползти по яблоку к основанию креста.
С первых минут подъема Петр почувствовал, что шпиль
мерно и безостановочно будто ходит в воздухе. Здесь, на
вершине, раскачивание было особенно явно. Пожалуй, со-
образил Телушкин, оно могло бы сослужить немалую
службу.
Усталость не проходила, но и медлить было нельзя. Петр
стал опутывать шпиль веревками, — тут он в поперечнике
неширок. Сделал два новых стремени, просунул в них
ступни поглубже. Другой веревкой, тоже обернутой во-
круг шциля, накрепко охватил себя у пояса. Туго затянул
узлы, подергал веревки. И опустил руки.
Он повис на веревках почти лежа. Шевельнулся, сна-
чала осторожно, потом резче. Веревки держали надежно.
Теперь за краем яблока виднелось крыло ангела. Руки
у смельчака были свободны для самого опасного и труд-
ного во всем его подвиге.
Петр собрал кольцами веревку, улавливая при этом
колебания шпиля, согласно с ними размахнулся и бросил
веревку поверх яблока. В первые разы она нс долетала
и падала обратно, потом застряла, пришлось ее сдернуть.
Наконец, наметав руку, Телушкин сумел кинуть веревку
так, что она, охватив подножие креста, длинным концом
вернулась обратно в руки.
Порадовался Петр удаче и принялся вязать на веревке
петли—одну завяжет, передернет веревку и новую затянет.
Так через некоторое время на краю яблока словно ле-
сенка протянулась наверх: каждая петля — ступенька.
Шаткую эту лестницу Петр закрепил намертво.
Подтянув себя к шпилю, отвязался. Стал по петлям
подниматься ввысь. Порой ноги выскальзывали, на одних
руках повисал, ощупью искал опору. Упрямо поднимался
все вверх и вверх.
На крыше яблока стало полегче. Вот уж руками за
крест ухватился. Привязал себя, лег отдышаться.
Передохнув, Телушкин поднялся на колени. К нему
вернулось тошнотное чувство высоты. Надо было освобо-
диться от него во что бы то ни стало. Петр знал: невиди-
мое страшит вдвойне. Бывало в ребячестве боролся он
с ночными страхами тем, что смело шел через двор в тем-
ноту, натыкался на тын, на брошенные доски. Все знако-
мое успокаивало...
35J
Петр посмотрел вниз, на землю.
Город окутывался сумерками. Темнели сады Петербург-
ской стороны, изрезанной серебристыми речными протока-
ми. Над Литейной частью поднималась арсенальная ба-
шенка.
За рыжей в лучах заходящего солнца громадой Адми-
ралтейства виднелся еще не вышедший из лесов Исаакиев-
ский собор. Белели настилы моста, протянувшегося через
Неву, на остроносых плашкоутах. Вдалеке Коломна жа-
лась серыми домишками. На Петергофской першпективе
густо чадили горны железоделательного завода. Взморье
подкатывало к горизонту, несло на своих просторах узкие
паруса кораблей.
Петр перевел взгляд под ноги. Он увидел, что толпа
у собора разрослась. Лес рук белел и шатался над нею.
Народ приветствовал отважного ярославца.
Он выпрямился, ответно взмахнул.
Не теряя времени, принялся развивать веревки и свя-
зывать их узлами. В позднее время, когда на том берегу
Невы, у дворцовых подъездов, далекими светляками зами-
гали фонари, Телушкин спустил на землю длинную ве-
ревку.
Поднял он ее с грузом — плотной кипой связанных
пеньковых жгутов, как и было прежде условлено со смо-
трителем. А внутри кипы оказался чей-то доброхотный
дар: завернутые в чистую холстинку краюха хлеба и варе-
ное мясо. Петр почему-то подумал о монетодворцах, усмех-
нулся, вспомнив, как старшой рассердился, сочтя его слова
за дерзостную шутку.
Попривыкнув к темноте, ночь напролет ярославец вы-
верял и надвязывал пеньковую лесенку — трапку. К утру
лесенка была готова, он протянул ее во всю длину шпиля
и спустился к слуховым окнам колокольни.
С тех пор Телушкин каждый день, кроме особенно не-
настных, поднимался по трапке на огромную высоту, на
работу. В суме через плечо тащил он мастеровой инст-
румент.
Шесть недель длилась беспримерная работа. Жители
города видели верхолаза то поднимающим крыло ангела,
то на перекладине креста чинящим оторванные листы.
Трудился он так же просто, как слесарь у своего верстака
или кузнец у горна.
На исходе шестой недели Петр Телушкин в последний
354

раз совершил поход на шпиль. Когда он спустился вниз,
его обступил народ — мастеровые, горожане. Петр охотно
рассказывал:
— Теперь все в исправности. Фигуру поднял на во-
семь вершков, надо бы повыше, да никак нельзя; железо
в том месте сильно пообтерлось. Ну, все! — И, весело
взглянув вверх, добавил простодушно: — Да не так уж и
высоко, как кажется.
В одобрительный гул голосов вдруг врезался выкрик:
— Ты листы приладил на живую нитку. И ангела
с места сдвинул, упадет он. Люди, его работу спытать
надо!
То кричал подрядчик; он размахивал кулаками.
— Работа моя, — отвечал Петр Телушкин, — сделана
на совесть, верьте моему слову. — И вдруг, озорно блеснув
глазами, показал белые, крепкие зубы и подступил к под-
рядчику:— А ежели проверить хотите, сделайте милость,
пожалуйте на верхотуру, — и ткнул пальцем в сторону не
снятой еще трапки.
Подрядчика подталкивали вперед, он пятился, изо всех
сил упирался. Толпа грохотала смехом. Птицы поднялись
с оголенных деревьев, закружились с пронзительным
криком...
К Петру подошел могучего сложения молодец в кучер-
ской поддевке, тронул его за плечо:
— Поедем.
Ярославец широко раскрыл глаза:
— Куда я с тобой поеду?
— Ну, велено мне тебя привезти, и все тут, — неслово-
охотливо промолвил молодец с таким видом, что не трудно
было понять: он может человека вдвое сложить и упря-
тать на дно возка.
«Что за напасть?» — озабоченно подумал Телушкин,
однако пошел к одноконному крытому возку, стоявшему
поодаль. Ехали недолго. Остановились у ворот дома на
набережной.
Ввели Петра в темноватый покой, в котором и стен не
видно было за множеством книг. Переплетенные в кожу,
стояли они рядами в резных шкафах. По стене лепилась
галерея, там книги громоздились горами.
В полусумраке Петр не сразу разглядел седого, суту-
лого человека, стремительно подошедшего к нему. Это был
сам хозяин, известный всему Петербургу ученый, писатель,
356
участник «Беседы любителей российской словесности»
А. Н. Оленин. За стеклами очков, оправленных серебром,
живо и умно блестели выцветшие глаза.
— Так вот ты какой, — произнес Оленин, — вот ты
какой, давний мой приятель.
Петру стало весело, он сказал поклонясь:
— Встречаться, кажись, не доводилось.
— Как так?—всплеснул руками старик. — Да я тебя
полтора месяца каждодневно видел.
Он подвел Телушкина к окну, выходившему как раз на
Петропавловскую крепость. У окна стоял инструмент на
деревянной голенастой треноге.
— Посмотри-ка, — сказал Оленин и сам пригнул го-
лову ярославца к окуляру подзорной трубы.
Петр пришел в восторг:
— Все как есть видать, даже швы на меди.
Оленин сидел в кресле, покачивая седой головой:
— Я в эти полтора месяца все свои рукописи забро-
сил, беда. Не знаю, страшился ли ты там, на шпиле, а
у меня за тебя сколько раз сердце обмирало... Ну, да-
вай-ка рассказывай, все рассказывай. Я записывать буду.
Разговаривали долго, до вечера.
Оленин, заложив руки за спину, взволнованно про-
шелся по комнате. Остановился около Петра:
— Экой ты храбрец, братец.
Вскоре в «Сыне отечества» была напечатана статья
Оленина, начинавшаяся словами:
«Я приказал отыскать нашего богатыря-кровелыцика
и, отобрав от него род допроса, долгом почитаю сообщить
оный почтенной публике».
О Петре Телушкине заговорила вся Россия. В народе
его назвали «небесный кровельщик».
БОГАТЫРЬ
Плаз — это огромный чердак с множеством окон, про-
рубленных где только можно, — в низком потолке и в по-
катых стенах. Здесь очень много света.
По краям чердака тянутся длинные верстаки, полки .
с реечками, навесы для шаблонов. К стене прислонены мо-
дели якоря и клюза. Посредине, на деревянном остове,
протянута одна-единственная, тоже деревянная, очень кру-
тая линия. Несколько человек выверяют плавность ее
изгиба.
По полу на четвереньках ползает молодой рабочий-пла-
зовщик. Перед собой он толкает жестяную банку с мел-
кими гвоздями, за ухом у него толстый красный каран-
даш. Он отметил на полу несколько точек, вбил гвозди и
между ними прогнул сосновую рейку, по ней вычертил
плотно закругленную линию.
Чтобы достать с полки новый запас реек, плаэовщику
нужно выпрямиться, н тогда видно, что он очень высок,
строен, широкоплеч, а глаза светятся умом.
С тех пор как Петр Титов впервые побывал в плавании
и изведал настоящую бурю, он твердо определил свою до-
рогу в жизни: стать строителем сильных кораблей.
Его отец, Акиндин Титов, работал машинистом на па-
роходе, плававшем по Онежскому озеру до Петрозаводска.
Титов-старший отдал сына, по его желанию, мастеро-
вым на Кронштадтский морской завод. Поработав там,
Петр перешел в корабельную мастерскую Невского завода
плазовщиком.
Эта профессия — одна из самых трудных в судострое-
358
нии. В плазовом чертеже начинает свое существование ко-
рабль.
Хорошо грамотный, сообразительный, с верным глазо-
мером, Петр Титов стал превосходным плазовщнком. От-
ложив в сторону карандаш, он брался за топор, пилу, до-
лото, выпиливал и сколачивал из досок шаблоны бортовых
ребер, брусьев для днища.
Иногда на плаз приходил сам мастер Бейн. Мастер, не
выпуская трубку из крупных, желтых зубов, не произнося
ни слова, указывал на ту часть чертежа, по которой надо
было сделать шаблон, и уходил, оставляя после себя едкий
запах табачного дыма.
Готовые шаблоны плазовщик тащил в эллинг. Там,
в деревянных клетях, виднелся крутой корпус стоящего
судна. Вокруг с визгом и звоном пилы врезались в дерево.
Рядом на толстой чугунной плите дымили горны. Кузнецы
с размаху опускали тяжелые молоты на железо, окалина
летела горячими брызгами.
Давно уже тянуло Петра из тишины плаза в вту огром-
ную мастерскую, где строились корабли. Он добился пере-
вода в эллинг, только не сразу. Он поработал в чертеж-
ной и вернулся на плаз мастером. А когда Бейну понадо-
бился помощник, тот сам указал на Титова.
Бейн требовал от рабочих полного и безмолвного вы-
полнения приказаний. Он никогда и никому не объяснял.
Крайнее немногословие шефа отнюдь не озадачивало
Титова. Ему и не надо было никаких объяснений. Моло-
дой помощник отлично разбирался в чертежах, хорошо
знал корабельное устройство, сорта дерева, вес и крепость
железа.
Тогда не в эллинге, а на стапеле начали строить полу-
броненосный фрегат «Генерал-адмирал» — крупный ко-
рабль для океанского плавания.
В самое горячее время строительства мастер Бейн вне-
запно умер. Начальник Невского завода бросился разы-
скивать специалиста, который взялся бы достроить фрегат.
Ни в морском министерстве, ни на соседних верфях нуж-
ного человека не оказалось. Поиски длились неделю, дру-
гую. .. А фрегат... строился.
Начальник завода, придя на верфь, увидел, что там
работа идет безостановочно и всем распоряжается молодой
помощник Бейна.
Петр Титов закончил достройку «Генерал-адмирала».
359
Спуск корабля на воду — большой праздник на верфи.
Приехали гости с других заводов, из морского ведомства.
Пестрая, говорливая толпа окружила стапель.
Фрегат покоился на стапеле, уже освобожденный от ле-
сов, крутобокий, могучий. В воду уходил густо насаленный
деревянный настил.
Над водой и берегом прокатился рокочущий, необычай-
но сильный голос:
— От стапеля — прочь!
Только тогда собравшиеся увидели молодого гиганта
в порыжелой от железа куртке. Он стоял на приподнятой
площадке. Петр Акиндинович обнажил голову и снова
крикнул в рупор:
— Плотники — на места! Руби упоры!
В тишине застучали топоры. В воздухе мелькнула летя-
щая щепа. Не верилось, что громадина, так монументально
и прочно высящаяся на стапеле, может сдвинуться с места.
— Руби задержники!
Еще удар, другой, и плотники стремглав отбежали в
сторону. Десятки голосов выкрикнули: «Пошел, пошел!».
Фрегат заскользил на салазках. Он двигался, набирая
скорость с каждым мгновением. Из-под полозьев клубился
дым с огнем.
Фрегат ударился кормой о воду, вспенил ее, поднял
белесую тучу брызг и закачался на середине Невы.
В ту же минуту на флагштоке взлетел и развернулся по
ветру бело-голубой стяг русского флота.
На воду сошел первый корабль, построенный Петром
Титовым.
• • «
В 1881 году Невский завод получил весьма таинствен-
ный заказ. Надо было выкроить и выгнуть по чертежу
железные листы. Для чего они, никто не ведал. Знали
только, что делается это по требованию изобретателя
Степана Карловича Джевецкого. Другие заводы не су-
мели справиться с очень сложной и тонкой отделкой
листов.
Петра Акиндиновича трудная работа привлекала. Чер-
тежи, врученные ему, представляли собою интересную за-
гадку. Они были вычерчены в разных масштабах и разных
единицах измерения. Титов пересчитал их и вычертил
в одном масштабе.
360
Железо вырезали, выгнули, —можно сдавать заказчику.
Мастер поинтересовался, что получится, если сложить ли-
сты вместе. Он так и сделал; получился длинный сигаро-
образный корпус подводной лодки.
На завод приехал Степан Карлович Джевецкий, взгля-
нуть на мастера, разгадавшего его секрет. Маленький,
франтовато одетый, он ловко поднимался на настилы, хо-
дил по плите между горнами, шагал через раскаленные же-
лезные брусья. На Титова посматривал снизу вверх, по-
вернув голову с живыми, смеющимися глазами.
— Сметлив ты. Акиндиныч, — говорил изобретатель,—
нечего'тебе здесь в мастерской делать! Тебе простор
нужен...
Через некоторое время Джевецкий встретился со своим
давнишним приятелем, директором крупнейшего судостро-
ительного завода в устье Невы. Одна из верфей этого за-
вода находилась на Галерном островке. Директору был
нужен инженер-кораблестроитель, которому он мог бы до-
верить управление верфью.
Джевецкий обрадованно сообщил:
— Есть у меня на примете такой человек.
— Кто-нибудь из твоих однокашников по Парижскому
инженерному училищу?
— В том-то и дело, что он ни в каком училище не
учился, даже в двухклассном сельском.
— Да ты шутишь! Что же это за судостроитель?
— Петр Титов.
Титову назначили испытательный срок, он блестяще
выдержал испытание и стал управляющим и главным ин-
женером верфи Галерного островка.
Верфь приступила к работе, которая впоследствии за-
няла видное место в истории судостроения, — строитель-
ству корвета «Витязь».
«Витязь» и другой корвет «Рында», так же строивший-
ся Титовым, были первыми русскими кораблями, корпус
которых сооружался не из железа, а из судостроительной
стали особой крепости.
На Галерном островке стучали молоты. На берегу вы-
сились штабеля бревен. Чадили кузницы.
Петр Акиндинович приходил на верфь в одно время с
горновыми, которые должны были заранее поднести к гор-
нам дрова. Укреплялись ли шпангоуты, настилалась ли па-
луба, или крепкими железными швами строчилась обшив-
361
ка, повсюду среди работающих появлялась высокая фигура
главного инженера верфи, — и дело спорилось.
В замкнутую, обособленную среду заводских инжене-
ров Петр Акиндинович входил с трудом. Начальники ма-
стерских сторонились управляющего верфью, осуждали его
дружелюбие и простоту в обращении с рабочими. Титову
не могли простить многое, — и то, что он неожиданно за-
нял такое высокое должностное место и так спокойно уве-
рен в себе, и дела у него, сверх ожидания, ладятся. Усерд-
но злословили о нем, говорили, что он не может написать
слово «инженер» без ошибки. Нередко называли «мужиц-
ким инженером».
После спуска корвет отвели в заводской «ковш» — не-
большой залив, глубоко вдающийся в остров. Достройка и
вооружение корабля шли быстро.
Осенью 1885 года в «Военно-морском вестнике» было
сообщено, что командиром корвета «Витязь» назначен ка-
питан 1 ранга Степан Осипович Макаров.
«Весь мир был как громом поражен неожиданным из-
вестием о появлении у берегов Австралии грозного броне-
носного флота в 60 вымпелов, принадлежащего какому-то
государству, о существовании которого никто не знал».
Эти строки Петр Акиндинович с удивлением прочел
в только что полученном номере «Московского сборника».
Там был напечатан фантастический рассказ неизвестного
автора.
Содержание атого рассказа задело за живое корабле-
строителя. Речь шла о некоей «Соединенной республике»,
возникшей на недоступных островах Тихого океана, распо-
ложенных в стороне от морских дорог. Адмирал этой рес-
публики Форвард построил флот, не знающий поражений
в боях.
Дальше — и это составляло самое главное в рассказе —
излагались принципы строительства кораблей неуязвимых,
непотопляемых. Здесь была развернута программа созда-
ния самого сильного в мире флота.
«Кто же написал этот смелый и умный рассказ? — раз-
мышлял Титов. —Почему не названо имя автора?» Управ-
ляющий верфью знал всех видных кораблестроителей:
вряд ли кто-нибудь из них мог быть автором этого рас-
362
сказа. Ясно одно: это человек, которому кровно дороги
интересы флота.
Летом 1886 года на «Витязь», стоявший на швартовых
у заводской стенки, прибыл капитан 1 ранга Макаров
с командой военных моряков. Он был почти одних лет
с Титовым, крупного роста, высоколобый, с разлетающейся
белокурой бородой.
Макаров обошел весь корвет, заглянул на мостик, и
в матросские кубрики, и в машинное отделение. Под конец
сказал шагавшему рядом с ним строителю:
— Посмотрим, как ведет себя корабль в открытой
воде. •
Ходовые испытания длились долго. То у Гогланда, то
на рейде у Толбухина маяка «Витязь» маневрировал, ме-
няя скорости, становился на якорь и снимался с якоря.
Макаров выводил корвет из гавани в самые злые штормы,
чтобы проверить его мореходные свойства.
Командир корвета с утра до вечера переругивался со
строителями, заставляя их переделывать то одно, то Дру-
гое: вентиляцию в кочегарке, столы в кают-компании, те-
леграф на командном мостике.
Эта придирчивость сердила Титова. Он хорошо знал,
что за корабль передают строители флоту, и ждал реши-
тельного разговора с Макаровым.
После месяца всяческих отладок и переделок вызвали
Петра Акиндиновича в Кронштадт. Он отправился немед-
ленно, гадая, чего еще потребует Макаров.
Дочерна закопченный заводский катер подошел к ще-
голеватому, недавно окрашенному борту «Витязя». Титов
поспешно поднялся по трапу.
На палубе была выстроена команда корвета. Макаров,
в парадном мундире с орденами, подошел к Петру Акинди-
новичу, пожал ему руку и поцеловал в щеку:
— Спасибо за «Витязя». Славный корвет. Спасибо,
строитель!
А на стапеле началась новая работа — строительство
броненосца. Титов сутками не покидал верфи. Днем он
был на стапеле, по вечерам оставался в своем крохотном
кабинете, чтобы успеть приготовить к утру необходимые
расчеты для судосборщиков и плазовщиков.
Этот кабинет находился на восточном стапеле и раньше
представлял собой не что иное, как сторожевую будку.
В будке, или. как ее называли рабочие, «скворечне», было
363
очень тесно. Почти всю ее занимал стол, заваленный черте-
жами, пробами стали н круглыми срезами дерева.
Летним днем порог «скворечни* переступил молодой
моряк. Он вытянулся и отрапортовал:
— Мичман Крылов. Прибыл для прохождения прак-
тики по кораблестроительным работам.
У мичмана было добродушное полное лицо, опушенное
светлой бородкой. Титов посмотрел на вошедшего, улыб-
нулся его подчеркнутой флотской молодцеватости, юному
задору, светившемуся в глазах, и приветливо ответил:
— Если чему научитесь у нас, буду рад.
Петру Акиндиновичу понравилась любознательность
мичмана, то, что он забирался в самые глухие закоулки
судна и всему новому, что узнавал на стапелях, шумно ра-
довался. Особенно ценил Титов его математические позна-
ния и нередко обращался к нему с просьбой рассчитать ту
или иную деталь.
Кораблестроитель с начала знакомства показался Але-
ксею Крылову настоящим богатырем. И не только по
своему могучему сложению. Чем ближе он узнавал Титова,
тем более убеждался в верности первого впечатления.
Он открывал в нем замечательные черты. Особым свой-
ством Титова был его глазомер. Он назначал размеры от-
дельных частей судового устройства «на глаз». Образован-
нейшие инженеры пробовали проверить расчетом данные
им размеры и всегда приходили к цифрам, указанным ин-
женером-самоучкой.
И в этом глазомере кораблестроителя Крылов видел
воплощение народного опыта, черту богатырскую.
Когда практика Алексея Крылова уже заканчивалась,
как-то поздно вечером он зашел в «скворечню» на
огонек.
В этот вечер говорили они о многом и разном: о новых
кораблях, об адмиральских причудах, о порядках в Мор-
ском корпусе, о дальних плаваниях.
Не далее как три года назад воспитанник Морского
корпуса Алексей Крылов плавал на корвете, входившем
в Практическую эскадру. Флаг-капитаном эскадры был
Степан Осипович Макаров.
В одном из походов суда потрепал сильный шторм. Ма-
каров дал отдохнуть команде, затем назначил парусные
учения. На флагманском корабле то и дело взлетали сиг-
налы подъема и смены парусов. Учения длились свыше
364
пяти часов. И за это время Крылов, как «топовый», пять-
десят раз поднялся на высочайшую мачту.
— Узнали мы тогда Макарова, — закончил свой рас-
сказ мичман. — Но что за великолепный человек — Сте-
пан Осипович! Как он знает море, флот!
Управляющий верфью слушал, наклонив голову и по-
глядывая на Крылова,— видно было, что юноша говорит
о человеке, искренне почитаемом.
— А как он умеет отстаивать свои идеи! — продолжал
мичман. — Я вам расскажу. Макаров разработал научный
план строительства мощного флота. Олимпийцы из мор-
ского ведомства обрушили на автора этого плана громы и
молнии. Испепелить, изничтожить капитанишку! Что ж
Макаров? Он печатает в официальном органе ведомства,
в «Морском сборнике», невинный фантастический рассказ.
Действие происходит на Тихом океане. Все так благо-
родно: ни слова о дураках в эполетах. Имена иностран-
ные. Терпит поражение адмирал Харвуд. Побеждает ад-
мирал Форвард. И между прочим, — от начала до кон-
ца развернута Макаровская программа строительства
флота!
Титов поднялся из-за стола, сразу заполнив собою тес-
ную комнатенку.
— Так вот кто автор рассказа в «Морском сборнике»!
Кораблестроитель от души смеялся над тем, как ловко
Макаров провел своих противников.
Алексей Крылов, пристукнув кулаком по ладони,
сказал:
— А «Форвард» по-русски означает: «Передовой»!
В плавании Степан Осипович Макаров непрестанно вел
научные работы, обобщенные им в книге «Витязь* и «Ти-
хий океан». На мраморных стенах океанографического му-
зея в Монако, где цветными камнями выложены названия
кораблей, совершивших героические походы, появилось
имя русского корвета: «Витязь».
Это была дань уважения морякам России и вместе
с тем — строителям славного корабля.
К тому времени Петр Акиндинович Титов был занят
строительством броненосца «Наварин». А бывший «прак-
тикант» Алексей Николаевич Крылов успел закончить
365
Морскую академию и там же читал лекции по теории ко-
рабля. Дружба между ними с годами еще больше окрепла.
Крылов часто после занятий в академии отправлялся
на Галерный островок.
Они поднимались на настилы. Прохладный бриз нес со
взморья запах водорослей. Кораблестроитель шире развер-
тывал плечи, медленно и глубоко дышал, радуясь хорошему
дню и удачливой работе.
На верфи Крылов задерживался надолго. В беседе,
спорах время летело незаметно. Спорили они всегда с ка-
рандашами в руках, быстро чертя эскизы в подтверждение
своих мнений. Крылов увлекался, прибегал к математиче-
ским доказательствам. Титов мрачнел:
— Ты мне не ворожи. Пойдем на стапель. Там я тебе
докажу.
Раз кораблестроитель прервал спор грустным замеча-
нием:
— Скоро я на шестой десяток перевалю, а поучиться
так и не пришлось. .. Послушай, друже, ты по цифирному
делу мастак. Обучи ты меня этой премудрости.
С тех пор каждую неделю по средам и субботам, в ве-
черние часы, Петр Акиндинович садился за тетради и кни-
ги. Профессор Морской академии для него одного читал
курс аналитической геометрии, сопротивления материалов,
теории корабля.
За два года они прошли также алгебру, тригонометрию,
дифференциальное и интегральное исчисления.
Инженер-самоучка постоянно вынашивал какую-нибудь
техническую новинку. Своими мыслями он любил делиться
с Крыловым, и если тот не одобрял их, ожесточенно спо-
рил, но чертеж, раскритикованный «мичманом», убирал
подальше в стол.
В 1893 году был объявлен конкурс на проект броне-
носца.
Комитету конкурса пришлось поработать основатель-
но, — соискателей оказалось много. После тщательного
рассмотрения первую премию присудили проекту, ав-
тор которого подписался девизом «Непобедимый», вто-
рую премию — автору проекта, подписанного девизом
«Кремль».
Решение комитета объявили на заседании.
Председатель срезает ножницами край конверта с над-
писью: «Непобедимый» и извлекает лист бумаги, на кото-
366
ром означена фамилия: П. А. Титов. Второй конверт —
«Кремль». Внутри лист с тон же фамилией: П. А. Титов.
В этот большой день в своей жизни Петр Акиндинович
сказал Крылову:
— Пусть на мои деньги обучится инженерному делу
такой же, как я, мастеровой, пусть ему живется легче, чем
мне, и пусть никто не посмеет назвать его «мужицким ин*
женером»... Как думаешь, Алексей Николаич, пустят ма-
стерового в Морское училище? Куда там!
Кораблестроитель готовил стапели к закладке броне-
носцев «Непобедимый» и «Кремль». Но смерть оборвала
эту гордую жизнь. Петр Акиндинович Титов умер в ночь
на 16 августа 1894 года.
• * *
Миновали десятилетия. Это были годы великих рево-
люционных событий, в которых родилась, окрепла и воз-
мужала Советская держава.
В холодный осенний вечер в уютной квартире на Ва-
сильевском острове собрались несколько человек. Большин-
ство из них были молоды и радостно возбуждены. Они
пришли поздравить своего учителя в восемьдесят вторую
годовщину его рождения.
Старейшина советских кораблестроителей, Герой Социа-
листического Труда, академик Алексей Николаевич Кры-
лов вошел в комнату быстрыми, неслышными шагами, на
ногах у него были добротные валенки. По синему морскому
кителю рассыпалась серебристая борода. Он погрозил
пальцем:
— Что, пришли сказать, — дескать, старый ты пре-
старый старик?
Алексей Николаевич снял очки в стальной оправе и по-
ложил их на раскрытую объемистую тетрадь. Пристальным
взглядом окинул академик свонх учеников.
— Знаете ли, — сказал он, — в стародавние времена
был у меня большой друг. Я называл его богатырем, —
этот человек на голову возвышался над окружающими...
Вот сейчас я смотрю на вас, думаю о людях, которых так
часто встречаю на наших советских верфях и заводах.
Племя богатырей! Как много построят эти сильные, та-
лантливые люди! И какие дороги проложат... Дорогие
мои, сейчас только бы жить, жить и работать!.»
СОДЕРЖАНИЕ
ПОВЕСТИ
«Исаакиев» деревня»	«..................................  5
Улей...................................................104
Маркьяныч , .........................................  156
РАССКАЗЫ
Вышневолоцкий .......................................  .	249
Мастер Федос..............................................258
<Огненная потеха».........................................273
Царев токарь............................................  294
«Дерзновению подобие».....................................307
«Архитектурня цывнлис»....................................318
Василеостровская Стрелка ...............................  332
«Небесный кровелыцнк»...................................  346
Богатырь ,	. ...........................................358
ДЛЯ СРЕДНЕГО И СТАРШЕГО ВОЗРАСТА
Вересов Аасвеаадр
СТАРЫЕ МАСТЕРА
Ответствевяый редактор Г. П. Г родвяевнЗ.
Хтдожеетвеннмй редактор В. В. Крярвяяов.
Теаякческк* редактор Л. Б. /Грярмднова.
Корректоры К. Л- Межяоревев  Л. К. Мелкая».
Подписано в набору 6/V 1970 г. Подвлсаао к ввчати 21/IX 1970 г. Форнат МХЮв'/и.
Бум. N» 1. Пек. л. 11.5. Уел. веч л. 19.32. Уч.-вел л. 20.08. Таран 100 000 вив.
ТП 1970 Nt 443. М-47047. Леиакграаское отделевве ордена Трулооого Краевого Эва.
Венн иадвтелоетва «Детсваа «атсратура» Комитета по яечатв про Совете Мнвистрое
РСФСР. Ленинград. Д.187, паб. Кутукова. 6.
Отпечатано о ордева Трудового Красного Знамени ЛенингравекоД типографии >Й 1
«Печатный Двор» им. А. М Горового Гдавполкграфарома Комитета по печати ври Со*
осте Министров СССР, г. Лаваи,рад. Гатчаясвая уд.. 26 < матриц фабрики «Детскав
книга» Nt 2 Роеглаваолнграфпроиа Комитета по печати при Споете Министров РСФСР,
Ленинград, 2-Я Советская. 1. Зава» N» 1443. Цена 83 ков.