Плутарх. Сочинения - Плутарх

А. Лосев. Плутарх. Очерк жизни и творчества
О судьбе и доблести Александра. Речь первая
О судьбе и доблести Александра. Речь вторая
Author: Плутарх
Tags: античная литература
Year: 1983
Similar
Плутарх. Сочинения
Плутарх. Сравнительные жизнеописания (Литературные памятники) Т.2
Плутарх. Моралии: сочинения
Плутарх. Сравнительные жизнеописания (Литературные памятники) Т.2
Text
                    ИЗДАТЕЛЬСТВО
«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ
ЛИТЕРАТУРА»
МОСКВА 1963

J. АНТИЧНОЙ

ПЛУТАРХ
СОЧИНЕНИЯ
Перевод с древнегреческого

А
П40
Издание «Библиотеки античной литературы»
осуществляется под общей редакцией
С. Апта, М. Гаспарова, С. Ошерова,
А. Тахо-Годи и С. Шервинскою
Составление
С. АВЕРИНЦЕВ А
Вступительная статья
А. ЛОСЕВА
Комментарии
А. СТОЛЯРОВ А
Художник
А. БЕЛЮ К И Н
© Вступительная статья, переводы, кро¬
ме отмеченных в содержании ·, коммен¬
тарии, оформление. Издательство «Ху¬
дожественная литература», 19Θ3 г,
© Скан и обработка: glarus63
4703000000-379
П	146-82
028 (01)-83

ПЛУТАРХ. ОЧЕРК ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА
Биография Плутарха весьма скудна и может быть изучае¬
ма ио преимуществу на основании сочинепий самого же Плу¬
тарха, в которых он нередко делится с читателем воспомина¬
ниями из своей жизни.
Прежде всего, в точности совершенно неизвестны годы его
жизни, и представление о них можно получить только из кос¬
венных данных. Согласно этим косвенным данным можно с
полной уверенностью утверждать, что Плутарх родился в кон¬
це 40-х годов I века н. э* и умер в промежутке 120—125 гг.,
то есть прожил всего около 75 лет. Отец его был, несомненно,
Зажиточный человек, но он не был аристократом. Он обладал
некоторой образованностью и даже занимался философией.
Это дало возможность Плутарху рано приступить к школьным
занятиям и еще в юном возрасте стать высокообразованным
человеком. Не будучи аристократом, Плутарх не возводил свой
род к слишком большой старине и не приводил никаких зна¬
менитых героев из своих предков. Известно только, что его
прадед был свидетелем жестокостей солдат Антония в борьбе
Этого вождя с Октавианом. Но в какой должности был эт<>т
прадед — неизвестно. По-видимому, весь род Плутарха всегда
принадлежал к классу образованных людей, любителей лите¬
ратуры, мифологии и разного рода преданий и легенд как
вообще из истории Греции и Рима, так, в частности, из исто¬
рии родного города Плутарха — Херонеи.

Этот городок, Херонея, всегда был довольно захолустным и
малопопулярным местом. Но была одна историческая дата,
благодаря которой этот городок прославился навсегда. Дело
в том, что в 338 г. до н. э* при Херонее произошло то знаме¬
нитое сражение греков с македонянами, в результате которого
греки потерпели окончательное поражение, и Греция навсегда
осталась в подчинении македонским и последовавшим за ними
властителям. Греческая область Беотия, где находилась Хе¬
ронея, никогда не славилась своей культурой или высокими
нравами. Населявшие ее эолийцы всегда отличались большой
свободой в нравственном отношении, склонностью к несдер¬
жанной и чувственной жизни, а также грубостью и жесто¬
костью. Надо полагать, что культурная обстановка детства
Плутарха и строгость нравов в его семье были причиной того,
что Плутарх оказался человеком довольно далеким от этих
отрицательных сторон окружавшей его общественности и да¬
же прямым моралистом, который активно боролся с такими
чертами.
Из юности Плутарха до нас дошел только одни эпизод,
получивший громкую известность, но не имевший значитель¬
ных последствий. В 6G—67 гг. император Нерон был в Гре¬
ции и в Дельфах присутствовал при религиозно-философских
беседах, в которых участвовал учитель Плутарха Аммоний, а
с этим последним и сам Плутарх. Философ в течение всей
своей жизни помнил решение Нерона дать полную свободу
Греции, в результате чего стала опять бурлить общественная
жизнь в ее отдельных областях и городах на мапер давно
прошедших времен греческой классики. Правда, это перонов-
ское торжественное «освобождение» оказалось пустой шуми¬
хой, потому что вскорости оно было целиком отменено Вес-
пасианом, который боялся, что такие фантастические свобо¬
ды приведут к неугодным для Рима политическим результа¬
там. В период пребывания Нерона в Греции Плутарху было
уже не менее 16—17 лет.
Говоря о раннем периоде жизни Плутарха, можно упомя¬
нуть еще о его двух братьях, которых он горячо любил,
один из них был даже философом из школы Аристотеля. Теме
братской любви Плутарх в свое время посвятил целый трак¬
тат. II вообще все сведения и о раннем, и о зрелом, н о ста¬
ром Плутархе носят весьма возвышенный характер, который
6

ita современного исследователя-скептика может производить
даже впечатление какой-то нарочитости или преувеличенно¬
сти. Все представители его семьи обязательно образованны и
культурны, обязательно высоки духом и отличаются безупреч¬
ным поведением. О своей жене Тимоксене Плутарх нередко
говорит в своих сочинениях, и всегда говорит в самом высо¬
ком тоне. Она была не только любящей женой, но ей претили
разные женские слабости вроде нарядов, хотя бы эти наряды
и были приняты у тогдашних женщин при посещении хра¬
мов, жертвоприношений и театров. Ее любили за простоту
нрава, за естественность поведения, за ее умеренность и вни¬
мательность.
У Плутарха было четыре сына и одна дочь, которая, как
и один из сыновей, умерла в младенческом возрасте. Плутарх
настолько любил свою семью, что посвящал ее членам даже
свои сочинения, а по случаю смерти дочери он написал неж¬
ное и возвышенное утешительное послание к собственной же¬
не. Неудивительно, что жена Плутарха, как и он сам, тоже
была посвящена в таинство Дионисий. И вообще сведения о
семейных отношениях Плутарха настолько возвышенны, что
можно верить Плутарху в тех его словах, где он говорит об
отсутствии всяких ссор с женою в течение всей жизпи.
Говорится о многих путешествиях Плутарха, несомненно
расширявших его и без того обширные умственные горизон¬
ты. То, что Плутарх, как представитель науки и философия,
бывал в Александрии, центре тогдашней образованности, куда
съезжалось много ученой публики,— это ясно само собой.
И то, что такой пламенный патриот, как Плутарх, получал
образование также и в Афинах,— это тоже вполне естественно.
В Афинах он был много раз и даже был почтен гражданством
леонтийской Филы в Аттике. Он даже чуть было не попал в
руководители Платоновской Академии. Бывал он и в Элевсине,
знаменитом афинском пригороде, где совершались популярные
во всем греческом мире мистерии. Бывал он, конечно, и я
Спарте, богатой для тогдашнего историка своими традициями
и преданиями, и в Платеях, где уже несколько столетий празд¬
новалась известная победа греков над персами, и в Коринфе,
у Фермопил. Два раза он бывал и в Риме, где, между прочим,
читал публичные лекции и приобрел много друзей. Говорили
и о том, что он будто бы воспитывал и обучал Траяна,
7

хотя точных сведений об этом не имеется. Имеются сведения
о посещении им и других исторических мест Италии. Добрал¬
ся он и до малоазиатских Сард. Его многочисленные разъез¬
ды объяснялись необходимостью для него как для истори¬
ка собирать исторические материалы в разных местностях
Греции и Рима, а также его лекционной деятельностью и вы¬
ступлениями на философские, исторические и особенно мо¬
ральные темы. Имеются сведения о его моральной авторитет¬
ности, заставившей многих его слушателей обращаться к нему
За советом в своих нравственных трудностях.
Больше всего, однако, Плутарх любил свою родную Херо-
нею, где вначале он даже занимал должность надзирателя
за общественным порядком в городе и за городским строи¬
тельством. В дальнейшем в той же Херонее он занимал долж¬
ность архонта-эпонима. Должность эта была самой высокой
в городе, с разнообразными функциями организационно-об¬
щественного, организационно-бытового, юридического, судеб¬
ного и филантропического характера. Был он распорядителем
при жертвоприношениях и следовавших за ними играх. Но
под конец жизни Траян пожаловал ему ни больше ни меньше
как звание коисуляра. И возможно, он был даже прокурато¬
ром всей Греции, так что в его подчинении оказалась вся
греческая администрация. Насколько Плутарх относился к этой
должности деловым образом и насколько это было для него
только почетным званием, судить трудно. И это тем более по¬
тому, что в старости он стал жрецом знаменитого Дельфий¬
ского святилища Аполлона, причем известно, что в этой долж¬
ности он был много лет.
Наконец, что касается биографии, то имеются сведения об
основанной им в Херонее философско-нравственной школе, и
даже указываются малоизвестные нам имена его учеников.
Даже если исключить подложные и сомнительные сочине¬
ния Плутарха, все же список вполне достоверных и притом
дошедших до нас сочинений является, по сравнению с другими
писателями, огромпым. До нас дошли, во-первых, сочинения
историко-философского характера: 2 сочинения о Платоне,
6 — против стоиков и эпикурейцев. Кроме того, имеются сочи¬
нения, посвященные проблемам космологии и астрономии, пси¬
хологии, этики, политики, семейной жизни, педагогики, анти¬
кварной истории. Плутарх написал несколько трактатов рели¬
8

гиозного и религиозно^мифологического содержания. Большую
ценность представляют его сочинения, посвященные Дельфий¬
скому оракулу. Помимо рассыпанных повсюду теоретических
и исторических художественных тем, у Плутарха был и спе¬
циальный трактат о музыке. Особенно нужно выделить его
сочинения моралистического содержания, где он анализирует
такие, например, человеческие страсти, как сребролюбие, гпсв-
ливость, любопытство. Если иметь в виду вообще все сочине¬
ния, где разрабатывается у Плутарха моралистическая тема¬
тика, их придется насчитать больше двух десятков. К весьма
сложным по своей тематике можно отнести застольные и пир¬
шественные беседы, составляющие, можно сказать, особый ли¬
тературный жанр, а также собрания изречений.
Все эти сочинения представляют собой один общий раздел,
обыкновенно носящий малопонятное название Moralia. В этом
разделе моральные сочинения, правда, представлены очень
широко, и без этой морали у Плутарха не обходится почти ни
один трактат. Тем не менее указанное общее название огром¬
ного раздела сочинений лучше понимать как указание на
проблемы вообще человеческой мысли и жизни. К этому же
типу сочинений необходимо относить и филологические ком¬
ментарии к Гомеру, Гесиэду, Арату, Никандру, дошедшие до
нас только в отрывках.
Особый раздел сочинений Плутарха, и тоже огромный,
тоже весьма популярный во все века, и, может быть, даже
более популярный, чем Moralia,— это «Сравнительные жизне¬
описания». За небольшим исключением Плутарх брал здесь
одного греческого героя, а другого — римского, потому эти
попарные жизнеописания он и назвал «Сравнительные жиз¬
неописания». В полном смысле параллельных жизнеописаний
до нас дошло 46, и 4 жизнеописания — единоличные. Кроме
того, 8 жизнеописаний до нас не дошло. Характер жизнеопи¬
саний по своему стилю и по своей методике чрезвычайно сло¬
жен, как и все то, что писал Плутарх. Здесь можно найти н
строго исторические данные, и моралистику, и увлечение ис¬
кусством портрета, и философию, и беллетристику.
Все это огромное литературное наследие Плутарха по сво¬
им размерам превышает то, что осталось от самых плодови¬
тых греческих писателей. Тем более внимательно и тщательно
9

необходимо стараться найти правильную ориентацию во всех
Этих пестрейших проблемах мировоззрения и творчества Плу¬
тарха.
Творчество Плутарха ввиду своей оригинальности, разно¬
образия и обширных размеров является предметом весьма пе-
легкпм не только для исследования, но также и для простого
фактического обозрения. Особенно трудно это делать в рам¬
ках краткого очерка. Можно наметить разве только некоторые
тепденнни этого творчества, которые могут принять совсем
другой вид в условиях более пространного анализа. Кроме
того, даже и для краткого очерка является научной необхо¬
димостью ориентировать Плутарха не только вообще в исто¬
рии зарубежной литературы, но и в пределах одной только
античной литературы, без чего, однако, всякая характеристи¬
ка Плутарха рискует оказаться слишком общей и чересчур
банальной.
Плутарх —это писатель античной литературы. Но что та¬
кое античная литература? Всем известно, что античность вы¬
растала на первых двух социально-исторических формациях,
сначала на общинно-родовой и впоследствии — на рабовладель¬
ческой. Однако мало кто умеет связывать античную культуру
с этими двумя формациями. Тем не менее связь эта и безу¬
словная, и очевидная.
Обе указанные формации не дают полного простора для
развития личности и общества. И личность, и общество ока¬
зываются здесь слишком связанными с чисто физическим ис¬
пользованием человеческих возможностей, что, однако, явля¬
ется не только недостатком античной культуры, но также и ее
большим преимуществом. Произведения античной культуры
уступают произведениям новоевропейской культуры своей не¬
достаточной научной разработкой и отсутствием полной сво¬
боды для рассудочных построений. Но, с другой стороны, ан¬
тичность превосходит Новое время простой наглядностью и
копкретно-жизпенным подходом ко всей действительности че¬
ловека и природы. Об этом убедительно рассуждает Энгельс,
и подобная характеристика античной культуры является для
нас аксиомой.
Но если поставить конкретный вопрос о содержании ан¬
тичного мировоззрения, то этот физичсски-чсловеческий под¬
ход приводил к такому же человеческому, то есть и разумно¬
40

му, и одушевленному, но в то же время и чисто физическому
обоснованию всей действительности на путях особого рода
космологии. Античные люди признавали основой всего види¬
мый, слышимый, осязаемый и вообще чувственно-ощущаемый
космос, то есть неподвижную землю и над ней огромный не¬
бесный свод с его правильным движением небесных светил и
с красотой вечно-неизменного, хотя в то же самое время и
вечно-подвижного мироздания. Не одни античные материали¬
сты считали все человеческое только произведением матери¬
ального и правильно-подвижного космоса, но и идеалист Пла¬
тон тоже считал необходимым для правильного устроения че¬
ловеческой души вечное и нерушимое, всегда гармоничное
подражание движениям небесного свода. Живой, одушевлен¬
ный, разумный, но обязательно чувственно-материальный кос¬
мос — вот чем богата античная философия и вообще античное
мировоззрение. И это навсегда наложило на все античное ми¬
ровоззрение печать резких, но в то же время живых очерта¬
ний, то есть печать архитектурно-скульптурного понимания
всей действительности.
Однако в таком прямолинейном и принципиальном виде
античная космология могла быть мировоззрением только весь¬
ма суровым и далеким от реальных потребностей человеческо¬
го субъекта. И такой прекрасный и в то же время такой су¬
ровый космос был достоянием далеко не всех периодов антич¬
ного мировоззрения. В своей объективной разработке он
представлен перед нами в те века античпой культуры, которые
обычно считаются античной классикой н которые определяли
собою время приблизительно VI—IV вв. до и. э* Уже в IV в.
обозначились черты распадения того греческого полиса, в пре¬
делах которого развивалась древнегреческая классика. А полис
Этот распадался ввиду прогрессирующего развития частной
инициативы, требовавшей для себя и для своего производст¬
венного размаха уже обширных военно-монархических орга¬
низаций, начало которым и положил Александр Македонский,
завоевавший прежде всего Грецию, а в дальнейшем и все дру¬
гие страны, вплоть до Индии. Для образования таких империй
одинаково были необходимы и огромная частная инициатива,
то есть углубленное развитие отдельного человека, и огром-
пые просторы, которые обеспечивали достаточно обширное
развитие его индивидуальных способностей.
44

С конца IV в. до н. э· начинается та обширная эпоха, ко¬
торая в науке называется не эпохой эллинства, но эпохой эл¬
линизма, то есть такой эпохой, когда и многочисленные завое¬
ванные народы, и сама Греция создавали заново культуру
классики, внося в нее именно эти недостававшие прежде клас¬
сике элемепты субъективистского развития. Термин «эллинизм»
одни понимают очень узко, относя его только ко времени III—
I вв. до н. э. Другие называют эллинизмом вообще все века
античного мира после падения древнегреческой классики и до
наступления Средних веков в V—VI вв. н. э. Нужно сказать, что
такая историческая терминология всегда будет условной; и мы
едва ли погрешим, если III—I вв. до н. э· будем считать ран¬
ним эллинизмом, а I—V вв. и. э· — поздним эллинизмом. С этой
точки зрения Плутарха, очевидно, нужно относить к самому
началу позднего эллинизма.
Эллинизм есть личностное воспроизведение сурово-объекти¬
вистских идеалов греческой классики. Но это значит, что субъ¬
ект, выдвинутый в эллинизме на первый план как социально¬
историческая сила, отнюдь не мог воспроизвести и воплотить
в себе всю древнюю историю, отошедшую в далекое прошлое.
Этим далеким прошлым он овладевал только постепенно и
окончательно овладел им в конце античной истории, который
по этому самому и оказался эпохой максимальной обществен¬
но-политической и философской реакции. При этом характер¬
ный для эллинизма субъективизм ни в коем случае нельзя
понимать на новоевропейский лад. Античный человек, воспи¬
танный на объективной и притом даже чувственно-материаль¬
ной космологии, никогда не мог отказаться от нее целиком,
а мог только по-разному ее иптерпретировать на основании
то одной, то другой способности человеческого субъекта. Объ¬
ективная космология никогда не умирала в античном мире.
Но античный субъект в разные времена мог по-разному ее
интерпретировать, выдвигая в ней то одни, то другие сторо¬
ны. Это ни в какой мере не было разрушением старого объ¬
ективизма, а было только постепенным переводом его на рель¬
сы того или иного человеческого понимания.
Что такое ранний эллинизм? Это была первая попытка
понять объективную космологию интимно-внутренне, аффек¬
тивно-интимно, психологически-свободомыслепно. Это свободо¬
мыслие, конечно, было весьма разнообразным. Человеческий
42

субъект, пожелавший видеть во всем отражение своей интим¬
ной жизни, стал рисовать эту жизнь тоже весьма разнообраз¬
ие, но всегда с моментом человеческой пережитости и внут¬
ренней прочувствованности. Стоит только сравнить суровых
героев Эсхила и Софокла, например, с красивыми, изящными
и всегда претендующими на интимность пастухами Феокрита.
В период этого раннего эллинизма зарождается бытовая ко¬
медия, сентиментальные и романтические образы, аваптюрпые
и даже фантастические представления. Зарождается непре¬
клонный и твердокаменный характер стоического философа,
желающего охранить свою личность и ее внутренний покой
от неимоверно разросшихся просторов тогдашней культурно¬
социальной жизни. Только в этот период и могла зародиться
такая школа, как эпикурейская, которая тоже стремилась
оградить отдельную интимно-чувствующую личность от суро¬
вых требований разраставшихся империй.
Но это был именно первый период эллинизма, когда чело¬
веческий субъект, впервые противопоставивший себя космиче¬
скому целому, еще не мог всю эту космологию перевести на
язык субъективных переживаний. Выдвигая на первый план в
объективном космосе то, что было необходимо для охраны
своего субъективного и углубленного самочувствия, мыслитель
этого времени и в самой природе подчеркивал только то, что
ему нужно было для охраны субъекта. Так, стоики восстано¬
вили Гераклита с его первоогнем, с бесконечными перевопло¬
щениями этого первоогня и с той закономерностью этих пе¬
ревоплощений, которую уже и Гераклит называл логосом. Но
у стоиков этот логос был интеллектуально-продуманным и до¬
веденным до грамматически точной системы. А такой логос,
выдвигаемый в космосе, уже не мог быть всесильным, каким
он был у Гераклита, а стал таким логосом, который не мог
больше претендовать на абсолютность, что и заставило стои¬
ков выдвинуть на первый план вместе с логосом также и
судьбу, так что судьба впервые стала здесь философски-
обосповавным понятием. Эпикурейцы, погруженные в свое
интимно-внутреннее эстетическое самонаслаждение, тоже, как
античные люди, не могли отрицать объективной реальности
космоса. Но они должны были защитить свою теорию наслаж¬
дения, а это значит, что ближе всего им оказалась старая ато¬
мистика, освобождавшая человека от всяких суеверий. Даже
43

и богов эпикурейцы не отрицали, но в целях освобождения
иитнмно-чувствующего субъекта они лишили этих богов права
участия в человеческой жизни и превратили их только в идеа¬
лы самонаслаждающихся эпикурейцев.
Таков был этот первый период эпохи эллинизма. Очевид¬
но, Плутарх жил и действовал тоже в атмосфере ранней сту¬
пени эллинизма, но, конечно, не только в ней, потому что жил
он и действовал по крайней мере через двести лет после упо¬
мянутой нами начальной эпохи эллинизма. В чем же тогда,
сущность мировоззрения и творчества Плутарха?
Прежде всего интересно то, что Плутарх всячески стре¬
мится подражать классическому образу мышления, и именно
в той его завершительной форме, которую создали Платон и
Аристотель. У Плутарха ^ масса неоплатонического, что и от¬
рывает его самым решительным образом от греческой, чисто
объективистской классики, и о нем мы будем говорить даль¬
ше. Но прежде, чем рассуждать о специфике Плутарха в связи
с его временем, необходимо в первую очередь указать на его
приверженность главным образом к философии именно клас¬
сической Греции. Такую приверженность, очевидно, нельзя
именовать просто классикой, поскольку эта последняя мино¬
вала уже за 200—300 лет до Плутарха. Это было попыткой
восстановить классику, а не самой классикой, то есть это было
классицизмом, а не классикой. В дальнейшем мы увидим* что
все второе столетие нашей эры тоже было классицизмом, то¬
же было реставрацией давно минувшей греческой классики.
Здесь было много крупных имен, о которых нам еще при¬
дется сказать в последующем изложении. Но Плутарха нельзя
зачислить в этот век реставрации классики, в этот век мно¬
гочисленных попыток восстановить содержание и стиль древ¬
ней классики. Плутарх, и не он один, как писатель I в. н. э·»
представлял собой переходное звено от самой ранней ступени
эллинизма, о которой мы выше сказали, именно к этому клас¬
сическому возрождению в греческой литературе II в. н. э* По¬
этому высказанное нами сейчас утверждение о склонности
Плутарха к философии классики и прежде всего к Платону
вызвано тем специальным обстоятельством, что весь I в. п. э·
н был переходом от эллинизма начальной поры к эллинизму
греческого возрождения во II в. н. э* Итак, в чем же заклю¬
чается эта платоническая классика Плутарха? А уже ответ
44

и η этот вопрос впервые создает для нас возможность истори¬
чески оценить и переходные моменты в творчестве Плутарха.
В жизнеописаниях Плутарха, а именно в жизнеописании
Брута говорится о платонизме Брута, но слова эти о платониз¬
ме гораздо более применимы к самому Плутарху. Плутарх
пишет о Бруте, что, испытывая приверженность к последова¬
телям Платона, он особенно восхищался Антиохом из Аска-
лона. Однако Антиох из Аскалона как раз был таким плато¬
ником, который старался примирить платонизм с другими -фи¬
лософскими школами, и прежде всего со стоиками. Но об
этом — дальше. Сейчас же нам необходимо уточнить, что же
находил Плутарх в классическом платонизме.
Плутарх находил в классическом платонизме в первую
очередь учение о божестве, но не в виде наивного вероучения,
а в виде продуманного требования бытия, и притом единого
бытия, которое является пределом и возможностью для вся¬
кого частичного бытия и для всякой множественности. Плу¬
тарх глубоко убежден в том, что если имеется бытие частич¬
ное, изменчивое и несовершенное, то это значит, что имеется
бытие единое и цельное, неизменное и всесовершенное. «Ведь
божественное не есть множественность, как каждый из вас,
представляющий разнообразную совокупность из тысячи раз¬
личных частиц, находящихся в изменении и искусственно
смешанных. Но необходимо, чтобы сущее было одним, так как
существует только единое. Разнообразие же по причине от¬
личия от сущего оборачивается небытием» («Об «Е» в Дель¬
фах», 20). «Вечно неизменному и чистому присуще быть еди¬
ным и несмешанным» (там же). «Насколько возможно най¬
ти соответствие между переменчивым ощущением и умопости¬
гаемой и неизменной идеей, настолько это отражение дает так
или иначе какое-то призрачное представление о божественной
милости и счастье» (там же, 21). Таким отражением боже¬
ственного совершенства является прежде всего сам космос. Об
ртом говорится уже и в цитируемом у нас сейчас трактате
(21): «Все, что присуще так или иначе космосу, божество объ¬
единяет в своей сущности и удерживает слабую телесную суб¬
станцию от уничтожения».
Но космологической проблеме Плутарх посвящает целые
два трактата в связи со своими комментариями на платонов¬
ского «Тимея». В трактате «О происхождении души в «Тимсе»
У5

Платона» Плутарх развивает в чисто платоническом духе уче¬
ние об идее и материи, о вечном, но беспорядочном сущест¬
вовании материи, о превращении божественным Демиургом
этой материи в красоту, строй и порядок существующего те¬
перь космоса, о создании вечного и неизменного движения
небесного свода с помощью упорядочивающей деятельности
мировой души и о вечной красоте живого, одушевленного и
разумного космоса. Действительно, и сам Платон в своем по¬
строении идеально прекрасного космоса, как эт<> мы находим
в его диалоге «Тимей», был на высоте именно классического
представления о космосе. И такое же классическое представ¬
ление является мечтой и Плутарха, на все лады восхваляю¬
щего красоты совершенного, хотя и вполне чувственно-мате¬
риального космоса.
Но уже и здесь на высоте своего теоретического мировоз¬
зрения Плутарх начинает проявлять некоторого рода неустой¬
чивость и даже двойственность своей общефилософской пози¬
ции. Когда Платон строил свой космос, ему и в голову не
приходило противопоставлять добро и зло. Для него было до¬
статочно уже того одпого, что вечный божественный Ум со
своими вечными идеями оформил раз навсегда бесформенную
и неупорядоченную материю, откуда и появился тоже вечный
и тоже навеки прекрасный космос. Совершеппо новый оттенок
вносит Плутарх в этот классический оптимизм. В указанном
трактате о происхождении души по «Тимею» он вдруг начи¬
нает рассуждать о том, что отнюдь не вся беспорядочная ма¬
терия была приведена в порядок Демиургом, что значитель¬
ные ее области остаются беспорядочными и до настоящего
времени и что эта беспорядочная материя (будучи, очевидно,
тоже вечной) и теперь и всегда будет началом всякого беспоряд¬
ка, всяких катастроф и в природе и в обществе, то есть, по¬
просту говоря, злой душой мира. В этом смысле Плутарх тол¬
кует и всех главнейших старых философов — Гераклита, Пар¬
менида, Демокрита, даже Платона и даже Аристотеля. Между
прочим, в отношении Платона Плутарх совершенно прав, хотя
базируется он на самом позднем сочинении Платона, именно
на «Законах» (V 896е — 897а). Дело в том, что поздний Пла¬
тон, как вообще во многом, отступает от высокой классики,
приближаясь к эллинизму, так и в области учения о душе,
после того как мировая душа представлялась ему абсолютно
46

доброй и благой, вдруг начинает учить о злой душе мира, впа¬
дая тем самым в антиплатоническин, или, точнее сказать, в
антиклассический дуализм.
Что касается нашей исторической оценки этого предмета,
то такая новая позиция позднего Платона и такое коренное
убеждение Плутарха имеет под собой совершенно естественное
основание. Зародившийся в эпоху эллинизма капризный и свое¬
нравный субъект никак не мог примириться ни с какой за¬
конностью или естественностью зла. Эпикурейцы вовсе не об¬
ращали внимания на это. Что же касается стоиков, то их ма¬
ломощный логос уже обязательно требовал категорию судьбы,
поскольку сам мог объяснить все только логически, но пе
окончательно, не субстанциально. Правда, стоики и здесь на¬
шли выход для своего субъективизма. Они стали проповедо¬
вать и требовать «любовь к року». Но эта «amor fati» была
у них возможна только благодаря тем чудовищным требова¬
ниям, которые они предъявляли к индивидуальному человеку
в целях достижения им полного бесстрастия и бесчувствия.
Плутарх был для этого слишком мягким и благодушным чело¬
веком, и потому такая богатырская любовь к року не была
ему свойственна. Он так и остался, несмотря на весь свой
религиозно-философский оптимизм, чрезвычайно чувствитель¬
ным человеком, страдавшим от исповедуемого им мирового
зла весьма глубоко и трагично и не находившим оконча¬
тельно оптимистического вывода.
Является огромной темой освещение зависимости Плу¬
тарха от Платона. Гнаться за этой темой для нас в настоящем
очерке, конечно, невозможно. Все же, однако, необходимо
подчеркнуть, что платоновские материалы у Плутарха чрезвы¬
чайно широки и разнообразны. В своих многочисленных сочи¬
нениях Плутарх то и дело указывает на Платона, на его био¬
графию и на всякого рода отдельные суждения. У Плутарха
имеется целый трактат под назваиием «Платоновские вопросы»,
в котором обсуждаются и Платон в целом, и большое множе¬
ство отдельных вопросов.
И все же многого Плутарх никак не мог осилить у Плато¬
на. Самое время, в которое жил Плутарх, как переходное, не
было в силах понять платоновское учение о первоедином,
которое выше не только всего, но и выше космического ума,
то есть выше всех смысловых закономерностей космоса. И это,
47

вероятно, было не случайно, а вполне естественным образом
связано с неумением преодолеть указанный у нас выше дуа¬
лизм доброй и злой мировой души. С этим связано также и
то, что Плутарх, так любивший рассуждать, и иной раз даже
излишне многословно, нигде не проявил сколько-нибудь жи¬
вого интереса к платоновской диалектике. И вообще плато¬
низм переживался Плутархом в смягченной форме, что,
между прочим, явствует из его симпатии к позднейшей исто¬
рии Платоновской Академии, когда такие академики, как Ар-
кесилай и Карнеад, прямо проповедовали скептицизм и тео¬
рию вероятности вопреки абсолютизму первоначального плато¬
новского учения об идеях. В этом отношении интересно такое
суждение Плутарха о самом себе («Об «Е» в Дельфах», 7):
«Ведь в это время я со страстью изучал математику, впрочем,
намереваясь во всем отдавать предпочтение принципу «ничего
чрез меру», так как я был учеником в Академии». Если это
было действительно гак, то понятно, почему виртуозная кате¬
гориальная диалектика платоновского «Парменида» казалась
Плутарху чем-то «чрезмерным» и почему чрезмерным оказа¬
лось для него платоновское учение о беснредпосылочиом прин¬
ципе в VI книге «Государства» Платона.
Из философов греческой классики Плутарх, конечно, ие
мог пройти мимо Аристотеля. Но, по-видимому, многое и в
Аристотеле казалось ему лишенным меры. Филологи уже
давно подсчитали, что Плутарх в своих сочинениях ссылается
на тексты Аристотеля всего только 6 раз, что, несомненно,
указывает на слабую зависимость Плутарха от Аристотеля,
того самого Плутарха, который написал несколько тысяч стра¬
ниц. «Метафизику» Аристотеля Плутарх определенно недо¬
любливал. В жизнеописаниях («Александр», 7) Плутарх прямо
пишет: «В самом деле, сочинение о природе было с самого на¬
чала предназначено для людей образованных и совсем не го¬
дится ни для преподавания, ни для самостоятельного изуче¬
ния». И не трудно догадаться, почему «Метафизика» Аристотеля
не отвечала вкусам Плутарха. Как мы убедимся еще не раз
ниже, Плутарх был философом больше популярного направле¬
ния, чем изысканно-утонченного аристотелевского типа. Опре¬
деленно можно говорить только о сочувствии Плутарха сочи¬
нениям Аристотеля по вопросам нравственности, особенно в
таком его трактате, как «06 этической добродетели».
48

Чтобы покончить с привязанностью Плутарха к идеалам
классики, необходимо упомянуть еще о пифагорействе, в от¬
ношении которого у Плутарха можно найти весьма много
сочувственных отзывов. Нельзя сказать, чтобы здесь было
какое-либо существенное увлечение пифагорейством, но во
всяком случае у Плутарха имеется целое рассуждение о мо¬
наде и неопределенной двоице, где монада есть принцип вся¬
кого единства и порядка, а двоица — всегда принцип двоения,
делимости, роста и убывания и вообще становления («06
упадке оракулов», 35). Эта пифагорейская теория, по-види¬
мому, проводилась у Плутарха всерьез, как всерьез он говорит
об использовании чисел при сотворении упорядоченного кос¬
моса из беспорядочной материи («О происхождении души в
«Тимее» Платона», 33). Можно с полной уверенностью утверж¬
дать, что, как и во всем античном пифагорействе, так и у
Плутарха, здесь необходимо находить не столько просто уче¬
ние о числах, сколько вообще античный метод отчеканенной
мысли, хотевшей представлять себе всякую действительность
обязательно структурно, раздельно или, лучше сказать, едино-
раздельно. Никакие личные и обывательские симпатии, кото¬
рые мы будем находить у Плутарха, не помешали ему вез¬
де в природе и обществе обнаруживать точную структурную
цельность. Эта общеантичная черта и классическая и элли¬
нистическая, причем черта и раннего и позднего эллинизма.
Однако мышление Плутарха не отличалось такой строгой
выучкой, чтобы не находить те или другие числа в совер¬
шенно случайных областях и обстоятельствах. В цитирован¬
ном у нас выше трактате «Об «Е» в Дельфах» имеются целые
главы о том, какое огромное значение принадлежит пятерке
(6—16). И для иллюстрации этого указывается, например, на
пять правильных геометрических тел, на пять чувств, на пять
физических элементов (земля, вода, воздух, огонь, эфир)
и т. д. Подобного рода курьезную классификацию отдельных
чисел едва ли пужно понимать буквально даже у самих пи¬
фагорейцев, у которых это было скорее просто свидетельством
отчеканенного характера их зрительных и умственных пред¬
ставлений. Тем более пет необходимости приписывать эту бук¬
вальность Плутарху, во всяком случае прошедшему через
эллинистический скептицизм. И все же эти арифметические
операции то и дело попадаются у Плутарха.
49

После краткого обозрения тех философов классики, кото¬
рых Плутарх с большим жаром признавал, необходимо сказать
несколько слов и о том периоде философии, который пред¬
шествовал Плутарху непосредственно. Классика не предшест¬
вовала Плутарху непосредственно. Между классикой и Плу¬
тархом прошло не меньше трехсот лет, в течение которых
развивался уже эллинизм, о котором мы упомянули выше,
и притом ранняя ступень эллинизма — ступень стоицизма,
эпикурейства и скептицизма. Эти три главнейшие школы ран¬
него эллинизма возникали в силу того, что после развала
классического полиса на социально-историческую сцену вышел
теперь единичный субъект, основной целью которого была за¬
щита углубленной внутренней жизни личности, защита ее
покоя и внутренней свободы перед лицом растущей гро¬
мады эллинистически-римских военно-монархических органи¬
заций.
Стоики противопоставили себя этой громаде при помощи
учения о бесстрастии и бесчувствии человеческой личности.
Мог ли умеренный и мягкий Плутарх стать на позицию та¬
кого морального ригоризма? Конечно нет. Он никак не хо¬
тел изгнать из человеческой личности всю ее интимную
жизнь и ограничить ее только умением спокойно и без
всяких волнений переносить все трагедии окружающего мира.
Плутарху пришлось здесь признавать нечто вроде аристо¬
телевской метриопатии, то есть учения об умеренпости чело¬
веческих страстей и об их постоянном педагогическом раз¬
витии, но никак об их полном искоренении. Об эпикурей¬
цах и скептиках нечего было и говорить. Та внутренняя сво¬
бода, которую преследовало эпикурейское наслажденчество
или скептическая «эпохэ» («воздержание от всякого сужде¬
ния»), переживалась Плутархом как чудовищная односторон¬
ность и отбрасывалась прямо с порога. Труднее обстояло дело
со стоиками.
То, что стоическая мораль с ее чудовищным ригоризмом
не устраивала Плутарха, это ясно и понятно. Но что касается
теоретической философии, здесь не обходилось без путаницы,
причем весьма существенной. Стоики, понимавшие космос как
отражение своих субъективных взглядов, стали проповедовать
такой же ослабленный логос в космической действительности,
20

который представлялся этому уединенному индивидуализму,
принужденному базироваться на ограниченных способностях
человеческого духа. Этот логос, по учению стоиков, пронизы¬
вал собою огненную стихию, которая еще по древним уче¬
ниям лежала в основе мира и истечениями из которой мысли¬
лись теперь все вещи. Платоника Плутарха такой логос никак
не устраивал. Во-первых, он был для него слишком телесен
и был не чем иным, как просто семенем вещей, откуда и зна¬
менитое учение стоиков о сперматических (то есть «семен¬
ных») логосах. Признавая платоновские идеи, Плутарх, ко¬
нечно, никак не мог понимать их вместе со стоиками как
сперматические логосы. Во-вторых, если в космосе ничего не
было, кроме этих сперматических логосов, то, следовательпо,
и все зло в мире проистекало имепно из них же. А тогда
получалось, по Плутарху, что боги являются виновниками зла,
поскольку боги — это не больше, как аллегории все тех же
сперматических логосов-идей. Выходило, что Плутарх и про¬
тив материализма стоиков, и против их пантеизма, и, ко¬
нечно, против фатализма, который не мог не вытекать из
всемогущества огненных логосов. На самом деле, однако, Плу¬
тарх далеко не обладал такой силой диалектической мысли,
чтобы преодолеть эти стоические противоречия, хотя он и
посвящал им целые трактаты.
Разделываться Плутарху с материализмом стоиков было
трудно потому, что сам он не очень четко представлял себе
диалектику идеи и материи. Платон на свой лад умел объеди¬
нять идеи и материю в один прекрасный космос, и чувственио-
матсриальпый, и идеально прекрасный. Но Плутарх увидел
в сперматических логосах у стоиков только одну материаль¬
ную стихию, забывая, что логосы, взятые сами по себе, хотя
и находятся в материи, но еще не есть сама материя. В зна¬
чительной мере в этом неумении пользоваться диалектикой
виноваты были и сами стоики. Но стоики — не платоники,
а Плутарх — платоник. Кто же, в таком случае, путается в
проблеме сперматических логосов — Плутарх или стоики? Нам
кажется, больше Плутарх, чем стоики. Ведь Плутарх, как и
все античное язычество, не мог не базироваться на полном
пантеизме. Но платонический пантеизм — диалектический,
многоступенчатый, иерархийно отработанный. У стоиков же
21

вся мировая действительность была просто разнонапряжсииым
сплошным истечением одного и того же исходного бытия,
именно первоогня. Насколько сам Плутарх является тоже
таким вещественно-эманационно мыслящим философом, сви¬
детельствует такое, например, очень резкое его суждение о
душе: «Будучи причастна уму, рассуждению и гармонии,
[душа] является не только произведением бога, но и частью
его; и произошла она не через него, но от него и из него»
(«Платоновские вопросы», II, 2). Таким образом, о мировой
душе сам Плутарх, во всяком случае, рассуждает вполне пан¬
теистически. Диалектика заставляла Плутарха возражать про¬
тив пантеизма и материализма стоиков. Но по существу дела
возразить против пантеизма стоиков он не смог.
Имеются еще и другие моменты в критике стоицизма у
Плутарха. Эти моменты тоже не свидетельствуют об очень
глубоком и беспристрастном его отношении к стоикам. Так,
стоические боги, по Плутарху, являются проводниками не
только добра, но и зла, а то, что все существующее есть
только излияние сперматических логосов, свидетельствует, по
Плутарху, о фатализме, несовместимом ни с промыслом бо-
жннм, ни со свободной волей человека. Плутарх здесь забы¬
вает, что у стоиков было еще весьма интенсивное учение
о судьбе, которая трактовалась у них даже не как предмет
веры, а как философски необходимая категория. Если отбро¬
сить это учение о судьбе, то стоические боги действительно
окажутся окончательными причинами всего существующего,
и доброго, и злого. Если же все злое считать результатом
судьбы, то имеется полная возможность толковать богов как
проводников только одного добра. То же самое нужно сказать
и о фатализме. Если отделить судьбу от богов, то боги у
стоиков, как разумные существа, нисколько не будут проти¬
воречить свободной воле человека. Кроме того, избегая по
мягкости своего мировоззрения слишком суровой идеи судьбы,
Плутарх, как мы видели, нисколько не боится признавать
наряду с доброй душой мира также и злую душу мира. А это
кичем не лучше концепции злых богов η фатализма.
Впрочем, нужно будет сказать, что дело здесь вовсе не в
отдельных деталях стоической философии. Дело в том, что из
всей этой критики стоицизма, как и из многих других источ¬
ников, явствует, что Плутарх вообще избегал слишком суро¬
22

вых контуров философской мысли, будь то в эпоху классики,
будь то в период эллинизма. Начальный период эллинизма
с его тремя философскими школами — стоицизмом, эпикурей¬
ством и скептицизмом — оказался для него слишком суровой
философской позицией. Как философ эллинизма, Плутарх, ко¬
нечно, тоже выдвигал на первый план человеческую личность
и тоже хотел дать лично продуманную и интимно пережитую
картину объективной космологии. Но указанные три основные
школы начального эллинизма явно были для него слишком
суровы и требовательны, слишком абстрактны и бескомпро¬
миссны. Но этим еще далеко не решается вопрос об отноше¬
нии Плутарха к начальному периоду эллинизма. Выше мы уже
сказали, что выступивший в те времена интимный человече¬
ский субъект был не так суров, как у стоиков, не так прин¬
ципиален, как у эпикурейцев, и не так безнадежно анархи¬
чен, как у скептиков. Человеческий субъект проявил себя
здесь весьма разнообразно, начиная от своих повседневно-бы¬
товых установок и кончая разнообразными формами сенти¬
ментализма, романтизма и любых психологических капризов.
Было две таких тенденции раннего эллинизма, которые не
только имели положительное влияние на Плутарха, но часто
даже превышали собою прочие формы субъективной ориента¬
ции человека у Плутарха.
Первая такая тенденция у Плутарха — это бытоеизм и
вполне обывательская личная ориентация. Этот бытовизм за¬
полнял у Плутарха решительно все его настроения и доходил
до полной непринужденности, до повседневной ограничен¬
ности, до бессодержательного многословия и, прямо можно
сказать, до болтовни. Читатель, знакомый с античной литера¬
турой и впервые взявший в руки такое сочинение Плутарха,
как «Пир семи мудрецов», безусловно, тотчас же настроится
на платоновский стиль. Он будет ожидать методической раз¬
работки какой-нибудь глубокой темы, стройного ряда речей
на эту тему, завораживающего ораторского искусства произ¬
носимых здесь речей и потрясающей картины сократовского
искусства повивать человеческие души в их стремлении к
истине и красоте. Ничего подобного невозможно найти в
«Пире» Плутарха. Здесь нет никаких красиво и глубоко¬
мысленно построенных речей, здесь даже трудно точно фор¬
мулировать какую-нибудь определенную тематику. Здесь все
23

построено на разговорах, на бесконечно разнообразных раз¬
говорах и часто попросту на какой-то болтовне, на каждом
шагу мешающей отделять главное от второстепенного. Когда
в раннем эллинизме появилась так называемая новоаттичсс-
ская чисто бытовая комедия, то там это, во всяком случае,
приводило к изображению нравов и характеров, и, в отличие
от строго принципиальной комедии Аристофана, к анализу
чисто бытовых ситуаций, и ко внутренней психологии обыва¬
теля.
Но от Менандра до Плутарха прошло все-таки несколько
столетий, и чисто бытовые анализы во времена Плутарха уже
устарели. Какой же был, в таком случае, смысл десятки и
сотни страниц отводить праздной болтовне на темы повсе¬
дневности и случайным анекдотам? А для Плутарха здесь
крылся очень даже большой смысл. На почве такого сплош¬
ного бытовизма выступала психология маленького человека,
выступала тенденция обезопасить себя от грандиозных и
слишком суровых проблем. Или, вернее сказать, суровые про¬
блемы здесь не снимались, но создавалась психологическая
возможность переживать их не очень болезненно и не очень
трагически. Менандр — не платоник, а живописатель быта. По
Плутарх — платоник, и вместе с платонизмом вырисовывался
для него длинный ряд глубоких, часто трагических и часто
невыносимых проблем. Он умудрялся выносить и переносить
эти большие проблемы, часто для него значительные и даже
торжественные, но всегда требовательные и ответственные.
Бытовизм малого человека как раз и помогал Плутарху со¬
хранять спокойствие духа и не падать ниц перед неразреши¬
мым и невозможным. Вот почему даже в своих «Сравнитель¬
ных жизнеописаниях» Плутарх, изображая великих людей,
не только не избегает никаких бытовых деталей, по часто
даже придает им глубокое значение.
Бытовизм начального периода эллинизма имел огромное
значение и для мировоззрения, и для писательской манеры
Плутарха. Но в этом начальном эллинизме была еще одна,
тоже новая и замечательная и тоже огромная по своей силе,
тенденция, воспринятая Плутархом глубоко, раз и навсегда.
Эта тенденция, или, лучше сказать, эта духовная стихия, была
тем, что мы сейчас должны назвать морализмом.
24

Это было безусловной новостью для греческой философии
и литературы потому, что все классическое и уж тем более
все доклассическое никогда не знало никакой специальной
моралистики. Дело в том, что вся классика живет героизмом,
а героизму нельзя было научиться, героизм давался только
самой природой, то есть только богами. Все древние герои
были либо прямыми, либо косвенными потомками только са¬
мих же богов. Совершать героические подвиги можно было,
конечно, только после прохождения предварительной герои¬
ческой подготовки. Но сделаться героем было нельзя. Можно
было только родиться героем и усовершенствоваться в героиз¬
ме. Но древнегреческий классический героизм — это область не
педагогическая, не воспитательная и потому не моралистиче¬
ская. Героизм в те времена был явлением природно-человече¬
ским, естественно-человеческим или, что то же, божественным.
Но вот классика кончилась. И что же?
А то, что теперь, в период эллинизма, выступил уже са¬
мый обыкновенный человек, не потомок богов, не герой по
природе, а просто человек. Этого обыкновенного человека
нужно было очень многому учить, бесконечно учить. Для сво¬
их повседневных дел такой человек должен был специаль¬
но воспитываться, специально обучаться и тренироваться,
всегда консультироваться у старших и опытнейших. И вот
тут-то как раз зародилась та моралистика, которая была не¬
известна классическому герою. Чтобы стать приличным и до¬
стойным человеком, нужно было знать тысячи личных, об¬
щественных и, вообще говоря, моральных правил. Нужно
было все время упражняться в достижении соответствую¬
щих правильных форм жизни. Даже и сама поэзия в те вре¬
мена нередко становилась ученой поэзией, со своим умением
соблюдать сотни и тысячи ученейших правил. Риторику гре¬
ки всегда любили, не исключая Платона и Аристотеля; даже
и риторические руководства то и дело появлялись уже в пе¬
риод классики. Но что сделалось с этой риторикой в период
эллинизма?
Она превратилась в дотошную и скрупулезную дисци¬
плину с бесконечными терминологическими различиями и с
тончайшими стилистическими наставлениями. И эта ученая
педагогика в риторических делах была по преимуществу тоже
созданием начального периода эллинизма, поскольку ученость
25

тоже была одной из популярных тенденций раннеэллинисти-
)го сνбъекти визм а.
И вот Плутарх — моралист. И не просто моралист. Мора¬
листика — это его подлинная стихия, беззаветная тенденции
всего его творчества, никогда не угасающая любовь и какое-то
педагогическое наслажденчество. Только бы учить, только бы
наставлять, только бы разъяснять трудные вопросы, только бы
поставить своего читателя на путь вечного самоанализа, веч¬
ного самоиеправления и неотступного самосовершенствования.
Многие считают, что даже «Сравнительные жизнеописания»
писались Плутархом исключительно ради моральпо-поучитель-
«tux целей. Дальше мы увидим, что это было совершенно пе
так. В «Сравнительных жизнеописаниях» было множество дру¬
гих тенденций и методов, других образов, других писатель¬
ских приемов. Но что морализм пронизывает собою все эти
«Жизнеописания» (наряду со многим другим),— об этом спо¬
рить невозможно.
Итак, бытовизм и морализм это те две стихии, которые
перешли к Плутарху из начальной ступени эллинизма. Инте¬
реснее всего, однако, то, что эти две стихии, взятые и раз¬
дельно, и даже вместе, вовсе не характерны для Плутарха,
если в нем находить что-нибудь специфическое. И бытовизм,
и морализм выступали у него в таком небывалом переплете¬
нии со всеми другими тенденциями его творчества, что часто
принимали прямо-таки неузнаваемый вид. Но чтобы форму¬
лировать то новое, что обнаруживается у Плутарха наряду с
начальным эллинизмом, для этого нужно твердо помнить о
том положении, которое было характерно для него в переход¬
ную эпоху от начального эллинизма ко II в. н. э·» к тому, что
обычно зовется во всех ходовых руководствах греческим воз¬
рождением, или второй софистикой. Кроме того, необходимо
учитывать еще и то, что переходность эпохи Плутарха совсем
не избавляет нас от необходимости находить для этой эпохи
свою специфику. В истории только ведь и существуют одни
переходные эпохи, все эпохи в истории — переходные. Если пе
искать точной формулировки для переходного периода, тогда
црндется вообще отказаться от истории как научно осмыслен¬
ной дисциплины. Итак, в каком же направлении специфици¬
руются для Плутарха такие две коренные стихии его творче¬
ства, как бытовизм и морализм? Этот вопрос есть вопрос о
26

том, что такое есть греческое возрождение и что такое втора»
софистика II в. н. э*
Сказать, что греческая литература этого времени отлича¬
лась подражательным характером,— это значит не сказать
ничего. Даже сказать, что здесь реставрировалась греческая
классика и что восстанавливались прославленные и давно ми¬
нувшие литературные методы,— это тоже ничего не сказать.
Если взять эту эпоху по ее существу, то специфика эта за¬
ключалась именно в отказе от буквального следования клас¬
сическим образцам в их духовном существе. На очереди во
II в. н. э· стояло превращение классики в чисто эстетическую
предметность, погружение в бескорыстное и самодовлеющее
созерцание ее когда-то бывших реальными форм, восторжен¬
ное любование старинными художественными приемами без
малейшего желания пользоваться ими реально-жизпенно, поль¬
зоваться ими всерьез и на самом деле.
Было целое литературное направление, которое в самом
прямом смысле было продуктом коллекционерства, ученого
собирательства и архивного суммирования красот древности
Этим эстетическим любопытством к давно минувшей старшее
отличался и Павсаний с его «Описанием Греции», и Аполлодор
или Антонин Либерал с их коллекционированием старинных
мифов, и Диоген Лаэрций с его беспредметным любованием
исчезнувшими формами философской мысли. Возникла целая
прослойка риторов, которые составляли речи не для полити¬
ческих выступлений, не для философской проповеди, не для
религиозной пропаганды, а просто ради словесного блеска,
виртуозного владения старыми риторическими формами, ко
лишенными всякого жизненного содержания и превращенными
в блестящую и виртуозную словесность, в артистическую
декламацию и в пафос чисто моральной условности. Были
писатели, как, например, два родственника — Филостраты, ко¬
торые рисовали тончайшие словесные портреты никогда не
существовавших героев, портреты сложнейше психологиче¬
ские и рассчитанные на остроту переживания, на изощрен¬
ную моду художественных изысков.
Среди этих явлений литературы греческого возрождения
стоит упомянуть еще роман, который вообще характерен для
последних веков античной литературы и разные варианты
которого стали появляться уже во II в. н. э· Дошедшие до вас
27

греческие романы преследуют чисто эстетические цели в том
смысле, что обычно бьют на интерес развертывания фабулы,
па забавность и развлечение подробностями рассказа, на при¬
ключенчество и преодоление искусственно раздутых противо¬
речий и на всякого рода неожиданности, граничащие с фан¬
тастической и сказочной тематикой. Все это делало новый
жанр романа в первую очередь, несомненно, предметом само¬
довлеющего эстетического интереса, предметом увлечения са¬
мим ходом рассказа и внимания не к изображаемой жизни,
но к самому процессу ее изображения. В знаменитом романе
Лонга «Дафнис и Хлоя» дается острая психология, наивная,
но по преимуществу своему весьма изысканная культура сек¬
суальности, становящаяся предметом почти, можно сказать,
какого-то декадентского смакования. Предметом изображения
оказался здесь не самый секс, которого достаточно было и в
классической литературе, но доставляемое им щекотание эсте¬
тических нервов.
Само собой разумеется, всем этим мы рисуем опять-таки
только самый принцип греческого возрождения II в. н. э·*
а не всю этУ литературу целиком. Вся эта возрожденческая
греческая литература, взятая целиком, конечно, отличалась
и всякими другими тенденциями. Несомненно, бывали случаи
и существенных, причем весьма удачных попыток совмещать
самодовлеющее любование с реальпо-жизненным использова¬
нием созерцаемого предмета. Дион Хризостом после долгих
исканий все-таки пришел к такой ступени творчества, ког¬
да старательную изысканность стиля он пытался осуществ¬
лять для целей вполне жизненного морализма. Марк Авре¬
лий был такой философ, который умел совмещать общеизвест¬
ный и никому не доступный стоический ригоризм с вполне
мирным, вполне умиротворенным и спокойно-созерцатель¬
ным, хотя в то же самое время и с принципиально-цепност-
ным рассмотрением своей совести, вне всякой театрально¬
сти и вне эстетически беспринципной игры, вне всякой моды.
Целостное, интимно-жизненное отношение Лукиапа к антич¬
ной мифологии трудно распознать, и оно не лишено для пас
загадок. Тем не менее юмористическое эстетство Лукиана в
отношении древней античной мифологии не подлежит пика-
кому сомнению, и это в нем — стихия возрожденческая, а не
классическая.
28

И вот теперь мы спросим себя: если греческое возрожде¬
ние II в. н. э » на подступах к которому и в начальные мо¬
менты которого жил и творил Плутарх, было в основном пе¬
риодом созерцательпо-самодовлеющсго любования на старин¬
ные ценности, давно уже ставшие беспредметными или искус¬
ственно придуманные, то в чем же следует находить влияние
на Плутарха этой восходившей в его времена возрожденческой
литературы и как это последнее отразилось на тех стихиях
его творчества, которые уже были констатированы нами?
Прежде всего как это отразилось на отмеченном выше увле¬
чении Плутарха классической космологией с ее прекрасным,
вечно живым и материально-чувственным космосом?
Отойти от такого космоса Плутарх, конечно, не мог; но
этот космос стал для него гораздо мягче, доступнее, вырази¬
тельнее и внешне красивее. Стоит прочитать такие тексты,
как конец трактата «О происхождении души по «Тимею»
Платона». Однако возрожденческое свободомыслие у Плу¬
тарха, несомненно, сказалось и здесь. Он гораздо ярче и сво¬
боднее рисует все плохо упорядоченное, дурное и безобраз¬
ное, что существует в космосе наряду с его красотой как
результатом божественного гармонического творчества. Мало
того, в одном трактате («О мясоядении», I, 2) рисуется целая
картина бушующего хаоса, которого еще не коснулась рука
Демиурга. Но самое главное, на что мы, между прочим, уже
указали выше,— это теория злой души мира, действующей
наряду с его доброй душой. И мы уже раньше заметили, что
Это было результатом весьма свободного индивидуального са¬
мочувствия, которое отсутствовало в период классики и могло
возникнуть только в эпоху эллинизма. Греческое возрождение,
взывающее к самодовлеющему и вполне изолированному лю¬
бованию на эстетическую предметность, избегало прямо заго¬
варивать о злой душе мира. Но этому возрождению во вся¬
ком случае было свойственно то свободомыслие, благодаря
которому можно было и усомниться в оптимистическом мо¬
низме платоновского космоса. Благодаря такому свободомыс¬
лию Плутарх и усомнился в этом монизме, который только в
описательном смысле оставался для него монизмом; в объяс¬
нительном же смысле он никак не мог обойтись без теории
злой души мира.
29

Далее, мы выставили бытовизм и морализм как две силь¬
нейшие тенденции в мировоззрении и в творчестве Плутарха.
Могли ли они остаться в своем абсолютном виде и в виде
ничем не ограниченной теории и творческой практики? Нн в
каком случае. Хотя все трактаты Плутарха и содержат в себе
множество бытовистских и моралистических страниц, все это
пересыпано у него бесконечными уклонениями в сторону, бо¬
лее или менее подходящими примерами, претендующими уже
на самостоятельную эстетику, острыми словцами, афоризмами,
ссылками на мифологию и литературу, иной раз даже не без
риторики. Бытовизм и морализм всегда упорно боролись у Плу¬
тарха с чисто художественными приемами, рассчитанными уже
не на быт и не на мораль, а на заинтересованность читателя
литературой самой по себе, языком и вообще словесностью
самими по себе и мифологией в ее самостоятельной и само¬
довлеющей предметности. В результате всего этого в Плу¬
тархе мы находим такое совмещение несовместимого, что
теоретически можно в этом сколько угодно сомневаться; но
практически — факт остается фактом. Плутарх всегда и везде
остается бытовиком и моралистом, вплоть до обывательщины,
«плоть до ограниченного провинциализма, вплоть до плоского
наставмтельства, вплоть до популярщины и самоуверенного
дилетантства. А с другой стороны, Плутарх пишет всегда ин¬
тересно, а часто даже глубоко, часто забавно и смешливо,
почти всегда игриво и остроумно, всегда многознающе и даже
учено, всегда с расчетом заинтересовать, увлечь и даже пере¬
делать читателя, всегда изящно и многогранно. Это приводит
к тому, что с точки зрения наших ходячих абстрактно-теоре¬
тических взглядов в литературе для нас почти всегда оказы¬
вается невозможным определить тот жанр, в котором писал
Плутарх. Его «Сравнительные жизнеописания» пе являются
ни фактографической историей, ни беллетристикой, ни мо¬
ральной тенденциозностью, ни безоценочным описательством
того, что фактически было1. Но эго касается также и всех
таких его трактатов, которые, казалось бы, уже по самому
1 В этом смысле талантливое изображение литературного
стиля «Сравнительных жизнеописаний» находится в книге
С. С. Аверинцева «Плутарх и античная биография» (М., 4973,
с. 119—250).
30

существу своей тематики должны были состоять из нравст-
ьепных рецептов.
Однако в этом невообразимом смешепии философско-
эстетических жанров и стилей прямое воздействие эстетики*
греческого возрождения у Плутарха все-таки было.
Efo необходимо констатировать и в застольных беседах,
и в трактате «Как юноше слушать поэтические произведения»,
и во многих других местах. Оказывается, например, что учить
молодых людей понимать поэзию — это не значит престо
учить их жизни, которая в поэзии изображена. По Плутарху,
это значит в первую очередь понимать самый метод поэти¬
ческого изображения, когда содержание становится интерес¬
ным не просто в силу красоты изображаемого предмета, но
в силу той виртуозпости, которой отличается изображена в
сравнении с изображенным предметом. Плутарх прямо нрвпо-
ведует подражание как самостоятельную, самодовлеющую и
вполне изолированную поэтическую стилистику в связи с пред¬
метами изображения. Конечно, с точки зрения Плутарха такая
поэтически изолированная и самодовлеющая предметность
тоже имеет огромное воспитательное зпачение; и тут Плу¬
тарх отличается от тех писателей греческого возрождения,
которые никуда не шли дальше изолированного самодовяс-
ния поэтической предметности. Конечно, это было не толь¬
ко то услаждение филологически беспредметными дистиюк-
цнлми, которыми прославился Атеней; это не было также и
утонченным психологизмом «Картин» обоих Филостратов.
Изолированная и самодовлеющая поэтическая предметпость
для Плутарха тоже имеет огромное жизненное значение.
Но ни Платоп, ни Аристотель, ни стоики никогда не настаи¬
вали на изолированной поэтической предметности и на
самодовлеющей подражательности как это мы находим у Плу¬
тарха К
Однако, если говорить о более частом и более глубоком
влиянии литературных стилей греческого возрождения на
творчество Плутарха, то оно больше всего выразилось в худо¬
жественном осложнении его бытовизма и его морализма. Этот
1 Анализ учения Плутарха о самодовлеющей поэтической
предметности подробнее рассмотрен в нашей книге «Эллинигти-
чески-римская эстетика I—II вв. н. э·» (М., 1979, с. 127—148).
5/

бытовизм и морализм лишь очень редко оставляется Плутар¬
хом в чистом виде, и в этих случаях он действительно бы¬
вает не лишен и скуки, и даже беспредметной болтовни.
В общем же этот бытовизм и этот морализм буквально испещ¬
рены всякими посторонними элементами, что и сделало Плу¬
тарха таким популярным писателем даже в Новое и Новейшее
время. В кратком очерке невозможно и перечислить все эти
типы бесконечно разнообразного морально-художественного
переплетения идей, стилей и жанров у Плутарха. Для нас
здесь остается только одна доступная возможность — это при¬
ведение ряда конкретных примеров. По этим примерам можно
будет достаточно правильно судить и о Плутархе вообще.
Возьмем трактат Плутарха «О любопытстве». Начинается
он вовсе не прямо с вопроса о любопытстве. Начинается он
с картины, которая, казалось бы, ничем не мотивирована и
никакого отношения к любопытству не имеет. Оказывается
(1), что «душное, темное, холодное или нездоровое жилье
лучше всего, конечно, покинуть». «Но уж если привязывает
к месту привычка, тогда, переделав окна и сменив лестницу,
а двери одни отворив и другие заперев, можно устроить так,
чтобы в доме стало больше света, свежего воздуха и тепла».
И дальше еще долго Плутарх рассуждает на эту тему, не
скупясь на приведение интересных примеров, прежде чем
переходит к анализу изучаемого им порока любопытства.
Определение любопытства дается сначала путем аналогии.
Пример сказочной Ламии, становящейся зрячей лишь вне
своего дома, позволяет показать и психологию любопытного,
чье недоброе внимание обращено ко всему внешнему и чу¬
жому, но пе к собственной душе (2). Свои советы и положе¬
ния Плутарх часто сопровождает литературно-мифологиче¬
скими реминисценциями. Так, в пример приводится Одиссей,
который, прежде чем расспросить свою мать и других жен¬
щин в Аиде о судьбе Тиро, Хлориды, Эпикасты, сначала все
же узнает от прорицателя о цели своего посещения царства
теней. Одиссей приводится здесь Плутархом как пример муд¬
рой предусмотрительности, необходимой удовлетворению лю¬
бопытства. Подробно говорится о Сократе, опять же как о
примере положительной любознательности, и об Аристиппе,
который, услышав от Иохомаха лишь бледный пересказ Со¬
кратовых речей, заболел от желания услышать его, пока не
32

удовлетворил свое желание и, приехав в Афины, не услышал
Сократа лично (3). Как пример порочного любопытства изо¬
бражается поведение курицы, которая, хотя пища у нее и
рядом, ищет ее в другом месте.
Для иллюстрации ненужного стремления любопытных к
разным секретам и тайнам Плутарх приводит слова некоего
египтянина, ответившего на вопрос, зачем он обернул свою
ношу со всех сторон: «Чтобы не знали, зачем\» Стремление
любопытных узнавать ненужное рисуется Плутархом ярко и
гиперболически в таком отрывке: «Ибо подобно кровососным
банкам, которые вытягивают из тела наихудшие соки, уши
любопытных извлекают отовсюду самые пустые и скверные
речи. А еще верней: подобно неким мрачным н проклятым вра¬
там, какие служат в городах для вывоза мертвецов, для вы¬
носа нечистот и скверны — причем ничто чистое и ничто
святое через них не входит и не выходит,— уши любопытных
не впускают ничего ни полезного, ни порядочного, зато про¬
никают в них и там располагаются кровожадные бредни,
принося с собой нечистые, скверные россказни». Здесь быто¬
вая картина и моральная идея доведены до самого настоящего
ораторского пафоса.
В другом месте любопытство рисуется как некоего рода
сложная психология. Ведь человек, обуреваемый желанием
услышать о чужом несчастье и горе, охвачен злорадством,
а злорадство — вырастает из зачисти и клеветы. По Плутарху
зависть — это когда сожалеешь о чужом благе, злорадство —
когда наслаждаешься чужим горем, н оба эти порока связаны
со злобой, которая представляет собой грубую и дикую
страсть (6). Такая драматическая психология порока далека
не только от правоверных стоиков вроде Эпиктета или Сенеки,
но даже и от типичного моралиста греческого возрождения,
каким был углубленный самосозерцатель Марк Аврелий.
Любопытные, считает Плутарх, должны быть лишены вся¬
кого доверия. Тайну лучше доверить иноземцу или рабу, чем
другу или родственнику, страдающему любопытством. Приме¬
ром того, как можно удержаться от любопытства и невоздер¬
жанности, которая, собственно, и питает любопытство, служит
Беллерофонт, который пе коснулся ни письма царя, ни его
жены. Невоздержанность питает не только любопытство, но
и распутство. Чем иным можно назвать стремление, не жа¬
Длутарх
33

леющее затрат, к женщине, содержащейся взаперти, а слу¬
чается и некрасивой, когда кругом столько и общедоступных,
как не крайней одержимостью н сумасшествием. II здесь же
Плутарх проводит аналогию с любопытным, который так же,
пренебрегая многими прекрасными зрелищами н заниматель¬
нейшими рассказами, отвергая благородный досуг и просве¬
щенную беседу, стремится совсем к другому — к распечаты¬
ванию чужих писем, тайнам соседа, сплетням с его рабами
и прислужницами, и все это — подвергая часто себя опас¬
ности и всегда — позору (9).
Вот то немногое из многого, что выражено Плутархом
в его трактате «О любопытстве». И не стоит умножать при¬
веденных у нас примеров, чтобы читателю в ясной форме
предстала художественно-моралистическая манера Плутарха.
Этот простой и скромный человек, почти провинциал, почти
азбучный и прописной моралист, при более внимательном
анализе его литературного творчества сразу приобретает
весьма заметную и даже волнующую значимость, которая до¬
водит его бытовизм и моралистику до ораторского пафоса,
до искусного и проницательного психологического анализа,
до бурной драматургии человеческих страстей и до за¬
хватывающей живописности и картинности. Сразу делается
видным, какое большое значение имело для Плутарха гре¬
ческое возрождение с его постоянной склонностью к изолиро¬
ванной и самодовлеющей поэтической предметности и в каком
отношении Плутарх не имеет ничего общего с этим грече¬
ским возрождением II в. н. э· При этом надо иметь в виду,
что указанные черты его философско-литературного стиля
промелькивают у него как бы только случайно, как бы только
невзначай — всегда легко и непринужденно, без всяких пре¬
тензий на крупную форму и на специально эстетическую це¬
леустремленность. А в результате этот скромный и маленький
человек вдруг оборачивается писателем мирового масштаба.
Возьмем трактат «О сребролюбии». Предпочитая расточи¬
тельство роскошествующего стяжательностн мелочного скряги,
Плутарх мотивирует это тем, что ядовитые змеи, насекомые и
скорпионы вызывают у нас большую неприязнь, чем львы и
медведи, так как первые убивают людей, ничем не пользуясь (б).
В своем учении о том, что подлинная добродетель находится по¬
средине между двумя крайностями, как, например, правильное
34

употребление денег между безудержной расточительностью и
излишней склонностью к стяжательству, Плутарх ссылается на
подобное же учение Аристотеля. Сетуя на то, что праздновав¬
шиеся в старину Дионисии, сопровождавшиеся всенародным
весельем с амфорой вина, веткой виноградной лозы, козленком,
корзиной фиг и завершавшиеся шествием фалл, уступили место
совсем другим обычаям непременным золотым украшениям,
драгоценным одеждам, парным запряжкам ряженых, Плутарх
с грустью замечает, что при этом необходимая и полезная мера
богатства погребена под грудой бесполезного и излишнего. По¬
ведение Телемаха, которому, кстати, следует большинство лю¬
дей, Плутарх объясняет отсутствием у него художественного вку¬
са, вспоминая эпизод, когда Телемах, посетивший дом Нестора,
оснащенный вещами прежде всего полезными и необходимыми,
не стал восхвалять его, но, увидев в доме Менелая золото, янтарь
и слоновую кость, в изумлении воскликнул, что такое жили¬
ще достойно Зевса. Подобной реакции Плутарх противопостав¬
ляет реакцию Сократа или Диогена, которые сказали бы, сколь¬
ко излишнего и ненужного в доме Менелая и что вид этих бо¬
гатств вызывает смех.
Конец всего этого трактата удивляет своим энтузиазмом и
тоже каким-то почти ораторским пафосом. Здесь утверждается,
что благополучие, приносимое богатством, всегда рассчитано на
Зрителя, на свидетеля, без которых оно превращается в пичто.
Когда богач обедает в кругу домашних, то он не заботится о
том, чтобы па его столе была непременно золотая и дорогая по¬
суда и близкие его были бы одеты непременно в пурпур и дра¬
гоценные одежды. Все это появляется, когда приходят гости и
когда начинается действо, которое Плутарх называет «торжест¬
венным и театральным». Тогда только начинается демонстрация
богатства. Но оно ничто против истинных ценностей. Что же
это за истинные ценности? Это то, что можно назвать духовной
сферой человеческой деятельности. «...Благомыслие, философия,
познание того, что нужно знать о богах,— все это, даже и оста¬
ваясь незаметным для всех людей, светит собственным светом
и создает в душе великое озарение и радость, близкую ей и
саму по себе, ибо она стремится к добру, видит ли это кто-либо
или это остается скрытым для всех богов и людей». Могут ли
сравниться все достояния богачей с добродетелью, истиной,
красотой математических наук — геометрии н астрологии?—·
2
35

спрашивает Плутарх. И ответ находит только один: конечно же
нет. И дальше — красноречивое прославление этого высокого
идеала, несоизмеримого с таким ничтожеством, как порок
сребролюбия (10).
В трактате «О доблести женщин» Плутарх сам формулирует
тот принцип, который делает его сочинения не сухими предпи¬
саниями моралиста, а высокохудожественными произведения¬
ми, учитывающими как дидактический опыт античности, так
и ее ораторское мастерство. «Коль скоро в самой природе моих
примеров,— пишет Плутарх,— заложено свойство не только
убеждать, но и доставлять удовольствие, мое рассуждение не
оттолкнет помощи, предлагаемой прелестью рассказов, и не убо¬
ится
На помощь Музам сладостных Харит призвать,
Прекраснейшим союзом сочетать богинь,—
как говорит Еврипид».
Итак, чтобы исследовать в данном случае сходство и разли¬
чие женской и мужской добродетели, «не найти лучшего сред¬
ства,— говорит Плутарх,— нежели сопоставить с жизнью и дея¬
ниями одних — жизнь и деяния других, как сравнивают творе¬
ния большого мастерства, и рассмотреть, одинаковый ли облик
и черты имело стремление к великим делам — у Семирамиды
и Сесостриса, проворство ума у Танаквилы и царя Сервия, ду¬
шевное величие — у Порции и Брута, у Тимоклеи и Пелопида»
(243с). Излагая рассказы, известные и забытые, мифологиче¬
ские сказания и исторические факты, подчас не лишенные ли¬
тературной обработки, Плутарх считает своим долгом ознако¬
мить читателя со множеством отличных друг от друга видов
отваги, рассудительности и справедливости, «коль скоро част¬
ные различия не отнимают ни у одной из этих добродетелей
присущего ей наименования» (243d).
В самом начале трактата, только еще выдвигая тему для
рассуждения, Плутарх уже обращается за помощью к пред¬
шественникам, формулируя свое понимание добродетели че¬
рез несогласие по этому поводу с Фукидидом и восхваление
мысли Горгия. В примерах женской доблести, приводимых
Плутархом, история незаметно переплетается с вымыслом и ми¬
фологическими элементами. Рассказ о Тимоклее приурочен к
реальному факту — взятию Александром Фив, но сама Тимоклея
представлена как грозная Клото — отмстительнипа, явившаяся
36

в образе смертной фиванки. Рассуждая о скромности и граж¬
данском долге, Плутарх упоминает целый ряд исторических
имен и событий, которые живо иллюстрируют его морали¬
зующие наставления. «Если бы Фемистокл таился от афинян,
Камилл — от римлян, Платон — от Диона, то Эллада не одолела
бы Ксеркса, не устоял бы город Рим и Сицилия не была бы
освобождена».
Этот приведенный сейчас нами трактат содержит очень
большое количество примеров, привести здесь которые значило
бы переписывать целые страницы из этого сочинения. Таким
образом, можно сказать, что Плутарх делает заключение не
просто на основе сухих логических рассуждений, но и при по¬
мощи пестрого и разнообразного переплетения исторических
фактов, вымысла и мифологии,— данных, которым Плутарх оди¬
наково доверяет и которые делают его повествование высоко¬
художественным и занимательным. Изображаются или упоми¬
наются женщины троянские, фокидские, хиосские, аргосские,
персидские, кельтские, мелосские, этрусские, ликийские, сал-
мантикийские, милетские, кеосские, куда присоединяются еще
и другие отдельные имена. Это уже не моралистика, а какой-
то художественный альбом.
Примером этому является также и трактат «Наставление
супругам». Плутарх строит все это сочинение из отдельных кон¬
кретных пожеланий в супружеской жизни, причем, следуя свое¬
му принципу, он ярко расцвечивает, казалось бы, нравоучитель¬
ные наставления образными и оригинальными примерами. «По¬
началу особенно следует молодоженам остерегаться разногла¬
сий и стычек, глядя на то, как даже склеенные горшки сперва
легко рассыпаются от малейшего толчка, зато со временем... ни
огонь, ни железо их не берут» (3). «Подобно огню, который в
тростнике, соломе и заячьем волосе легко вспыхивает, но быст¬
ро угасает, если не найдет себе другой пищи, любовь ярко вос¬
пламеняется... но скоро угаснет, если ее не будут питать дул-
шевные достоинства и добрый нрав юных супругов» (4).
О женах, «которые предпочитают помыкать глупым мужем,
чем слушать умного», Плутарх говорит, что они напоминают
тех, «кто в пути предпочитает вести за собою слепца, чем идти
за человеком зрячим и знающим дорогу» (6). Иногда Плутарх
обращается к мифологическим именам, ставшим почти нарица¬
тельными: «Алчной была Елена, сластолюбив был Парис, разу¬
37

мен Одиссей, верна Пенелопа. Потому и оказался один брак
счастливым и подражания достойным, другой же Илиаду бед¬
ствий принес как эллинам, так и варварам» (21).
Помимо собственных сравнений и общеизвестных мифологи¬
ческих историй, Плутарх обращается и к примерам, взятым из
жидин какого-нибудь авторитетного лица, и к обычаям других
народов, которые ему кажутся разумными н правильными.
Так, «Солон предписывает новобрачной, прежде чем уединиться
с супругом в спальне, съесть плод айвы, вероятно затем, что¬
бы первое впечатление от лица ее и голоса было сладостным и
чарующим» (1). «Катон,— рассказывает Плутарх,— исключил ко¬
го-то из сената за то, что в присутствии дочери тот поцеловал
собственную жену» (13), а Геродот был неправ, по мнению Плу¬
тарха, «сказав, что вместе с одеждой женщина совлекает стыд;
напротив, женщина целомудренная, снимая одежду, и облека¬
ется в стыд» (10). Зато «прав был Еврипид, порицая тех, кто
играет на лире во время попойки», ибо, по мнению Плутарха,
музыка нужна, «чтобы укрощать гнев и смягчать горе» (38).
Из подобного рода суждений, историй, анекдотов, курьез¬
ных происшествий, благородных поступков и весьма условных
по своим моральным свойствам примеров поведения персидских
царей и людей свободного поведения состоит весь трактат «На¬
ставление супругам».
Иной раз примеры Плутарха в контексте моральных настав¬
лений принимают форму вполне самостоятельного рассказа, в
котором не только выразительно обрисованы действующие ли¬
ца, но где в сжатом виде на одной-двух страницах разыгры¬
вается настоящая драма с захватывающим сюжетом и присущей
именно драме патетикой. Так, в диалоге «Об Эроте» уже к са¬
мому концу беседы приводится один пример самоотверженной
женской любви, относящийся ко времени императора Веспасиа-
на и тем самым создающий особую остроту сопричастности
рассказчика невыдуманным событиям.
Это рассказ о любви женщины по имени Эмпона (харак¬
терно переведенному на греческий язык как Героиня) к своему
мужу Сабину, участнику заговора против императора Веспа-
сиана. В конце концов Эмпона была все-таки казнена импе¬
ратором, но поразила всех своей твердостью и горделивой
речью, уязвившей Веспасиана: свою жизнь во тьме под землей
она провела лучше, чем он — царствуя на земле. И что же
38

дальше? Оказывается, судьба распорядилась правильно, завер¬
шив этот трагический сюжет: весь род Веспасиана был истреб¬
лен, а один из сыновей беззаветно любившей мужа Эмионы
недавно, уже взрослым, побывал, как говорит рассказчик,
«у нас в Дельфах».
Это счастливое завершение необходимо для Плутарха, в
лице которого объединились и участник беседы, и почетный
жрец Дельфийского храма, и сам многоопытный писатель,
с удовлетворением завершивший историю великой любви как
раз в тот момент, когда собеседники диалога подходят, между
прочим, к Феспиям, городу, где особенно прославлен Эрот.
Для предварительного и приблизительного ознакомления
с мировоззрением и творчеством Плутарха, как нам представ¬
ляется, приведенных материалов достаточно. Попробуем сделать
общие выводы — не столько ради педантизма изложения, сколь¬
ко из-за огромной пестроты плутарховских материалов, кото¬
рые только с большими трудностями поддаются обобщительной
формулировке.
Плутарх а античная литература. Античное мировоззрение
и античная художественная практика опираются на интуиции
живого, одушевленного и разумного космоса, всегда видимого
и слышимого, всегда чувственно воспринимаемого, вполне ма¬
териального космоса с неподвижной землей посредине и с не¬
бом как областью вечного и правильного движения небесного
свода. Все это, безусловно, предопределено самим характером
социально-исторического развития древнего мира. В то время
как последующие культуры сначала исходили из личности, аб¬
солютной пли относительной, а также из общества и уже потом
приходили к природе и космосу, античная мысль, наоборот,
исходила из наглядной данности чувственно-материального кос¬
моса и уже потом делала из этого выводы для теории личности
и общества. Это навсегда определило собою подчеркнуто ма¬
териальную, то есть архитектурно-скульптурную образность
античных художественных построений, что мы, безусловно, на¬
ходим у Плутарха. Итак, чувственно-материальная космология —
вот исходный пункт мировоззрения и творчества Плутарха.
Плутарх и классический период античной литературы. По¬
скольку античная литература просуществовала больше тыся¬
челетия, она прошла много разных периодов своего развития.
Космология периода классики, а именно высокой классики,—*

это учение о мироздании в платоновском «Тимее». Здесь дана
ясная и отчетливая картина живого и материально-чувственного
космоса со всеми предварительными идеальными принципами
и со всеми подробностями материальной сферики космоса.
Поэтому Плутарх в первую очередь платоник.
Плутарх и эллинизм. За классикой VI—IV вв. до н. э* по¬
следовала та переработка классики, которая обычно именуется
не периодом эллинства, а периодом эллннпзма. Сущность
Эллинизма заключается в субъективной реконструкции класси¬
ческого идеала, в его логической сконструнрованности и эмо¬
ционально-интимной пережитости и охваченности. Поскольку
Плутарх действовал в эпоху эллинизма, его мировоззрение и
художественная практика построены не на чистом платонизме,
но на его субъективистской и имманентно-субъективной ин¬
терпретации. Плутарх — субъективистски настроенный интер¬
претатор платонизма в условиях сохранения космологического
объективизма в целом.
Плутарх и начальный период эллинизма. Плутарх жил не в
век начального эллинизма (III—I вв. до н. э·)» а непосредствен¬
но после него. И тем не менее печать этого начального элли¬
низма решительным образом оказалась характерной для всего
Плутарха. Этот начальный период эллинизма не повлиял на
Плутарха своими тремя философскими школами — стоицизмом,
эпикурейством и скептицизмом. Эти школы возникли как за¬
щитное мероприятие для появившегося тогда индивидуализма
и субъективизма. Нужно было воспитать строгого и сурового
субъекта и охранять его внутренний покой перед нараставшей
тогда громадой эллинистически-римских империй. Плутарх ока¬
зался чуждым и сурового ригоризма стоиков, и беззаботного
наслажденчества эпикурейцев, и полного отказа от всякого ло¬
гического конструирования у стоиков.
Из всех аспектов нараставшего тогда субъективизма Плу¬
тарху оказалась ближе всего малая, скромная и простая чело¬
веческая личность с ее повседневными привязанностями, с ее
любовью к семье и к родным местам и с ее мягким, сердечным
патриотизмом. Короче говоря, от этого начального периода эл¬
линизма к Плутарху перешел бытовизм и добродушный мора¬
лизм. Другими словами, Плутарх был благодушным платоником,
для которого гораздо ближе оказались бытописательно-морали¬
стические формы вместо грандиозных и величественных форм
40

классического платонизма и с интерпретацией его в духе мяг¬
косердечно н искренне настроенного бытописателя ii моралиста.
Наконец, кроме прямой критики трех философских школ
начального эллинизма и кроме бытописательной моралистики
малого человека, Плутарх унаследовал от раннего эллинизма
еще и ту смелость прогрессировавшего субъективизма, которая
потребовала всерьез учитывать зло в природе, личности и об¬
ществе вопреки безраздельному космологическому оптимизму.
Именно скромный и обывательски настроенный Плутарх тре¬
бовал признания не только доброй, но и злой души мира. В этом
смысле он осмеливался критиковать даже и самого Платона.
Итак, субъективистски настроенный интерпретатор Платона,
Плутарх употребил эту интерпретацию для защиты малого и
скромного человека, для постоянного бытовизма и морализма
и для признания за злом (а не тоюко за одним добром) ко¬
лоссальной космической силы.
Плутарх и эллинское возрождение II в. н. э. Плутарх, жив¬
ший на рубеже I—II вв. н. э·, невольно оказывался не только
под влиянием раннего эллинизма, но и под влиянием того более
позднего эллинизма, который в античной науке получил на¬
звание века эллинского возрождения. Необходимо отдавать се¬
бе строгий отчет в том, что такое это эллинское возрождение-,
в чем Плутарх с ним сходствует и в чем резко различествует.
Если брать эллинское возрождение как принцип, то это не
могло быть буквальной реставрацией несколько столетий назад
отжившей классики. Это было превращением классик?! не
в буквальную, то есть не в буквально жизненную, но только
и эстетическую предметность, в самодовлеющее и вполне изо¬
лированное созерцание давно минувшей красоты. Таким чистым
эстетиком Плутарх никогда не был, и такая изолированная са¬
модовлеющая эстетическая предметность всегда была ему глу¬
боко чужда. Он не был способен на тонко-чувственный импрес¬
сионизм Филостратов, на захлебывание интересными филоло¬
гическими пустяками Атенея, сухое и методическое описатель¬
ство мифографов или беспардонную юмористику мифологиче¬
ских зарисовок у Лукиана.
Может быть, некоторым отдаленным результатом эллин¬
ского возрождения, характерно именуемого еще и как вторая
софистика, было очень частое у Плутарха многословие, дохо^
дившее у него иной раз до какой-то праздной болтовни. Это бы¬
41

ла у него не просто болтливость, но опять-таки защитная мера
для охраны нрав обыденного человека на свое существование,
на свои пусть мелкие, но зато чисто человеческие потребности
и настроения.
Подлинная значимость эллинского возрождения для Плу¬
тарха. ЭТУ подлинную значимость необходимо констатировать
в том, каким методом пользуется Плутарх в своей склонности
к возрожденческой методологии. Именно наглядно данная, со¬
зерцательно самодовлеющая и эстетически изолированная пред¬
метность никогда не использовалась Плутархом буквально, ни¬
когда не была для него «чистым» искусством, никогда пе была
искусством для искусства. В этом эстетически-изолированном
самодовлении, с виду вполне бескорыстном и ни в чем жиз¬
ненно не заинтересованном, Плутарх всегда почерпал силы имен¬
но для жизни. Такое эстетическое самодовление всегда его
оживляло, освежало, укрепляло, освобождало от суеты и мело¬
чей, всегда преобразующе действовало на психику, на общест¬
во, облегчая борьбу, просветляя суету и осмысливая житейские
невзгоды и трагическую безвыходность. Вот почему бытовизм
и морализм у Плутарха всегда пересыпаны мифологическими и
литературными примерами, легендами, баснями и произвольно
выдуманными ситуациями, анекдотами и острыми словечками,
на первый взгляд как будто нарушающими ровно текущее из¬
ложение и как бы беспредметно уводящими в сторону. Вся эта
мифология и литература, все эти анекдоты и остроумные ситуа¬
ции никогда и нигде не имели для Плутарха самостоятельного
значения, и в этом смысле они привлекались вовсе не для целей
изолированного самолюбования. Все это внедрялось в жизнен¬
ную практику реально действующего человека, все это разобла¬
чало низкую и бездарную природу порочных людских страстей,
н все это облегчало, освежало, возвышало и умудряло самого
обыкновенного маленького человека. Таким образом, возрожден¬
ческо-эллинская теория искусства для искусства, не отнимая
у человека его нрав на повседневность, сразу и одновременно
оказывалась и эстетически-самодовлеющей, и возвышаюгцей мо¬
рально, укрепляющей духовно. Платонизм в этом смысле пре¬
терпел у Плутарха еще новое преображение, и классическая
космология, не теряя своей возвышенной красоты, стала оправ¬
данием для бытового человека.
Антиномико-синтетический характер мировоззрения гг твор¬
42

чества Плутарха. В результате вашего обследования обширного
литературного наследия Плутарха необходимо сказать, что в
настоящее время для филолога является подлинным грехопаде¬
нием сводить творчество Плутарха к какому-нибудь одиому
абстрактному принципу. Правда, его социально-историческая
основа, хронологически весьма точная, повелительно требует
рассматривать его как переход от начального эллинизма к бо¬
лее зрелому эллинизму, именно — к эллинскому возрождению
II в. н. э* Но это уже слишком общий принцип. Ближайшее
рассмотрение его мировоззрительных и творческих результатов
свидетельствует о том, что Плутарх — это чрезвычайно ослож?
ценный платопик, не смогший подняться до платонического
монизма, но зато использовавший его многочисленные идеоло¬
гические оттенки, часто противоречивые и делавшие этот пла¬
тонизм неузнаваемым. В приблизительном перечислении вот
в каком виде можно было бы представить все эти противоре¬
чивые и в полном смысле слова антиномические черты Плутар¬
ха с его синтетизмом, если не всегда философским, то всегда
ясным и простым, благодушным и добродушным, наивным и
мудрым. Именно, у Плутарха совмещались универсализм и ин¬
дивидуализм, космологизм и бытовизм, монументальность н
повседневность, необходимость и свобода, героизм и морализм,
торжественность и бытовая проза, идеологическое единство и
неимоверная пестрота изображений, самодовлеющая созерца¬
тельность и практическая фактография, монизм и дуализм,
стремление материи к совершенству. Все искусство историка
античной литературы и философии в отношении Плутарха в
том и заключается, чтобы вскрыть и социально-исторически
обосновать именно этот антиномико-синтетический характер его
мировоззрения и творчества. Для такого искусства требуется
привлечение огромных материалов, и сейчас к этому можно
только отдаленно приближаться.
Плутарх и конек, эллинизма. Плутарх находился под силь¬
ным влиянием эллинского возрождения, хотя использовал он
его для обоснования прав повседневного человека. Но от чего
Плутарх уж безусловно был далек — это от грандиозного за¬
вершения всего эллинизма в последние четыре века античности,
когда зародилась, процветала и приходила в упадок философ¬
ская школа неоплатоников. Эти неоплатоники тоже не могли
признать в качестве окончательной теорию самодовлеющего
43

созерцания. Они доводили до конца это чисто поэтическое са-
модовление, домысливая его до того логического конца, когда
поэтический и чисто умственный образ вместо метафоры ста¬
новился живой действительностью, живой вещью и самостоя¬
тельно действующей субстанцией. Но поэтический образ, дан¬
ный как самостоятельная материальная субстанция, есть уже
миф; и неоплатонизм III—VI вв. н. э* как раз и стал именно
диалектикой мифа. У Плутарха отношение к мифам было поло¬
жительное, но не в смысле признания в них первичных суб¬
станций самого бытия. Мифы для него, в конце концов, тоже
остались на ступени метафорического морализма, хотя, конеч¬
но, все еще уходящими в космологические глубины.
Это был скромный человек. А завоевал мировую славу. Вот
попробуйте-ка.
А. Лосев

СРАВНИТЕЛЬНЫЕ
ЖИЗНЕОПИСАНИЯ

Александр и Цезарь
АЛЕКСАНДР
I.	Описывая в этой книге жизнь царя Александра и жизнь
Цезаря, победителя Помпея, мы из-за множества событий, кото¬
рые предстоит рассмотреть, не предпошлем этим жизнеописа¬
ниям иного введения, кроме просьбы к читателям не винить нас
за то, что мы перечислим не все знаменитые подвиги этих лю¬
дей, не будем обстоятельно разбирать каждый из них в отдель¬
ности, и наше изложение по большей части будет кратким. Мы
пишем не историю, а жизнеописания, и не всегда в самых слав¬
ных деяниях бывает видна добродетель или порочность, но часто
какой-нибудь ничтожный поступок, слово или шутка лучше обна¬
руживают характер человека, чем битвы, в которых гибнут де¬
сятки тысяч, руководство огромными архмиями и осады городов.
Подобно тому, как художники, мало обращая внимания на про¬
чие части тела, добиваются сходства благодаря точному изобра¬
жению лица и выражения глаз, в которых проявляется характер
человека, так и нам пусть будет позволено углубиться в изуче¬
ние признаков, отражающих душу человека, и на основании
47

Этого составлять каждое жизнеописание, предоставив другим вос¬
певать великие дела и битвы.
II.	Происхождение Александра не вызывает никаких споров:
со стороны отца он вел свой род от Геракла через Карана, а со
стороны матери — от Эака через Неоптолема. Сообщают, что
Филипп был посвящен в Самофракийские таинства одновременно
с Олимпиадой, когда он сам был еще отроком, а она девочкой,
потерявшей своих родителей. Филипп влюбился в нее и сочетал¬
ся с ней браком, добившись согласия ее брата Арибба. Накануне
той ночи, когда невесту с женихом закрывали в брачном покое,
Олимпиаде привиделось, что раздался удар грома и молния уда¬
рила ей в чрево, и от этого удара вспыхнул сильный огонь; языки
пламени побежали во всех направлениях и затем угасли. Спустя
некоторое время после свадьбы Филиппу приснилось, что он за¬
печатал чрево жены: на печати, как ему показалось, был выре¬
зан лев. Все предсказатели истолковывали этот сон в том смысле,
что Филиппу следует строже охранять свои супружеские права,
но Аристандр из Тельмесса сказал, что Олимпиада беременна,
ибо ничего пустого не запечатывают, и что беременна она сы¬
ном, который будет обладать отважным, львиным характером.
Однажды увидели также змея, который лежал, вытянувшись
вдоль тела спящей Олимпиады; говорят, что это больше, чем что-
либо другое, охладило влечение и любовь Филиппа к жене и он
стал реже проводить с нею ночи — то ли потому, что боялся,
как бы женщина его не околдовала или же не опоила, то ли
считая, что она связана с высшим существом, и потому избегая
близости с ней. О том же самом существует и другой рассказ.
Издревле все женщины той страны участвуют в орфических таин¬
ствах и в оргиях в честь Диониса; участниц таинств называют
клодонками и мималлонками, а действия их во многом сходны
с обрядами эдонянок, а также фракиянок, живущих у подножья
Гема (этим последним, по-моему, обязано своим происхожде¬
нием слово «фрэскэуэйн», служащее для обозначения неумерен¬
ных, сопряженных с излишествами священнодействий). Олим¬
пиада ревностнее других была привержена этим таинствам и
неистовствовала совсем по-варварски; во время торжественных
шествий она несла больших ручных змей, которые часто наводили
страх на мужчин, когда, выползая из-под плюща и 113 священ¬
ных корзин, они обвивали тирсы и венки женщин.
48

ΙΗ. После явившегося ему знамения Филипп отправил в Дель¬
фы мегалополитанца Херона, и тот привез оракул Аполлона,
предписывавший приносить жертвы Аммону и чтить этого бога
больше всех других. Говорят еще, что Филипп потерял тот глаз»
которым он, подглядывая сквозь щель в двери, увидел бога, спав¬
шего в образе змея с его женой. Как сообщает Эратосфен, Олим¬
пиада, провожая Александра в поход, ему одному открыла тайну
его рождения и настоятельно просила его не уронить величия
своего происхождения. Другие историки, наоборот, рассказыва¬
ют, что Олимпиада опровергала эти толки и восклицала неред¬
ко: «Когда же Александр перестанет оговаривать меня перед
Герой?»
Александр родился в шестой день месяца гекатомбеона, кото¬
рый у македонян называется лой, в тот самый день, когда был
сожжен храм Артемиды Эфесской. Ilo этому поводу Гегесий из
Магнесии произнес остроту, от которой веет таким холодом, что
он мог бы заморозить пламя пожара, уничтожившего храм. «Нет
ничего удивительного,— сказал он,— в том, что храм Артемиды
сгорел: ведь богиня была в это время занята, помогая Александру
появиться на свет». Находившиеся в Эфесе маги считали несча¬
стье, приключившееся с храмом, предвестием новых бед; они бе¬
гали по городу, били себя по лицу и кричали, что этот день по¬
родил горе и великое бедствие для Азии. Филипп, который только
что завоевал Потидею, одновременно получил три известия: во-
первых, что Парменион в большой битве победил иллирийцев,
во-вторых, что принадлежавшая ему скаковая лошадь одержала
победу на Олимпийских играх, и, наконец, третье — о рождении
Александра. Вполне понятно, что Филипп был сильно обрадован,
а предсказатели умножили его радость, объявив, что сын, рожде-
ние которого совпало с тремя победами, будет непобедим.
IV.	Внешность Александра лучше всего передают статуи Ли¬
сиппа, и сам он считал, что только этот скульптор достоин ваять
его изображения. Этот мастер сумел точно воспроизвести то, че¬
му впоследствии подражали многие из преемников и друзей ца¬
ря,— легкий наклон шеи влево и томность взгляда. Апеллес, ри¬
суя Александра в образе громовержца, не передал свойственный
царю цвет кожи, а изобразил его темнее, чем он был на самом
деле. Как сообщают, Александр был очень светлым, и белизна
его кожи переходила местами в красноту, особенно на груди и
на лице. Кожа Александра очень приятно пахла, а изо рта и от
49

всего тела исходило благоухание, которое передавалось его одеж¬
де,— это я читал в воспоминаниях Аристоксена. Причиной этого,
возможно, была температура его тела, горячего и огненного, ибо,
как думает Феофраст, благовоние возникает в результате воздей¬
ствия теплоты на влагу. Поэтому больше всего благовоний, и при¬
том самых лучших, производят сухие и жаркие страны, ибо солнце
удаляет с поверхности тел влагу, которая дает пищу гниению.
Этой же теплотой тела, как кажется, порождалась у Александра
и склонность к пьянству и вспыльчивость.
Еще в детские годы обнаружилась его воздержность: будучи
во всем остальном неистовым и безудержным, он был равноду¬
шен к телесным радостям и предавался им весьма умеренно, че¬
столюбие же Александра приводило к тому, что его образ мыслей
был не по возрасту серьезным и возвышенным. Он любил не вся¬
кую славу и искал ее не где попало, как это делал Филипп, по¬
добно софисту хваставшийся своим красноречием и увековечив¬
ший победы своих колесниц в Олимпии изображениями на мо¬
нетах. Однажды, когда приближенные спросили Александра, отли¬
чавшегося быстротой ног, не пожелает ли он состязаться в беге
на Олимпийских играх, он ответил: «Да, если моими соперника¬
ми будут цари!» Вообще Александр, по-видимому, не любил атле¬
тов: он устраивал множество состязаний трагических поэтов, флей¬
тистов, кифаредов и рапсодов, а также различные охотничьи
соревнования и бои на палках, но не проявлял интереса к ку¬
лачным боям или к панкратию и не назначал наград их уча¬
стникам.
V.	Когда в отсутствие Филиппа в Македонию прибыли послы
персидского царя, Александр, не растерявшись, радушно их при¬
нял; он настолько покорил послов своей приветливостью и тем,
что не задал ни одного детского или малозначительного вопроса,
а расспрашивал о протяженности дорог, о способах путешествия
в глубь Персии, о самом царе — каков он в борьбе с врагами,
а также о том, каковы силы и могущество персов, что они немало
удивлялись и пришли к выводу, что прославленные способности
Филиппа меркнут перед величием замыслов и стремлений этого
мальчика. Всякий раз, как приходило известие, что Филипп за¬
воевал какой-либо известный город или одержал славную победу,
Александр мрачнел, слыша это, и говорил своим сверстникам;
«Мальчики, отец успеет захватить все, так что мне вместе с вами
не удастся совершить ничего великого и блестящего». Стремясь
50

не к наслаждению и богатству, а к доблести и славе, Александр
считал, что чем больше получит он от своего отца, тем мень¬
ше сможет сделать сам. Возрастание македонского могущества
порождало у Александра опасения, что все великие деяния бу¬
дут совершены до него, а он хотел унаследовать власть, чрева¬
тую не роскошью, удовольствиями и богатством, но битвами, вой¬
нами и борьбою за славу.
Само собой разумеется, что образованием Александра занима¬
лись многочисленные воспитатели, наставники и учителя, во гла¬
ве которых стоял родственник Олимпиады Леонид, муж сурового
нрава; хотя сам Леонид и не стыдился звания воспитателя и
дядьки, звания по существу прекрасного и достойного, но из ува¬
жения к нему и его родственным связям все называли его руко¬
водителем и наставником Александра. Дядькой же по положе¬
нию и по званию был Лисимах, акарнанец родом. В ртом челове¬
ке не было никакой утонченности, но лишь за то, что он себя
называл Фениксом, Александра — Ахиллом, а Филиппа — Леле¬
ем, его высоко пенили и среди воспитателей он занимал второе
место.
VI.	Фессалиец Филоник привел Филиппу Букефала, предлагая
продать его за тринадцать талантов, и, чтобы испытать коня, его
вывели на поле. Букефал оказался диким и неукротимым; никто
из свиты Филиппа не мог заставить его слушаться своего голоса,
никому не позволял он сесть на себя верхом и всякий раз взви¬
вался на дыбы. Филипп рассердился и приказал увести Букефала,
считая, что объездить его невозможно. Тогда присутствовавший
при ртом Александр сказал: «Какого коня теряют эти люди толь¬
ко потому, что по собственной трусости и неловкости не могут
укротить его». Филипп сперва промолчал, но когда Александр не¬
сколько раз с огорчением повторил эти слова, царь сказал: «Ты
упрекаешь старших, будто больше их смыслишь или лучше уме¬
ешь обращаться с конем». —«С этим, по крайней мере, я справ¬
люсь лучше, чем кто-либо другой»,— ответил Александр. «А если
не справишься, какое наказание понесешь ты за свою дерзость?»—
спросил Филипп. «Клянусь Зевсом,— сказал Александр,— я запла¬
чу то, что стоит конь!» Поднялся смех, а затем отец с сыном
побились об заклад на сумму, равную цене коня. Александр сра¬
зу подбежал к коню, схватил за узду и повернул мордой к солн¬
цу: по-видимому, он заметил, что конь пугается, видя впереди
себя колеблющуюся тень. Некоторое время Александр пробежал
5/

рядом с конем, поглаживая его рукой. Убедившись, что Букефал
успокоился и дышит полной грудью, Александр сбросил с себя
плащ и легким прыжком вскочил на коня. Сперва, слегка натя¬
нув поводья, он сдерживал Букефала, не нанося ему ударов н>.не
дергая за узду. Когда же Александр увидел, что норов коня не
грозит больше никакою бедой и что Букефал рвется вперед, он
дал ему волю и даже стал понукать его громкими восклицания¬
ми и ударами ноги. Филипп и его свита молчали, объятые трево¬
гой, но когда Александр, по всем правилам повернув коня, воз¬
вратился к ним, гордый и ликующий, все разразились гром¬
кими криками. Отец, как говорят, даже прослезился от радо¬
сти, поцеловал сошедшего с коня Александра и сказал: «Ищи,
сын мой, царство по себе, ибо Македония для тебя слишком
мала!»
VII.	Филипп видел, что Александр от природы упрям, а когда
рассердится, то не уступает никакому насилию, но зато разум¬
ным словом его легко можно склонить к принятию правильного
решения; поэтому отец старался больше убеждать, чем приказы¬
вать. Филипп не решался полностью доверить обучение и воспи¬
тание сына учителям музыки и других наук, входящих в круг
общего образования, считая, что дело эго чрезвычайно сложное
и, как говорит Софокл,
Кормило нужно тут и твердая узда.
Поэтому царь призвал Аристотеля, самого знаменитого и уче¬
ного из греческих философов, а за обучение расплатился с ним
прекрасным и достойным способом: Филипп восстановил им же
самим разрушенный город Стагиру, откуда Аристотель был ро¬
дом, и возвратил туда бежавших или находившихся в рабстве
граждан. Для занятий и бесед он отвел Аристотелю и Александру
рощу около Миезы, посвященную нимфам, где и поныне показы¬
вают каменные скамьи, на которых сидел Аристотель, и тенистые
места, где он гулял со своим учеником. Александр, по-видимому,
не только усвоил учения о нравственности и государстве, но приоб¬
щился и к тайным, более глубоким учениям, которые философы
называли «устными» или «скрытыми» и не предавали широкой
огласке. Находясь уже в Азии, Александр узнал, что Аристотель
некоторые из этих учений обнародовал в книгах, и написал ему
откровенное письмо в защиту философии, текст которого гла¬
сит: «Александр Аристотелю желает благополучия! Ты поступил
52

неправильно, обнародовав учения, предназначенные только для
устного преподавания. Чем же будем мы отличаться от остальных
людей, если те самые учения, на которых мы были воспитаны,
сделаются общим достоянием? Я хотел бы превосходить других
не столько могуществом, сколько знаниями о высших предметах.
Будь здоров». Успокаивая уязвленное честолюбие Александра,
Аристотель оправдывается, утверждая, что эти учения хотя и об¬
народованы, но Вхместе с тем как бы и не обнародованы. В самом
деле, сочинение о природе было с самого начала предназначено
для людей образованных и совсем не годится ни для преподава¬
ния, ни для самостоятельного изучения.
VIII. Мне кажется, что и любовь к врачеванию Александру бо¬
лее, чем кто-либо другой, внушил Аристотель. Царь интересовался
не только отвлеченной стороной этой науки, но, как можно за¬
ключить из его писем, приходил на помощь заболевшим друзьям,
назначая различные способы лечения и лечебный режим. Вообще
Александр от природы был склонен к изучению наук и чтению
книг. Он считал, и нередко говорил об этом, что изучение «Илиа¬
ды»— хорошее средство для достижения военной доблести. Спи¬
сок «Илиады», исправленный Аристотелем и известный под назва¬
нием «Илиада из шкатулки», он всегда имел при себе, храня его
под подушкой вместе с кинжалом, как об этом сообщает Онеси-
крит. Так как в глубине Азии Александр не имел под рукой ни¬
каких иных книг, Гарпал по приказу царя прислал ему сочине¬
ния Филиста, многие из трагедий Еврипида, Софокла и Эсхила,
а также дифирамбы Телеста и Филоксена. Александр сначала
восхищался Аристотелем и, по его собственным словам, любил
учителя не меньше, чем отца, говоря, что Филиппу он обязан
тем, что живет, а Аристотелю тем, что живет достойно. Впослед¬
ствии царь стал относиться к Аристотелю с подозрительностью,
впрочем не настолько большою, чтобы причинить ему какой-либо
вред, но уже самое ослабление его любви и привязанности к фи¬
лософу было свидетельством отчуждения. Однако врожденные и
привитые ему с детства рвение и страсть к философии не угасли
в душе Александра, как это доказывают почести, оказанные им
Анаксарху, пятьдесят талантов, посланные Ксенократу, и заботы
о Дандамиде и Калане.
IX. Когда Филипп пошел походом против византийцев, Алек¬
сандр, которому было только шестнадцать лет, остался правителем
Македонии и ему была доверена государственная печать. За это
53

время Александр покорил восставших медов, захватил их город,
изгнал оттуда варваров и, заселив его переселенцами из различ¬
ных мест, назвал Александрополем. Александр участвовал также
в битве с греками при Херонее и, говорят, первый бросился в бой
со священным отрядом фиванцев. И в наши дни показывают ста¬
рый дуб у реки Кефиса — так называемый дуб Александра, возле
которого стояла его палатка; неподалеку находятся могилы ма¬
кедонян. За все это Филипп, естественно, очень любил сына, так
что даже радовался, когда македоняне называли Александра своим
царем, а Филиппа полководцем.
Однако неприятности в царской семье, вызванные браками
и любовными похождениями Филиппа, перешагнули за пределы
женской половины его дома и стали влиять на положение дел в
государстве; это порождало многочисленные жалобы и жестокие
раздоры, которые усугублялись тяжестью нрава ревнивой и скорой
на гнев Олимпиады, постоянно восстанавливавшей Александра
против отца. Самая сильная ссора между ними произошла по ви¬
не Аттала на свадьбе Клеопатры, молодой девушки, с которой
Филипп вступал в брак, влюбившись в нее несмотря на свой воз¬
раст. Аттал, дядя невесты, опьянев во время пиршества, стал при¬
зывать македонян молить богов, чтобы у Филиппа и Клеопатры
родился законный наследник престола. Взбешенный этим Алек¬
сандр вскричал: «Так что же, негодяй, я, по-твоему, незаконно¬
рожденный, что ли?» — и швырнул в Аттала чашу. Филипп бро¬
сился на сына, обнажив меч, но, по счастью для обоих, гнев и
вино сделали свое дело: царь споткнулся й упал. Александр, из¬
деваясь над отцом, сказал: «Смотрите, люди! Этот человек, ко¬
торый собирается переправиться из Европы в Азию, растянулся,
переправляясь от ложа к ложу». После этой пьяной ссоры Алек¬
сандр забрал Олимпиаду и, устроив ее жить в Эпире, ^‘ам посе¬
лился в Иллирии. В это врем я коринфянин Д ем арат, связанный
с царским домом узами гостеприимства и пользовавшийся поэто¬
му правом свободно говорить с царем, приехал к Филиппу. После
первых приветствий и обмена любезностями Филипп срросил
его, как ладят между собою греки. «Что и говорить, Филипп,
кому, как не тебе, заботиться о Греции,— отвечал Демарат,—
тебе, который в свой собственный дом внес распрю и беды!» Эти
слова заставили Филиппа одуматься, и он послал за Александ¬
ром, уговорив его, через посредничество Демарата, вернуться
домой.
ΰί

X. Когда Пиксодар, сатрап Карии, стремясь заключить воен¬
ный союз с Филиппом, задумал породниться с ним и предложил
свою старшую дочь в жены сыну царя Арридею, он послал с этой
целью в Македонию Аристокрита. Опять пошли разговоры; и
друзья и мать Александра стали клеветать на его отца, утверж¬
дая, будто Филипп блестящей женитьбой и сильными связями
хочет обеспечить Арридею царскую власть. Весьма обеспокоен¬
ный этим, Александр послал трагического актера Фессала в Ка-
рию, поручив ему убедить Пиксодара отвергнуть незаконнорож¬
денного и к тому же слабоумного Арридея, а вместо этого по¬
родниться с Александром. Этот план понравился Пиксодару го¬
раздо больше первоначального. Узнав об этом, Филипп...1 вошел
в комнату Александра вместе с одним из его близких друзей —
Филотом, сыном Пармениона. Царь горько корил сына и резко
бранил его, называя человеком низменным, недостойным своего
высокого положения, раз он хочет стать зятем карийца, подвласт¬
ного царю варваров. Коринфянам же Филипп написал, чтобы они,
заковав Фессала в цепи, прислали его в Македонию. Из осталь¬
ных друзей Александра Филипп изгнал из Македонии Гарпала,
Неарха, а также Зригия и Птолемея; впоследствии Александр вер¬
нул их и осыпал величайшими почестями.
Когда Павсаний, потерпевший жестокую обиду из-за Аттала
и Клеопатры, не нашел справедливости у Филиппа и убил его, то
в этом преступлении больше всего обвиняли Олимпиаду, утверж¬
дая, будто она подговорила и побудила к действию разъяренного
молодого человека. Обвинение коснулось и Александра; шли тол¬
ки, что, когда после нанесенного ему оскорбления Павсаний встре¬
тил Александра и пожаловался ему на свою судьбу, тот ответил
стихом из «Медеи»:
Всем отомстить — отцу, невесте, жениху.
Тем не менее, разыскав участников заговора, Александр наказал
их и очень возмущался тем, что Олимпиада в его отсутствие же¬
стоко расправилась с Клеопатрой.
XI. Итак, двадцати лет от роду Александр получил царство,
которому из-за сильной зависти и страшной ненависти соседей
грозили со всех сторон опасности. Варварские племена не хотели
быть рабами, но стремились восстановить искони существовавшую
1 Текст испорчен.

у них царскую власть; что же касается Греции, то Филипп,
покоривший ее силой оружия, не успел принудить греков сми¬
риться и покорно нести свое бремя. Филипп только перевернул
и смешал там все, оставив страну в великом разброде и волне¬
нии, вызванном непривычным порядком вещей. Все это внушало
македонянам опасения, и они считали, что Александру вовсе не
следует вмешиваться в дела Греции и прибегать там к насилию,
а восставших варваров надо привести к покорности, не обра¬
щаясь к жестоким мерам и стараясь пресекать попытки к пере¬
вороту в самом зародыше. Александр придерживался противо¬
положного мнения и стремился добиться безопасности и спасти
положение дерзостью и неустрашимостью, так как полагал, что,
прояви он хоть малейшую уступчивость — и все враги тотчас на
него набросятся. Волнениям среди варваров и войнам в их зем¬
лях он сразу же положил конец, быстро пройдя с войском вплоть
до реки Истра, где он в большой битве разбил царя трибаллов
Сирма. Узнав, что фиванцы восстали и что афиняне в союзе
с ними, Александр немедленно повел свои войска через Фермо¬
пилы и объявил, что он хочет, чтобы Демосфен, который назвал
его мальчиком, когда он воевал с иллирийцами и трибаллами,
и подростком, когда он достиг Фессалии, увидел его мужчиной
под стенами Афин. Подойдя к Фивам, Александр, желая еще раз
дать жителям возможность раскаяться в содеянном, потребовал
выдать только Феника и Протита и обещал безнаказанность тем,
кто перейдет на его сторону. Фиванцы, с своей стороны, потре¬
бовали выдачи Филота и Антипатра и призвали тех, кто хочет
помочь освобождению греков, перейти на их сторону. Тогда Алек¬
сандр приказал македонянам начать сражение. Фиванцы бились
с мужеством и доблестью, превышавшими их силы, оказывая со¬
противление врагу во много раз более многочисленному. Однако,
когда македонский гарнизон, занимавший Кадмею, выйдя из кре¬
пости, напал на них с тыла, большинство фиванцев попало в
окружение и погибло в битве. Город был взят, разграблен и стерт
с лица земли. Александр рассчитывал, что греки, потрясенные та¬
ким бедствием, впредь из страха будут сохранять спокойствие;
кроме того, он оправдывал свои действия тем, что удовлетворил
своих союзников, ибо фокейцы и платейцы выдвигали против фи¬
ванцев ряд обвинений. Пощадив только жрецов, граждан, связан¬
ных с македонянами узами гостеприимства, потомков Пиндара,
а также тех, кто голосовал против восстания, Александр продал
56

всех остальных в рабство, а их оказалось более тридцати тысяч.
Убитых было более шести тысяч.
XII. Среди многочисленных бедствий и несчастий, постигших
город* произошло следующее. Несколько фракийцев ворвались в
дом Тимоклеи, женщины добродетельной и пользовавшейся доб¬
рой славой. Пока фракийцы грабили имущество Тимоклеи, их
предводитель насильно овладел женщиной, а потом спросил ее,
не спрятала ли она где-нибудь золото или серебро. Тимоклея от¬
ветила утвердительно и, отведя фракийца в сад, показала колодец,
куда, по ее словам, она бросила во время взятия города самые
ценные из своих сокровищ. Фракиец наклонился над колодцем,
чтобы заглянуть туда, а Тимоклея, став сзади, столкнула его вниз
и бросала камни до тех пор, пока не убила врага. Когда связан¬
ную Тимоклею привели к Александру, уже по походке и осанке
можно было судить о величии духа этой женщины — так спокойно
и бесстрашно следовала она за ведущими ее фракийцами. На во¬
прос царя, кто она такая, Тимоклея ответила, что она сестра пол¬
ководца Теагена, сражавшегося против Филиппа за свободу гре¬
ков и павшего при Херонее. Пораженный ее ответом и тем, что
она сделала, Александр приказал отпустить на свободу и женщи¬
ну, и ее детей.
XIII. Александр заключил мир с афинянами, несмотря на то
что они проявили большое сочувствие к бедствию, постигшему
Фивы: уже начав справлять таинства, они в знак траура отменили
праздник и оказали всяческую поддержку беглецам из Фив. То ли
потому, что Александр, подобно льву, уже насытил свой гнев, то
ли потому, что он хотел противопоставить жесточайшему и бес¬
человечнейшему деянию милосердный поступок, однако царь не
только простил афинянам все их провинности, но даже дал им
наказ внимательно следить за положением дел в стране: по его
мысли, в том случае, если бы с ним случилась беда, именно Афи¬
нам предстояло править Грецией. Говорят, что впоследствии Алек¬
сандр не раз сожалел о несчастье фиванцев и это заставляло его
со многими из них обходиться милостиво. Более того, убийство
Клита, совершенное им в состоянии опьянения, и трусливый от¬
каз македонян следовать за ним против индийцев, отказ, который
оставил его поход незавершенным, а славу неполной,— все это
Александр приписывал гневу и мести Диониса. Из оставшихся
в живых фиванцев не было ни одного, кто бы впоследствии ири-
0*7

дя к царю и попросив у него что-нибудь, получил отказ. Вот то,
что касается Фив.
XIV. Собравшись на Истме и постановив вместе с Александ¬
ром идти войной на персов, греки провозгласили его своимпвож-
дем. В связи с этим многие государственные мужи и философы
приходили к царю и выражали свою радость. Александр предпо¬
лагал, что так же поступит и Диоген из Синопы, живший тогда
возле Коринфа. Однако Диоген, нимало не заботясь об Александ¬
ре, спокойно проводил время в Крании, и царь отправился к нему
сам. Диоген лежал и грелся на солнце. Слегка приподнявшись
при виде такого множества приближающихся к нему людей, фи¬
лософ пристально посмотрел на Александра. Поздоровавшись, царь
спросил Диогена, нет ли у него какой-нибудь просьбы. «Отступи
чуть в сторону,— ответил тот,— не заслоняй мне солнца». Гово¬
рят, что слова Диогена произвели на Александра огромное впе¬
чатление и он был поражен гордостью и величием души этого че¬
ловека, отнесшегося к нему с таким пренебрежением. На обрат¬
ном пути он сказал своим спутникам, шутившим и насмехавшимся
над философом: «Если бы я не был Александром, я хотел бы
быть Диогеном».
Желая вопросить бога о предстоящем походе, Александр при¬
был в Дельфы. Случилось так, что его приезд совпал с одним из
несчастливых дней, когда закон не позволяет давать пред¬
сказания. Сначала Александр послал за прорицательницей, но
так как она, ссылаясь на закон, отказалась прийти, Александр
пошел за ней сам, чтобы силой притащить ее в храм. Тогда жри¬
ца, уступая настойчивости царя, воскликнула: «Ты непобедим, сын
мой!» Услышав это, Александр сказал, что не нуждается больше
в прорицании, так как уже получил оракул, который хотел полу¬
чить.
Когда Александр выступил в поход, среди прочих знамений,
которые явило ему божество, было вот какое: в эти дни с нахо¬
дившейся в Либетрах деревянной статуи Орфея (она была сде¬
лана из кипарисового дерева) обильно капал пот. Все боялись
Этого знамения, но Ариотандр призвал не терять мужества, го¬
воря, что Александр совершит подвиги, достойные песен и ска¬
заний, и тем заставит потеть и трудиться певцов и сочинителей
гимнов.
XV. Войско Александра состояло, по сообщению тех, которые
указывают наименьшее число, из тридцати тысяч пехотинцев и
58

четырех тысяч всадников, а по сведениям тех, которые называют
наибольшее,— из сорока трех тысяч пехотинцев и пяти тысяч
всадников. Средств на содержание войска у Александра было, как
сообщает Аристобул, не более семидесяти талантов; по словам
Дурида, продовольствия было только на тридцать дней; кроме
того, по сведениям Онесикрита, царь задолжал двести талантов-
11 есмотря на то, что при выступлении Александр располагал столь
немногим и был стеснен в средствах, царь прежде, чем взойти на
корабль, разузнал об имущественном положении своих друзей и
одного наделил поместьем, другого — деревней, третьего — дохо¬
дами с какого-нибудь поселения или гавани. Когда, наконец,
почти все царское достояние было распределено и роздано, Пер¬
ди кка спросил его: «Что же, царь, оставляешь ты себе?»—«На¬
дежды!»— ответил Александр. «В таком случае,— сказал Пер-
дикка,— и мы, выступающие вместе с тобой, хотим иметь в них
долю». Пердикка отказался от пожалованного ему имущества, и
некоторые из друзей Александра последовали его примеру. Тем
же, кто просил и принимал его благодеяния, Александр дарил
охотно, и таким образом он роздал почти все, чем владел в Ма¬
кедонии.
С такой решимостью и таким образом мыслей Александр пе¬
реправился через Геллеспонт. Прибыв к Илиону, Александр при¬
нес жертвы Афине и совершил возлияния героям. У надгробия
Ахилла он, согласно обычаю, умастил тело и нагой состязался
с друзьями в беге вокруг памятника; затем, возложив венок, он
сказал, что считает Ахилла счастливцем, потому что при жизни
он имел преданного друга, а после смерти — великого глашатая
своей славы. Когда царь проходил по Илиону и осматривал досто¬
примечательности, кто-то спросил его, не хочет ли он увидеть
лиру Александра. Царь ответил, что она его нисколько не инте¬
ресует, разыскивает же он лиру Ахилла, под звуки которой тот
воспевал славу и подвиги доблестных мужей.
XVI.	Между тем полководцы Дария собрали большое войско
и построили его у переправы через Гранин. Сражение было неиз¬
бежно, ибо здесь находились как бы ворота Азии, и, чтобы на¬
чать вторжение, надо было биться за право входа. Однако мно¬
гих пугала глубина реки, обрывистость и крутизна противополож¬
ного берега, который предстояло брать с боем. Некоторые пола¬
гали также, что следует считаться с обычаем, установившимся
в отношении месяца десия: в этом месяце македонские цари
59

обыкновенно не начинали походов. Однако Александр поправил
дело, приказав называть этот месяц вторым артемисием. Парме-
ниону, который настаивал на том, что в такое позднее время
дня переправа слишком рискованна, Александр ответил, что ему
будет стыдно перед Геллеспонтом, если, переправившись через
пролив, он убоится Гранина, и с тринадцатью илами всадников
царь бросился в реку. Он вел войско навстречу неприятельским
копьям и стрелам на обрывистые скалы, усеянные пехотой и кон¬
ницей врага, через реку, которая течением сносила коней и на¬
крывала всадников с головой, и казалось, что им руководит не
разум, а безрассудство и что он действует, как безумец. Как бы
то ни было, Александр продолжал переправу и ценой огромного
напряжения сил овладел противоположным берегом, мокрым и
скользким, так как почва там была глинистая. Тотчас пришлось
начать беспорядочное сражение, воины по одному вступали в ру¬
копашный бой с наступавшим противником, пока, наконец, уда¬
лось построить войско хоть в какой-то боевой порядок. Враги на¬
падали с криком, направляя конницу против конницы; всадники
пускали в ход копья, а когда копья сломались, стали биться ме¬
чами. Многие устремились на Александра, которого легко было
узнать по щиту и по султану на шлеме: с обеих сторон султана
было по перу удивительной величины и белизны. Пущенный в ца¬
ря дротик пробил сгиб панциря, но тела не коснулся. Тут на
Александра одновременно бросились два персидских военачаль¬
ника, Ресак и Спитридат. От одного царь увернулся, а на Ресака
напал первым и ударил его копьем, но копье от удара о панцирь
сломалось, и Александр взялся за меч. Спитридат, остановив коня
сбоку от сражавшихся и быстро приподнявшись в седле, нанес
Александру удар персидской саблей. Гребень шлема с одпим из
перьев отлетел, и шлем едва выдержал удар, так что острие сабли
коснулось волос Александра. Спитридат снова приподнялся, но
перса опередил Клит, по прозвищу Черный, пронзив его насквозь
копьем. Одновременно упал и Ресак, пораженный мечом Алек¬
сандра.
Пока конница Александра вела этот опасный бой, македонская
фаланга переправилась через реку и сошлась с пехотой против¬
ника. Персы сопротивлялись вяло и недолго; в скором времени
все, кроме греческих наемников, обратились в бегство. Эти по¬
следние, сомкнув ряды у подножья какого-то холма, были готовы
сдаться при условии, если Александр обещает им безопасность.
60

Однако, руководясь скорее гневом, чем расчетом, Александр на¬
пал на них первым и при этом потерял своего коня, пораженного
в бок мечом (это был не Букефал, а другой конь). Именно в этой
схватке больше всего македонян было ранено и убито, так как
сражаться пришлось с людьми воинственными и отчаявшимися
в спасении. Передают, что варвары потеряли двадцать тысяч пе¬
хотинцев и две тысячи пятьсот всадников. Аристобул сообщает,
что в войске Александра погибло всего тридцать четыре человека,
из них девять пехотинцев. Александр приказал воздвигнуть брон¬
зовые статуи погибших; статуи эти изваял Лисипп. Разделяя честь
победы с греками, царь особо выделил афинянам триста захва¬
ченных у врага щитов, а на остальной добыче приказал от имени
всех победителей сделать гордую надпись: «Александр, сын Фи¬
липпа, и греки, за исключением лакедемонян, взяли у варваров,
населяющих Азию». Кубки, пурпурные ткани и другие вещи по¬
добного рода, захваченные у персов, за небольшим исключением,
Александр отослал матери.
XVII.	Это сражение сразу изменило положение дел в пользу
Александра, и он занял Сарды — главную твердыню приморских
владений варваров. Многие города и области также подчинились
ему, сопротивление оказали только Галикарнасе и Милет. Овла¬
дев силой этими городами и подчинив окрестные земли, Алек¬
сандр стал думать, что делать дальше, и много раз менял свои
решения: то он хотел поскорее встретиться с Дарием для решаю¬
щей битвы, то останавливался на мысли сперва воспользоваться
богатствами приморских областей и лишь потом, усилившись,
идти против царя.
Недалеко от города Ксанта, в Ликии, есть источник, который,
говорят, как раз в это время без всякой видимой причины при¬
шел в волнение, разлился и вынес из глубины медную таблицу
со следами древних письмен. Там было начертано, что персид¬
скому государству придет конец и что оно будет разрушено гре¬
ками. Вдохновленный этим предсказанием, Александр поспешил
освободить от персов приморские области вплоть до Финикии и
Киликии. Быстрое продвижение македонян через Памфилию дало
многим историкам живописный материал для вымыслов и преуве¬
личений. Как они рассказывают, море, по божественному изво¬
лению, отступило перед Александром, хотя обычно оно стреми¬
тельно катило свои волны на берег, лишь изредка оставляя об-
64

наженпыми небольшие утесы у подножья крутой, изрезанной
ущельями горной цепи. Несомненно, что именно этот неправдо¬
подобный рассказ высмеивает Менандр в одной из своих коме¬
дий:
Все, совсем как Александру, удается мне. Когда
Отыскать хочу кого-то, сразу он найдется сам.
Если надо мне за море, я и по морю пройду.
Между тем сам Александр не упоминает в своих письмах о
каких-либо чудесах такого рода, но говорит, что он двигался по
так называемой «Лестнице» и прошел ее, выйдя из Фаселнды.
В этом городе он провел несколько дней и видел там стоявшую
на рыночной площади статую недавно скончавшегося Феодекта
(он был родом из Фаселиды). После ужина Александр, пьяный,
в сопровождении веселой компании, направился к памятнику и
набросал к его подножью много венков. Так, забавляясь, он воз¬
дал дань признательности человеку, с которым познакомился бла¬
годаря Аристотелю и занятиям философией.
XVIII.	После этого парь покорил оказавших ему сопротивле¬
ние жителей Нисидии и занял Фригию. Взяв город Гордий, о ко¬
тором говорят, что он был родиной древнего царя Мидаса, Алек¬
сандр увидел знаменитую колесницу, дышло которой было скреп¬
лено с ярмом кизиловой корою, и услышал предание (в истинно¬
сти его варвары были вполне убеждены), будто тому, кто развя¬
жет узел, закреплявший ярмо, суждено стать царем всего мира.
Большинство писателей рассказывает, что узел был столь запу¬
танным, а концы так искусно запрятаны, что Александр не сумел
его развязать и разрубил мечом; тогда в месте разруба обнару¬
жились многочисленные концы креплений. Но, по рассказу Ари-
етобула, Александру легко удалось разрешить задачу и освободить
ярмо, вынув из переднего конца дышла крюк — так называемый
«гестор», которым закрепляется яремный ремень.
Вскоре после этого, подчинив Пафлагонию и Каппадокию,
Александр узнал о смерти Мемнона, от которого, более чем от
любого из полководцев Дария в приморских областях, можно бы¬
ло ждать бесчисленных хлопот и затруднений. Это известие еще
больше укрепило Александра в его намерении совершить поход
в глубь страны.
В это время Дарий двигался из Суз по направлению к морю.
Он полагался на численность своего войска (под его началом
было шестьсот тысяч), и к тому же царя воодушевило сновиде-
62

нне, которое маги истолковывали исходя из желания скорее уго¬
дить, чем раскрыть истинное его значение. Дарию приснилось, что
македонская фаланга вся объята огнем и что Александр прислу¬
живает ему, а на Александре та самая стола, которую он, Дарий,
носил, еще будучи царским гонцом; потом Александр вошел в
храм Бела и исчез. Божество, по-видимому, возвещало этим сном,
что македоняне совершат блестящие подвиги, молва о которых
разнесется повсюду, и что Александр завладеет Азией, подобно
тому как завладел ею Дарий, который был гонцом, а стал царем,
и что вскоре после этого македонский царь со славой окончит
свою жизнь.
XIX.	Узнав о длительном пребывании Александра в Киликии,
Дарий счел это признаком трусости, что еще больше ободрило
его. В действительности же причиной задержки была болезнь ца¬
ря, вызванная, по мнению одних, переутомлением, а по мнению
других — простудою после купанья в ледяной воде реки Кидн.
Никто из врачей не решался лечить Александра, считая, что опас¬
ность слишком велика и что ее нельзя одолеть никаким лекарст¬
вом; в случае неудачи врачи боялись навлечь на себя обвинения
и гнев македонян. Один только Филипп, акарнанец, видя тяже¬
лое состояние больного, поставил дружбу превыше всего и счел
преступным не разделить опасность с Александром и не исчер¬
пать — пусть даже с риском для себя — все средства. Он пригото¬
вил лекарство и убедил царя оставить все сомнения и выпить его,
если он желает восстановить свои силы для продолжения войны.
В это самое время находившийся в лагере македонян Нарменион
послал царю письмо, советуя ему остерегаться Филиппа, так как
Дарий будто бы посулил врачу большие подарки и руку своей
дочери и тем склонил его к убийству Александра. Царь прочитал
письмо и, не показав его никому из друзей, положил себе под
подушку. В установленный час Филипп в сопровождении друзей
царя вошел к нему, неся чашу с лекарством. Александр передал
ему письмо, а сам без колебаний, доверчиво взял у него из рук
лекарство. Это было удивительное, достойное созерцания зрелище.
В то время как Филипп читал письмо, Александр пил лекарство,
затем оба одновременно взглянули друг на друга, но несходно
было их поведение: на ясном, открытом лице Александра отража¬
лось благоволение и доверие к Филиппу, между тем как врач, воз¬
мущенный клеветой, то воздымал руки к небу и призывал богов
н свидетели, то, бросаясь к ложу царя, умолял его мужаться
63

и доверять ему. Лекарство сначала очень сильно подействовало
на Александра и как бы загнало вглубь его телесные силы: утра¬
тив дар речи, больной впал в беспамятство и едва подавал при¬
знаки жизни. Вскоре, однако, Александр был приведен Филиппом
в чувство, быстро окреп и, наконец, появился перед македоняна¬
ми, уныние которых не прекращалось, пока они не увидели царя.
XX.	В войске Дария находился бежавший со своей родины ма¬
кедонянин по имени Аминт, хорошо знавший характер Александ¬
ра. Видя, что Дарий намеревается идти на Александра узкими
горными проходами, Аминт посоветовал персидскому царю оста¬
ваться на месте, чтобы дать сражение на широких, открытых
равнинах и использовать свое значительное численное превосход¬
ство. Дарий ответил, что боится, как бы враги не обратились
в бегство и Александр от него не ускользнул. «Этого, царь,—
сказал Аминт,— ты можешь не опасаться. Александр обязательно
пойдет против тебя и, наверно, уже идет». Однако Аминт не су¬
мел убедить царя, и Дарий, снявшись с лагеря, направился в Ки¬
ликию, а Александр в это же время двинул свои войска на персов
в Сирию. Ночью оба войска разминулись, и каждое тотчас по¬
вернуло назад. Александр, обрадованный счастливой случайностью,
спешил захватить персов в горных проходах, а Дарий стремился
вывести свою армию из теснин и вернуться в прежний лагерь.
Он уже осознал, что совершил ошибку, вступив в эту сильно
пересеченную местность, зажатую между морем и горами, разде¬
ленную посередине рекой Пинар и неудобную для конницы, но
очень выгодную для действий малочисленных сил врага. Отлич¬
ную позицию Александру предоставила судьба, но победу ему
обеспечило скорее искусное командование, чем слепое счастье.
Несмотря на то что его силы значительно уступали численностью
силам варваров, Александр не дал себя окружить, напротив, обой¬
дя своим правым крылом левое крыло вражеского войска, он уда¬
рил персам во фланг и обратил стоявших против него варваров
в бегство. Сражаясь в первых рядах, Александр был ранен мечом
в бедро, как сообщает Харет, самим Дарием, ибо дело дошло до
рукопашной схватки между ними. Но Александр, рассказывая об
Этой битве в письме к Антипатру, не называет того, кто нанес
ему рану. Он пишет, что был ранен в бедро кинжалом, но что
ранение не было опасным.
Александр одержал блестящую победу, уничтожил более ста
десяти тысяч врагов, но не смог захватить Дария, который,
64

спасаясь бегством, опередил его на четыре или пять стадиев. Во
время погони Александру удалось захватить колесницу и лук ца¬
ря. По возвращении он обнаружил, что македоняне грабят лагерь
варваров, вынося оттуда всякого рода ценности, которых было
огромное множество, несмотря на то что большую часть обоза
персы оставили в Дамаске и пришли к месту битвы налегке.
Воины предназначили для Александра наполненную драгоцен¬
ностями палатку Дария со множеством прислуги и богатой
утварью. Александр тотчас снял доспехи и, направившись в ку¬
пальню, сказал: «Пойдем, смоем пот битвы в купальне Дария!»—
«Не Дария, а Александра!—воскликнул один из друзей царя.—
Ведь собственность побежденных должна не только принадлежать
победителям, но и называться но их имени». Когда Александр
увидел всякого рода сосуды — кувшины, тазы, флаконы для при¬
тираний, все искусно сделанные из чистого золота, когда он
услышал удивительный запах душистых трав и других благово¬
ний, когда, наконец, он прошел в палатку, изумлявшую своими
размерами, высотой, убранством лож и столов,— царь посмотрел
на своих друзей и сказал: «Вот это, по-видимому, и значит цар¬
ствовать!»
XXI.	Александр уже собрался обедать, когда ему сообщили,
что взятые в плен мать, жена и две незамужние дочери Дария,
увидев его колесницу и лук, зарыдали и стали бить себя в грудь,
полагая, что царь погиб. Долгое время Александр молчал: не¬
счастья семьи Дария волновали его больше, чем собственная
судьба. Наконец он отправил Леонната, поручив ему сообщить
женщинам, что Дарий жив, а им нечего бояться Александра, ибо
войну за верховное владычество он ведет только с Дарием, им лее
будет предоставлено все то, чем они пользовались прежде, когда
еще правил Дарий. Слова эти показались женщинам милости¬
выми и благожелательными, но еще более человечными были по¬
ступки Александра. Он разрешил им похоронить павших в битве
персов — всех, кого они пожелают, взяв для этой цели одежды
и украшения из военной добычи, не лишил семью Дария поче¬
стей, которыми она пользовалась прежде, не уменьшил числа
слуг, а средства на ее содержание даже увеличил. Однако самым
царственным и прекрасным благодеянием Александра было то,
что этим благородным и целомудренным женщинам, оказавшимся
у него в плену, не пришлось ни слышать, ни опасаться, ни ждать
ничего такого, что могло бы их опозорить. Никто не имел
3 Плутарх

доступа к ним, не видел их, и они вели такую жизнь, словно на¬
ходились не во вражеском лагере, а в священном и чистом де¬
вичьем покое. А ведь, по рассказам, жена Дария была самой кра¬
сивой из всех цариц, точно так же как и Дарий был самым кра¬
сивым и рослым среди мужчин; дочери же их походили на роди¬
телей. Александр, который, по-видимому, считал, что способность
владеть собой для царя важнее, нежели даже умение побеждать
врагов, не тронул пленниц; вообще до своей женитьбы он не
знал, кроме Барсины, ни одной женщины. Барсина, вдова Мем-
нона, была взята в плен под Дамаском. Она получила греческое
воспитание...1 отличалась хорошим характером; отцом ее был
Артабаз, сын царской дочери. Как рассказывает Аристобул, Алек¬
сандр последовал совету Пармениона, предложившего ему сбли¬
зиться с этой красивой и благородной женщиной. Глядя на других
красивых и статных пленниц, Александр говорил шутя, что вид
персиянок мучителен для глаз. Желая противопоставить их при¬
влекательности красоту своего самообладания и целомудрия, царь
не обращал на них никакого внимания, как будто они были не
живыми женщинами, а безжизненными статуями.
XXII.	Однажды Филоксен, командовавший войском, стоявшим
на берегу моря, написал Александру, что у него находится некий
тарентинец Феодор, желающий продать двух мальчиков замеча¬
тельной красоты, и осведомлялся у царя, не хочет ли он их ку^
пить. Александр был крайне возмущен письмом и не раз жало¬
вался друзьям, спрашивая, неужели Филоксен так плохо думает
о нем, что предлагает ему эту мерзость. Самого Филоксена он
жестоко изругал в письме и велел ему прогнать прочь Феодора
вместе с его товаром. Не менее резко выбранил он и Гагнона,
который написал, что намерен купить и привезти ему знаме¬
нитого в Коринфе мальчика Кробила. Узнав, что два македоня¬
нина, служившие под началом Пармениона,— Дамон и Тимофей,
обесчестили жен каких-то наемников, царь письменно приказал
Пармениону в случае, если это будет доказано, убить их, как ди¬
ких зверей, сотворенных на пагубу людям. В том же письме царь
пишет о себе дословно следующее: «Никто не может сказать, что
я видел жену Дария, желал ее увидеть или хотя бы прислу¬
шивался к тем, кто рассказывал мне о ее красоте». Александр
говорил, что сон и близость с женщиной более всего другого
1 Текст испорчен.
G6

заставляют его ощущать себя смертным, ибо утомление и сла¬
дострастие проистекают от одной и той же слабости человеческой
природы.
Александр отличался и крайней воздержанностью в пище,
чему он дал множество доказательств; одним из таких дока¬
зательств были его слова, обращенные к Аде, которую он на¬
зывал своей матерью и сделал царицей Карии. В знак любви
Ада ежедневно посылала ему изысканные яства и печения, а по¬
том отправила к нему своих самых искусных поваров и пекарей.
Царь велел передать Аде, что он не нуждается ни в ком и ни в чем
подобном, так как его воспитатель Леонид дал ему лучших пова¬
ров: для завтрака — ночной переход, а для обеда — скудный зав¬
трак. «Мой воспитатель,— сказал он,— имел обыкновение обшари¬
вать мою постель и одежду, разыскивая, не спрятала ли мне туда
мать какого-нибудь лакомства или чего-нибудь сверх положенного».
XXIII.	И к вину Александр был привержен меньше, чем это
обычно считали; думали же так потому, что он долго засиживался
за пиршественным столом. Но в действительности Александр боль¬
ше разговаривал, чем пил, и каждый кубок сопровождал длин¬
ной речью. Да и пировал он только тогда, когда у него было
много свободного времени. Если же доходило до дела, Александра
не могли удержать, как это не раз бывало с другими полковод¬
цами, ни вино, ни сон, ни развлечения, ни женщины, ни занима¬
тельные зрелища. Об этом свидетельствует вся его жизнь, кото¬
рую, как коротка она ни была, он сумел заполнить многочислен¬
ными и великими подвигами. В свободные дни Александр, встав
ото сна, прежде всего приносил жертвы богам, а сразу после
Этого завтракал сидя; день он проводил в охоте, разбирал судеб¬
ные дела, отдавал распоряжения по войску или читал. Во время
похода, если не надо было торопиться, Александр упражнялся
в стрельбе из лука или выскакивал на ходу из движущейся колес¬
ницы и снова вскакивал в нее. Нередко Александр, как это видно
из дневников, забавлялся охотой на лисиц или на птиц. На сто¬
янках царь совершал омовения или умащал тело; в это время он
расспрашивал тех, кто ведал поварами или пекарями, приготов¬
лено ли все, что следует, к обеду. Было уже поздно и темно,
когда Александр, возлежа на ложе, приступал к обеду. Во время
трапезы царь проявлял удивительную заботу о сотрапезниках и
внимательно наблюдал, чтобы никто не был обижен или обделен.
Из-за своей разговорчивости царь, как уже было сказано, много
3
67

времени проводил за вином. В остальное время Александр был
самым обходительным из всех царей и умел всех расположить
к себе, но за пиршественным столом его хвастливость станови¬
лась тягостной. Он и сам безудержно хвастался, и жадно при¬
слушивался к словам льстецов, ставя тем самым в затруднитель¬
ное положение наиболее порядочных из присутствовавших гостей,
которым не хотелось ни соревноваться с льстецами, ни отставать
от них в восхвалении Александра: первое казалось позорным, а
второе — чреватым опасностями. После пира Александр совершал
омовение и спал нередко до полудня, а иногда проводил в по¬
стели весь последующий день.
Александр был равнодушен к лакомствам и изысканным блю¬
дам; часто, когда ему привозили с побережья редчайшие фрукты
или рыбу, он все раздаривал друзьям, ничего не оставляя себе.
Однако обеды, которые устраивал Александр, всегда были вели¬
колепны, и расходы на них росли вместе с его успехами, пока
не достигли десяти тысяч драхм. Больше этого царь сам никогда
не расходовал и не разрешал тратить тем, кто принимал его
у себя.
XXIV.	После битвы при Иссе Александр послал войска в Да¬
маск и захватил деньги, пожитки, жен и детей персов. Большая
часть добычи досталась фессалийским всадникам, особо отличив¬
шимся в битве: Александр намеренно послал в Дамаск именно
их, желая дать им возможность обогатиться. Остальное войско
Александра также имело все в изобилии. Македоняне тогда впер¬
вые научились ценить золото, серебро, женщин, вкусили прелесть
варварского образа жизни и, точно псы, почуявшие след, торо¬
пились разыскать и захватить все богатства персов.
Александр, однако, решил сперва покорить приморские облас¬
ти. Тотчас к нему с изъявлением покорности явились цари Кипра.
Вся Финикия также покорилась — за исключением Тира. Алек¬
сандр осаждал Тир в течение семи месяцев: он насыпал валы,
соорудил военные машины и запер город со стороны моря фло¬
том в двести триер. Во время осады Александр увидел во сне,
что Геракл протягивает ему со стены руку и зовет его к себе.
В то же время многим жителям Тира приснилось, будто Аполлон
сказал, что он перейдет к Александру, так как ему не нравится
то, что происходит в городе. Тогда, словно человека, пойманного
с поличным при попытке перебежать к врагу, тирийцы опутали
огромную статую бога веревками и пригвоздили ее к цоколю,
68

обзывая Аполлона «александристом». Александру приснился еще
один сон: он увидел сатира, который издалека заигрывал с ним,
но увертывался и убегал, когда царь пытался его схватить, и дал
себя поймать лишь после долгой погони и уговоров. Прорицатели
убедительно истолковали этот сон, разделив слово «сатир» на две
части: «Са» 1 и «Тир». И сейчас показывают источник, подле ко¬
торого Александр в сновидении гонялся за сатиром.
Во время осады Александр совершил поход на обитавших в
горах Антиливана арабов. В этом походе царь из-за своего вос¬
питателя Лисимаха подверг свою жизнь серьезной опасности. Этот
Лисимах повсюду сопровождал Александра, ссылаясь на то, что
он не старше и не слабее Феникса. Когда воины Александра при¬
близились к горам, они оставили коней и двинулись дальше пеш¬
ком. Все ушли далеко вперед, но царь не решался покинуть
уставшего Лисимаха, тем более что наступал вечер и враги были
близко. Ободряя старика и идя с ним рядом, Александр с немно¬
гими воинами незаметно отстал от войска и, когда стало темно
и очень холодно, остановился на ночлег в месте суровом и опас¬
ном. Вдали там и сям виднелись костры, разведенные неприяте¬
лем. Александр, который в беде всегда умел собственным приме¬
ром ободрить македонян, рассчитывая на быстроту своих ног,
побежал к ближайшему костру. Двух варваров, сидевших возле
огня, царь поразил мечом, затем, выхватив из костра головню, он
вернулся к своим. Македоняне развели такой большой костер, что
часть варваров была устрашена и обратилась в бегство, тех же,
кто отважился приблизиться, они отбросили и остаток ночи про¬
вели спокойно. Об этом случае сообщает Харет.
XXV.	Осада Тира закончилась так. После многочисленных
сражений Александр основным своим силам предоставил отдых,
но, чтобы не давать покоя врагу, посылал небольшие отряды
к городским стенам. В эти дни прорицатель Аристандр заклал
жертву и, рассмотрев внутренности, смело объявил присутство¬
вавшим, что город непременно будет взят еще в этом месяце.
Слова предсказателя были встречены смехом и шутками — ведь
шел как раз последний день месяца. Увидев, что прорицатель
оказался в затруднительном положении, Александр, который всег¬
да покровительствовал гаданиям, приказал считать этот день не
тридцатым, а двадцать восьмым. Затем, приказав протрубить
1 Твой (др.-гр.).
69

сигнал, он начал штурмовать стены Тира более решительно, чем
первоначально намеревался. Атака была столь ожесточенной, что
даже оставленные в лагере не усидели на месте и бросились на
помощь. Тирийцы прекратили сопротивление, и город был взят
в тот же самый день.
Вскоре после этого, когда Александр осаждал Газу, самый
большой город Сирии, на плечо ему упал ком земли, сброшенный
сверху пролетавшей мимо птицей. Эта птица, усевшись затем на
одну из осадных машин, запуталась в сухожилиях, с помощью
которых закрепляют канаты. Это знамение сумел правильно ис¬
толковать Аристандр: Александр был ранен в плечо, но город все-
таки взял.
Значительную часть захваченной здесь добычи Александр от¬
правил Олимпиаде, Клеопатре и друзьям. Воспитателю Леониду,
вспомнив об одной своей детской мечте, он послал пятьсот та¬
лантов ладана и сто талантов мирры. Некогда Леонид во время
жертвоприношения упрекнул Александра, хватавшего благовония
целыми пригоршнями и бросавшего их в огонь: «Ты будешь так
щедро жечь благовония, когда захватишь страны, ими изобилую¬
щие. Пока расходуй то, чем располагаешь, бережливо». Теперь
Александр написал Леониду: «Я послал тебе достаточно ладана
и мирры, чтобы ты впредь не скупился во время жертвоприно¬
шений !»
XXVI.	Однажды Александру принесли шкатулку, которая ка¬
залась разбиравшим захваченное у Дария имущество самой цен¬
ной вещью из всего, что попало в руки победителей. Александр
спросил своих друзей, какую ценность посоветуют они положить
в эту шкатулку. Одни говорили одно, другие — другое, но царь
сказал, что будет хранить в ней «Илиаду». Это свидетельствуют
многие лица, заслуживающие доверия. Если верно то, что, ссыла¬
ясь на Гераклида, сообщают александрийцы, Гомер оказался нуж¬
ным и полезным для Александра спутником в походе. Рассказы¬
вают, например, что, захватив Египет, Александр хотел основать
там большой, многолюдный греческий город и дать ему свое имя.
Но совету зодчих он было уже отвел и огородил место для буду¬
щего города, но ночью увидел удивительный сон. Ему приснилось,
что почтенный старец с седыми волосами, встав возле него, прочел
следующие стихи:
На море шумно-широком находится остров, лежащий
Против Египта; его именуют там жители Фарос.
70

Тотчас поднявшись, Александр отправился на Фарос, располо¬
женный несколько выше Канобского устья; в ту пору он был еще
островом, а теперь соединен с материком насыпью. Александр уви¬
дел местность, удивительно выгодно расположенную. То была
полоса земли, подобная довольно широкому перешейку; она отде¬
ляла обширное озеро от моря, которое как раз в этом месте об¬
разует большую и удобную гавань. Царь воскликнул, что Гомер,
достойный восхищения во всех отношениях, вдобавок ко всему —
мудрейший зодчий. Тут же Александр приказал начертить план
города, сообразуясь с характером местности. Под рукой не оказа¬
лось мела, и зодчие, взяв ячменной муки, наметили ею на черной
земле большую кривую, равномерно стянутую с противоположных
сторон прямыми линиями, так что образовалась фигура, напоми¬
нающая военный плац. Царь был доволен планировкой, но вдруг,
подобно туче, с озера и с реки налетело бесчисленное множество
больших и маленьких птиц различных пород и склевало всю
муку. Александр был встревожен этим знамением, но ободрился,
когда предсказатели разъяснили, что оно значит: основанный им
город, объявили они, будет процветать и кормить людей самых
различных страп. После этого, приказав надзирателям следить за
постройкой, Александр отправился к храму Аммона. Дорога туда
была длинная, тяжелая и утомительная. Более всего путникам
грозили две опасности: отсутствие воды, ибо много дней они шли
пустыней, и свирепый южный ветер, который обрушивался на
них среди зыбучих, бесконечных песков. Говорят, что когда-то
в древности этот ветер воздвиг вокруг войска Камбиза огромный
песчаный вал и, приведя в движение всю пустыню, засыпал и
погубил пятьдесят тысяч человек. Все это было заранее известно
почти всем, но если Александр ставил перед собой какую-либо
цель, удержать его было невозможно. Ибо судьба, покровитель¬
ствуя его устремлениям, делала его упрямым. Он не только ни
разу не был побежден врагами, но даже оказывался сильнее
пространства и времени; это поощряло его и без того пылкое
честолюбие и увлекало на осуществление самых пылких за¬
мыслов.
XXVII.	Помощь, которую оказывало божество Александру в
ртом трудном походе, внушила людям больше веры в него, чем
оракулам. Начать с того, что посланные Зевсом обильные и про¬
должительные дожди освободили людей от страха перед муками
жажды. Дожди охладили раскаленный песок, сделав его влажным
7/

и твердым, и очистили воздух, так что стало легко дышать. За¬
тем, когда оказалось, что вехи, расставленные в помощь провод¬
никам, уничтожены и македоняне блуждали без дороги, теряя
друг друга, вдруг появились вороны и стали указывать путь. Они
быстро летели впереди, когда люди шли за ними следом, и под¬
жидали медливших и отстававших. Самое удивительное, как рас¬
сказывает Каллисфен, заключалось в том, что ночью птицы кри¬
ком призывали сбившихся с пути и каркали до тех пор, пока
люди снова не находили дорогу.
Когда пустыня осталась позади и царь подошел к храму,
жрец Аммона, обратившись к Александру, сказал ему, что бог
Аммон приветствует его как своего сына. Царь запросил, не избег
ли наказания кто-либо из убийц его отца. Но жрец запретил
Александру кощунствовать и сказал, что отец его — не из числа
смертных. Тогда царь изменил форму вопроса и осведомился,
все ли убийцы Филиппа понесли наказание, а затем спросил
о себе, будет ли ему дано стать властителем всех людей. Бог
ответил, что это будет ему дано и что Филипп отомщен полно¬
стью. Царь принес богу великолепные дары, а людям роздал
деньги.
Так пишет об ответах оракула большинство историков. Сам
же Александр в письме к матери говорит, что он получил некие
тайные предсказания, о которых по возвращении расскажет ей
одной. Некоторые сообщают, что жрец, желая дружески привет¬
ствовать Александра, из-за своего варварского произношения вы¬
говорил «с» вместо «н», так что получилось «О, сын Зевса!» Ч
Александру пришлась по душе эта оговорка, а отсюда ведет на¬
чало рассказ о том, что бог назвал его сыном З^вса. Говорят
также, что Александр слушал в Египте Псаммона; из всего ска¬
занного философом ему больше всего понравилась мысль о том,
что всеми людьми управляет бог, ибо руководящее начало в каж¬
дом человеке — божественного происхождения. Сам Александр по
Этому поводу судил еще более мудро и говорил, что бог — это
общий отец всех людей, но что он особо приближает к себе
лучших из них.
XXVIII.	Вообще Александр держал себя по отношению к вар¬
варам очень гордо — так, словно был совершенно убежден, что
1 По-гречески «О, пайднон!» — «О, дитя!», <<0, пай Диос!» — «О, сып
Зевса!».
72

он происходит от богов и сын бога; с греками же он вел себя
сдержаннее и менее настойчиво требовал, чтобы его признавали
богом. Правда, в письме к афинянам по поводу Самоса он пишет:
«Я бы не отдал вам этот свободный и прославленный город, но
уж владейте им, раз вы получили его от того, кто был тогда ва¬
шим властелином и назывался моим отцом». При этом он имел
в виду Филиппа. Позднее, однако, раненный стрелой и испыты¬
вая жестокие страдания, Александр сказал: «Это, друзья, течет
кровь, а не
Влага, какая струится у жителей неба счастливых!»
Однажды, когда раздался сильный удар грома и все испуга¬
лись, присутствовавший при этом софист Анаксарх обратился
к Александру: «Ты ведь не можешь сделать ничего похожего, сын
Зевса?» — «И не хочу. Зачем мне внушать ужас своим друзьям,
как ты это советуешь? — ответил Александр, смеясь. — Тебе ведь
не нравится мой обед потому, что ты видишь на столах рыб, а не
головы сатрапов». В самом деле, говорят, что, увидев рыбешек,
присланных царем Гефестиону, Анаксарх сказал нечто подобное,
желая высмеять тех, кто, подвергая себя опасностям, ценой вели¬
ких усилий добивается славы, но в наслаждениях и удовольствиях
мало или почти совсем не отличается от обыкновенных людей.
Из всего сказанного ясно, что Александр сам не верил в свое
божественное происхождение и не чванился им, но лишь пользо¬
вался этим вымыслом для того, чтобы порабощать других.
XXIX.	Возвратившись из Египта в Финикию, Александр при¬
нес жертвы богам и устроил торжественные шествия и состяза¬
ния киклических и трагических хоров. Эти соревнования были
замечательны не только пышностью обстановки, но и соперниче¬
ством устроителей, ибо хорегами были цари Кипра. Словно из¬
бранные жребием по филам афинские граждане, они с удиви¬
тельным рвением состязались друг с другом. Особенно упорной
была борьба между саламинцем Никокреонтом и солийцем Паси-
кратом. По жребию им достались самые знаменитые актеры:
Насикрату — Афинодор, а Никокреонту — Фессал, в успехе кото¬
рого был заинтересован сам Александр. Однако он не обнаружил
своего расположения к этому актеру, прежде чем голосование
не присудило победы Афинодору, и только тогда, как сообщают,
уже покидая театр, сказал, что одобряет судей, но предпочел бы
отдать часть своего царства, чтобы не видеть Фессала побежден¬
73

ным. Впрочем, когда Афинодор, оштрафованный афинянами за
то, что не явился на состязания в дни Дионисий, попросил царя
послать письмо в его защиту, Александр хотя и не сделал этого,
но заплатил за него штраф. Ликон Скарфийский, со славою иг¬
равший на сцене, добавил к своей роли в какой-то комедии стро¬
ку, в которой заключалась просьба о десяти талантах. Александр
Засмеялся и подарил их актеру.
Тем временем Дарий прислал своих друзей с письмом к
македонскому царю, предлагая Александру десять тысяч талан¬
тов выкупа за пленных, все земли по эту сторону Евфрата, одну
из дочерей в жены, а также свою дружбу и союз. Когда Алек¬
сандр сообщил об этом предложении приближенным, Парменион
сказал: «Будь я Александром, я принял бы эти условия».
«Клянусь Зевсом, я сделал бы так же,— воскликнул Алек¬
сандр,— будь я Парменионом!» Дарию же Александр написал,
что тот может рассчитывать на самый радушный прием, если
явится к македонянам; в противном случае он сам пойдет на
персидского царя.
XXX.	Вскоре, однако, он пожалел об этом ответе, так как
жена Дария умерла родами. Александр не скрывал своего огор¬
чения тем, что упустил благоприятный случай проявить велико¬
душие. Он приказал похоронить царицу со всей пышностью, не
жалея никаких расходов. Тирей, один из евнухов, которые были
захвачены вместе с персидскими женщинами, бежал из македон¬
ского лагеря и, проделав долгий путь верхом, добрался до Дария,
чтобы сообщить ему о смерти жены. Громко зарыдав, царь стал
бить себя по голове и воскликнул: «О, злой рок персов! Жена и
сестра царя живой попала в руки врага, а скончавшись, была
лишена царского погребения!» — «Но, царь,— перебил его ев¬
нух,— что касается похорон и подобающих царице почестей, у
тебя нет оснований жаловаться на злую судьбу персов. Ни гос¬
поже моей Статире, пока она была жива, ни твоей матери, ни
дочерям не пришлось ни в чем нуждаться. Они пользовались
всеми теми благами и преимуществами, что и прежде, за исклю¬
чением только возможности видеть исходящий от тебя свет, ко¬
торый, по воле владыки Оромазда, вновь воссияет в былом блеске.
Когда же Статира умерла, не было таких почестей, которых бы
ей не воздали, и даже враги оплакивали ее. Ведь Александр столь
же милостив к побежденным, сколь страшен в битве». После того,
как Дарий выслушал этот рассказ, волнение и скорбь вызвали
74

у него чудовищное подозрение, и, отведя евнуха подальше в
глубь палатки, он сказал: «Если ты сам, подобно военному сча¬
стью персов, не перешел на сторону македонян и по-прежнему
считаешь меня, Дария, своим господином, заклинаю тебя вели¬
ким светом Митры и правой рукой твоего царя, скажи мне, не
оплакиваю ли я сейчас лишь меньшую из бед, постигших Ста-
тиру, и не поразили ли нас еще более жестокие беды, пока она
была жива? Не лучше ли было бы для нашей чести, если б в
злосчастьях наших столкнулись мы с врагом кровожадным и же¬
стоким? Разве стал бы молодой человек воздавать такие почести
жене врага, будь его отношение к ней чистым?» Не успел царь
произнести эти слова, как Тирей упал к его ногам, умоляя не
обвинять Александра понапрасну и не бесчестить покойную жену
и сестру свою. Не следует, говорил он, попав в беду, лишать себя
самого большого утешения — сознания, что ты побежден челове¬
ком, обладающим сверхчеловеческой природ ой. Тирей призывал
Дария отдать дань восхищения тому, чья скромность в обращении
с персидскими женщинами даже превосходит храбрость, прояв¬
ленную им в столкновении с персидскими мужами. Истинность
своих слов евнух подтвердил страшными клятвами, а также при¬
вел много примеров воздержности и великодушия Александра.
Тогда, выйдя к своим приближенным, Дарий воздел руки к небу
и обратился с мольбою к богам: «Боги, покровительствующие мо¬
ему роду и царству, дайте мне восстановить могущество персов,
чтобы моя держава вновь была столь же счастливой, какой я ее
получил, и чтобы, став победителем, я мог отблагодарить Алек¬
сандра за все, что он сделал для моих близких, когда я попал
в беду. Если же наступит роковой час возмездия и великих пере¬
мен, когда падет персидская держава, пусть никто, кроме Алек¬
сандра, не воссядет на трон Кира». Большинство писателей имен¬
но так передают эти события и речи.
XXXI.	После того как Александр завоевал все земли до Евф¬
рата, он пошел на Дария, двигавшегося ему навстречу с армией,
численность которой достигала миллиона. В пути кто-то из
приближенных, желая рассмешить царя, рассказал ему, какую
игру затеяли обозные: разделившись на две партии, в каждой из
которой был свой предводитель и полководец, они назвали одно¬
го Александром, а другого Дарием. Сперва они бросали друг
в друга комьями земли, потом начался кулачный бой, и, наконец,
и пылу борьбы они взялись за камни и дубины; многих из них
75

невозможно было унять. Услышав это, царь приказал, чтобы оба
предводителя сразились один на один. Он сам вооружил «Алек¬
сандра», а Филот — «Дария». Все войско наблюдало за поедин¬
ком, пытаясь в происходящем усмотреть грядущее. В упорном
сражении победил тот, которого называли Александром. Царь по¬
дарил ему двенадцать деревень и предоставил право носить пер¬
сидское платье. Об этом рассказывает Эратосфен.
Великая битва с Дарием произошла не под Арбелами, как
пишут многие, а под Гавгамелами. Название это на местном на¬
речии означает «Верблюжий дом», так как один из древних ца¬
рей, спасшись от врагов на одногорбом верблюде, поместил его
Здесь и назначил на его содержание доходы с нескольких дере¬
вень.
В месяце боэдромионе, приблизительно в то время, когда в
Афинах начинают справлять таинства, произошло лунное затме¬
ние. На одиннадцатую ночь после затмения, когда оба войска
находились уже на виду друг у друга, Дарий приказал воинам
оставаться в строю и при свете факелов устроил смотр. Алек¬
сандр же, пока македоняне спали, вместе с предсказателем Ари-
стандром совершал перед своей палаткой какие-то тайные свя¬
щенные обряды и приносил жертвы богу Фобу. Вся равнина
между Нифатом и Гордиейскими горами была освещена огнями
варварского войска, из лагеря персов доносился неясный гул, по¬
добный шуму безбрежного моря. Старейшие из приближенных
Александра, и в особенности Нарменион, были поражены много¬
численностью врага и говорили друг другу, что одолеть такое
войско в открытом бою было бы слишком трудным делом. По¬
дойдя к царю, только что закончившему жертвоприношения, они
посоветовали Александру напасть на врагов ночью, чтобы тем¬
нотою было скрыто то, что в предстоящей битве может внушить
наибольший страх македонянам. Знаменитый ответ Александра:
«Я не краду победу» — показался пекоторым чересчур легко¬
мысленным и неуместным перед лицом такой опасности. Другие
считали, что Александр твердо уповал на свои силы и правильно
предвидел будущее. Он не хотел, чтобы Дарий, обвинявший в
прежней неудаче горы, теснины и море, усмотрел причину своего
нынешнего поражения в ночном времени и темноте и отважился
бы еще на одну битву. Александр понимал, что Дарий, распола¬
гающий столь великими силами и столь обширной страной, из-за
недостатка людей или вооружения войны не прекратит, но сде¬
76

лает это только тогда, когда, побежденный в открытом сражении,
потеряет мужество и утратит надежду.
XXXII.	Приближенные покинули царя, и Александр прилег
отдохнуть в своей палатке; говорят, он так крепко проспал оста¬
ток ночи, что, против обыкновения, не проснулся на рассвете.
Удивленные этим полководцы сами отдали первый приказ вои¬
нам — приступать к завтраку. Время не позволяло медлить долее,
и Парменион, войдя в палатку и встав рядом с ложем Александра,
два или три раза окликнул его. Когда Александр проснулся, Пар¬
менион спросил, почему он спит сном победителя, хотя впереди
у него величайшее сражение. Александр, улыбнувшись, сказал:
«А что? Разве ты не считаешь, что мы уже одержали победу
хотя бы потому, что не должны более бродить по этой огром¬
ной и пустынной стране, преследуя уклоняющегося от битвы
Дария?»
Не только перед битвой, но и в разгар сражения Александр
проявил себя великим воином, никогда не теряющим мужества
и присутствия духа. В бою левый фланг, находившийся под ко¬
мандованием Пармениона, стал в беспорядке отступать, теснимый
бактрийской конницей, которая с шумом и криком стремительно
ударила на македонян, в то время как всадники Мазея обошли
фалангу и напали на охрану обоза. Парменион через гонцов сооб¬
щил Александру, что лагерь и обоз будут потеряны, если царь
немедленно не пришлет тыловым отрядам сильное подкрепление,
сняв для этого часть войск с передней боевой линии. Как раз
в это время Александр подавал окружавшим его воинам сигнал
к наступлению. Услышав просьбу о помощи, он воскликнул, что
Парменион, наверное, не в своем уме, если в расстройстве и вол¬
нении забыл, что победителям достанется все имущество врагов,
а побежденным следует заботиться не об имуществе и рабах, а
о том, чтобы, храбро сражаясь, со славой принять смерть.
Приказав передать это Пармениону, Александр надел шлем.
Все остальные доспехи он надел еще в палатке: сицилийской ра¬
боты гипендиму с поясом, а поверх нее двойной льняной пан¬
цирь, взятый из захваченной при Иссе добычи. Железный шлем
работы Феофила блестел так, словно был из чистого серебра.
К нему был прикреплен усыпанный драгоценными камнями же¬
лезный щиток, защищавший шею. Александр носил меч, подарок
царя китийцев, удивительно легкий и прекрасной закалки; в сра¬
жениях меч обычно был его главным оружием. Богаче всего был
77

плащ, который царь надел поверх доспехов. Это одеяние работы
Геликона Старшего Александру подарили в знак уважения жи¬
тели города Родоса, и он, готовясь к бою, всегда надевал его.
Устанавливая боевой порядок, отдавая приказы, ободряя воинов
и проверяя их готовность, Александр объезжал строй не на Бу-
кефале, а на другом коне, ибо Букефал был уже немолод и его
силы надо было щадить. Но перед самым боем к царю подводили
Букефала, и, вскочив на него, Александр тотчас начипал наступ¬
ление.
XXXIII.	Долгий разговор с фессалийцами и остальными
греками, которые с громким криком призывали его вести их на
варваров, придал Александру еще больше твердости, и, взяв копье
в левую руку, а правую подняв вверх, он, как рассказывает Кал-
лисфен, обратился к богам с мольбой, чтобы они, если он дей¬
ствительно сын З^вса, помогли грекам и вдохнули в них мужест¬
во. Прорицатель Аристандр в белом одеянии и золотом венке,
скакавший рядом с царем, показал на орла, парившего пад
головой Александра и летевшего прямо в сторону врагов. Все
видевшие это воодушевились. Воины ободряли друг друга, и фа¬
ланга, вслед за конницей, хлынула на врага. Варвары отступили
прежде, чем передние ряды успели завязать бой. Яростно пресле¬
дуя разбитого врага, Александр теснил персов к центру неприя¬
тельского расположения, где находился сам Дарий. Александр
приметил его издалека, сквозь передние ряды персидских вои¬
нов,— Дарий стоял на высокой колеснице в середине царского
отряда, рослый и красивый, окруженный множеством всадников
в блестящем вооружении, сомкнувшихся вокруг его колесницы и
готовых встретить врага. Однако чем ближе был Александр, тем
более приходили они в смятение: гоня перед собой отступающих,
разбивая строй тех, кто еще держался, он устрашил и рассеял
почти всех телохранителей Дария. Только самые смелые и благо¬
родные бились за своего царя до последнего вздоха; падая друг
на друга, они затрудняли преследование, судорожно вцепляясь во
вражеских всадников и их коней. Это страшное зрелище развер¬
тывалось на глазах у Дария, и окружавшие царя персидские
воины уже гибли у самых его ног. Но повернуть колесницу и
выехать на ней было невозможно, так как множество мертвых
тел не давало колесам сдвинуться с места, а кони, почти скры¬
тые под грудой трупов, становились на дыбы, делая возницу со¬
вершенно беспомощным. Бросив оружие и колесницу, Дарий, как
78

рассказывают, вскочил на недавно ожеребившуюся кобылу и
бежал. По-видимому, ему не удалось бы на этот раз скрыться,
если бы снова не прискакали гонцы от Пармениона, призывая
Александра на помощь, ибо на их фланге значительные силы
врагов еще не были сломлены и оказывали сопротивление. Во¬
обще Пармениона обвиняют в том, что в этой битве он был мед¬
лителен и бездеятелен,— то ли под старость в нем не было уже
прежней отваги, то ли, как утверждает Каллисфен, он тяготился
возрастающей властью и могуществом Александра и завидовал
ему. Раздосадованный тем, что Парменион требует помощи, Алек¬
сандр, не сообщая воинам правды о положении дел, подал сиг¬
нал прекратить преследование, будто бы потому, что наступила
темнота и пора положить конец кровопролитию. Устремившись
к той части войска, которая находилась в опасности, Александр
по пути узнал, что враги полностью разбиты и обращены в бег¬
ство.
XXXIV. Такой исход битвы, казалось, окончательно сломил
могущество персов. Провозглашенный царем Азии, Александр
устраивал пышные жертвоприношения, раздаривал своим друзьям
богатства, дворцы, отдавал им в управление целые области. Стре¬
мясь заслужить уважение греков, Александр написал им, что
власть тиранов должна быть повсюду уничтожена и все государ¬
ства становятся свободными и независимыми. Платейцам же он
отправил особое послание, обещая заново отстроить их город, ибо
предки их некогда предоставили свою землю для сражения за
свободу Греции. Часть военной добычи царь послал в Италию жи¬
телям Кротона, желая почтить доблесть и усердие атлета Фаилла,
который во время персидских войн, несмотря на то что все
остальные италиоты уже отчаялись в победе греков, снарядил на
собственный счет корабль и поплыл к Саламину, желая разделить
опасность со всеми. Так ценил Александр доблесть, так усердно
хранил он благодарную память о славных деяниях.
XXXV. Во время перехода через Вавилонию, которая вся
сразу же покорилась ему, Александр более всего был поражен
пропастью в...1 из которой, словно из некоего источника, непре¬
рывно вырывался огонь, и обильным потоком нефти, образовав¬
шим озеро невдалеке от пропасти. Нефть очень напоминает гор¬
ную смолу, но она столь восприимчива к огню, что загорается
1 Текст испорчен.
79

еще до соприкосновения с пламенем от одного только света, из¬
лучаемого огнем, и нередко воспламеняет окружающий воздух.
Желая показать Александру природную силу нефти, варвары
опрыскали этой жидкостью улицу, которая вела к дому, где оста¬
новился царь; затем, когда стемнело, они встали на одном конце
Этой улицы и поднесли факелы к местам, смоченным нефтью.
Нефть тотчас вспыхнула; пламя распространилось молниеносно,
в мгновенье ока оно достигло противоположного конца улицы,
так что она вся оказалась объятой огнем.
Среди тех, кто обычно омывал и умащал царя, забавляя его
разными шутками и стремясь привести в веселое расположение
духа, был некий афинянин Афинофан. Однажды, когда в купаль¬
не вместе с царем находился мальчик Стефан, обладавший пре¬
красным голосом, но очень некрасивый и смешной, Афинофан
сказал: «Не хочешь ли, царь, чтобы мы испробовали это вещество
на Стефане? Если даже к нему оно пристанет и не потухнет, то
я без колебаний признаю, что сила этого вещества страшна и
неодолима!» Стефан сам охотно соглашался на это испытание,
но как только мальчика обмазали нефтью и огонь коснулся его,
яркое пламя охватило его с головы до пят, что привело Алек¬
сандра в крайнее смятение и страх. Не случись там, по счастью,
нескольких прислужников, державших в руках сосуды с водой,
предназначенной для омовения, остановить пламя не удалось бы
вовсе, но даже и эти прислужники лишь с большим трудом по¬
тушили огонь на теле мальчика, который после этого находился
в очень тяжелом состоянии.
Некоторые люди, стремясь примирить предание с истиной,
вполне правдоподобно утверждают, что именно нефть была тем
зельем, которым Медея смазала воспетые в трагедиях венок и
пеплос. По их предположению, огонь не вырвался из этих пред¬
метов и не возник сам по себе; лишь когда пламя было поднесено
близко, венок и пеплос сразу же притянули его к себе и мгно¬
венно загорелись, ибо притекающие издалека лучи и струи огня
некоторым телам приносят только свет и тепло, а в других телах,
сухих и пористых или пропитанных жирнои влагой, скапливают¬
ся, превращаются в огонь и быстро изменяют вещество.
По вопросу о происхождении нефти возникли споры, была
ли она...1 или, скорее, горючей жидкостью, вытекающей из недр
1 Текст испорчен.
80

там, где земля по своей природе жирная и огненная. Вавило¬
ния — страна очень жаркая, так что ячменные зерна нередко
подпрыгивают и отскакивают от почвы, которая в этих местах
под влиянием зноя постоянно колеблется; жители же Вавилонии
в жаркую погоду спят на кожаных мехах, наполненных водою.
Гарпал, оставленный наместником в этой стране, пожелал укра¬
сить греческими растениями царский дворец и места для прогу¬
лок и добился успеха; только плюща земля не принимала. Кли¬
мат там знойный, а плющ — растение, любящее прохладу, совме¬
стить это невозможно, и потому плющ неизменно погибает.
Я думаю, что подобные отступления, если только они не будут
слишком пространными, не вызовут упреков даже со стороны
придирчивых читателей.
XXXVI. Александр овладел Сузами, где нашел в царском
дворце сорок тысяч талантов в чеканной монете, а также раз¬
личную утварь и бесчисленные сокровища. Обнаружили там, как
рассказывают, и пять тысяч талантов гермионского пурпура, про¬
лежавшего в сокровищнице сто девяносто лет, но все еще сохра¬
нявшего свежесть и яркость. Это было возможно, как полагают,
благодаря тому, что краску для багряных тканей изготовляют на
меду, а для белых — на белом масле, а мед и масло надолго при¬
дают тканям чистый и яркий блеск. Динон рассказывает, что
персидские цари хранили в своей сокровищнице сосуды с водой,
привезенной из Нила и из Истра, что должно было свидетельство¬
вать об огромных размерах персидской державы и могуществе
власти, покорившей себе весь мир.
XXXVII. Вторжение в Перейду было связано с большими
трудностями, так как места там горные, малодоступные; к тому
же страну обороняли знатнейшие персы (сам Дарий обратился
в бегство). Но у Александра оказался проводник, который повел
войско иным, кратчайшим путем. Человек этот владел двумя язы¬
ками, так как по отцу был ликийцем, а по матери — персом. Это,
как говорят, и имела в виду Пифия, предсказавшая Александру,
тогда еще мальчику, что ликиец будет служить ему проводником
в походе на персов...1 Здесь было перебито множество пленни¬
ков. Сам Александр пишет, что отдал приказ умертвить пленных,
ибо считал это полезным для себя. Рассказывают, что денег там
было найдено столько же, сколько в Сузах, а сокровища и драго¬
1 Текст испорчен.
81

ценности были вывезены оттуда на десяти тысячах повозок, за¬
пряженных мулами, и на пяти тысячах верблюдов.
Увидев большую статую Ксеркса, опрокинутую толпой, бес¬
порядочно стекавшейся в царский дворец, Александр остановился
и, обратившись к статуе, как к живому человеку, сказал: «Оста¬
вить ли тебя лежать здесь за то, что ты пошел войной на греков,
или поднять за величие духа и доблесть, проявленные тобой в
других делах?» Простояв долгое время в раздумье, Александр
молча отошел. Желая дать отдых своим воинам,— а время было
Зимнее,— он провел там четыре месяца.
Рассказывают, что, когда он в первый раз сел под шитый
золотом балдахин на царский трон, коринфянин Демарат, пре¬
данный друг Филиппа и Александра, по-стариковски заплакал и
сказал: «Какой великой радости лишились те из греков, которые
умерли, не увидав Александра восседающим на троне Дария!»
XXXVIII.	Однажды, перед тем как снова пуститься в погоню
за Дарием, Александр пировал и веселился с друзьями. В общем
веселье вместе со своими возлюбленными принимали участие и
женщины. Среди них особенно выделялась Таида, родом из Ат¬
тики, подруга будущего царя Птолемея. То умно прославляя
Александра, то подшучивая над ним, она, во власти хмеля, ре¬
шилась произнести слова, вполне соответствующие нравам и
обычаям ее родины, но слишком возвышенные для нее самой.
Таида сказала, что в этот день, глумясь над надменными черто¬
гами персидских царей, она чувствует себя вознагражденной за
все лишения, испытанные ею в скитаниях по Азии. Но еще при¬
ятнее было бы для нее теперь же с веселой гурьбой пирующих
пойти и собственной рукой на глазах у царя поджечь дворец
Ксеркса, предавшего Афины губительному огню. Пусть говорят
люди, что я;енщины, сопровождавшие Александра, сумели ото¬
мстить персам за Грецию лучше, чем знаменитые предводители
войска и флота. Слова эти были встречены гулом одобрения и
громкими рукоплесканиями. Побуждаемый упорными настояния¬
ми друзей, Александр вскочил с места и с венком на голове и
с факелом в руке пошел впереди всех. Последовавшие за ним
шумной толпой окружили царский дворец, сюда же с великой
радостью сбежались, неся в руках факелы, и другие македоняне,
узнавшие о происшедшем. Они надеялись, что, раз Александр
хочет поджечь и уничтожить царский дворец, значит, он помыш¬
ляет о возвращении на родину и не намеревается жить среди
82

варваров. Так рассказывают об этом некоторые, другие же
утверждают, будто поджог дворца был здраво обдуман заранее.
Но все сходятся в одном: Александр вскоре одумался и приказал
потушить огонь.
XXXIX.	Необыкновенная щедрость, свойственная Александру
от природы, в еще большей мере, чем прежде, проявлялась те¬
перь, когда могущество его столь возросло. При этом щедрости
всегда сопутствовала благожелательность, которая одна только и
придает дарам подлинную ценность. Приведу лишь немногие при¬
меры. Аристон, предводитель пеонийцев, убил как-то вражеского
воина и, показав его голову Александру, сказал: «Такой дар счи¬
тается у нас достойным золотого кубка». — «Всего лишь пустого
кубка,— ответил Александр, смеясь,— и я подарю тебе кубок, но
сначала наполню его вином и выпью за твое здоровье». Один
македонянин из рядовых воинов гнал однажды мула, нагружен¬
ного царским золотом. Животное устало, и воин, взвалив груз на
себя, сам понес его дальше. Когда царь увидел его мучения и
разузнал, в чем дело, он сказал македонянину, намеревавшемуся
снять с себя ношу: «Не поддавайся усталости, пройди остаток
пути и отнеси это к себе в палатку». Вообще же он больше сер¬
дился на тех, кто отказывался от его даров, чем на тех, кто вы¬
прашивал их. Так, Александр написал однажды в письме Фоки-
ону, что не будет более считать его своим другом, если он и
впредь будет отклонять его благодеяния. Серапиону, одному из
тех юношей, с которыми он играл в мяч, он не дал ничего, так
как тот ни о чем его и не просил. Однажды во время игры Сера-
пион ни разу не бросил мяч Александру. Царь спросил его: «По¬
чему ты не бросаешь мяч мне?» Серапион ответил: «Так ты ведь
не просишь». Тогда Александр рассмеялся и щедро одарил юно¬
шу. Протей, один из тех, кто умел развлекать царя шутками за
вином, казалось, впал у Александра в немилость. Когда друзья
стали просить за него и сам он заплакал, Александр сказал, что
прощает его. «О царь,— попросил Протей,— дай же мне какой-
нибудь залог твоего расположения». В ответ на это Александр
приказал выдать ему пять талантов.
О том, сколь огромны были богатства, которые Александр
раздавал друзьям и телохранителям, можно понять из письма
Олимпиады к сыну: «Оказывай своим друзьям благодеяния и про¬
являй к ним уважение как-нибудь иначе: ведь ты делаешь их
всех равными царю, ты предоставляешь им возможность иметь
83

много друзей, самого же себя обрекаешь на одиночество». Такие
письма Александр получал от Олимпиады часто, но хранил их
в тайне. Только однажды, когда Гефестион хотел, по обыкнове¬
нию, вместе с ним прочесть распечатанное письмо, Александр не
воспрепятствовал ему, но, сняв с пальца кольцо, приложил печать
к губам Гефестиона.
Сына Мазея, одного из влиятельнейших людей при дворе
Дария, Александр жаловал второй сатрапией, еще более обшир¬
ной, чем та, которой он уже управлял, но сатрап не принял дара
и сказал царю: «Некогда был один Дарий, теперь же ты создал
много Александров». Пармениону Александр подарил дворец Ба-
гоя, в котором, как говорят, было захвачено одеяний на тысячу
талантов. В письме к Антипатру он велел ему завести телохра¬
нителей, чтобы они защищали его от злоумышленников. Своей
матери Александр отсылал много даров, но не позволял ей вме¬
шиваться в государственные и военные дела и кротко сносил ее
упреки по этому поводу. Однажды, прочтя длинное письмо Анти-
патра с обвинениями против Олимпиады, Александр сказал: «Ан-
типатр не знает, что одна слеза матери заставит забыть тысячи
таких писем».
XL. Александр видел, что его приближенные изнежились вко¬
нец, что их роскошь превысила всякую меру: теосец Гагнон
носил башмаки с серебряными гвоздями; Леоннату для гимнасия
привозили на верблюдах песок из Египта; у Филота скопилось
так много сетей для охоты, что их можно было растянуть на сто
стадиев; при купании и натирании друзья царя чаще пользова¬
лись благовонной мазью, чем оливковым маслом, повсюду возили
с собой банщиков и спальников. За все это царь мягко и разумно
упрекал своих приближенных. Александр высказывал удивление,
как это они, побывавшие в стольких жестоких боях, не помнят
о том, что потрудившиеся и победившие спят слаще побежден¬
ных. Разве не видят они, сравнивая свой образ жизни с образом
жизни персов, что нет ничего более рабского, чем роскошь и
нега, и ничего более царственного, чем труд? «Сможет ли кто-
либо из вас,— говорил он,— сам ухаживать за конем, чистить
свое копье или свой шлем, если вы отвыкли прикасаться руками
к тому, что всего дороже,— к собственному телу? Разве вы не
знаете, что конечная цель победы заключается для нас в том,
чтобы не делать того, что делают побежденные?» Сам он еще
больше, чем прежде, подвергал себя лишениям в походах и на
84

охоте. Однажды лаконский посол, видевший, как Александр убил
большого льва, воскликнул: «Александр, ты прекрасно сражался
со львом за царскую власть». Изображение этой охоты Кратер
пожертвовал в Дельфы. Медные статуи льва, собак, царя, всту¬
пившего в борьбу со львом, и самого Кратера, бегущего на по¬
мощь, созданы частью Лисиппом, частью Леохаром.
XLI. Возлагая труды на себя и побуждая к доблести других,
Александр не избегал никаких опасностей, а его друзья, разбога¬
тев и возгордившись, стремились только к роскоши и безделью,
они стали тяготиться скитаниями и походами и постепенно дошли
до того, что осмеливались порицать царя и дурно отзываться
о нем. Сначала Александр относился к этому очень спокойно, он
говорил, что царям не в диковину слышать хулу в ответ на свои
благодеяния. Действительно, даже самое малое из того, что он
сделал для своих приближенных, свидетельствовало о его боль¬
шой любви и уважении к ним. Я приведу лишь несколько приме¬
ров. Певкеста, который был ранен медведем, Александр упрекал
в письме за то, что он не известил его об этом, хотя сообщил
о своем ранении многим другим. «Но теперь,— просил Алек¬
сандр,— напиши мне, как ты себя чувствуешь, а также сообщи,
кто из твоих спутников на охоте покинул тебя в беде, ибо эти
люди должны понести наказание». Гефестиону, уехавшему куда-
то по делам, Александр сообщает, что Пердикка копьем случайно
ранил Кратера в бедро, в то время как они дразнили мангусту.
Как-то раз, когда Певкест оправился от болезни, Александр на¬
писал его врачу Алексиппу благодарственное письмо. Увидев од¬
нажды во сне, что Кратер болен, Александр и сам принес за
него жертвы, и Кратеру велел сделать то же самое. Врачу Пав-
санию, намеревавшемуся лечить Кратера чемерицей, Александр
написал письмо, в котором выражал свою тревогу и советовал,
как лучше применять это средство. Эфиальта и Кисса, которые
первыми сообщили об измене и бегстве Гарпала, Александр велел
заковать в кандалы как клеветников. Когда Александр отправлял
на родину больных и старых воинов, некий Еврилох из Зг запи¬
сался в число больных. Но впоследствии было обнаружено, что
он ничем не болен, и Еврилох признался, что он горячо любит
Телесиппу и хотел отправиться к морю вместе с ней. Алек¬
сандр спросил тогда, кто эта женщина, и, услышав в ответ, что
она свободная гетера, сказал: «Мы сочувствуем твоей любви,
Еврилох, но ведь Телесиппа свободнорожденная — постарайся же
85

с помощью речей или подарков склонить ее к тому, чтобы она
осталась здесь».
XLII. Можно только удивляться тому, сколько внимания уде¬
лял он своим друзьям. Он находил время писать письма даже
о самых маловажных вещах, если только они касались близких
ему людей. В одном письме он приказывает, чтобы был разыскан
раб Селевка, бежавший в Киликию. Певкесту он выражает в
письме благодарность за то, что тот поймал некоего Никона,
который был рабом Кратера. Мегабизу Александр пишет о рабе,
нашедшем убежище в храме: он советует Мегабизу при первой
возможности выманить этого раба из его убежища и схватить
вне храма, но внутри храма не трогать его. Рассказывают, что
в первые годы царствования, разбирая дела об уголовных пре¬
ступлениях, наказуемых смертной казнью, Александр во время
речи обвинителя закрывал рукой одно ухо, чтобы сохранить слух
беспристрастным и не предубежденным против обвиняемого. Позд¬
нее, однако, его ожесточили многочисленные измышления, скры¬
вавшие ложь под личиной истины, и в эту пору, если до него до¬
ходили оскорбительные речи по его адресу, он совершенно вы¬
ходил из себя, становился неумолимым и беспощадным, так как
славой дорожил больше, чем жизнью и царской властью.
Намереваясь вновь сразиться с Дарием, Александр выступил
в поход. Услышав о том, что Дарий взят в плен Бессом, Алек¬
сандр отпустил домой фессалийцев, вручив им в подарок, помимо
жалованья, две тысячи талантов. Преследование было тягостным
и длительным: за одиннадцать дней они проехали верхом три
тысячи триста стадиев, многие воины были изнурены до предела,
главным образом из-за отсутствия воды. В этих местах Александр
однажды встретил каких-то македонян, возивших на мулах мехи
с водой из реки. Увидев Александра, страдавшего от жажды —
был уже полдень,— они быстро наполнили водой шлем и поднесли
его царю. Александр спросил их, кому везут они воду, и македо¬
няне ответили: «Нашим сыновьям; но если ты будешь жить, мы
родим других детей, пусть даже и потеряем этих». Услышав это,
Александр взял в руки шлем, но, оглянувшись и увидев, что все
окружавшие его всадники обернулись и смотрят на воду, он
возвратил шлем, не отхлебнув ни глотка. Похвалив тех, кто при¬
нес ему воду, он сказал: «Если я буду пить один, они падут
духом». Видя самообладание и великодушие царя, всадники, хле¬
стнув коней, воскликнули, чтобы он не колеблясь вел их дальше,
86

ибо они не могут чувствовать усталости, не могут испытывать
жажду и даже смертными считать себя не могут, пока имеют
такого царя.
XLIII. Все проявили одинаковое усердие, но только шестьде¬
сят всадников ворвалось во вражеский лагерь вместе с царем.
Не обратив внимания на разбросанное повсюду в изобилии се¬
ребро и золото, проскакав мимо многочисленных повозок, кото¬
рые были переполнены детьми и женщинами и катились без цели
и направления, лишенные возничих, македоняне устремились за
теми, кто бежал впереди, полагая, что Дарий находится среди
них. Наконец, они нашли лежащего на колеснице Дария, пронзен¬
ного множеством копий и уже умирающего. Дарий попросил пить,
и Полистрат принес холодной воды; Дарий, утолив жажду, сказал:
«То, что я не могу воздать благодарность за оказанное мне благо¬
деяние,— вершина моего несчастья, но Александр вознаградит
тебя, а Александра вознаградят боги за ту доброту, которую он
проявил к моей матери, моей жене и моим детям. Передай ему
мое рукопожатие». С этими словами он взял руку Полистрата и
тотчас скончался.
Александр подошел к трупу и с нескрываемою скорбью снял
с себя плащ и покрыл тело Дария. Впоследствии Александр на¬
шел Бесса и казнил его. Два прямых дерева были согнуты и
соединены вершинами, к вершинам привязали Бесса, а затем
деревья отпустили, и, с силою выпрямившись, они разорвали его.
Тело Дария, убранное по-царски, Александр отослал его матери,
а Эксатра, брата Дария, принял в свое окружение.
XLIV. Затем Александр с лучшей частью войска отправился
в Гирканию. Там он увидел морской залив, вода в котором была
гораздо менее соленой, чем в других морях. Об этом заливе,
который, казалось, не уступал по величине Понту, Александру
не удалось узнать ничего определенного, и царь решил, что это
край Меотиды. Между тем естествоиспытатели были уже знакомы
с истиной: за много лет до похода Александра они писали, что
Гирканский залив, или Каспийское море,— самый северный из
четырех заливов Океана.
Б тех местах какие-то варвары похитили царского коня Бу¬
кефала, неожиданно напав на конюхов. Александр пришел в
ярость и объявил через вестника, что, если ему не возвратят
коня, он перебьет всех местных жителей с их детьми и женами.
Но когда ему привели коня и города добровольно покорились
87

ему, Александр обошелся со всеми милостиво и даже заплатил
похитителям выкуп за Букефала.
XLV. Из Гиркании Александр выступил с войсками в Иар-
фию, и тут, отдыхая от трудов, он впервые надел варварское
платье, потому ли, что умышленно подражал местным нравам,
хорошо понимая, сколь подкупает людей все привычное и род¬
ное, то ли, готовясь учредить поклонение собственной особе, он
хотел таким способом постепенно приучить македонян к новым
обычаям. Но все же он не пожелал облачаться полностью в ми-
дийское платье, которое было слишком уж варварским и необыч¬
ным, не надел ни шаровар, ни кандия, ни тиары, а выбрал та¬
кое одеяние, в котором удачно сочеталось кое-что от индийско¬
го платья и кое-что от персидского: более скромное, чем первое,
оно было пышнее второго. Сначала он надевал это платье
только тогда, когда встречался с варварами или беседовал дома
с друзьями, но позднее его можно было видеть в таком одеянии
даже во время выездов и приемов. Зрелище это было тягостным
для македонян, но, восхищаясь доблестью, которую он проявлял
во всем остальном, они относились снисходительно к таким его
слабостям, как любовь к наслаждениям и показному блеску.
Ведь, не говоря уже о том, что он перенес прежде, совсем неза¬
долго до описываемых здесь событий он был ранен стрелой в го¬
лень, и так сильно, что кость сломалась и вышла наружу, в дру¬
гой раз он получил удар камнем в шею, и долгое время туманная
пелена застилала ему взор. И все же он не щадил себя, а непре¬
станно рвался навстречу всяческим опасностям; так, страдая по¬
носом, он перешел реку Орексарт, которую принял за Танаид, и,
обратив скифов в бегство, гнался за ними верхом на коне целых
сто стадиев.
XLVI. Многие, в том числе Клитарх, Поликлит, Онесикрит,
Антиген и Истр, рассказывают, что в тех местах к Александру
явилась амазонка, но Аристобул, секретарь Александра Харет,
Птолемей, Антиклид, Филон Фиванский, Филипп из Теангелы, а
также Гекатей Эретрийский, Филипп Халкидский и Дурид Са¬
мосский утверждают, что это выдумка. Их мнение как будто под¬
тверждает и сам Александр. В подробном письме к Антипатру он
говорит, что царь скифов дал ему в жены свою дочь, а об ама¬
зонке даже не упоминает. Рассказывают, что, когда много вре¬
мени спустя Онесикрит читал Лисимаху, тогда уже царю, чет¬
вертую книгу своего сочинения, в которой написано об амазонке,
88

Лисимах с легкой усмешкой спросил историка: «А где же я был
тогда?» Но как бы мы ни относились к этому рассказу — как
к правдивому или как к вымышленному,— наше восхищение
Александром не становится от этого ни меньшим, ни большим.
XLV1I. Александр боялся, что македоняне падут духом и не
захотят продолжать поход. Не тревожа до времени остальное
войско, он обратился к тем лучшим из лучших, которые были
с ним в Гиркании,— двадцати тысячам пехотинцев и трем тыся¬
чам всадников. Он говорил, что до сих пор варвары видели маке¬
донян как бы во сне, если же теперь, едва лишь приведя Азию
в замешательство, македоняне решат уйти из этой страны, вар¬
вары сразу же нападут на них, как на женщин. Впрочем, тех,
кто хочет уйти, он не собирается удерживать. Но пусть боги
будут свидетелями, что македоняне покинули его с немногими
друзьями и добровольцами на произвол судьбы,— его, который
стремится приобрести для македонян весь мир. Примерно в тех
же выражениях Александр пересказывает эту речь в письме к
Антипатру; там же царь пишет, что, когда он кончил говорить,
все воины закричали, чтобы он вел их хоть на край света. После
того как Александр добился успеха у этой части войска, было
уже нетрудно убедить все остальное множество воинов, которые
добровольно выразили готовность следовать за царем.
С этих пор он стал все больше приспосабливать свой образ
жизни к местным обычаям, одновременно сближая их с македон¬
скими, ибо полагал, что благодаря такому смешению и сближе¬
нию он добром, а не силой укрепит свою власть на тот случай,
если отправится в далекий поход. С этой же целью он отобрал
тридцать тысяч мальчиков и поставил над ними многочисленных
наставников, чтобы выучить их греческой грамоте и обращению
с македонским оружием. И его брак с Роксаной, красивой и цве¬
тущей девушкой, в которую он однажды влюбился, увидев ее
в хороводе на пиру, казалось, вполне соответствовал его замыслу,
ибо брак этот сблизил Александра с варварами, и они прониклись
к нему доверием и горячо полюбили его за то, что он проявил
величайшую воздержность и не захотел незаконно овладеть
даже той единственной женщиной, которая покорила его.
Когда Александр увидел, что один из его ближайших друзей,
Гефестион, одобряет его сближение с варварами и сам подража¬
ет ему в этом, а другой, Кратер, остается верен отеческим
нравам, он стал вести дела с варварами через Гефестиона, а с.
89

греками и с македонянами — через Кратера. Горячо любя пер¬
вого и глубоко уважая второго, Александр часто говорил, что
Гефестион — друг Александра, а Кратер — друг царя. Из-за этого
Гефестион и Кратер питали скрытую вражду друг к другу и не¬
редко ссорились. Однажды в Индии ссора их дошла до того, что
они обнажили мечи. К тому и к другому бросились на помощь
друзья, но Александр, пришпорив коня, подъехал к ним и при
всех обругал Гефестиона, назвал его глупцом и безумцем, не
желающим понять, что он был бы ничем, если бы кто-нибудь от¬
нял у него Александра. Кратера он сурово разбранил с глазу на
глаз, а потом, приведя их обоих к себе и примирив друг с дру¬
гом, поклялся Аммоном и всеми другими богами, что никого из лю¬
дей не любит так, как их двоих, но если он узнает когда-нибудь,
что они опять ссорятся, то непременно убьет либо их обоих, либо
Зачинщика. Рассказывают, что после этого они даже в шутку ни
словом, ни делом не пытались поддеть или уколоть друг друга.
XLVIII. Фил от, сын Пармениона, пользовался большим ува¬
жением среди македонян. Его считали мужественным и твердым
человеком, после Александра не было никого, кто был бы столь
же щедрым и отзывчивым. Рассказывают, что как-то один из его
друзей попросил у него денег и Филот велел своему домоуправи-
телю выдать их. Домоуправитель отказался, сославшись на то, что
денег нет, но Филот сказал ему: «Что ты говоришь? Разве у тебя
нет какого-нибудь кубка или платья?» Однако высокомерием и
чрезмерным богатством, слишком тщательным уходом за своим
телом, необычным для частного лица образом жизни, а также
тем, что гордость свою он проявлял неумеренно, грубо и вызы¬
вающе, Филот возбудил к себе недоверие и зависть. Даже отец
его, Парменион, сказал ему однажды: «Спустись-ка, сынок, по¬
ниже». У Александра он уже давно был на дурном счету. Когда
в Дамаске были захвачены богатства Дария, потерпевшего пора¬
жение в Киликии, в лагерь привели много пленных. Среди них
находилась женщина по имени Антигона, родом из Пидны, выде¬
лявшаяся своей красотой. Филот взял ее себе. Как это свойст¬
венно молодым людям, Филот нередко, выпив вина, хвастался
перед возлюбленной своими воинскими подвигами, приписывая ве¬
личайшие из деяний себе и своему отцу и называя Александра
мальчишкой, который им обоим обязан своим могуществом. Жен¬
щина рассказала об этом одному из своих приятелей, тот, как во¬
дится,— другому, и так молва дошла до слуха Кратера, который
90

вызвал эту женщину и тайно привел ее к Александру. Выслушав
ее рассказ, Александр велел ей продолжать встречаться с Фило-
том и обо всем, что бы она ни узнала, доносить ему лично.
XLIX. Ни о чем не подозревая, Филот по-прежнему бахва¬
лился перед Антигоной и в пылу раздражения говорил о царе не¬
подобающим образом. Но хотя против Филота выдвигались серь¬
езные обвинения, Александр все терпеливо сносил — то ли пото¬
му, что полагался на преданность Пармениона, то ли потому, что
страшился славы и силы этих людей. В это время один македо¬
нянин по имени Димн, родом из Халастры, злоумышлявший про¬
тив Александра, попытался вовлечь в свой заговор юношу Нико-
маха, своего возлюбленного, но тот отказался участвовать в за¬
говоре и рассказал обо всем своему брату Кебалину. Кебалин
пошел к Филоту и просил его отвести их с братом к Александру,
так как они должны сообщить царю о деле важном и неотлож¬
ном. Филот, неизвестно по какой причине, не повел их к Алек¬
сандру, ссылаясь на то, что царь занят более значительными де¬
лами. И так он поступил дважды. Поведение Филота вызвало
у братьев подозрение, и они обратились к другому человеку.
Приведенные этим человеком к Александру, они сначала расска¬
зали о Димне, а потом мимоходом упомянули и о Филоте, сооб¬
щив, что он дважды отверг их просьбу. Это чрезвычайно ожесто¬
чило Александра. Воин, посланный арестовать Димна, вынужден
был убить его, так как Димн оказал сопротивление, и это еще
более усилило тревогу Александра. Царь полагал, что смерть
Димна лишает его улик, необходимых для раскрытия заговора.
Разгневанный на Филота, Александр привлек к себе тех людей,
которые издавна ненавидели сына Пармениона и теперь открыто
говорили, что царь проявляет беспечность, полагая, будто жал¬
кий халастриец Димн по собственному почину решился на столь
великое преступление. Димн, утверждали эти люди,— не более
как исполнитель, вернее, даже орудие, направляемое чьей-то бо¬
лее могущественной рукой, а истинных заговорщиков надо искать
среди тех, кому выгодно, чтобы все оставалось скрытым. Так как
царь охотно прислушивался к таким речам, враги возвели на Фи¬
лота еще тысячи других обвинений. Наконец, Филот был схвачен
и приведен на допрос. Его подвергли пыткам в присутствии бли¬
жайших друзей царя, а сам Александр слышал все, спрятавшись
за занавесом. Рассказывают, что, когда Филот жалобно застонал и
стал униженно молить Гефестиона о пощаде, Александр произнес:
94

«Как же это ты, Филот, такой слабый и трусливый, решился на
такое дело?»
После смерти Филота Александр сразу же послал в Мидию
людей, чтобы убить Пармениона — того самого Пармениона, ко¬
торый оказал Филиппу самые значительные услуги и который
был, пожалуй, единственным из старших друзей Александра, по¬
буждавшим царя к походу на Азию. Из трех сыновей Парменио¬
на двое погибли в сражениях на глазах у отца, а вместе с треть¬
им сыном погиб он сам.
Все это внушило многим друзьям Александра страх перед
царем, в особенности же — Антипатру, который, тайно отправив
послов к этолийцам, заключил с ними союз. Этолийцы очень боя¬
лись Александра из-за того, что они разрушили Эниады, ибо,
узнав о гибели города, царь сказал, что не дети эниадян, по он
сам отомстит за это этолийцам.
L. За этими событиями вскоре последовало убийство Клита.
Если рассказывать о нем без подробностей, оно может показаться
еще более жестоким, чем убийство Филота, но если сообщить
причину и все обстоятельства его, станет ясным, что оно соверши¬
лось не предумышленно, а в результате несчастного случая, что
гнев и опьянение царя лишь сослужили службу этому злому року
Клита. Вот как все случилось. Какие-то люди, приехавшие из-за
моря, принесли Александру плоды из Греции. Восхищаясь красо¬
той и свежестью плодов, царь позвал Клита, чтобы показать ему
фрукты и дать часть из них. Клит в это время как раз приносил
жертвы, но, услышав приказ царя, приостановил жертвоприноше¬
ние и сразу же отправился к Александру, а три овцы, над кото¬
рыми уже были совершены возлияния, побежали за ним. Узнав
об этом, царь обратился за разъяснением к прорицателям — Ари-
стандру и лакедемонянину Аристомену. Они сказали, что это дур¬
ной знак, и Александр велел как можно скорее принести умило¬
стивительную жертву за Клита. (Дело в том, что за три дня до
Этого Александр видел странный сон. Ему приснилось, что Клит
вместе с сыновьями Пармениона сидит в черных одеждах и все
они мертвы.) Но Клит не дождался конца жертвоприношения и
отправился на пир к царю, который только что принес жертвы
Диоскурам. В разгаре веселого пиршества кто-то стал петь пе¬
сенки некоего Праниха,— или, по словам других писателей, Пие-
риона,— в которых высмеивались полководцы, недавно потер¬
певшие поражение от варваров. Старшие из присутствовавших
92

сердились и бранили сочинителя и певца, но Александр и окру¬
жавшие его молодые люди слушали с удовольствием и велели
певцу продолжать. Клит, уже пьяный и к тому же от природы
несдержанный и своевольный, негодовал больше всех. Он говорил,
что недостойно среди варваров и врагов оскорблять македонян,
которые, хотя и попали в беду, все же много лучше тех, кто над
ними смеется. Когда Александр заметил, что Клит, должно быть,
хочет оправдать самого себя, называя трусость бедою, Клит вско¬
чил с места и воскликнул: «Но эта самая трусость спасла тебя,
рожденный богами, когда ты уже подставил свою спину мечу
Спитридата! Ведь благодаря крови македонян и этим вот ранам
ты столь вознесся, что, отрекшись от Филиппа, называешь себя
сыном Аммона!»
LI. С гневом Александр отвечал: «Долго ли еще, негодяй, ду¬
маешь ты радоваться, понося нас при каждом удобном случае и
призывая македонян к неповиновению?»—«Да мы и теперь не
радуемся, Александр, вкушая такие «сладкие» плоды наших тру¬
дов,— возразил Клит. — Мы считаем счастливыми тех, кто умер
еще до того, как македонян начали сечь мидийскими розгами, до
того, как македоняне оказались в таком положении, что вынуж¬
дены обращаться к персам, чтобы получить доступ к царю».
В ответ на эти дерзкие речи поднялись друзья Александра и ста¬
ли бранить Клита, а люди постарше пытались угомонить споря¬
щих. Александр же, обратившись к Ксенодоху Кардийскому и
Артемию Колофонскому, сказал: «Не кажется ли вам, что греки
прогуливаются среди македонян, словно полубоги среди диких
зверей?» Клит не унимался, он требовал, чтобы Александр при
всех высказал то, что думает, или же чтобы он больше не при¬
глашал к себе на пир людей свободных, привыкших говорить от¬
кровенно, а жил среди варваров и рабов, которые будут покло¬
няться его персидскому поясу и белому хитону. Александр уже
не мог сдержать гнева: схватив лежавшее около него яблоко, он
бросил им в Клита и стал искать свой кинжал. Но так как один
из телохранителей, Аристофан, успел вовремя убрать кинжал,
а все остальные окружили Александра и умоляли его успокоиться,
он вскочил с места, по-македонски кликнул царскую стражу (это
был условный знак крайней опасности), велел трубачу подать
сигнал тревоги и ударил его кулаком, заметив, что тот медлит.
Впоследствии этот трубач пользовался большим уважением за
то, что благодаря его самообладанию весь лагерь не был приве¬
95

ден в смятение. К лита, не желавшего уступить, друзья с трудом
вытолкали из пиршественного зала, но он снова вошел через дру¬
гие двери, с превеликой дерзостью читая ямбы из «Андромахи»
Еврипида:
Какой плохой обычай есть у эллинов...
Тут Александр выхватил копье у одного из телохранителей и,
метнув его в Клита, который отбросил дверную завесу и шел на¬
встречу царю, пронзил дерзкого насквозь. Клит, громко застонав,
упал, и гнев Александра сразу же угас. Опомнившись и увидев
друзей, безмолвно стоявших вокруг, Александр вытащил из трупа
копье и попытался вонзить его себе в шею, но ему помешали —
телохранители схватили его за руки и насильно унесли в спальню.
LII. Проведя всю ночь в рыданиях, он настолько изнемог от
крика и плача, что на следующий день лежал безмолвно, испус¬
кая лишь тяжкие стоны. Друзья, напуганные его молчанием, без
разрешения вошли в спальню. Но речи их не тронули Александра.
Только когда прорицатель Аристандр, напомнив царю о сновиде¬
нии, в котором ему явился Клит, и о дурном знамении при жерт¬
воприношении, сказал, что все случившееся было уже давно опре¬
делено судьбою, Александр, казалось, несколько успокоился.
Затем к нему привели Анаксарха из Абдер и философа Кал-
лисфена — родственника Аристотеля. Каллисфен пытался крот¬
кой и ласковой речью смягчить горе царя, а Анаксарх, который
с самого начала пошел в философии особым путем и был известен
своим презрительным отношением к общепринятым взглядам, по¬
дойдя к Александру, воскликнул: «И это Александр, на которого
смотрит теперь весь мир! Вот он лежит, рыдая, словно раб, стра¬
шась закона и порицания людей, хотя он сам должен быть для
них и законом, и мерою справедливости, если только он победил
для того, чтобы править и повелевать, а не для того, чтобы быть
прислужником пустой молвы. Разве ты не знаешь,— продолжал
он,— что Зевс Для того посадил с собой рядом Справедливость и
Правосудие, дабы все, что ни совершается повелителем, было пра¬
вым и справедливым?» Такими речами Анаксарх несколько успо¬
коил царя, но зато на будущее время внушил ему еще большую
надменность и пренебрежение к законам. Пользуясь расположе¬
нием Александра, Анаксарх усилил его неприязнь к Каллисфену,
которого царь и прежде-το недолюбливал за строгость и суро¬
вость. Рассказывают, что однажды на пиру, когда разговор зашел
94

о временах года и погоде, Каллисфен, разделявший взгляды тех,
которые считают, что в Азии холоднее, чем в Греции, в ответ на
возражения Анаксарха сказал так: «Ты-το уж должен был бы со¬
гласиться с тем, что здесь холодней, чем в Греции. Там ты всю
зиму ходил в изношенном плаще, а здесь лежишь, укрывшись
тремя коврами». После этого Анаксарх стал еще больше ненави¬
деть Каллисфена.
LIII. Другим софистам и льстецам Каллисфен был также не¬
навистен, ибо юноши любили его за красоту речей, а пожилым
людям он в не меньшей мере был приятен тем, что вел жизнь без¬
упречную, чистую, чуждую искательства. Его жизнь неопровер¬
жимо доказывала, что он не уклонялся от истины, когда говорил,
что отправился за Александром лишь затем, чтобы восста¬
новить свой родной город и вернуть туда жителей. Ненавидимый
из-за своей славы, он и поведением своим давал врагам пищу
для клеветы, ибо большей частью отклонял приглашения к цар¬
скому столу, а если и приходил, то своей суровостью и молча¬
нием показывал, что он не одобряет происходящего. Оттого-то
Александр и сказал про него:
Противен мне мудрец, что для себя не мудр.
Рассказывают, что однажды на царском пиру при большом
стечении приглашенных Каллисфену поручили произнести за куб¬
ком вина хвалебную речь в честь македонян, и он говорил на
Эту тему с таким красноречием, что присутствовавшие стоя ру¬
коплескали и бросали ему свои венки. Тогда Александр привел
слова Еврипида о том, что прекрасно говорить о прекрасном
предмете — дело нетрудное, и сказал: «Теперь покажи нам свою
силу, произнесши обвинительную речь против македонян, чтобы,
узнав свои ошибки, они стали лучше». Тут уже Каллисфен заго¬
ворил по-другому, в откровенной речи он предъявил македоня¬
нам многие обвинения. Он сказал, что раздор среди греков был
единственной причиной успехов Филиппа и его возвышения, и
в доказательство своей правоты привел стих:
Часто при распрях почет достается в удел негодяю.
Этой речью Каллисфен возбудил против себя лютую ненависть
со стороны македонян, а Александр заявил, что Каллисфен по¬
казал не столько силу своего красноречия, сколько силу своей
вражды к македонянам.
95

LIV. По словам Гермиппа, об этом случае рассказал Аристо¬
телю Стреб, чтец Каллисфена. Гермипп добавляет, что Каллис-
фен почувствовал недовольство царя и, прежде чем выйти из
зала, два или три раза повторил, обращаясь к нему:
Умер Патрокл, несравненно тебя превосходнейший смертный.
Аристотель, по-видимому, не ошибался, когда говорил, что Кал-
лисфен — прекрасный оратор, но человек неумный.
Впрочем, благодаря тому, что Каллисфен упорно, как подо¬
бает философу, боролся против обычая падать ниц перед царем
и один осмеливался открыто говорить о том, что вызывало тай¬
ное возмущение у лучших и старейших из македонян, он избавил
греков от большого позора, а Александра — от еще большего, но
себе самому уготовил погибель, ибо казалось, что он не столько
убедил царя, сколько принудил его отказаться от почестей бла¬
гоговейного поклонения.
Харет из Митилены рассказывает, что однажды на пиру Алек¬
сандр, отпив вина, протянул чашу одному из друзей. Тот, при¬
няв чашу, встал перед жертвенником и, выпив вино, сначала пал
ниц, потом поцеловал Александра и вернулся на свое место. Так
поступили все. Когда очередь дошла до Каллисфена, он взял
чашу (царь в это время отвлекся беседой с Гефестионом), вы¬
пил вино и подошел к царю для поцелуя. Но тут Деметрий, по
прозвищу Фидон, воскликнул: «О царь, не целуй его, он один
из всех не пал пред тобою ниц». Александр уклонился от поце¬
луя, а Каллисфен сказал громким голосом: «Что ж, одним поце¬
луем будет у меня меньше».
LV. Своим поведением Каллисфен очень озлобил Александра,
и тот охотно поверил Гефестиону, который сказал, что философ
обещал ему пасть ниц перед царем, но не сдержал своего слова.
Потом на Каллисфена обрушились Лисимах и Гагнон: они гово¬
рили, что софист расхаживает с таким гордым видом, словно он
уничтожил тиранию, что отовсюду к нему стекаются зеленые
юнцы, восторгающиеся им как человеком, который один среди
стольких тысяч сумел остаться свободньш. Поэтому, когда был
раскрыт заговор Гермолая, обвинения, которые возвели на Кал¬
лисфена его враги, представились царю вполне правдоподобными.
А враги утверждали, будто на вопрос Гермолая, как стать самым
знаменитым, Каллисфен ответил: «Для этого надо убить самого
96

Знаменитого». Клеветники говорили, будто Каллисфен подстре¬
кал Гермолая к решительным действиям, убеждал его не бояться
золотого ложа и помнить, что перед ним человек, столь же под¬
верженный болезням и столь же уязвимый, как и все остальные
люди. Все же никто из заговорщиков даже под самыми страш¬
ными пытками не назвал Каллисфена виновным. И сам Алек¬
сандр вскоре после этого написал Кратеру, Атталу и Алкету, что
мальчишки во время пыток брали всю вину на себя, уверяя, что
у них не было соучастников. Позднее, однако, в письме к Анти-
патру Александр возлагает вину и на Каллисфена: «Мальчишек,—
пишет он,— македоняне побили камнями, а софиста я еще накажу,
как, впрочем, и тех, кто его прислал и кто радушно принимает
в своих городах заговорщиков, посягающих на мою жизнь». Здесь
Александр явно намекает на Аристотеля, ибо Каллисфен был его
родственником, сыном его двоюродной сестры Геро, и воспиты¬
вался в его доме. Некоторые сообщают, что Александр повесил
Каллисфена, а другие — что Каллисфен умер в тюрьме от болез¬
ни. Харет рассказывает, что Каллисфена семь месяцев держали
в оковах, под стражей, чтобы позднее судить его в большом со¬
брании, в присутствии Аристотеля, но как раз в те самые дни,
когда Александр был ранен в Индии, Каллисфен умер от ожире¬
ния и вшивой болезни.
LVI. Но это случилось позднее. А в ту пору коринфянин Де-
марат, будучи уже в преклонных годах, пожелал отправиться
к Александру. Представ пред царем, он сказал, что великой ра¬
дости лишились те из греков, которые умерли, не увидев Алек¬
сандра восседающим на троне Дария. Недолго довелось Демарату
пользоваться благоволением царя, но когда он умер от старческой
немощи, то удостоился пышного погребения. Воины насыпали
в его честь огромный курган высотою в восемьдесят локтей,
а останки его на великолепно украшенной колеснице были отве¬
зены к морю.
LVII. Александр намеревался отправиться в Индию, но, видя,
что из-за огромной добычи войско отяжелело и стало малопод¬
вижным, однажды на рассвете велел нагрузить повозки и сначала
сжег те из них, которые принадлежали ему самому и его друзьям,
а потом приказал поджечь повозки остальных македонян. Оказа¬
лось, что отважиться на это дело было гораздо труднее, чем со¬
вершить его. Лишь немногие были огорчены, большинство же,
4 Плутарх
97

раздав необходимое нуждающимся, в каком-то порыве восторга
с криком и шумом принялось сжигать и уничтожать все излиш¬
нее. Это еще более воодушевило Александра и придало ему твер¬
дости. В ту пору он был уже страшен в гневе и беспощаден при
наказании виновных. Одного из своих приближенных, некоего
Менандра, назначенного начальником караульного отряда в ка¬
кой-то крепости, Александр приказал казнить только за то, что
тот отказался там остаться. Орсодата, изменившего ему варвара,
он собственной рукой застрелил из лука.
Около этого времени овца принесла ягненка, у которого на го¬
лове был нарост, формой и цветом напоминающий тиару, а по
обеим сторонам нароста — по паре яичек. У Александра это вы¬
звало такое отвращение, что он пожелал очиститься от сквер¬
ны. Обряд совершили вавилоняне, которых царь обыкновенно
призывал к себе в подобных случаях. Друзьям Александр гово¬
рил, что он беспокоится не о себе, а об них, что он страшится,
как бы божество после его смерти не вручило верховную власть
человеку незнатному и бессильному. Но в скором времени печаль
его была рассеяна добрым предзнаменованием. Начальник цар¬
ских спальников, македонянин по имени Проксен, готовя у реки
Оке место для палатки Александра, обнаружил источник густой
и жирной жидкости. Когда вычерпали то, что находилось на по¬
верхности, из источника забила чистая и светлая струя, ни по за¬
паху, ни по вкусу не отличавшаяся от оливкового масла, такая же
прозрачная и жирная. Это было особенно удивительным потому,
что в тех местах не растут оливковые деревья. Рассказывают, что
в самом Оксе вода очень мягкая, и у купающихся в этой реке
кожа покрывается жиром. Как обрадовался Александр этому пред¬
знаменованию, можно видеть из его письма к Антипатру. Он пи¬
шет, что это одно из величайших предзнаменований, когда-либо
полученных им от божества. Прорицатели же утверждали, что
оно предвещает поход славный, но тяжкий и суровый, ибо боже¬
ство дало людям оливковое масло для того, чтобы облегчить их
труды.
LVIII. В боях Александр подвергал себя множеству опасно¬
стей и получил несколько тяжелых ранений, войско же его боль¬
ше всего страдало от недостатка в съестных припасах и от сквер¬
ного климата. Александр стремился дерзостью одолеть судьбу,
а силу — мужеством, ибо он считал, что для смелых нет никакой
преграды, а для трусов — никакой опоры. Рассказывают, что
98

Александр долго осаждал неприступную скалу, которую оборо¬
нял Сисимитр. Когда воины совсем уже пали духом, Александр
спросил Оксиарта, храбрый ли человек Сисимитр, и Оксиарт от¬
ветил, что Сисимитр — трусливейший из людей. Тогда Александр
сказал: «Выходит, что мы можем захватить эту скалу,— ведь вер¬
шина у нее непрочная». Устрашив Сисимитра, он взял твердыню
приступом. В другой раз, когда войско штурмовало столь же кру¬
тую и неприступную скалу, Александр послал вперед молодых
македонян и, обратившись к одному юноше, которого тоже звали
Александром, сказал ему: «Твое имя обязывает тебя быть муже¬
ственным». Храбро сражаясь, юноша пал в битве, и это очень
огорчило царя.
Перед крепостью, называвшейся Нисон, македоняне останови¬
лись в нерешительности, так как их отделяла от нее глубокая
река. Став на берегу, Александр сказал: «Почему я, глупец, не
научился плавать?» И все же, взяв в руки щит, он хотел бро¬
ситься в реку... 1 Когда Александр прекратил битву, к нему яви¬
лись послы осажденных городов просить о мире. Сначала они
были очень напуганы, увидев паря в простой одежде и с оружием
в руках, но потом царю принесли подушку, и он велел старшему
из послов, Акуфиду, сесть на нее. Пораженный великодушием и
человечностью Александра, Акуфид спросил, чем могут они за¬
служить его дружбу. Александр сказал: «Пусть твои соотечест¬
венники изберут тебя правителем, а к нам пусть пришлют сто
лучших мужей». На это Акуфид, рассмеявшись, отвечал: «Но мне
будет легче править, царь, если я пришлю тебе худших, а не
лучших».
LIX. Таксил, как сообщают, владел в Индии страной, по раз¬
мерам не уступавшей Египту, к тому же плодородной и богатой
пастбищами, а сам он был человек мудрый. Приветливо приняв
Александра, он сказал ему: «Зачем нам воевать друг с другом,
Александр,— ведь ты же не собираешься отнять у нас воду и не¬
обходимые средства к жизни, ради чего только и стоит сражаться
людям разумным? Всем остальным имуществом я охотно поде¬
люсь с тобой, если я богаче тебя, а если беднее — с благодар¬
ностью приму дары от тебя». С удовольствием выслушав эту речь,
Александр протянул Таксилу правую руку и сказал: «Не думаешь
ли ты, что благодаря этим радушным словам между нами не
1 Текст испорчен.
4*
99

будет сражения? Ты ошибаешься. Я буду бороться с тобой бла¬
годеяниями, чтобы ты не превзошел меня своей щедростью». При¬
няв богатые дары от Таксила, Александр преподнес ему дары еще
более богатые, а потом подарил тысячу талантов в чеканной мо¬
нете. Этот поступок очень огорчил его друзей, но зато привлек
к нему многих варваров.
Храбрейшие из индийцев-наемников, переходившие из города
в город, сражались отчаянно и причинили Александру немало
вреда. В одном из городов Александр заключил с ними мир, а
когда они вышли за городские стены, царь напал на них в пути
и, захватив в плен, перебил всех до одного. Это единственный
позорный поступок, пятнающий поведение Александра на войне,
ибо во всех остальных случаях Александр вел военные действия
в согласии со справедливостью, истинно по-царски. Не меньше
хлопот доставили Александру индийские философы, которые по¬
рицали царей, перешедших на его сторону, и призывали к вос¬
станию свободные народы. За это многие из философов были по¬
вешены по приказу Александра.
LX. О войне с Пором Александр сам подробно рассказывает
в своих письмах. Между враждебными лагерями, сообщает он,
протекала река Гидасп. Выставив вперед слонов, Пор постоянно
вел наблюдение за переправой. Александр же велел каждый день
поднимать в лагере сильный шум, чтобы варвары привыкли
к нему. Однажды холодной и безлунной ночью Александр, взяв
с собой часть пехоты и отборных всадников, ушел далеко в сто¬
рону от врагов и переправился на небольшой остров. В это время
пошел проливной дождь, подул ураганный ветер, в лагерь то и
дело ударяли молнии. На глазах у Александра несколько воинов
было убито и испепелено молнией, и все же он отплыл от ост¬
рова и попытался пристать к противоположному берегу. Из-за
непогоды Гидасп вздулся и рассвирепел, во многих местах берег
обрушился, и туда бурным потоком устремилась вода, к суше
нельзя было подступиться, так как нога не держалась на скольз¬
ком, изрытом дне. Рассказывают, что Александр воскликнул то¬
гда: «О афиняне, знаете ли вы, каким опасностям я подвергаюсь,
чтобы заслужить ваше одобрение?» Так говорит Онесикрит, сам
же Александр сообщает, что они оставили плоты и, погрузив¬
шись в воду по грудь, с оружием в руках двинулись вброд. Выйдя
на берег, Александр с конницей устремился вперед, опередив пе¬
хоту на двадцать стадиев, Александр полагал, что если враги
400

начнут конное сражение, то он легко победит их, если же они
двинут вперед пехотинцев, то его пехота успеет вовремя присо¬
единиться к нему. Сбылось первое из этих предположений. Ты¬
сячу всадников и шестьдесят колесниц, которые выступили против
него, он обратил в бегство. Всеми колесницами он овладел, а
всадников пало четыреста человек. Пор понял, что Александр уже
перешел реку, и выступил ему навстречу со всем своим войском,
оставив на месте лишь небольшой отряд, который должен был
помешать переправиться остальным македонянам. Напуганный
видом слонов и многочисленностью неприятеля, Александр сам
напал на левый фланг, а Кену приказал атаковать правый. Враги
дрогнули на обоих флангах, но всякий раз они отходили к сло¬
нам, собираясь там, и оттуда вновь бросались в атаку сомкнутым
строем. Битва шла поэтому с переменным успехом, и лишь на
восьмой час сопротивление врагов было сломлено. Так описал это
сражение в своих письмах тот, по чьей воле оно произошло.
Большинство историков в полном согласии друг с другом сооб¬
щает, что благодаря своему росту в четыре локтя и пядь, а также
могучему телосложению Пор выглядел на слоне так же, как
всадник на коне, хотя слон под ним был самый большой. Этот
слон проявил замечательную понятливость и трогательную заботу
о царе. Пока царь еще сохранял силы, слон защищал его от на¬
падавших врагов, но, почувствовав, что царь изнемогает от мно¬
жества дротиков, вонзившихся в его тело, и боясь, как бы он не
упал, слон медленно опустился на колени и начал осторожно
вынимать хоботом из его тела один дротик за другим.
Когда Пора взяли в плен и Александр спросил его, как сле¬
дует с ним обращаться, Пор сказал: «По-царски». Александр спро¬
сил, не хочет ли он добавить еще что-нибудь. На это Пор отве¬
тил: «Все заключено в одном слове: по-царски». Назначив Пора
сатрапом, Александр не только оставил в его власти всю ту об¬
ласть, над которой он царствовал, но даже присоединил к ней
новые земли, подчинив Пору индийцев, прежде независимых. Рас¬
сказывают, что на этих землях, населенных пятнадцатью наро¬
дами, находилось пять тысяч больших городов и великое мно¬
жество деревень. Над другой областью, в три раза большей,
Александр поставил сатрапом Филиппа, одного из своих близких
Друзей.
LXI. Битва с Пором стоила жизни Букефалу. Как сообщает
большинство историков, конь погиб от ран, но не сразу, а позднее,
401

во время лечения. Онесикрит же утверждает, что Букефал издох
от старости тридцати лет от роду. Александр был очень опеча¬
лен смертью коня, он так тосковал, словно потерял близкого
друга. В память о коне он основал город у Гидаспа и назвал
его Букефалией. Рассказывают также, что, потеряв любимую со¬
баку Периту, которую он сам вырастил, Александр основал го¬
род, названный ее именем. Сотион говорит, что слышал об этом
от Потамона Лесбосского.
LXII. Сражение с Пором охладило пыл македонян и отбило
у них охоту проникнуть дальше в глубь Индии. Лишь с большим
трудом им удалось победить этого царя, выставившего только
двадцать тысяч пехотинцев и две тысячи всадников. Македоняне
решительно воспротивились намерению Александра переправить¬
ся через Ганг: они слышали, что эта река имеет тридцать два
стадия в ширину и сто оргий в глубину и что противоположный
берег весь занят вооруженными людьми, конями и слонами. Шла
молва, что на том берегу их ожидают цари гандаритов и пресиев
с огромным войском из восьмидесяти тысяч всадников, двухсот
тысяч пехотинцев, восьми тысяч колесниц и шести тысяч боевых
слонов. И это не было преувеличением. Андрокотт, который вско¬
ре вступил на престол, подарил Селевку пятьсот слонов и с вой¬
ском в шестьсот тысяч человек покорил всю Индию.
Сначала Александр заперся в палатке и долго лежал там в
тоске и гневе. Сознавая, что ему не удастся перейти через Ганг,
он уже не радовался ранее совершенным подвигам и считал, что
возвращение назад было бы открытым признанием своего пораже¬
ния. Но так как друзья приводили ему разумные доводы, а воины
плакали у входа в палатку, Александр смягчился и решил сняться
с лагеря. Перед тем, однако, он пошел ради славы на хитрость.
По его приказу изготовили оружие и конские уздечки необычай¬
ного размера и веса и разбросали их вокруг. Богам были соору¬
жены алтари, к которым до сих пор приходят цари пресиев, что¬
бы поклониться им и совершить жертвоприношения по греческому
обряду. Андрокотт еще юношей видел Александра. Как передают,
он часто говорил впоследствии, что Александру было бы нетрудно
овладеть и этой страной, ибо жители ее ненавидели и презирали
своего царя за порочность и низкое происхождение.
LXIII. Желая увидеть Океан, Александр построил большое
число плотов и гребных кораблей, на которых македоняне мед¬
ленно поплыли вниз по рекам. Но и во время плавания Александр
402

не предавался праздности и не прекращал военных действий*
Часто, входя на берег, он совершал нападения на города и поко¬
рял все вокруг. В стране маллов, которые считались самыми воин¬
ственными из индийцев, он едва не был убит. Согнав врагов дро¬
тиками со стены, он первый взобрался на нее по лестнице. Но
лестница сломалась, а варвары, стоявшие внизу у стены, подвер¬
гли его и тех немногих воинов, которые успели к нему присоеди¬
ниться, яростному обстрелу. Александр спрыгнул вниз, в гущу
врагов, и, к счастью, сразу же вскочил на ноги. Потрясая ору¬
жием, царь устремился на врагов, и варварам показалось, будто
от его тела исходит какое-то чудесное сияние. Сперва они в ужа¬
се бросились врассыпную, но затем, видя, что рядом с Александ¬
ром всего лишь два телохранителя, ринулись на него и, несмотря
на его мужественное сопротивление, нанесли ему мечами и
копьями много тяжелых ран. Один из варваров, встав чуть
поодаль, пустил стрелу с такой силой, что она пробила панцирь
и глубоко вонзилась в кость около соска. От удара Александр
согнулся, и воин, пустивший стрелу, подбежал к царю, обнажив
варварский меч. Певкест и Лимней заслонили царя, но обоих тя¬
жело ранили. Лимней сразу испустил дух, Певкест удержался на
ногах, а варвара убил сам Александр. Весь израненный, получив
напоследок удар дубиной по шее, царь прислонился к стене, об¬
ратив лицо к врагам. Но в этот миг Александра окружили маке¬
доняне и, схватив его, уже потерявшего сознание, отнесли в па¬
латку. В лагере тотчас же распространился слух, что царь мертв.
С трудом опилив древко стрелы и сняв с Александра панцирь,
принялись вырезать вонзившееся в кость острие, которое, как
говорят, было шириной в три пальца, а длиной — в четыре паль¬
ца. В это время царь впал в глубокий обморок и был уже на во¬
лоске от смерти, но пришел в себя, когда острие было извлечено.
Избежав смертельной опасности, он еще долгое время был очень
слаб и нуждался в лечении и покое. Однажды он услышал, что
македоняне шумят перед его палаткой, выражая желание уви¬
деть своего царя. Накинув плащ, он вышел к ним и принес бо¬
гам жертвы, а потом двинулся дальше, продолжая по пути поко¬
рять города и земли.
LXIV. Александр захватил в плен десять гимнософистов из
числа тех, что особенно старались склонить Саббу к измене и
причинили македонянам немало вреда. Этим людям, которые были
известны своим умением давать краткие и меткие ответы, Алек¬
403

сандр предложил несколько трудных вопросов, объявив, что того,
кто даст неверный ответ, он убьет первым, а потом — всех осталь¬
ных по очереди. Старшему из них он велел быть судьею. Первый
гимнософист на вопрос, кого больше — живых или мертвых, от¬
ветил, что живых, так как мертвых уже нет. Второй гимнософист
на вопрос о том, земля или море взращивает зверей более круп¬
ных, ответил, что земля, так как море — это только часть земли.
Третьего Александр спросил, какое из животных самое хитрое,
и тот сказал, что самое хитрое то животное, которое человек до
сих пор не узнал. Четвертый, которого спросили, из каких побуж¬
дений склонял он Саббу к измене, ответил, что он хотел, чтобы
Сабба либо жил прекрасно, либо прекрасно умер. Пятому был за¬
дан вопрос, что было раньше — день или ночь, и тот ответил, что
день был на один день раньше, а потом, заметив удивление царя,
добавил, что задающий мудреные вопросы неизбежно получит
мудреные ответы. Обратившись к шестому, Александр спросил
его, как должен человек себя вести, чтобы его любили больше
всех, и тот ответил, что наибольшей любви достоин такой чело¬
век, который, будучи самым могущественным, не внушает страха.
Из трех остальных одного спросили, как может человек превра¬
титься в бога, и софист ответил, что человек превратится в бога,
если совершит нечто такое, что невозможно совершить человеку.
Другому задали вопрос, что сильнее — жизнь или смерть, и со¬
фист сказал, что жизнь сильнее, раз она способна переносить
столь великие невзгоды. Последнего софиста Александр спросил,
до каких пор следует жить человеку, и тот ответил, что человеку
следует жить до тех пор, пока он не сочтет, что умереть лучше,
чем жить. Тут царь обратился к судье и велел ему объявить при¬
говор. Когда судья сказал, что они отвечали один хуже другого,
царь воскликнул: «Раз ты вынес такое решение, ты умрешь пер¬
вым». На это софист возразил: «Но тогда ты окажешься лжецом,
о царь: ведь ты сказал, что первым убьешь того, кто даст самый
плохой ответ».
LXV. Богато одарив этих гимнософистов, Александр отпус¬
тил их, а к самым прославленным, жившим уединенно, вдали от
людей, послал Онесикрита, через которого пригласил их к себе,
Онесикрит был сам философом из школы киника Диогена. По
его словам, Калан принял его сурово и надменно, велел ему снять
хитон и вести беседу нагим, так как иначе, дескать, он не ста^
нет q ним говорить, будь Онесикрит посланцем даже самого Зев*
404

са. Дандамид был гораздо любезнее. Выслушав рассказ Онесикри-
та о Сократе, Пифагоре и Диогене, он сказал, что эти люди обла¬
дали, по-видимому, замечательным дарованием, но слишком уж
почитали законы. По другим сведениям, Дандамид произнес толь¬
ко одну фразу: «Чего ради Александр явился сюда, проделав
такой огромный путь?»
Калана Таксил уговорил явиться к Александру. Этого фило¬
софа звали, собственно, Сфин, но так как он приветствовал всех
встречных по-индийски — словом «кале», греки прозвали его Ка¬
лан. Рассказывают, что Калан воочию показал Александру, что
представляет собою его царство. Бросив на землю высохшую и
затвердевшую шкуру, Калан наступил на ее край, и вся она под¬
нялась вверх. Обходя вокруг шкуры, Калан наступал на нее с
краю в разных местах, и всякий раз повторялось то же самое.
Когда же он встал на середину и крепко прижал ее к земле, вся
шкура осталась неподвижной. Этим Калан хотел сказать, что
Александр должен утвердиться в середине своего царства и не
слишком от нее удаляться.
LXVI. Плавание вниз по течению рек продолжалось семь ме¬
сяцев. Когда корабли вышли в Океан, Александр приплыл к
острову, который он сам называет Скиллустидой, а другие —
Асилтукой. Высадившись на берег, он принес жертвы богам и,
насколько это было возможно, ознакомился с природой моря и
побережья. Потом он обратился к богам с молитвой, чтобы никто
из людей после него не зашел дальше тех рубежей, которых он
достиг со своим войском. После этого он начал обратный путь.
Кораблям он приказал плыть вдоль суши так, чтобы берег Ин¬
дии находился справа, начальником флота назначил Неарха,
а главным кормчим — Онесикрита. Сам Александр, двинувшись
сушею через страну оритов, оказался в чрезвычайно тяжелом по¬
ложении и потерял множество людей, так что ему не удалось
привести из Индии даже четверти своего войска, а в начале по¬
хода у него было сто двадцать тысяч пехотинцев и пятнадцать
тысяч всадников. Тяжелые болезни, скверная пища, нестерпимый
зной и в особенности голод погубили многих в этой бесплодной
стране, населенной нищими людьми, все имущество которых со¬
стояло из жалких овец, да и те были в ничтожном числе. Овцы
питались морской рыбой, и потому мясо их было зловонным и
неприятным на вкус. Лишь по прошествии шестидесяти дней
Александру удалось выбраться из этой страны, и как только он
40$

достиг Гедрозии, у него сразу же все появилось в изобилии, так
как сатрапы и цари ближайших стран позаботились об ртом за¬
ранее.
LXVII. Восстановив свои силы, македоняне в течение семи
дней веселой процессией шествовали через Карманию. Восьмерка
коней медленно везла Александра, который беспрерывно, днем и
ночью, пировал с ближайшими друзьями, восседая на своего рода
сцене, утвержденной на высоком, отовсюду видном помосте. За¬
тем следовало множество колесниц, защищенных от солнечных
лучей пурпурными и пестрыми коврами или же зелеными, по¬
стоянно свежими ветвями, на этих колесницах сидели остальные
друзья и полководцы, украшенные венками и весело пирующие.
Нигде не было видно ни щитов, ни шлемов, ни копий, на всем
пути воины чашами, кружками и кубками черпали вино из пифо¬
сов и кратеров и пили за здоровье друг друга, одни при этом про¬
должали идти вперед, а другие падали наземь. Повсюду раздава¬
лись звуки свирелей и флейт, звенели песни, слышались вакхиче¬
ские восклицания женщин. В течение всего этого беспорядочного
перехода царило такое необузданное веселье, как будто сам Вакх
присутствовал тут же и участвовал в этом радостном шествии.
Прибыв в столицу Гедрозии, Александр вновь предоставил войску
отдых и устроил празднества. Рассказывают, что однажды, хмель¬
ной, он присутствовал на состязании хоров, один из которых воз¬
главлял его любимец Багой. Одержав победу, Багой в полном
наряде прошел через театр и сел рядом с царем. Увидев это, ма¬
кедоняне принялись рукоплескать и закричали, чтобы царь по¬
целовал Багоя; они не успокоились до тех пор, пока Александр
не обнял и не поцеловал его.
LXVIII. Там же к нему явился Неарх со своими людьми.
Александр очень обрадовался и, выслушав рассказ о плавании,
вознамерился сам поплыть с большим флотом вниз по течению
Евфрата, затем обогнуть Аравию и Африку и через Геракловы
столпы пройти во Внутреннее море. С этой целью у Тапсака на¬
чали строить различные суда и отовсюду собирать мореходов и
кормчих. Но слухи о том, что поход в глубь материка оказался
очень тяжелым, что царь получил ранение в битве с маллами, что
войско понесло большие потери, порождали сомнения в том, что
Александр вернется невредимым, побуждали подвластные народы
к мятежам, а полководцев и сатрапов толкали на несправедли¬
вости, бесчинства и своеволие. Вообще повсюду воцарился дух
406

беспокойства и стремления к переменам. В это же время Олим¬
пиада и Клеопатра окончательно рассорились с Антипатром и по¬
делили царство между собой. Олимпиада взяла себе Э™р, а Клео¬
патра — Македонию. Узнав об этом, Александр сказал, что мать
поступила разумнее, ибо македоняне не потерпят, чтобы над ними
царствовала женщина.
Сообразуясь с обстоятельствами, Александр вновь послал
Неарха к морю, поручив ему опустошить вооруженной рукой все
прибрежные страны, а сам отправился в дальнейший путь, чтобы
наказать провинившихся полководцев. Оксиарта, одного из сыно¬
вей Абулита, он убил сам, пронзив его копьем. Абулит не при¬
готовил съестных припасов, а поднес царю три тысячи талантов
в чеканной монете, и Александр велел ему бросить эти деньги
коням. Кони, разумеется, не притронулись к такому «корму», и
царь, воскликнув: «Что нам за польза в твоих припасах?», при¬
казал бросить Абулита в тюрьму.
LXIX. В Персиде Александр прежде всего роздал женщинам
деньги, по обычаю прежних царей, которые всякий раз, когда они
являлись в эту страну, давали каждой женщине по золотому. Рас¬
сказывают, что именно поэтому некоторые цари приезжали в
Перейду очень редко, а Ох из жадности так ни разу туда и не
явился, превратив себя в добровольного изгнанника.
Когда Александр узнал, что могила Кира разграблена, он ве¬
лел казнить Полимаха, совершившего это преступление, хотя это
был один из знатнейших граждан Пеллы. Прочтя надгробную
надпись, Александр приказал начертать ее также и по-гречески,
а она гласила: «О человек, кто бы ты ни был и откуда бы ты ни
явился,— ибо я знаю, что ты придешь,— я Кир, создавший пер¬
сидскую державу. Не лишай же меня той горстки земли, которая
покрывает мое тело». Эти слова произвели на Александра глубо¬
кое и сильное впечатление и навели его на горестные размышле¬
ния о превратностях человеческой судьбы.
Здесь Калан, долгое время страдавший болезнью желудка, по¬
просил соорудить для себя костер. Подъехав к костру на коне, он
помолился, окропил себя, словно жертвенное животное, и срезал
со своей головы клок волос в приношение богам. Затем, взойдя
на костер, он попрощался с присутствовавшими македонянами,
попросил их и царя провести этот день в веселой попойке и ска¬
зал, что царя он вскоре увидит в Вавилоне. Произнеся эти слова,
он лег и укрылся с головой, Огонь подбирался все ближе, но он
407

не двинулся с места, не шевельнул ни рукой, ни ногой. Так он
принес себя в жертву богам по древнему обычаю мудрецов своей
страны. Много лет спустя в Афинах то же самое совершил дру¬
гой индиец, находившийся тогда в свите Цезаря. До сих пор там
можно видеть могильный памятник, который называют «надгро¬
бие индийца».
LXX. Возвратившись к себе после самосожжения Калана,
Александр созвал на пир друзей и полководцев. На пиру он пред¬
ложил потягаться в умении пить и назначил победителю в на¬
граду венок. Больше всех выпил Промах, который дошел до че¬
тырех хоев; в награду он получил венок ценою в талант, но через
три дня скончался. Кроме него, как сообщает Харет, умерли еще
сорок один человек, которых после попойки охватил сильнейший
озноб.
В Сузах Александр женился на дочери Дария Статире и одно¬
временно отпраздновал свадьбы друзей, отдав в жены лучшим
своим воинам самых прекрасных персидских девушек. Для
македонян, которые уже были женаты, он устроил общее свадеб¬
ное пиршество; сообщают, что на этом пиру каждому из девяти
тысяч приглашенных была вручена золотая чаша для возлияний.
Изумительная щедрость царя проявилась и в том, что он из соб¬
ственных средств заплатил долги своих воинов, израсходовав на
Это девять тысяч восемьсот семьдесят талантов. Этим воспользо¬
вался Антиген Одноглазый. Обманным путем занеся свое имя в
список должников и приведя к столу человека, который назвался
его заимодавцем, он получил деньги. Но вскоре обман был рас¬
крыт, и царь, вне себя от гнева, выгнал Антигена из дворца и от¬
решил его от командования. Этот Антиген проявил себя замеча¬
тельным воином. Когда он был еще юношей и находился в вой¬
сках Филиппа, осаждавших Перинт, ему в глаз попала стрела из
катапульты, но он не позволил вынуть стрелу и не покинул строя
до тех пор, пока враги не были оттеснены и заперты в стенах го¬
рода. Свой позор он переносил чрезвычайно тяжело: было видно,
что от горя и тоски он готов наложить на себя руки. Опасаясь
Этого, царь смягчился и приказал Антигену оставить эти деньги
у себя.
LXXI. Тридцать тысяч мальчиков, которых Александр велел
обучать и закалять, оказались не только сильными и красивыми,
но также замечательно ловкими и умелыми в военных упражне··
ниях. Александр очень этому радовался, а македоняне огорча¬
408

лись, опасаясь, что царь будет теперь меньше дорожить ими. По¬
этому, когда Александр собирался отослать к морю больных и
изувеченных воинов, македоняне сочли это обидой и оскорбле¬
нием, они говорили, что царь выжал из этих людей все, что они
могли дать, а теперь, с позором выбрасывая их, возвращает их
отечеству и родителям уже совсем не такими, какими взял. Пусть
же царь признает бесполезными всех македонян и отпустит их
всех, раз у него есть эти молокососы-плясуны, с которыми он на¬
мерен покорить мир. Эти речи возмутили Александра. Гневно
разбранив македонян, он прогнал их прочь и поручил охранять
себя персам, выбрав из их числа телохранителей и жезлоносцев.
Видя Александра окруженным персами, а самих себя устранен¬
ными и опозоренными, македоняне пали духом. Делясь друг с
другом своими мыслями, они чувствовали, что от зависти и гнева
готовы сойти с ума. Наконец, кое-как опомнившись, безоружные,
в одних хитонах, они пошли к палатке Александра. С криком
и плачем они отдали себя на волю царя, умоляя его поступить
с ними как с неблагодарными негодяями. Александр, хотя и не¬
сколько смягчился, все же не допустил их к себе, но они не ушли,
а два дня и две ночи терпеливо простояли перед палаткой, ры¬
дая и призывая своего повелителя. На третий день Александр
вышел к ним и, увидев их такими несчастными и жалкими, горько
заплакал. Затем, мягко упрекнув их, он заговорил с ними ми¬
лостиво и отпустил бесполезных воинов, щедро наградив их, и на¬
писал Антипатру, чтобы на всех состязаниях и театральных зрели¬
щах они сидели на почетных местах, украшенные венками, а
осиротевшим детям погибших приказал выплачивать жалованье
их отцов.
LXXII. Прибыв в Экбатаны Мидийские и устроив там необ¬
ходимые дела, Александр стал снова бывать в театрах и на
празднествах, так как из Греции к нему явились три тысячи
актеров.
В эти дни тяжело заболел Гефестион. Человек молодой и воин,
он не мог подчиниться строгим предписаниям врача и однажды,
воспользовавшись тем, что вра^ его Главк ушел в театр, съел
за завтраком вареного петуха и выпил большую кружку вина.
После этого он почувствовал себя очень плохо и вскоре умер.
Горе Александра не знало границ, он приказал в знак траура
остричь гривы у коней и мулов, снял зубцы с крепостных стен
близлежащих городов, распял на кресте несчастного врача, на
409

долгое время запретил в лагере играть на флейте и вообще не
мог слышать звуков музыки, пока от Аммона не пришло повеле¬
ние оказывать Гефестиону почести и приносить ему жертвы как
герою. Утешением в скорби для Александра была война, которую
он превратил в охоту на людей: покорив племя коссеев, он пере¬
бил всех способных носить оружие. И это называли заупокойною
жертвой в честь Гефестиона. На похороны, сооружение могиль¬
ного кургана и на убранство, потребное для исполнения всех об¬
рядов, Александр решил потратить десять тысяч талантов, но он
хотел, чтобы совершенство исполнения превзошло денежные за¬
траты. Более чем всеми другими мастерами, Александр дорожил
Стасикратом, замыслы которого отличались великолепием, дер¬
зостью, блеском и новизной. Незадолго до того Стасикрат обра¬
тился к царю и сказал, что Афону во Фракии скорее, чем какой-
либо другой горе, можно придать вид человеческой фигуры и что,
по приказанию Александра, он готов превратить Афон в самую
незыблемую и самую величественную статую царя, левой рукой
охватывающую многолюдный город, а правой — изливающую в
море многоводный поток. Царь отверг тогда это предложение, но
теперь он только тем и занимался, что вместе с мастерами при¬
думывал еще более нелепые и разорительные затеи.
LXXIII. На пути в Вавилон к Александру вновь присоеди¬
нился Неарх, корабли которого вошли в Евфрат из Великого
моря. Неарх сообщил Александру, что ему встретились какие-то
халдеи, которые просили передать царю, чтобы он не вступал
в Вавилон. Но Александр не обратил на это внимания и продол¬
жал путь. Приблизившись к стенам города, царь увидел множе¬
ство воронов, которые ссорились между собой и клевали друг
друга, причем некоторые из них падали замертво на землю у его
ног. Вскоре после этого Александру донесли, что Аполлодор, ко¬
мандующий войсками в Вавилоне, пытался узнать о судьбе царя
по внутренностям жертвенных животных. Прорицатель Пифагор,
которого Александр призвал к себе, подтвердил это и на вопрос
царя, каковы были внутренности, ответил, что печень оказалась
с изъяном. «Увы,— воскликнул Александр,— это плохой знак!»
Пифагору он не причинил никакого зла, на себя же очень доса¬
довал, что не послушался Неарха. Большую часть времени он
проводил вне стен Вавилона, располагаясь лагерем в разных ме¬
стах и совершая на корабле поездки по Евфрату. Его тревожили
многие знамения. На самого большого и красивого льва из тех,
ПО

что содержались в зверинце, напал домашний осел и ударом
копыта убил его. Однажды Александр, раздевшись для натирания,
играл в мяч. Когда пришло время одеваться, юноши, игравшие
вместе с ним, увидели, что на троне молча сидит какой-то чело¬
век в царском облачении с диадемой на голове. Человека спро¬
сили, кто он такой, но тот долгое время безмолвствовал. Нако¬
нец, придя в себя, он сказал, что зовут его Дионисий и родом он
из Мессении; обвиненный в каком-то преступлении, он был при¬
везен сюда по морю и очень долго находился в оковах; только
что ему явился Серапис, снял с него оковы и, приведя его в это
место, повелел надеть царское облачение и диадему и молча си¬
деть на троне.
LXXIV. Александр, по совету прорицателей, казнил этого че¬
ловека, но уныние его еще усугубилось, он совсем потерял на¬
дежду на божество и доверие к друзьям. Особенно боялся царь
Антипатра и его сыновей, один из которых, Иол, был главным
царским виночерпием, а другой, Кассандр, приехал к Александру
лишь недавно. Этот Кассандр однажды увидел каких-то варваров,
простершихся ниц перед царем, и как человек, воспитанный в
Эллинском духе и никогда не видевший ничего подобного, не¬
вольно рассмеялся. Разгневанный Александр схватил обеими ру¬
ками Кассандра за волосы и принялся с силой бить его головой
о стену. В другой раз, когда Кассандр пытался что-то возразить
людям, возводившим обвинение на Антипатра, Александр перебил
его и сказал: «Что ты там толкуешь? Неужели ты думаешь, что
эти люди, не претерпев никакой обиды, проделали такой длинный
путь только ради того, чтобы наклеветать?» Кассандр возразил,
что как раз это и доказывает несправедливость обвинения: за¬
тем, дескать, они и пришли издалека, чтобы их труднее было
уличить во лжи. На это Александр сказал, рассмеявшись: «До¬
рого же вам обойдутся эти Аристотелевы софизмы, это умение
говорить об одном и том же и за и против, если только обнару¬
жится, что вы хоть в чем-то обидели этих людей!» Вообще, как
сообщают, непреоборимый страх перед Александром так глубоко
проник в душу Кассандра и так прочно в ней укоренился, что
много лет спустя, когда Кассандр, к тому времени уже царь ма¬
кедонян и властитель Греции, однажды прогуливался по Дель¬
фам и, разглядывая статуи, неожиданно увидел изображение
Александра, он почувствовал головокружение, задрожал всем те¬
лом и едва смог прийти в себя.
414

LXXV. Исполненный тревоги и робости, Александр сделался
суеверен, все сколько-нибудь необычное и странное казалось ему
чудом, знамением свыше, в царском дворце появилось великое
множество людей, приносивших жертвы, совершавших очисти¬
тельные обряды и предсказывавших будущее. Сколь губительмо
неверие в богов и презрение к ним, столь же губительно и суе¬
верие, которое подобно воде, всегда стекающей в низменные
места... 1
Со всем тем, получив от Аммона прорицание, касавшееся Ге-
фестиона, Александр отменил траур и стал снова бывать на рели¬
гиозных празднествах и на пиршествах. Однажды после велико¬
лепного приема в честь Неарха и его спутников Александр при¬
нял ванну, как он делал обычно перед сном, и собрался уже было
лечь, но, вняв просьбе Медия, отправился к нему на пир. Там
он был весь следующий день, а к концу дня его стало лихорадить.
Некоторые писатели утверждают, будто Александр осушил кубок
Геракла и внезапно ощутил острую боль в спине, как от удара
копьем,— все это они считают нужным измыслить, чтобы придать
великой драме окончание трагическое и трогательное. Аристо-
бул же сообщает, что, жестоко страдая от лихорадки, Александр
почувствовал сильную жажду и выпил много вина, после чего
впал в горячечный бред и на тридцатый день месяца десия умер.
LXXVT. В «Дневниках» о болезни Александра сказано сле¬
дующее. На восемнадцатый день месяца десия он почувствовал
в бане сильнейший озноб и заснул там. На следующее утро он
помылся, пошел в спальню и провел день, играя с Медием в ко¬
сти. Вечером он принял ванну, принес богам жертвы и поел,
а ночью его сильно лихорадило. На двадцатый день он принял
ванну, совершил обычное жертвоприношение и, лежа в бане, бе¬
седовал с Неархом, который рассказывал ему о своем плавании
по Великому морю. Двадцать первый день он провел таким же
образом, но жар усилился, а ночью он почувствовал себя очень
плохо, и весь следующий день его лихорадило. Перенесенный
в большую купальню, он беседовал там с военачальниками о на¬
значении достойных людей на освободившиеся должности в вой¬
ске. На двадцать четвертый день у Александра был сильный при¬
ступ лихорадки. Его пришлось отнести к жертвеннику, чтобы он
мог совершить жертвоприношение. Высшим военачальникам он
1 Текст испорчен.
112

приказал остаться во дворце, а таксиархам и пентакосиархам —
провести ночь поблизости. На двадцать пятый день, перенесенный
в другую часть дворца, он немного поспал, но лихорадка не уни¬
малась. Когда к нему пришли военачальники, он не мог произ¬
нести ни слова, то же повторилось и на двадцать шестой день.
Македоняне заподозрили, что царь уже мертв, с криком и угро¬
зами они потребовали у телохранителей, чтобы их пропустили
во дворец. Наконец они добились своего; двери дворца были
открыты, и македоняне в одних хитонах по одному прошли
мимо ложа царя. В этот же день Питон и Селевк были посла¬
ны в храм Сераписа, чтобы спросить у бога, не надо ли пере¬
нести Александра в его храм. Бог велел оставить Александра
на месте. На двадцать восьмой день к вечеру Александр скон¬
чался. (LXXVII.) Все это почти слово в слово можно прочесть
в «Дневниках».
Ни у кого тогда не возникло подозрения, что Александра от¬
разили, но, как рассказывают, спустя пять лет Олимпиада пове¬
рила доносу и многих казнила. Останки Иола, который к тому
времени умер, она приказала выбросить из могилы за то, что
он будто бы подал Александру яд. Те, кто утверждает, что яд
был послан Антипатром и что Антипатр сделал это по совету
Аристотеля, ссылаются на рассказ некоего Гагнотемида, который
сообщает, что слышал об этом от царя Антигона. Ядом, как пе¬
редают, послужила ледяная вода, которая по каплям, как роса,
стекает с какой-то скалы близ Нонакриды; ее собирают и сли¬
вают в ослиное копыто. Ни в чем другом хранить эту жидкость
нельзя, так как, будучи очень холодной и едкой, она разрушает
любой сосуд. Большинство писателей, однако, считает, что вообще
все это выдумка и что никакого отравления не было. Убедитель¬
ным доводом в пользу этого мнения может служить то, что на
теле Александра, в течение многих дней, пока военачальники
ссорились мея«ду собой, пролежавшем без всякого присмотра в
жарком и душном месте, не появилось никаких признаков, кото¬
рые свидетельствовали бы об отравлении; все это время труп
оставался чистым и свежем.
Роксана была тогда беремепна и потому пользовалась боль¬
шим уважением у македонян. До крайности ревнивая и страст¬
но ненавидевшая Статиру, она при помощи подложного письма
заманила ее и ее сестру к себе, обеих убила, бросила трупы
в колодец и засыпала землей, причем Пердикка знал об этом
//5

и даже помогал ей. Сразу же после смерти Александра Пердикка
приобрел огромную власть — тем, что повсюду таскал за собой
Арридея — эту куклу на царском троне. Арридей, сын Филиппа
от распутницы Филинны, был слабоумным из-за телесного недуга.
Недуг этот не был врожденным и возник не сам собой: расска¬
зывают, что, когда Арридей был ребенком, у него проявлялись
добрые и благородные наклонности, но потом Олимпиада при
помощи всяческих зелий довела его до того, что он лишился
рассудка.

ЦЕЗАРЬ
I. Когда Сулла захватил власть, он не смог ни угрозами, ни
обещаниями побудить Цезаря к разводу с Корнелией, дочерью
Цинны, бывшего одно время единоличным властителем Рима; по¬
этому Сулла конфисковал приданое Корнелии. Причиной же не¬
нависти Суллы к Цезарю было родство последнего с Марием, ибо
Марий Старший был женат на Юлии, тетке Цезаря; от этого
брака родился Марий Младший, который был, следовательно, двою¬
родным братом Цезаря. Занятый вначале многочисленными убий¬
ствами и неотложными делами, Сулла не обращал на Цезаря
внимания, но тот, не довольствуясь этим, выступил публично,
добиваясь жреческой должности, хотя сам едва достиг юношеско¬
го возраста. Сулла воспротивился этому и сделал так, что Цезарь
потерпел неудачу. Он намеревался даже уничтожить Цезаря и,
когда ему говорили, что бессмысленно убивать такого мальчишку,
ответил: «Вы ничего не понимаете, если не видите, что в этом
мальчишке — много Мариев». Когда Цезарь узнал об этих словах
Суллы, он долгое время скрывался, скитаясь в земле сабинян.
/У5

Но однажды, когда он занемог и его переносили из одного дома
в другой, он наткнулся ночью на отряд сулланских воинов,
осматривавших рту местность, чтобы задерживать всех скрываю¬
щихся. Дав начальнику отряда Корнелию два таланта, Цезарь
добился того, что был отпущен, и тотчас, добравшись до моря,
отплыл в Вифинию, к царю Никомеду.
Проведя здесь немного времени, он на обратном пути у ост¬
рова Фармакуссы был захвачен в плен пиратами, которые уже
тогда имели большой флот и с помощью своих бесчисленных ко¬
раблей властвовали над морем. (II.) Когда пираты потребовали
у него выкупа в двадцать талантов, Цезарь рассмеялся, заявив,
что они не знают, кого захватили в плен, и сам предложил дать
им пятьдесят талантов. Затем, разослав своих людей в различ¬
ные города за деньгами, он остался среди этих свирепых кили-
кийцев с одним только другом и двумя слугами; несмотря на
Это, он вел себя так высокомерно, что всякий раз, собираясь от¬
дохнуть, посылал приказать пиратам, чтобы те не шумели. Три¬
дцать восемь дней пробыл он у пиратов, ведя себя так, как если
бы они были его телохранителями, а не он их пленником, и без
малейшего страха забавлялся и шутил с ними. Он писал поэмы
и речи, декламировал их пиратам и тех, кто не выражал своего
восхищения, называл в лицо неучами и варварами, часто со сме¬
хом угрожая повесить их. Те же охотно выслушивали эти воль¬
ные речи, видя в них проявление благодушия и шутливости.
Однако, как только прибыли выкупные деньги из Милета и Це¬
зарь, выплатив их, был освобожден, он тотчас снарядил корабли
и вышел из милетской гавани против пиратов. Он застал их еще
стоящими на якоре у острова и захватил в плен большую часть из
них. Захваченные богатства он взял себе в качестве добычи, а
людей заключил в тюрьму в Пергаме. Сам он отправился к Юнку,
наместнику Азии, находя, что тому, как претору, надлежит нака¬
зать взятых в плен пиратов. Однако Юнк, смотревший с завистью
на захваченные деньги (ибо их было немало), заявил, что зай¬
мется рассмотрением дела пленников, когда у него будет время;
тогда Цезарь, распрощавшись с ним, направился в Пергам, прика¬
зал вывести пиратов и всех до единого распять, как он часто пред¬
сказывал им на острове, когда они считали его слова шуткой.
III.	Тем временем могущество Суллы пошло на убыль, и
друзья Цезаря стали звать его в Рим. Однако Цезарь сначала от¬
правился на Родос, в школу Аполлония, сына Молона, у которого
416

учился и Цицерон и который славился не только ораторским ис¬
кусством, но и своими нравственными достоинствами. Цезарь,
как сообщают, и от природы был в высшей степени одарен спо¬
собностями к красноречию на государственном поприще, и рев¬
ностно упражнял свое дарование, так что, бесспорно, ему при¬
надлежало второе место в этом искусстве; однако первенствовать
в красноречии он отказался, заботясь больше о том, чтобы стать
первым благодаря власти и силе оружия; будучи занят военными
и гражданскими предприятиями, с помощью которых он подчинил
себе государство, он не дошел в ораторском искусстве до того
предела, который был ему указан природой. Позднее в своем
произведении, направленном против сочинения Цицерона о Като¬
не, он сам просил не сравнивать это слово воина с искусной
речью одаренного оратора, посвятившего много времени усовер¬
шенствованию своего дара.
IV.	По прибытии в Рим Цезарь привлек к суду Долабеллу по
обвинению в вымогательствах в провинции, и многие из гречес¬
ких городов представили ему свидетелей. Долабелла, однако, был
оправдан. Чтобы отблагодарить греков за их усердие, Цезарь
взялся вести их дело, которое они начали у претора Македонии
Марка Лукулла против Публия Антония, обвиняя его во взяточ¬
ничестве. Цезарь так энергично повел дело, что Антоний обра¬
тился с жалобой к народным трибунам в Рим, ссылаясь на то,
что в Греции он не находится в равном положении с греками.
В самом Риме Цезарь, благодаря своим красноречивым за¬
щитительным речам в судах, добился блестящих успехов, а своей
вежливостью и ласковой обходительностью стяжал любовь просто¬
народья, ибо он был более внимателен к каждому, чем можно
было ожидать в его возрасте. Да и его обеды, пиры и вообще
блестящий образ жизни содействовали постепенному росту его
влияпия в государстве. Сначала завистники Цезаря не обращали
на это внимания, считая, что он будет забыт сразу же после
того, как иссякнут его средства. Лишь когда было поздно, когда
рта сила уже так выросла, что ей трудно было что-либо противо¬
поставить, и направилась прямо на ниспровержение существую¬
щего строя, они поняли, что нельзя считать незначительным на¬
чало ни в каком деле. То, что не пресечено в зародыше, быстро
возрастает, ибо в самом пренебрежении оно находит условия для
беспрепятственного развития. Цицерон, как кажется, был пер¬
вым, кто считал подозрительной и внушающей опасения деятель¬
У/7

ность Цезаря, по внешности спокойную, подобно гладкому морю,
и распознал в этом человеке смелый и решительный характер,
скрывающийся под маской ласковости и веселости. Он говорил,
что во всех помыслах и образе действий Цезаря он усматривает
тиранические намерения. «Но,— добавлял он,— когда я вижу, как
тщательно уложены его волосы и как он почесывает голову одним
пальцем, мне всегда кажется, что этот человек не может замыш¬
лять такое преступление, как ниспровержение римского государ¬
ственного строя». Но об этом — позже.
V.	Первое доказательство любви к нему народа Цезарь полу¬
чил в то время, когда, добиваясь должности военного трибуна од¬
новременно с Гаем Помпилием, был избран большим числом голо¬
сов, нежели тот, второе же, и еще более явное, когда после смер¬
ти своей тетки Юлии, жены Мария, он не только произнес на фору¬
ме блестящую похвальную речь умершей, но и осмелился выставить
во время похорон изображения Мария, которые были показаны
впервые со времени прихода к власти Суллы, так как Марий и его
сторонники были объявлены врагами государства. Некоторые под¬
няли голос против этого поступка, но народ криком и громкими
рукоплесканиями показал свое одобрение Цезарю, который спустя
столь долгое время как бы возвращал честь Мария из Аида в Рим.
Держать надгробные речи при погребении старых женщин бы¬
ло у римлян в обычае, в отношении же молодых такого обычая
не было, и первым сделал это Цезарь, когда умерла его жена.
И это вызвало одобрение народа и привлекло его симпатии к Це¬
зарю как к человеку кроткого и благородного нрава. После по¬
хорон жены он отправился в Испанию в качестве квестора при
преторе Ветере, которого он всегда почитал и сына которого поз¬
же, когда сам стал претором, сделал квестором. Вернувшись после
отправления этой должности, он женился третьим браком на
Помпее, имея от Корнелии дочь, которую впоследствии выдал
замуж за Помпея Великого.
Щедро расточая свои деньги и покупая, казалось, ценой ве¬
личайших трат краткую и непрочную славу, в действительности
же стяжая величайшие блага за дешевую цену, он, как говорят,
прежде чем получить первую должность, имел долгов на тысячу
триста талантов. Назначенный смотрителем Аппиевой дороги, он
издержал много собственных денег, затем, будучи эдилом, выста¬
вил триста двадцать пар гладиаторов, а пышными издержками
на театры, церемонии и обеды затмил всех своих предшествен¬
448

ников. Но и народ, со своей стороны, настолько расположился
к нему, что каждый выискивал новые должности и почести, ко¬
торыми можно было вознаградить Цезаря.
VI.	Рим тогда разделился на два стана — приверженцев Сул-
лы, имевших большую силу, и сторонников Мария, которые были
полностью разгромлены, унижены и влачили жалкое существова¬
ние. Чтобы вновь укрепить и повести за собой марианцев, Це¬
зарь, когда воспоминания о его щедрости в должности эдила
были еще свежи, ночью принес на Капитолий и поставил сделан¬
ные втайне изображения Мария и богинь Победы, несущих тро¬
феи. На следующее утро вид этих блестевших золотом и сделан¬
ных чрезвычайно искусно изображений, надписи на которых по¬
вествовали о победах над кимврами, вызвал у смотрящих чувство
изумления перед отвагой человека, воздвигнувшего их (имя его,
конечно, не осталось неизвестным). Слух об этом вскоре распро¬
странился, и римляне сбежались поглядеть на изображения. При
Этом одни кричали, что Цезарь замышляет тиранию, восстанав¬
ливая почести, погребенные законами и постановлениями сената,
и что он испытывает народ, желая узнать, готов ли тот, подкуп¬
ленный его щедростью, покорно терпеть его шутки и затеи.
Марианцы же, напротив, сразу появившись во множестве, подбод¬
ряли друг друга и с рукоплесканиями заполнили Капитолий;
у многих из них выступили слезы радости при виде изображения
Мария, и они превозносили Цезаря величайшими похвалами, как
единственного человека, который достоин родства с Марием. Ilo
Этому поводу было созвано заседание сената, и Лутаций Катул,
пользовавшийся тогда наибольшим влиянием у римлян, выступил
с обвинением против Цезаря, бросив известную фразу: «Итак,
Цезарь покушается на государство уже не путем подкопа, но
с осадными машинами». Но Цезарь так умело выступил в свою
защиту, что сенат остался удовлетворенным, и сторонники Це¬
заря еще более осмелели и призывали его ни перед чем не от¬
ступать в своих замыслах, ибо поддержка народа обеспечит ему
первенство и победу над противниками.
VIT. Между тем умер верховный жрец Метелл, и два извест¬
нейших человека, пользовавшихся огромным влиянием в сенате,—
Сервилий Исаврийский и Катул,— боролись друг с другом, доби¬
ваясь этой должности. Цезарь не отступил перед ними и также
выставил в Народном собрании свою кандидатуру. Казалось, что
все соискатели пользуются равною поддержкой, но Катул, из-за
419

высокого положения, которое он занимал, более других опасался
неясного исхода борьбы и потому начал переговоры с Цезарем,
предлагая ему большую сумму денег, если он откажется от со¬
перничества. Цезарь, однако, ответил, что будет продолжать
борьбу, даже если для этого придется еще большую сумму взять
в долг. В день выборов, прощаясь со своей матерью, которая про¬
слезилась, провожая его до дверей, он сказал: «Сегодня, мать, ты
увидишь своего сына либо верховным жрецом, либо изгнанни¬
ком». На выборах Цезарь одержал верх и этим внушил сенату
и знати опасение, что он сможет увлечь народ на любую дерзость.
Поэтому Пизон и Катул упрекали Цицерона, пощадившего
Цезаря, который был замешан в заговоре Катилины. Как известно,
Катилина намеревался не только свергнуть существующий строй,
но и уничтожить всякую власть и произвести полный переворот.
Сам он покинул город, когда против него появились лишь
незначительные улики, а важнейшие замыслы оставались еще
скрытыми, Лентула же и Цетега оставил в Риме, чтобы они
продолжали плести заговор. Неизвестно, оказывал ли тайно Цезарь
в чем-нибудь поддержку и выражал ли сочувствие этим людям, но
в сенате, когда они были полностью изобличены и консул Цице¬
рон спрашивал у каждого сенатора его мнение о наказании ви¬
новных, все высказывались за смертную казнь, пока очередь не
дошла до Цезаря, который выступил с заранее обдуманной речью,
заявив, что убивать без суда людей, выдающихся по происхож¬
дению своему и достоинству, несправедливо и не в обычае рим¬
лян, если это не вызвано крайней необходимостью. Если же
впредь до полной победы над Катилиной они будут содержаться
под стражей в италийских городах, которые может выбрать сам
Цицерон, то позже сенат сможет в обстановке мира и спокойст¬
вия решить вопрос о судьбе каждого из них.
VIII.	Это предложение показалось настолько человеколюби¬
вым и было так сильно и убедительно обосновано, что не только
те, кто выступал после Цезаря, присоединились к нему, но и мно¬
гие из говоривших ранее стали отказываться от своего мнения и
поддерживать предложение Цезаря, пока очередь не дошла до
Катона и Катула. Эти же начали горячо возражать, а Катон даже
высказал в своей речи подозрение против Цезаря и выступил
против него со всей резкостью. Наконец, было решено казнить за¬
говорщиков, а когда Цезарь выходил из здания сената, то на него
набросилось с обнаженными мечами много сбежавшихся юношей
420

из числа охранявших тогда Цицерона. Но, как сообщают, Курион,
прикрыв Цезаря своей тогой, благополучно вывел его, да и сам
Цицерон, когда юноши оглянулись, знаком удержал их, либо ис¬
пугавшись народа, либо вообще считая такое убийство несправед¬
ливым и противозаконным. Если все это правда, то я не пони¬
маю, почему Цицерон в сочинении о своем консульстве ничего
об этом не говорит. Позже его обвиняли в том, что он не восполь¬
зовался представившейся тогда прекрасной возможностью изба¬
виться от Цезаря, а испугался народа, необычайно привязанного
к Цезарю. Эта привязанность проявилась через несколько дней,
когда Цезарь пришел в сенат, чтобы защищаться против выдви¬
нутых подозрений, и был встречен враждебным шумом. Видя, что
заседание затягивается дольше обычного, народ с криками сбежал¬
ся и обступил здание, настоятельно требуя отпустить Цезаря.
Поэтому и Катон, сильно опасаясь восстания неимущих, ко¬
торые, возлагая надежды на Цезаря, воспламеняли и весь народ,
убедил сенат учредить ежемесячные хлебные раздачи для бедня¬
ков. Это прибавило к остальным расходам государства новый —
в сумме семи миллионов пятисот тысяч драхм ежегодно, но зато
отвратило непосредственно угрожавшую великую опасность, так
как лишило Цезаря большей части его влияния как раз в то вре¬
мя, когда он собирался занять должность претора и вследствие
Этого должен был стать еще опаснее.
IX.	Однако год его претуры прошел спокойно, и лишь в соб¬
ственном доме Цезаря произошел неприятный случай. Был некий
человек из числа старинной знати, известный своим богатством
и красноречием, но в бесчинстве и дерзости не уступающий ни¬
кому из прославленных распутников. Он был влюблен в Помпею,
жену Цезаря, и пользовался взаимностью. Но женские комнаты
строго охранялись, а мать Цезаря Аврелия, почтенная женщина,
своим постоянным наблюдением за невесткой делала свидания
влюбленных трудными и опасными. У римлян есть богиня, кото¬
рую они называют Доброю, а греки — Женскою. Фригийцы вы¬
дают ее за свою, считая супругою их царя Мидаса, римляне
утверждают, что это нимфа Дриада, жена Фавна, по словам же
греков — она та из матерей Диониса, имя которой нельзя назы¬
вать. Поэтому женщины, участвующие в ее празднике, покрывают
шатер виноградными лозами, и у ног богини помещается, в соот¬
ветствии с мифом, священная змея. Ни одному мужчине нельзя
присутствовать на празднестве и даже находиться в доме, где
421

справляется торжество; лишь женщины творят священные обряды,
во многом, как говорят, похожие на орфические. Когда приходит
день праздника, консул или претор, в доме которого он справля¬
ется, должен покинуть дом вместе со всеми мужчинами, жена же
его, приняв дом, производит священнодействия. Главная часть их
совершается ночью, сопровождаясь играми и музыкой.
X.	В том году праздник справляла Помпея, и Клодий, не
имевший еще бороды и поэтому рассчитывавший остаться не¬
замеченным, явился туда, переодевшись в наряд арфистки и не¬
отличимый от молодой женщины. Он нашел двери отпертыми и
был благополучно проведен в дом одною из служанок, посвящен¬
ной в тайну, которая и отправилась вперед, чтобы известить
Помпею. Так как она долго не возвращалась, Клодий не вытер¬
пел ожидания на одном месте, где он был оставлен, и стал проби¬
раться вперед по большому дому, избегая ярко освещенных мест.
Но с ним столкнулась служанка Аврелии и, полагая, что перед
ней женщина, стала приглашать его принять участие в играх и,
несмотря на его сопротивление, повлекла его к остальным, спра¬
шивая, кто она и откуда. Когда Клодий ответил, что ожидает
Абру (так звали ту служанку Помпеи), голос выдал его, и слу¬
жанка Аврелии бросилась на свет, к толпе, и стала кричать, что
она обнаружила мужчину. Все женщины были перепуганы этим,
Аврелия же, прекратив совершение таинств и прикрыв святыни,
приказала запереть двери и начала обходить со светильниками
весь дом в поисках Клодия. Наконец его нашли укрывшимся в
комнате служанки, которая помогла ему войти в дом, и женщины,
обнаружившие его, выгнали его вон. Женщины, разойдясь по до¬
мам, еще ночью рассказали своим мужьям о случившемся. На
следующий день по всему Риму распространился слух, что
Клодий совершил кощунство и повинен не только перед оскорб¬
ленными им, но и перед городом и богами. Один из народных
трибунов публично обвинил Клодия в нечестии, и наиболее влия¬
тельные сенаторы выступили против него, обвиняя его наряду с
прочими гнусными беспутствами в связи со своей собственной
сестрой, женой Лукулла. Но народ воспротивился их стараниям и
принял Клодия под защиту, что принесло тому большую пользу
в суде, ибо судьи были напуганы и дрожали перед чернью. Це¬
зарь тотчас же развелся с Помпеей. Однако, будучи призван на
суд в качестве свидетеля, он заявил, что ему ничего не известно
относительно того, в чем обвиняют Клодия. Это заявление пока¬
422

залось очень странным, и обвинитель спросил его: «Но почему же
тогда ты развелся со своей женой?»—«Потому,— ответил Це¬
зарь,— что на мою жену не должна падать даже тень подозре¬
ния». Одни говорят, что он ответил так, как действительно думал,
другие же — что он сделал это из угождения народу, желавшему
спасти Клодия. Клодий был оправдан, так как большинство су¬
дей подало при голосовании таблички с неразборчивой подписью,
чтобы осуждением не навлечь на себя гнев черни, а оправда¬
нием — бесславие среди знатных.
XI. После претуры Цезарь получил в управление провинцию
Испанию. Так как он не смог прийти к соглашению со своими
кредиторами, с криком осаждавшими его и противодействовав¬
шими его отъезду, он обратился за помощью к Крассу, самому
богатому из римлян. Крассу нужны были сила и энергия Цезаря
для борьбы против Помпея; поэтому он удовлетворил наиболее
настойчивых и неумолимых кредиторов Цезаря и, дав поручитель¬
ство на сумму в восемьсот тридцать талантов, предоставил Цеза¬
рю возможность отправиться в провинцию.
Рассказывают, что, когда Цезарь перевалил через Альпы и
проезжал мимо бедного городка с крайне немногочисленным вар¬
варским населением, его приятели спросили со смехом: «Не¬
ужели и здесь есть соревнование из-за должностей, споры о пер¬
венстве, раздоры среди знати?»—«Что касается меня,— ответил
им Цезарь с полной серьезностью,— то я предпочел бы быть пер¬
вым здесь, чем вторым в Риме».
В другой раз, уже в Испании, читая на досуге что-то из напи¬
санного о деяниях Александра, Цезарь погрузился на долгое вре¬
мя в задумчивость, а потом даже прослезился. Когда удивленные
друзья спросили его о причине, он ответил: «Неужели вам ка¬
жется недостаточной причиной для печали то, что в моем воз¬
расте Александр уже правил столькими народами, а я до сих пор
еще не совершил ничего замечательного!»
XII. Сразу же по прибытии в Испанию он развил энергичную
деятельность. Присоединив в течение нескольких дней к своим
двадцати когортам еще десять, он выступил с ними против кал-
лаиков и лузитанцев, которых и победил, дойдя затем до Внеш¬
него моря и покорив несколько племен, ранее не подвластных
римлянам. Достигнув такого успеха в делах военных, Цезарь не
хуже руководил и гражданскими: он установил согласие в городах
и прежде всего уладил споры между заимодавцами и должниками.
423

А именно: он предписал, чтобы из ежегодных доходов должника
одна треть оставалась ему, остальное же шло заимодавцам, пока
таким образом долг не будет выплачен. Совершив эти дела, по¬
лучившие всеобщее одобрение, Цезарь выехал из провинции, где
он и сам разбогател, и дал возможность обогатиться во время
походов своим воинам, которые провозгласили его императором.
XIII. Лицам, домогающимся триумфа, надлежало оставаться
вне Рима, а ищущим консульской должности — присутствовать
в городе. Цезарь, который вернулся как раз во время консуль¬
ских выборов, не знал, что ему предпочесть, и поэтому обратился
в сенат с просьбой разрешить ему домогаться консульской долж¬
ности заочно, через друзей. Катон первым выступил против этого
требования, настаивая на соблюдении закона. Когда же он уви¬
дел, что Цезарь успел многих расположить в свою пользу, то,
чтобы затянуть разрешение вопроса, произнес речь, которая про-
должалась целый день. Тогда Цезарь решил отказаться от триум¬
фа и добиваться должности консула.
Итак, он прибыл в Рим и сразу же предпринял ловкий шаг,
введя в заблуждение всех, кроме Катона. Ему удалось примирить
Помпея и Красса, двух людей, пользовавшихся наибольшим влия¬
нием в Риме. Тем, что Цезарь взамен прежней вражды соединил
их дружбой, он поставил могущество обоих на службу себе са¬
мому и под прикрытием этого человеколюбивого поступка произ¬
вел незаметно для всех настоящий государственный переворот.
Ибо причиной гражданских войн была не вражда Цезаря и Цом-
пея, как думает большинство, но в большей степени их дружба,
когда они сначала соединились для уничтожения власти аристо¬
кратии, а затем поднялись друг против друга. Катон же, который
часто верно предсказывал исход событий, приобрел за это вна¬
чале репутацию неуживчивого и сварливого человека, а впоследст¬
вии — славу советчика, хотя и разумного, но несчастливого.
XIV. Итак, Цезарь, поддерживаемый с двух сторон, благодаря
дружбе с Помпеем и Крассом, добился успеха на выборах и с
почетом был провозглашен консулом вместе с Кальпурнием Би-
булом. Едва лишь он вступил в должность, как из желания уго¬
дить черни внес законопроекты, более приличествовавшие како¬
му-нибудь дерзкому народному трибуну, нежели консулу,— за¬
конопроекты, предлагавшие вывод колоний и раздачу земель.
В сенате все лучшие граждане высказались против этого, и Це¬
зарь, который давно уже искал к тому повода, поклялся громо¬
424

гласно, что черствость и высокомерие сенаторов вынуждают его
против его воли обратиться к народу для совместных действий.
С этими словами он вышел на форум. Здесь» поставив рядом
с собой с одной стороны Помпея, с другой — Красса, он спросил,
одобряют ли они предложенные законы. Когда они ответили ут¬
вердительно, Цезарь обратился к ним с просьбой помочь ему про¬
тив тех, кто грозится противодействовать этим законопроектам
с мечом в руке. Оба обещали ему свою поддержку, а Помпей
прибавил, что против поднявших мечи он выйдет не только с ме¬
чом, но и со щитом. Эти слова огорчили аристократов, которые
сочли это выступление сумасбродной, ребяческой речью, не прили¬
чествующей достоинству самого Помпея и роняющей уважение
к сенату, зато народу они очень понравились.
Чтобы еще свободнее использовать в своих целях могущество
Помпея, Цезарь выдал за него свою дочь Юлию, хотя она и была
уже помолвлена с Сервилием Цепионом, последнему же он обещал
дочь Помпея, которая также не была свободна, ибо была обру¬
чена с Фавстом, сыном Суллы. Немного позже сам Цезарь женил¬
ся на Кальпурнии, дочери Пизона, которого он провел в консу¬
лы на следующий год. Это вызвало сильное негодование Катона,
заявлявшего, что нет сил терпеть этих людей, которые брачны¬
ми союзами добывают высшую власть в государстве и с помощью
женщин передают друг другу войска, провинции и должности.
Бибул, товарищ Цезаря по консульству, всеми силами проти¬
водействовал его законопроектам; но так как он ничего не до¬
бился и даже вместе с Катоном рисковал быть убитым на фо¬
руме, то заперся у себя дома и не появлялся до истечения срока
должности. Помпей вскоре же после своей свадьбы заполнил фо¬
рум вооруженными воинами и этим помог народу добиться ут¬
верждения законов, а Цезарю получить в управление на пять лет
обе Галлии — Предальпийскую и Заальпийскую — вместе с Илли-
риком — и четыре легиона. Катона, который отважился выступить
против этого, Цезарь отправил в тюрьму, рассчитывая, что тот
обратится с жалобой к народным трибунам. Однако, видя, что
Катон, не говоря ни слова, позволяет увести себя и что не только
лучшие граждане угнетены этим, но и народ, из уважения к добро¬
детели Катона, молча и в унынии следует за ним, Цезарь сам тай¬
ком попросил одного из народных трибунов освободить Катона.
Из остальных сенаторов лишь очень немногие посещали вместе
с Цезарем заседания сената, прочие же, недовольные оскорблением
42$

их достоинства, воздерживались от участия в делах. Когда Коней-
дий, один из самых престарелых, сказал однажды, что они не при¬
ходят из страха перед оружьем и воинами, Цезарь спросил его:
«Так почему же ты не боишься и не остаешься дома?» Конси-
дий отвечал: «Меня освобождает от страха моя старость, ибо крат¬
кий срок жизни, оставшийся мне,не требует большой осторожности».
Но наиболее позорным из всех тогдашних событий считали
то, что в консульство Цезаря народным трибуном был избран
тот самый Клодий, который осквернил и брак Цезаря, и таинство
ночного священнодействия. Избран же он был с целью погубить
Цицерона; и сам Цезарь отправился в свою провинцию лишь пос¬
ле того, как с помощью Клодия ниспроверг Цицерона и добился
его изгнания из Италии.
XV. Таковы были дела, которые он совершил перед галльски¬
ми войнами. Что же касается до времени, когда Цезарь вел эти
войны и ходил в походы, подчинившие Галлию, то здесь он как
бы начал иную жизнь, вступив на путь новых деяний. Он выка¬
зал себя не уступающим никому из величайших, удивительней¬
ших полководцев и военных деятелей. Ибо, если сравнить с ним
Фабиев, Сципионов и Метеллов или живших одновременно с ним
и незадолго до него Суллу, Мария, обоих Лукуллов и даже са¬
мого Помпея, воинская слава которого превозносилась тогда до
небес, то Цезарь своими подвигами одних оставит позади по при¬
чине суровости мест, в которых он вел войну, других — в силу
размеров страны, которую он завоевал, третьих — имея в виду
численность и мощь неприятеля, которого он победил, четвер¬
тых— принимая в расчет дикость и коварство, с которыми ему
пришлось столкнуться, пятых — человеколюбием и снисходитель¬
ностью к пленным, шестых — подарками и щедростью к своим
воинам и, наконец, всех — тем, что он дал больше всего сраже¬
ний и истребил наибольшее число врагов. Ибо за те неполные
десять лет, в течение которых он вел войну в Галлии, он взял
штурмом более восьмисот городов, покорил триста народностей,
сражался с тремя миллионами людей, из которых один миллион
уничтожил во время битв и столько же захватил в плен.
XVI. Он пользовался такой любовью и преданностью своих
воинов, что даже те люди, которые в других войнах ничем не от¬
личились, с непреодолимой отвагой шли на любую опасность
ради славы Цезаря. Примером может служить Ацилий, который
в морском сражении у Массилии вскочил на вражеский корабль
426

и, когда ему отрубили мечом правую руку, удержал щит в ле¬
вой, а затем, нанося этим щитом удары врагам в лицо, обратил
всех в бегство и завладел кораблем.
Другой пример — Кассий Сцева, который в битве при Дирра-
хии, лишившись глаза, выбитого стрелой, раненный в плечо и
бедро дротиками и принявший своим щитом удары ста тридцати
стрел, кликнул врагов, как бы желая сдаться; но когда двое из
них подошли к нему, то одному он отрубил руку мечом, дру¬
гого обратил в бегство ударом в лицо, а сам был спасен своими,
подоспевшими на помощь.
В Британии однажды передовые центурионы попали в боло¬
тистые, залитые водой места и подверглись здесь нападению про¬
тивника. И вот один на глазах Цезаря, наблюдавшего за стычкой,
бросился вперед и, совершив много удивительных по смелости
подвигов, спас центурионов из рук варваров, которые разбежа¬
лись, а сам последним кинулся в протоку и где вплавь, где вброд
перебрался на другую сторону, насилу преодолев все препятствия
и потеряв при этом щит. Цезарь и стоявшие вокруг встретили
его криками изумления и радости, а воин в большом смущении,
со слезами бросился к ногам Цезаря, прося у него прощения за
потерю щита.
В Африке Сципион захватил одно из судов Цезаря, на кото¬
ром плыл назначенный квестором Граний Петрон. Захватившие
объявили всю команду корабля своей добычей, квестору же обе¬
щали свободу. Но тот ответил, что воины Цезаря привыкли да¬
рить пощаду, но не получать ее от других, и с этими словами
бросился на собственный меч.
XVII.	Подобное мужество и любовь к славе Цезарь сам взра¬
стил и воспитал в своих воинах прежде всего тем, что щедро
раздавал почести и подарки: он желал показать, что добытые в
походах богатства копит не для себя, не для того, чтобы самому
утопать в роскоши и наслаждениях, но хранит их как общее до¬
стояние и награду за воинские заслуги, оставляя за собой лишь
право распределять награды между отличившимися. Вторым
средством воспитания войска было то, что он сам добровольно
бросался навстречу любой опасности и не отказывался переносить
какие угодно трудности. Любовь его к опасностям не вызывала
удивления у тех, кто знал его честолюбие, но всех поражало,
как он переносил лишения, которые, казалось, превосходили его
физические силы, ибо он был слабого телосложения, с белой
427

и нежной кожей, страдал головными болями и падучей, первый
припадок которой, как говорят, случился с ним в Кордубе. Од¬
нако он не использовал свою болезненность как предлог для из¬
неженной жизни, но, сделав средством исцеления военную служ¬
бу, старался беспрестанными переходами, скудным питанием, по¬
стоянным пребыванием под открытым небом и лишениями побе¬
дить свою слабость и укрепить свое тело. Спал он большей
частью на повозке или на носилках, чтобы использовать для
дела и часы отдыха. Днем он объезжал города, караульные от¬
ряды и крепости, причем рядом с ним сидел раб, умевший запи¬
сывать за ним, а позади один воин с мечом. Он передвигался
с такой быстротой, что в первый раз проделал путь от Рима до
Родана за восемь дней. Верховая езда с детства была для него
привычным делом. Он умел, отведя руки назад и сложив их за
спиной, пустить коня во весь опор. А во время этого похода он
упражнялся еще и в том, чтобы, сидя на коне, диктовать письма,
занимая одновременно двух или даже, как утверждает Оппий,
еще большее число писцов. Говорят, что Цезарь первым пришел
к мысли беседовать с друзьями по поводу неотложных дел
посредством писем, когда величина города и исключительная
занятость не позволяли встречаться лично. В доказательство его
умеренности в пище приводят следующий рассказ. Однажды в
Медиолане он обедал у своего гостеприимна Валерия Леона, и
тот подал спаржу, приправленную не обыкновенным оливковым
маслом, а миррой, Цезарь спокойно съел это блюдо, а к своим
друзьям, выразившим недовольство, обратился с порицанием:
«Если вам что-либо не нравится,— сказал он,— то вполне доста¬
точно, если вы откажетесь есть. Но если кто берется порицать
подобного рода невежество, тот сам невежа». Однажды он был за¬
стигнут в пути непогодой и попал в хижину одного бедняка. Най¬
дя там единственную комнату, которая едва была в состоянии
вместить одного человека, он обратился к своим друзьям со сло¬
вами: «Почетное нужно предоставлять сильнейшим, а необходи¬
мое — слабейшим»,— и предложил Оппию отдыхать в комнате,
а сам вместе с остальными улегся спать под навесом перед дверью.
XVIII.	Первою из галльских войн, которую ему пришлось вес¬
ти, была с гельветами и тигуринами. Эти племена сожгли двена¬
дцать своих городов и четыреста деревень и двинулись через под¬
властную римлянам Галлию, как прежде кимвры и тевтоны, кото¬
рым они, казалось, не уступали ни смелостью, ни многолюдством,
428

ибо всего их было триста тысяч, в том числе способных сра¬
жаться — сто девяносто тысяч. Тигуринов победил не сам Це¬
зарь, а Лабиен, которого он выслал против них и который раз¬
громил их у реки Арар. Гельветы же напали на Цезаря неожи¬
данно, когда он направлялся с войском к одному из союзных го¬
родов; тем не менее он успел занять надежную позицию и здесь,
собрав свои силы, выстроил их в боевой порядок. Когда ему под¬
вели коня, Цезарь сказал: «Я им воспользуюсь после победы,
-когда дело дойдет до погони. А сейчас — вперед, на врага!»—
и с этими словами начал наступление в пешем строю. После
долгой и упорной битвы он разбил войско варваров, но наиболь¬
шие трудности встретил в лагере, у повозок, ибо там сражались
не только вновь сплотившиеся воины, но и женщины и дети, за¬
щищавшиеся вместе с ними до последней капли крови. Все были
изрублены, и битва закончилась только к полуночи. К этой за¬
мечательной победе Цезарь присоединил еще более славное дея¬
ние, заставив варваров, уцелевших после сражения (а таких
было свыше ста тысяч), соединиться и вновь заселить ту землю,
которую они покинули, и города, которые они разорили. Сделал
же он это из опасения, что в опустевшие области перейдут гер¬
манцы и захватят их.
XIX.	Вторую войну он вел уже за галлов против германцев,
хотя раньше и объявил в Риме их царя Ариовиста союзником
римского народа. Но германцы были несносными соседями для
покоренных Цезарем народностей, и было ясно, что они не удов¬
летворятся существующим порядком вещей, но, при первом удоб¬
ном случае, захватят всю Галлию и укрепятся в ней. Когда Це¬
зарь заметил, что начальники в его войске робеют, в особенности
те молодые люди из знатных семей, которые последовали за ним
из желания обогатиться и жить в роскоши, он собрал их на со¬
вет и объявил, что те, кто настроен так трусливо и малодушно,
могут возвратиться домой и не подвергать себя опасности против
своего желания. «Я же,— сказал он,— пойду на варваров с одним
только десятым легионом, ибо те, с кем мне предстоит сражаться,
не сильнее кимвров, а сам я не считаю себя полководцем слабее
Мария». Узнав об этом, десятый легион отправил к нему послов,
чтобы выразить свою благодарность, остальные же легионы осуж¬
дали своих начальников и, наконец, все, исполнившись смелости
и воодушевления, последовали за Цезарем и после многодневного
пути разбили лагерь в двухстах стадиях от противника. Уже
5 Плутарх

самый приход Цезаря несколько расстроил дерзкие планы Арио-
виста, ибо он никак не ожидал, что римляне, которые, казалось,
не смогут выдержать натиска германцев, сами решатся на напа¬
дение. Он дивился отваге Цезаря и в то же время увидел, что
его собственная армия приведена в замешательство. Но еще бо¬
лее ослабило мужество германцев предсказание священных жен,
которые, наблюдая водовороты в реках и прислушиваясь к шуму
потоков, возвестили, что нельзя начинать сражение раньше ново¬
луния. Когда Цезарь узнал об этом и увидел, что германцы воз¬
держиваются от нападения, он решил, что лучше напасть на них,
пока они не расположены к бою, чем оставаться в бездеятель¬
ности, позволяя им выжидать более подходящего для них вре¬
мени. Совершая налеты на укрепления вокруг холмов, где они
разбили свой лагерь, он так раздразнил германцев, что те в
гневе вышли из лагеря и вступили в битву. Цезарь нанес им со¬
крушительное поражение и, обратив в бегство, гнал их до самого
Рейна, на протяжении четырехсот стадиев, покрыв все это про¬
странство трупами врагов и их оружием. Ариовист с немногими
людьми успел все же переправиться через Рейн, Число убитых,
как сообщают, достигло восьмидесяти тысяч.
XX.	После этого, оставив свое войско на зимних квартирах
в земле секванов, Цезарь сам, чтобы заняться делами Рима, на¬
правился в Галлию, лежащую вдоль реки Пад и входившую
в состав назначенной ему провинции, ибо границей между Пред¬
альпийской Галлией и собственно Италией служит река Рубикон.
Сюда к Цезарю приезжали многие из Рима, и он имел возмож¬
ность увеличить свое влияние, исполняя просьбы каждого, так
что все уходили от него либо получив то, чего желали, либо
надеясь это получить. Таким образом действовал он в течение
всей войны: то побеждал врагов оружием сограждан, то овладе¬
вал самими гражданами при помощи денег, захваченных у не¬
приятеля. А Помпей ничего не замечал.
Между тем бельги, наиболее могущественные из галлов, вла¬
деющие третьей частью всей Галлии, отложились от римлян и
собрали многотысячное войско. Цезарь выступил против них со
всей поспешностью и напал на врагов, в то время как они опус¬
тошали земли союзных римлянам племен. Он опрокинул полчища
врагов, оказавших лишь ничтожное сопротивление, и учинил та¬
кую резню, что болота и глубокие реки, заваленные множеством
трупов, стали легкопроходимыми для римлян. После этого все
430

народы, живущие на берегу Океана, добровольно покорились
вновь, но против нервиев, наиболее диких и воинственных из пле¬
мен, населяющих страну бельгов, Цезарь должен был выступить
в поход* Нервии, обитавшие в густых чащобах, укрыли свои
семьи и имущество далеко от врага, а сами в глубине леса в ко¬
личестве шестидесяти тысяч человек напали на Цезаря как раз
тогда, когда он, занятый сооружением вала вокруг лагеря, ни¬
как не ожидал нападения. Варвары опрокинули римскую конницу
и, окружив двенадцатый и седьмой легионы, перебили всех цен¬
турионов. Если бы Цезарь, прорвавшись сквозь гущу сражаю¬
щихся, не бросился со щитом в руке на варваров и если бы при
виде опасности, угрожающей полководцу, десятый легион не ри¬
нулся с высот на врага и не смял его ряды, вряд ли уцелел бы
хоть один римский воин. Но смелость Цезаря привела к тому,
что римляне бились, можно сказать, свыше своих сил и, так как
нервии все же не обратились в бегство, уничтожили их, несмотря
на отчаянное сопротивление. Из шестидесяти тысяч варваров оста¬
лось в живых только пятьсот, а из четырехсот их сенаторов —
только трое.
XXI.	Когда весть об этом пришла в Рим, сенат постановил
устроить пятнадцатидневные празднества в честь богов, чего не
бывало раньше ни при какой победе. Но, с другой стороны, и са¬
ма опасность, когда восстало одновременно столько враждебных
племен, казалась огромной, и любовь народа к Цезарю окружила
его победы особенно ярким блеском.
Приведя в порядок дела в Галлии, Цезарь вновь перезимовал
в долине Пада, укрепляя свое влияние в Риме, ибо те, кто, поль¬
зуясь его помощью, добивался должностей, подкупали народ его
деньгами, а получив должность, делали все, что могло увеличить
могущество Цезаря. Мало того, большинство из наиболее знат¬
ных и выдающихся людей съехалось к нему в Луку, в том числе
Помпей, Красе, претор Сардинии Аппий и наместник Испании
Непот, так что всего там собралось сто двадцать ликторов и бо¬
лее двухсот сенаторов. На совещании было решено следующее:
Помпей и Красе должны быть избраны консулами, Цезарю же,
кроме продления консульских полномочий еще на пять лет, долж¬
на быть также выдана определенная сумма денег. Это последнее
условие казалось весьма странным всем здравомыслящим людям.
Ибо как раз те лица, которые получили от Цезаря столько денег,
предлагали сенату или, скорее, принуждали его, вопреки его
5*
/5/

желанию, выдать Цезарю деньги, как будто бы он не имел их. Ка¬
тона тогда не было — его нарочно отправили на Кипр, Фаво-
ний же, который был приверженцем Катона, не добившись ни¬
чего своими возражениями в сенате, выбежал из дверей курии,
громко взывая к народу. Но никто его не слушал: иные боялись
Помпея и Красса, а большинство молчало из угождения Цезарю,
на которого оно возлагало все свои надежды.
XXII.	Цезарь же, снова возвратясь к своим войскам в Галлию,
застал там тяжелую войну: два германских племени — узипеты и
тенктеры — перешли через Рейн, ища новых земель. О войне
с ними Цезарь рассказывает в своих «Записках» следующее. Вар¬
вары отправили к нему послов, но во время перемирия неожи¬
данно напали на него в пути, и потому их отряд из восьмисот
всадников обратил в бегство пять тысяч всадников Цезаря, застиг¬
нутых врасплох. Затем они вторично отправили послов с целью
снова обмануть его, но он задержал послов и повел на герман¬
цев войско, считая, что глупо доверять на слово столь веролом¬
ным и коварным людям. Танузий, правда, сообщает, что, когда
сенат выносил постановления о празднике и жертвоприношениях
в честь победы, Катон выступил с предложением выдать Цезаря
варварам, чтобы очистить город от пятна клятвопреступления и
обратить проклятие на того, кто один в этом повинен. Из тех,
что перешли Рейн, четыреста тысяч было изрублено; немногие
вернувшиеся назад были дружелюбно приняты германским пле¬
менем сугамбров.
Желая приобрести славу первого человека, перешедшего с
войском Рейн, Цезарь использовал это в качестве предлога для
похода на сугамбров и начал постройку моста через широкий по¬
ток, который как раз в этом месте был особенно полноводным и
бурным и обладал такой силой течения, что ударами несущихся
бревен угрожал снести столбы, поддерживавшие мост. Но Цезарь
приказал вколотить в дно реки огромные и толстые сваи и, как
бы обуздав силу потока, в течение десяти дней навел мост, вид
которого превосходил всякие ожидания. (XXIII.) Затем он пе_
ревел свои войска на другой берег, не встречая никакого сопро¬
тивления, ибо даже свевы, самые могущественные среди герман¬
цев, укрылись в далеких лесных дебрях. Поэтому он опустошил
огнем землю врагов, укрепил бодрость тех, которые постоянно
были союзниками римлян, и вернулся в Галлию, проведя в Герма¬
нии восемнадцать дней.
432

Поход против британцев доказал исключительную смелость
Цезаря. Ибо он был первым, кто вышел в Западный океан и пе¬
реправился с войском через Атлантическое море, кто расширил
римское господство за пределы известного круга земель, попытав¬
шись овладеть островом столь невероятных размеров, что многие
писатели утверждают, будто его и не существует, а рассказы
о нем и самое его название — одна лишь выдумка. Цезарь дважды
переправлялся на этот остров с противолежащего берега Галлии,
но после того, как он нанес более вреда противнику, чем доста¬
вил выгоды своим войскам (у этих бедных и скудно живущих
людей не было ничего, что стоило бы захватить), он закончил
Эту войну не так, как желал: взяв заложников у царя варваров
и обложив их данью, он покинул Британию.
В Галлии его ждало письмо, которое не успели доставить ему
в Британию. Друзья, находящиеся в Риме, сообщали о смерти
его дочери, супруги Помпея, скончавшейся во время родов. Как
Помпеем, так и Цезарем овладела великая скорбь, друзей же их
охватило смятенье, потому что теперь распались узы родства, ко¬
торое еще поддерживало мир и согласие в страдающем от раздо¬
ров государстве: ребенок также вскоре умер, пережив свою мать
лишь на несколько дней. Тело Юлии народ, несмотря на противо¬
действие народных трибунов, отнес на Марсово поле и там по¬
хоронил.
XXIV.	Чтобы поставить свое сильно увеличившееся войско на
зимние квартиры, Цезарь вынужден был разделить его на много
частей, а сам, как обычно, отправился в Италию. Но в это время
вновь вспыхнуло всеобщее восстание в Галлии, и полчища вос¬
ставших, бродя по стране, разоряли зимние квартиры римлян и
нападали даже на укрепленные римские лагеря. Наибольшая и
сильнейшая часть повстанцев во главе с Амбиоригом перебила
отряд Котты и Титурия. Затем с шестидесятитысячной армией
Амбиориг осадил легион Цицерона и едва не взял лагерь штур¬
мом, ибо римляне все были ранены и держались скорее благодаря
своей отваге, нежели силе.
Когда Цезарь, находившийся уже далеко, получил известие
об этом, он тотчас вернулся и, собрав семь тысяч воинов, поспе¬
шил с ними на выручку к осажденному Цицерону. Осаждающие,
узнав о его приближении, выступили навстречу, относясь с пре¬
зрением к малочисленному противнику и рассчитывая сразу же его
уничтожить. Цезарь, все время искусно избегая встречи с ними,
133

достиг такого места, где можно было успешно обороняться
против превосходящих сил врага, и здесь стал лагерем. Он удер¬
живал своих воинов от всяких стычек с галлами и заставил их
возвести вал и выстроить ворота, как бы обнаруживая страх пе¬
ред врагом и поощряя его заносчивость. Когда же враги, испол¬
нившись дерзости, стали нападать без всякого порядка, он сделал
вылазку, обратил их в бегство и многих уничтожил.
XXV. Эта победа пресекла многочисленные восстания местных
галлов, да и сам Цезарь в течение зимы разъезжал повсюду, энер¬
гично подавляя возникающие беспорядки. К тому же на смену по¬
гибшим легионам прибыло три легиона из Италии: два из них пре¬
доставил Цезарю Помпей из числа бывших под его командованием,
а третий был набран заново в галльских областях по реке Пад.
Но вскоре обнаружились первые признаки самой большой и
опасной войны, какая когда-либо велась в Галлии. Замысел ее
давно уже созревал втайне и распространялся влиятельнейшими
людьми среди самых воинственных племен. В их распоряжении
были и многочисленные вооруженные силы, и большие суммы
денег, собранные для войны, и укрепленные города, и трудно¬
проходимые местности. А так как по причине зимнего времени
реки покрылись льдом, леса — снегом, долины были затоплены,
тропы в одних местах исчезли под толстою снежной пеленой,
в других сделались ненадежны из-за болот и разлившихся вод,
то казалось совершенно очевидным, что Цезарь не сможет ничего
сделать с восставшими. Поднялось много племен, но очагом вос¬
стания были земли арвернов и карнутов. Общим главнокоман¬
дующим повстанцы избрали Верцингеторига, отца которого галлы
ранее казнили, подозревая его в стремлении к тирании.
XXVI. Верцингеториг разделил свои силы на много отдельных
отрядов, поставив во главе их многочисленных начальников, и
склонил на свою сторону всю область, расположенную вокруг
Арара. Он рассчитывал поднять всю Галлию, в то время как в
самом Риме начали объединяться противники Цезаря. Если бы он
сделал это немного позже, когда Цезарь был уже вовлечен в
гражданскую войну, то Италии угрожала бы не меньшая опас¬
ность, чем во время нашествия кимвров. Но Цезарь, который, как
никто другой, умел использовать на войне любое преимущество и
прежде всего — благоприятное стечение обстоятельств, выступил
со своим войском тотчас же по получении известия о восстании;
большое пространство, которое он прошел в короткое время,
434

быстрота и стремительность передвижения по зимнему бездо¬
рожью показали варварам, что на них движется непреодолимая
и непобедимая сила. Ибо в тех местах, куда, казалось, и вестник
с. письмом не сможет проникнуть, даже пробираясь в течение
долгого времени, они увидели вдруг самого Цезаря со всем войс¬
ком. Цезарь шел, опустошая поля, уничтожая укрепления, поко¬
ряя города, присоединяя сдающихся, пока против него не высту¬
пило племя эдуев. Эдуи ранее были провозглашены братьями
римского народа и пользовались особенным почетом, а потому
теперь, примкнув к восставшим, они повергли войско Цезаря
в тяжкое уныние. Цезарь был вынужден очистить их страну
и направился через область лингонов к секванам, которые были
его союзниками и земля которых отделяла восставшие галльские
области от Италии. Во время этого похода он подвергся напа¬
дению врагов, окруживших его огромными полчищами, и ре¬
шился дать битву. После долгого и кровопролитного сражения он
в конце концов одолел и разбил варваров. Вначале, однако, он,
по-видимому, терпел урон,— по крайней мере арверны и ныне
показывают висящий в храме меч Цезаря, захваченный в бою.
Он сам впоследствии, увидев этот меч, улыбнулся и, когда его
друзья хотели убрать меч, не позволил сделать это, считая при¬
ношение священным.
XXVII.	Между тем большинство варваров из числа уцелевших
в сражении скрылось со своим царем в городе Алезии. Во время
осады этого города, казавшегося неприступным из-за высоких
стен и многочисленности осажденных, Цезарь подвергся огромной
опасности, ибо отборные силы всех галльских племен, объединив¬
шихся между собой, прибыли к Алезии в количестве трехсот ты¬
сяч человек, в то время как число запершихся в городе было
не менее ста семидесяти тысяч. Стиснутый и зажатый меж двумя
столь большими силами, Цезарь был вынужден возвести две сте¬
ны: одну — против города, другую — против пришедших галлов,
ибо было ясно, что если враги объединятся, то ему конец. Борьба
под Алезией пользуется заслуженной славой, так как ни одна
другая война не дает примеров таких смелых и искусных подви¬
гов. Но более всего удивительно, как Цезарь, сразившись с мно¬
гочисленным войском за стенами города и разбив его, проделал
Это незаметно не только для осажденных, но даже и для тех рим¬
лян, которые охраняли стену, обращенную к городу. Последние
узнали о победе не раньше, чем услышали доносящиеся из
435

Алезии плач и рыдания мужчин и женщин, которые увидели, как
римляне с противоположной стороны несут в свой лагерь множе¬
ство щитов, украшенных серебром и золотом, панцирей, залитых
кровью, множество кубков и галльских палаток. Так мгновенно,
подобно сну или призраку, была уничтожена и рассеяна эта не¬
сметная сила, причем большая часть варваров погибла в битве.
Наконец сдались и защитники Алезии — после того, как причи¬
нили немало хлопот и Цезарю, и самим себе. Верцингеториг, ру¬
ководитель всей войны, надев самое красивое вооружение и бога¬
то украсив коня, выехал из ворот. Объехав вокруг возвышения,
на котором сидел Цезарь, он соскочил с коня, сорвал с себя все
доспехи и, сев у ног Цезаря, оставался там, пока его не заклю¬
чили под стражу, чтобы сохранить для триумфа.
XXVIII.	Цезарь давно уже решил низвергнуть Помпея — так
же, конечно, как и Помпей его. После того как Красе, которого
любой из них в случае победы имел бы своим противником, погиб
в борьбе с парфянами, Цезарю, если он хотел быть первым, не
оставалось ничего иного, как уничтожить того, кому первенство
уже принадлежало, а Помпей, чтобы не допустить такого исхода,
должен был своевременно устранить того, кого он страшился.
Помпей лишь недавно начал опасаться Цезаря, а прежде отно¬
сился к нему с пренебрежением, считая, что не трудно будет
уничтожить того, кто обязан своим возвышением ему, Помпею.
Цезарь же, который с самого начала питал эти намерения, словно
атлет, надолго удалился из поля зрения своих соперников. В галль¬
ских войнах он упражнял и себя и войско и подвигами своими
настолько увеличил свою славу, что она сравнялась со славой
побед Помпея. Теперь он пользовался всеми поводами, какие да¬
вали ему и сам Помпей, и условия времени, и упадок граждан¬
ской жизни в Риме, приведший к тому, что лица, домогающиеся
должностей, сидели на площади за своими столиками с деньгами
и бесстыдно подкупали чернь, а нанятый народ приходил в Соб¬
рание, чтобы бороться за того, кто дал ему денег,— бороться не
с помощью голосования, а луками, пращами и мечами. Нередко
собравшиеся расходились лишь после того, как осквернят возвы¬
шение для оратора трупами и запятнают его кровью. Государ¬
ство погружалось в пучину анархии, подобно судну, несущему¬
ся без управления, так что здравомыслящие люди считали счаст¬
ливым исходом, если после таких безумств и бедствий тече¬
ние событий приведет к единовластию, а не к чему-либо еще
4Ъ6

худшему. Многие уже осмеливались говорить открыто, что госу¬
дарство не может быть исцелено ничем, кроме единовластия, и
нужно принять это лекарство из рук наиболее кроткого врача,
иод каковым они подразумевали Помпея. Помпей же, притворно,
на словах отнекиваясь от такой роли, на деле более всего доби¬
вался именно того, чтобы его провозгласили диктатором. Катон
и его друзья поняли это и провели в сенате предложение избрать
Помпея единственным консулом, чтобы тот, удовольствовавшись
таким, более или менее законным, единовластием, не добивался
диктатуры. Было решено также продлить ему время управления
провинциями, которых у него было две — Испания и Африка.
Управлял он ими при помощи легатов, ежегодно получая на содер¬
жание своих войск тысячу талантов из государственной казны.
XXIX.	Между тем Цезарь, отправляя посредников в Рим, до¬
могался консульства и требовал продления своих полномочий в
провинциях. В то время как Помпей вначале хранил молчание,
Марцелл и Лентул, всегда ненавидевшие Цезаря, выступили про¬
тив исполнения его просьбы; к тем соображениям, которые дикто¬
вались обстоятельствами, они прибавили без нужды и многое
иное, направленное к оскорблению и поношению Цезаря. Так, они
требовали отнять права гражданства у обитателей Нового Кома
в Галлии — колонии, вновь основанной Цезарем незадолго до это¬
го, а одного из членов тамошнего совета, прибывшего в Рим,
консул Марцелл даже высек розгами, заметив: «Это тебе в знак
того, что ты не римский гражданин, отправляйся теперь домой
и покажи рубцы Цезарю». Когда же Цезарь после этого возмути¬
тельного поступка Марцелла обильным потоком направил галль¬
ские богатства ко всем участвовавшим в управлении государст¬
вом и не только освободил народного трибуна Куриона от боль¬
ших долгов, но и дал консулу Павлу тысячу пятьсот талантов, на
которые тот украсил форум знаменитым сооружением — базили¬
кой, воздвигнув ее на месте прежней базилики Фульвии, Помпей,
напуганный этими кознями, уже открыто и сам и через своих
друзей стал ратовать за то, чтобы Цезарю был назначен преемник
по управлению провинциями. Одновременно он потребовал у Це¬
заря обратно легионы, которые предоставил ему для войн в Гал¬
лии. Цезарь тотчас же отослал эти войска, наградив каждого
воина двумястами пятьюдесятью драхмами.
Те, кто привел эти легионы к Помпею, распространяли в на¬
роде дурные слухи о Цезаре, одновременно ослепляя самого
437

Помпея пустыми надеждами: эти люди уверяли его, что по нем
тоскует войско Цезаря и если здесь, в государстве, страдающем
от скрытого недуга, он едва в силах бороться с завистниками,
то там к его услугам войско, готовое тотчас, как только оно ока^
жется в Италии, выступить на его стороне,— такую-де неприязнь
навлек на себя Цезарь непрерывными походами, такое недове¬
рие— своим стремлением к единовластию. Заслушавшись подоб¬
ными речами, Помпей оставил всякие опасения, не заботился
о приобретении воинской силы и думал победить Цезаря с по¬
мощью речей и законопроектов. Но Цезаря нимало не заботили
постановления, которые выносил против него Помпей. Рассказы¬
вают, что один из военачальников Цезаря, посланный им в Рим,
стоя перед зданием сената и слыша, что сенат отказывается
продлить Цезарю срок командования, сказал, положив руку на
рукоятку меча: «Ну, что ж, тогда вот это даст ему продление».
XXX. Впрочем, требования Цезаря внешне казались вполне
справедливыми. А именно: он предлагал сам распустить свои
войска, если и Помпей сделает то же самое, и оба они в качестве
частных лиц будут ожидать от сограждан вознаграждения за свои
дела. Ведь если у него отберут войско, а за Помпеем оставят
и укрепят его силы, то, обвиняя одного в стремлении к тирании,
сделают тираном другого. Куриона, сообщившего об этом пред¬
ложении Цезаря народу, приветствовали шумными рукоплеска¬
ниями, ему даже бросали венки, как победителю на играх. На¬
родный трибун Антоний вскоре принес в Народное собрание пись¬
мо Цезаря по поводу этого предложения и прочел его, несмотря
на сопротивление консулов. Но в сенате тесть Помпея Сципион
внес предложение объявить Цезаря врагом отечества, если он не
сложит оружия в течение определенного срока. Консулы начали
опрос, кто голосует за то, чтобы Помпей распустил свои войска,
и кто за то, чтобы Цезарь распустил свои; за первое предложение
высказались очень немногие, за второе же — почти все. Тогда
Антоний внес предложение, чтобы оба одновременно сложили
с себя полномочия, и к этому предложению единодушно присо¬
единился весь сенат. Но так как Сципион решительно выступил
против этого, а консул Лентул кричал, что против разбойника
надо действовать оружием, а не постановлениями, сенаторы разо¬
шлись и надели траурные одежды по поводу такого раздора.
XXXI. После этого от Цезаря прибыли письма с очень умерен¬
ными предложениями. Он изъявлял согласие отказаться от всех
458

требований, если ему отдадут Предальпийскую Галлию и Иллирик
с двумя легионами до тех пор, когда он сможет вторично высту¬
пить соискателем на консульских выборах. Оратор Цицерон, ко¬
торый только что прибыл из Киликии и стремился примирить
враждующих, пытался смягчить Помпея, но тот, уступая в осталь¬
ном, не соглашался оставить Цезарю войско. Тогда Цицерон убе¬
дил друзей Цезаря ограничиться упомянутыми провинциями и
шестью тысячами воинов и положить конец вражде; на это согла¬
шался и Помпей. Но консул Лентул и его друзья воспротивились
и дошли до того, что позорным и бесчестным образом выгнали
Антония и Куриона из сената. Тем самым они дали Цезарю наи¬
лучшее средство разжечь гнев воинов — надо было лишь указать
им на то, что почтенные мужи, занимающие высокие государст¬
венные должности, вынуждены были бежать в одежде рабов на
наемной повозке (к этому, из страха перед врагами, они при¬
бегли, чтобы тайно ускользнуть из Рима).
XXXII.	У Цезаря было не более трехсот всадников и пяти ты¬
сяч человек пехоты. Остальные его воины оставались за Альпами,
и он уже отправил за ними своих легатов. Но так как он видел,
что для начала задуманного им предприятия и для первого при¬
ступа более необходимы чудеса отваги и ошеломительный по ско¬
рости удар, чем многочисленное войско (ибо ему казалось легче
устрашить врага неожиданным нападением, чем одолеть его, прий-
дя с хорошо вооруженным войском), то он дал приказ своим ко¬
мандирам и центурионам, вооружившись кинжалами, без всякого
другого оружия занять Аримин, значительный город в Галлии, из¬
бегая, насколько возможно, шума и кровопролития. Командова¬
ние войском он поручил Гортензию, сам же провел целый день
на виду у всех и даже присутствовал при упражнениях гладиато¬
ров. К вечеру, приняв ванну, он направился в обеденный зал и
здесь некоторое время оставался с гостями. Когда уже стемнело,
он встал и вежливо предложил гостям ожидать здесь, пока он вер¬
нется. Немногим же доверенным друзьям он еще прежде сказал,
чтобы они последовали за ним, но выходили не все сразу, а по¬
одиночке. Сам он сел в наемную повозку и поехал сначала по
другой дороге, а затем повернул к Аримину. Когда он прибли¬
зился к речке под названием Рубикон, которая отделяет Пред¬
альпийскую Галлию от собственно Италии, его охватило глубокое
раздумье при мысле о наступающей минуте, и он заколебался
перед величием своего дерзания. Остановив повозку, он внойь
439

долгое время молча обдумывал со всех сторон свой замысел, при¬
нимая то одно, то другое решение. Затем он поделился своими
сомнениями с присутствовавшими друзьями, среди которых был
и Азиний Поллион; он понимал, началом каких бедствий для всех
людей будет переход через эту реку и как оценит этот шаг по¬
томство. Наконец, как бы отбросив размышления и отважно уст¬
ремляясь навстречу будущему, он произнес слова, обычные для
людей, вступающих в отважное предприятие, исход которого со¬
мнителен: «Пусть будет брошен жребий!» — и двинулся к перехо¬
ду. Промчавшись остаток пути без отдыха, он еще до рассвета во¬
рвался в Аримин, который и занял. Говорят, что в ночь накануне
Этого перехода Цезарь видел зловещий сон: ему приснилось, что
он совершил ужасное кровосмешение, сойдясь с собственной ма¬
терью.
XXXIII.	После взятия Аримина как бы широко распахнулись
ворота перед войною во всех странах и на всех морях, и вместе
с границей провинции были нарушены и стерты все римские за¬
коны; казалось, что не только мужчины и женщины в ужасе бро¬
дят по Италии, как это бывало и прежде, но и сами города, под¬
нявшись со своих мест, бегут, враждуя друг с другом. В самом
Риме, который был затоплен потоком беглецов из окрестных се¬
лений, власти не могли поддержать порядка ни убеждением, ни
приказами. И немногого недоставало, чтобы город сам себя погу¬
бил в этом великом смятении и буре. Повсюду господствовали
противоборствующие страсти и неистовое волнение. Ибо даже
сторона, которая на какое-то время торжествовала, не остава¬
лась в покое, но, вновь сталкиваясь в огромном городе с устра¬
шенным и поверженным противником, дерзко возвещала ему еще
более страшное будущее, и борьба возобновлялась. Помпея, ко¬
торый был ошеломлен не менее других, теперь осаждали со всех
сторон. Одни возлагали на него ответственность за то, что он со¬
действовал усилению Цезаря во вред и самому себе, и государ¬
ству, другие ставили ему в вину, что он позволил Лентулу оскор¬
бить Цезаря, когда тот уже шел на уступки и предлагал спра¬
ведливые условия примирения. Фавоний же предлагал ему топ¬
нуть ногой оземь, ибо Помпей как-то, похваляясь, говорил сена¬
торам, что незачем им суетиться и заботиться о приготовлениях
к войне: если только Цезарь придет, то стоит ему, Помпею, топ¬
нуть ногою оземь, как вся Италия наполнится войсками. Впрочем,
и теперь еще Помпей превосходил Цезаря числом вооруженных
МО

воинов; никто, однако, не позволял ему действовать в соответст¬
вии с собственными расчетами. Поэтому он поверил.· ложным слу¬
хам, что война уже у ворот, что она охватила всю страну, и,
поддаваясь общему настроению, объявил публично, что в городе
восстание и безвластие, а затем покинул город, приказав следо¬
вать за собой сенаторам и всем тем, кто предпочитает отечество
и свободу тирании.
XXXIV. Итак, консулы бежали, не совершив даже обычных
жертвоприношений перед дорогой; бежало и большинство сенато¬
ров — с такою поспешностью, что они захватывали с собой из
своего имущества первое попавшееся под руку, словно имели де¬
ло с чужим добром. Были и такие, которые раньше горячо под¬
держивали Цезаря, теперь же, потеряв от ужаса способность рас¬
суждать, дали без всякой нужды увлечь себя этому потоку всеоб¬
щего бегства. Но самым печальным зрелищем был вид самого
города, который накануне великой бури казался подобным судну
с отчаявшимися кормчими, носящемуся по волнам и брошенному
на произвол слепого случая. И все же, как бы много боли ни
причиняло это переселение, римляне из любви к Помпею считали
землю изгнания своим отечеством и покидали Рим, словно он
уже стал лагерем Цезаря. Даже Лабиен, один из ближайших дру¬
зей Цезаря, бывший его легатом и самым ревностным помощником
его в галльских войнах, теперь бежал от него и перешел на сто¬
рону Помпея. Цезарь же отправил ему вслед его деньги и пожитки.
Прежде всего Цезарь двинулся на Домиция, который с три¬
дцатью когортами занял Корфиний, и расположился лагерем
у этого города. Домиций, отчаявшись в успехе, потребовал у свое¬
го врача-раба яд и выпил его, желая покончить с собой. Но вско¬
ре, услышав, что Цезарь удивительно милостив к пленным, он
принялся оплакивать себя и осуждать свое слишком поспешное
решение. Однако врач успокоил его, заверив, что дал ему вместо
яда снотворное средство. Домиций, воспрянув духом, поспешил
к Цезарю, получил от него прощение и вновь перебежал к Пом¬
пею. Эти новости, дойдя до Рима, успокоили жителей, и некото¬
рые из бежавших вернулись назад.
XXXV. Цезарь включил в состав своего войска отряд Доми¬
ция, а также всех набиравшихся для Помпея воинов, которых он
захватил в италийских городах, и с этими силами, уже многочис¬
ленными и грозными, двинулся на самого Помпея. Но тот не стал
дожидаться его прихода, бежал в Брундизий и, послав сначала
444

консулов с войском в Диррахий, вскоре, когда Цезарь был уже
совсем рядом, сам отплыл туда же; об этом будет рассказано по¬
дробно в его жизнеописании. Цезарь хотел тотчас же поспешить
за ним, но у него не было кораблей, и потому он вернулся в
Рим, в течение шестидесяти дней сделавшись без всякого крово¬
пролития господином всей Италии. Рим он нашел в более спо¬
койном состоянии, чем ожидал, и так как много сенаторов ока¬
залось на месте, он обратился к ним с примирительной речью,
предлагая отправить посольство к Помпею, чтобы достигнуть со¬
глашения на разумных условиях. Однако никто из них не принял
Этого предложения, либо из страха перед Помпеем, которого они
покинули в опасности, либо не доверяя Цезарю и считая его речь
неискренней.
Народный трибун Метелл хотел воспрепятствовать Цезарю
взять деньги из государственной казны и ссылался при этом на
законы. Цезарь ответил на это: «Оружие и законы не уживаются
друг с другом. Если ты недоволен моими действиями, то иди-ка
лучше прочь, ибо война не терпит никаких возражений. Когда же
после заключения мира я отложу оружие в сторону, ты можешь
появиться снова и ораторствовать перед народом. Уже тем,— при¬
бавил он,— что я говорю это, я поступаюсь моими правами: ведь
и ты, и все мои противники, которых я здесь захватил, находи¬
тесь целиком в моей власти». Сказав это Метеллу, он направился
к дверям казнохранилища и, так как не нашел ключей, послал
за мастерами и приказал взломать дверь. Метелл, ободряемый по¬
хвалами нескольких присутствовавших, вновь стал ему противо¬
действовать. Тогда Цезарь решительно пригрозил Метеллу, что
убьет его, если тот не перестанет ему досаждать. «Знай, юнец,—
прибавил он,— что мне гораздо труднее сказать это, чем сделать».
Эти слова заставили Метелла удалиться в страхе, и все потребное
для войны было доставлено Цезарю быстро и без помех.
XXXVI.	Цезарь направился в Испанию, решив прежде всего
изгнать оттуда Афрания и Варрона, легатов Помпея, и, подчинив
себе тамощние легионы и провинции, чтобы в тылу у него уже
не было противников, выступить затем против самого Помпея.
В Испании Цезарь не раз попадал в засады, так что его жизнь
оказывалась в опасности, воины его жестоко голодали, и все же
он неустанно преследовал неприятелей, вызывал их на сражения,
окружал рвами, пока, наконец, не овладел и лагерями и армия¬
ми. Предводители бежали к Помпею.
442

XXXVII. По возвращении Цезаря в Рим его тесть Пизон стал
убеждать его послать к Помпею послов для переговоров о пере¬
мирии, но Сервилий Исаврийский в угоду Цезарю возражал про¬
тив этого. Сенат назначил Цезаря диктатором, после чего он вер¬
нул изгнанников и возвратил гражданские права детям лиц, объ¬
явленных при Сулле вне закона, а также путем некоторого сни¬
жения учетного процента облегчил положение должников. Издав
еще несколько подобных распоряжений, он через одиннадцать
дней отказался от единоличной власти диктатора, объявив себя
консулом вместе с Сервилием Исаврийским, и выступил в поход.
В начале января, который приблизительно соответствует афин¬
скому месяцу посидеону, около зимнего солнцеворота он отплыл
с отборным отрядом конницы в шестьсот человек и пятью легио¬
нами, оставив остальное войско позади, чтобы не терять времени.
После переправы через Ионийское море он занял Аполлонию и
Орик, а флот снова отправил в Брундизий за отставшей частью
войска. Солдаты были еще в пути. Молодые годы их миновали, и,
утомленные бесконечными войнами, они громко жаловались на
Цезаря, говоря: «Куда же, в какой край завезет нас этот человек,
обращаясь с нами так, как будто мы не живые люди, подвластные
усталости? Но ведь и меч изнашивается от ударов, и панцирю и
щиту нужно дать покой после столь продолжительной службы.
Неужели даже наши раны не заставляют Цезаря понять, что он
командует смертными людьми и что мы чувствуем лишения и
страдания, как и все прочие? Теперь пора бурь и ветров на мо¬
ре, и даже богу невозможно смирить силой стихию, а он идет на
все, словно не преследует врагов, а спасается от них». С такими
речами они медленно подвигались к Брундизию. Но когда, при¬
быв туда, они узнали* что Цезарь уже отплыл, их настроение
быстро изменилось. Они бранили себя, называли себя предателя¬
ми своего полководца, бранили и начальников за то, что те не
торопили их в пути. Расположившись на возвышенности, солдаты
смотрели на море, в сторону Эпира, дожидаясь кораблей, на кото¬
рых они должны были переправиться к Цезарю.
XXXVIII. Между тем Цезарь, не имея в Аполлонии военных
сил, достаточных для борьбы, и видя, что войска из Италии мед¬
лят с переправой, оказался в затруднительном положении. Поэ¬
тому он решился на отчаянное предприятие — на двенадцативе¬
сельном судне тайно от всех вернуться в Брундизий, хотя мно¬
жество неприятельских кораблей бороздило море. Он поднялся на
из

борт ночью в одежде раба и, усевшись поодаль, как самый незна¬
чительный человек, хранил молчание. Течением реки Аоя корабль
уносило в море, но утренний ветер, который обыкновенно успо¬
каивал волнение в устье реки, прогоняя волны в море, уступил
натиску сильного морского ветра, задувшего ночью. Река свирепо
боролась с морским приливом. Сопротивляясь прибою, она шуме¬
ла и вздувалась, образуя страшные водовороты. Кормчий, бес¬
сильный совладать со стихией, приказал матросам повернуть ко¬
рабль назад. Услыхав это, Цезарь выступил вперед и, взяв пора¬
женного кормчего за руку, сказал: «Вперед, любезный, смелей, не
бойся ничего: ты везешь Цезаря и его счастье». Матросы забыли
про бурю и, как бы приросши к веслам, с величайшим усердием
боролись с течением. Однако идти дальше было невозможно, так
как в трюм набралось много воды и в устье корабль подвергался
грозной опасности. Цезарь, хотя и с большой неохотой, согласил¬
ся повернуть назад. По возвращении Цезаря солдаты толпой вышли
ему навстречу, упрекая его за то, что он не надеется на победу с
ними одними, но огорчается из-за отставших и идет на риск, словно
не доверяя тем легионам, которые высадились вместе с ним.
XXXIX.	Наконец прибыл из Брундизия Антоний с войсками.
Цезарь, осмелев, начал вызывать Цомпея на сражение. Помпей
разбил лагерь в удобном месте, имея возможность снабжать
в изобилии свои войска с моря и с суши, тогда как солдаты Це¬
заря уже с самого начала испытывали недостаток в продоволь¬
ствии, а потом из-за отсутствия самого необходимого стали есть
какие-то коренья, кроша их на мелкие части и смешивая с мо¬
локом. Иногда они лепили из этой смеси хлебцы и, нападая на
передовые караулы противника, бросали эти хлебцы, крича, что
не прекратят осады Помпея до тех пор, пока земля будет рождать
такие коренья. Помпей старался скрыть и эти хлебцы, и эти речи
от своих солдат, ибо те начали падать духом, страшась бесчув¬
ственности врагов и считая их какими-то дикими зверями.
Около укреплений Помпея постоянно происходили отдельные
стычки. Победа во всех этих столкновениях оставалась за Цеза¬
рем, кроме одного случая, когда, потерпев неудачу, Цезарь чуть
не лишился своего лагеря. Помпей произвел набег, против кото¬
рого никто не устоял: рвы наполнились трупами, солдаты Цезаря
падали подле собственного вала и частокола, поражаемые непри¬
ятелем во время поспешного бегства. Цезарь вышел навстречу
солдатам, тщетно пытаясь повернуть бегущих назад. Он хватался

за знамена, но знаменосцы бросали их, так что неприятели захва¬
тили тридцать два знамени. Сам Цезарь едва не был при этом
убит. Схватив какого-то рослого и сильного солдата, бежавшего
мимо, он приказал ему остановиться и повернуть на неприятеля.
Тот в смятении пред лицом ужасной опасности поднял меч, что¬
бы поразить Цезаря, но оруженосец Цезаря подоспел и отрубил
ему руку. Однако Помпей — то ли по какой-то нерешительности,
то ли случайно — не до конца воспользовался своим успехом, но
отступил, загнав беглецов в их лагерь. Цезарь, который уже поте¬
рял было всякую надежду, сказал после этого своим друзьям:
«Сегодня победа осталась бы за противниками, если бы у них
было кому победить». Сам же, придя к себе в палатку и улег¬
шись, он провел ночь в мучительной тревоге и тяжелых размыш¬
лениях о том, как неразумно он командует. Он говорил себе, что
перед ним лежат обширные равнины и богатые македонские и
фессалийские города, а он вместо того, чтобы перенести туда
военные действия, расположился лагерем у моря, на котором пе¬
ревес принадлежит противнику, так что скорее он сам терпит ли¬
шения осажденного, нежели осаждает врага. В таком мучитель¬
ном душевном состоянии, угнетаемый недостатком продовольствия
и неблагоприятно сложившейся обстановкой, Цезарь принял ре¬
шение двинуться против Сципиона в Македонию, рассчитывая
либо заманить Помпея туда, где тот должен будет сражаться в
одинаковых с ним условиях, не получая поддержки с моря, либо
разгромить Сципиона, предоставленного самому себе.
XL. В войске Помпея и среди начальников это вызвало пыл¬
кое желание пуститься в погоню, так как казалось, что Цезарь
побежден и бежит. Но сам Помпей был слишком осторожен, что¬
бы отважиться на сражение, которое может решить исход всего
дела. Обеспеченный всем необходимым на долгий срок, он пред¬
почитал ждать, пока противник истощит свои силы. Лучшая часть
войска Цезаря имела боевой опыт и неодолимую отвагу в битвах.
Однако его солдаты из-за преклонного возраста уставали от дли¬
тельных переходов, от лагерной жизни, строительных работ и
ночных бодрствований. Страдая от тяжких трудов вследствие те¬
лесной слабости, они теряли и бодрость духа. К тому же, как
тогда говорили, дурное питание вызвало в армии Цезаря какую-то
повальную болезнь. Но самое главное — у Цезаря не было ни
денег, ни запасов продовольствия, и казалось, что в течение ко¬
роткого времени его армия сама собой распадется.
445

XLI. Один Катон, который при виде павших в бою неприяте¬
лей (их было около тысячи) ушел, закрыв лицо в знак печали,
и заплакал, хвалил Помпея за то, что тот уклоняется от сраже¬
ния и щадит сограждан. Все же остальные обвиняли Помпея
в трусости и насмешливо звали его Агамемноном и царем царей:
не желая отказаться от единоличной власти, он, дескать, гордит¬
ся тем, что столько полководцев находится у него в подчинении
и ходит за распоряжениями к нему в палатку. Фавоний, подра¬
жая откровенным речам Катона, жаловался, что из-за властолю¬
бия Помпея они в этом году не отведают тускульских фиг. Афра-
ний, недавно прибывший из Испании, после столь неудачного ко¬
мандования и подозреваемый в том, что он за деньги продал свою
армию Цезарю, спрашивал, почему же не сражаются с купцом,
купившим у него провинции. Под давлением всего этого Помпей
против воли начал преследование Цезаря.
А Цезарь проделал большую часть пути в тяжелых условиях,
ниоткуда не получая продовольствия, но повсюду видя лишь пре¬
небрежение из-за своей недавней неудачи. Однако после захвата
фессалийского города Гомфы ему не только удалось накормить
армию, но и неожиданно найти для солдат избавление от болез¬
ни. В городе оказалось много вина, и солдаты вдоволь пили в
пути, предаваясь безудержному разгулу. Хмель гнал недуг прочь,
вновь возвращая заболевшим здоровье.
XLII. Оба войска вступили на равнину Фарсала и расположи¬
лись там лагерем. Помпей опять обратился к своему прежнему
плану, тем более что и предзнаменования и сновидения были не¬
благоприятны. Зато окружавшие Помпея были до того самонаде¬
янны и уверены в победе, что Домиций, Спинтер и Сципион
яростно спорили между собой о том, кто из них получит долж¬
ность верховного жреца, принадлежавшую Цезарю. Они посылали
в Рим заранее нанимать дома, приличествующие для консулов и
преторов, рассчитывая сразу после войны занять эти должности.
Особенно неудержимо рвались в бой всадники. Они очень горди¬
лись своим боевым искусством, блеском оружия, красотой коней,
а также численным превосходством: против семи тысяч всадников
Помпея у Цезаря была всего лишь одна тысяча. Количество пе¬
хоты также не было равным: у Цезаря было в строю двадцать
две тысячи против сорока пяти тысяч у неприятеля.
XLIII. Цезарь собрал свои войска и, сообщив им, что два ле¬
гиона под командой Корнифиция находятся неподалеку, а пятна¬
446

дцать когорт во главе с Каленом расположены около Мегар и
Афин, спросил, желают ли они ожидать этих подкреплении или
предпочитают рискнуть еами. Солдаты с громкими криками про¬
сили его не ждать, но вести их в бой и приложить старания к то¬
му, чтобы они могли как можно скорее встретиться с неприяте¬
лем. Когда Цезарь совершал очистительное жертвоприношение,
по заклании первого животного жрец тотчас объявил, что в бли¬
жайшие три дня борьба с неприятелем будет решена сражением.
На вопрос Цезаря, не замечает ли он по жертве каких-либо при¬
знаков благополучного исхода битвы, жрец отвечал: «Ты сам
лучше меня можешь ответить на этот вопрос. Боги возвещают
великую перемену существующего положения вещей. Поэтому,
если ты полагаешь, что настоящее положение вещей для тебя
благоприятно, то ожидай неудачи, если же неблагоприятно — жди
успеха». В полночь накануне битвы, когда Цезарь обходил посты,
на небе видели огненный факел, который, казалось, пронесся над
лагерем Цезаря и, вспыхнув ярким светом, упал в расположение
Помпея, а в утреннюю стражу из лагеря Цезаря было заметно
смятение в стане врагов. В этот день, однако, Цезарь не ожидал
сражения. Он приказал сниматься с лагеря, намереваясь высту¬
пить по направлению к Скотуссе.
XLIV. Когда уже свернули лагерные палатки, к Цезарю при¬
скакали разведчики с сообщением, что неприятель движется в бое¬
вом строю. Цезарь весьма обрадовался и, сотворив молитвы богам,
стал строить войско, разделив его на три части. В центре он по¬
ставил Домиция Кальвина, левым флангом командовал Антоний,
сам же он стоял во главе правого крыла, намереваясь сражаться
в рядах десятого легиона. Увидев, однако, что против этого ле¬
гиона расположена неприятельская конница, встревоженный ее
численностью и блеском ее оружия, Цезарь приказал шести
когортам, расположенным в глубине строя, незаметно перейти
к нему и поставил их позади правого крыла, пояснив, как надо
действовать, когда вражеская конница пойдет в наступление.
Помпей командовал правым флангом своей армии, левым—■
Домиций, а в центре находился Сципион, тесть Помпея. Вся кон¬
ница Помпея была сосредоточена на левом фланге. Она должна
была обойти правое крыло Цезаря и нанести неприятелям реши¬
тельное поражение именно там, где командовал их полководец:
полагали, что, какой бы глубины ни был строй неприятельской
пехоты, она не сможет выдержать напора, но будет сокрушена
447

и разбита под одновременным натиском многочисленной кон¬
ницы.
Обе стороны собирались дать сигнал к нападению. Помпей
приказал тяжеловооруженным не двигаться с места и с дротика¬
ми наготове ожидать, пока противник не приблизится на расстоя¬
ние полета дротика. По словам Цезаря, Помпей допустил ошибку,
не оценив, насколько стремительность натиска увеличивает силу
первого удара и воодушевляет мужеством сражающихся. Цезарь
уже был готов двинуть свои войска вперед, когда заметил одного
из центурионов, преданного ему и опытного в военном деле. Цен¬
турион ободрял своих солдат и призывал их показать образец
мужества. Цезарь обратился к центуриону, назвав его по имени:
«Гай Крассиний, каковы у нас надежды на успех и каково на¬
строение?» Крассиний, протянув правую руку, громко закричал
ему в ответ: «Мы одержим, Цезарь, блестящую победу. Сегодня
ты меня похвалишь живым или мертвым!» С этими словами он
первым ринулся на неприятеля, увлекая за собой сто двадцать
своих солдат; изрубив первых встретившихся врагов и с силой
пробиваясь вперед, он многих положил, пока, наконец, сам не
был сражен ударом меча в рот, так что клинок прошел насквозь
и вышел через затылок.
XLV. Так в центре сражалась пехота, а между тем конница
Помпея с левого фланга горделиво тронулась в наступление, рас¬
сыпаясь и растягиваясь, чтобы охватить правое крыло противника.
Однако, прежде чем она успела атаковать, вперед выбежали ко¬
горты Цезаря, которые, против обыкновения, не метали копий и
не поражали неприятеля в ноги, а, по приказу Цезаря, целили
врагам в глаза и наносили раны в лицо. Цезарь рассчитывал, что
молодые солдаты Помпея, кичившиеся своей красотой и юностью,
не привыкшие к войнам и ранам, более всего будут опасаться
таких ударов и не устоят, устрашенные как самою опасностью,
так и угрозою оказаться обезображенными. Так оно и случилось.
Помпеянцы отступали перед поднятыми вверх копьями, теряя
отвагу при виде направленного против них оружия; оберегая ли¬
цо, они отворачивались и закрывались. В конце концов они рас¬
строили свои ряды и обратились в позорное бегство, погубив все
дело, ибо победители немедленно стали окружать и, нападая
с тыла, рубить вражескую пехоту.
Когда Помпей с противоположного фланга увидел, что его
конница рассеяна и бежит, он перестал быть самим собою, забыл,
448

что он Помпей Великий. Он походил скорее всего на человека,
которого божество лишило рассудка. Не сказав ни слова, он уда¬
лился в палатку и там напряженно ожидал, что произойдет даль¬
ше, не двигаясь с места до тех пор, пока не началось всеобщее
бегство и враги, ворвавшись в лагерь, не вступили в бой с карауль¬
ными. Тогда лишь он к^к бы опомнился и сказал, как передают,
только одну фразу: «Неужели уже дошло до лагеря?» Сняв боевое
убранство полководца и заменив его подобающей беглецу одеж¬
дой, он незаметно удалился. О дальнейшей его участи, как он, дове¬
рившись египтянам, был убит,мы рассказываем в его жизнеописании.
XLVI. А Цезарь, прибыв в лагерь Помпея и увидев трупы вра¬
гов и продолжающуюся резню, со стоном воскликнул: «Вот чего
они хотели, вот до какой крайности меня довели! Если бы Гай
Цезарь, свершитель величайших воинских деяний, отказался то¬
гда от командования, надо мною был бы, вероятно, произнесен
смертный приговор». Азиний Поллион передает, что Цезарь про¬
изнес эти слова по-латыни, а сам он записал их по-гречески.
Большинство убитых, как он сообщает, оказалось рабами, павши¬
ми при захвате лагеря, а воинов погибло не более шести тысяч.
Большую часть пленных Цезарь включил в свои легионы. Многим
знатным римлянам он даровал прощение; в числе их был и
Брут — впоследствии его убийца. Цезарь, говорят, был встрево¬
жен, не видя Брута, и очень обрадовался, когда тот оказался
в числе уцелевших и пришел к нему.
XLVII. Среди многих чудесных знамений, предвещавших по¬
беду Цезаря, как о самом замечательном сообщают о знамении
в городе Траллах. В храме Победы стояло изображение Цезаря.
Земля вокруг статуи была от природы бесплодна и к тому же за¬
мощена камнем, и на ней-το, как сообщают, у самого цоколя вы¬
росла пальма.
В Патавии некто Гай Корнелий, человек знаменитый искус¬
ством гадания, соотечественник и знакомый писателя Ливия, как
раз в тот день сидел и наблюдал за полетом птиц. По рассказу
Ливия, он прежде всех узнал о времени битвы и заявил присут¬
ствующим, что дело уже началось и противники вступили в бой.
Затем он продолжал наблюдение и, увидав новое знамение, вско¬
чил с возгласом: «Ты победил, Цезарь!» Присутствующие были
поражены, а он, сняв с головы венок, клятвенно заверил, что не
возложит его вновь, пока его искусство гадания не подтвердится
на деле. Ливий утверждает, что все это было именно так.
449

XLVIII. Цезарь, даровав в ознаменование победы свободу фес¬
салийцам, начал преследование Помпея. По прибытии в Азию он
объявил свободными граждан Книда из расположения к Феопом-
пу, составителю свода мифов, а всем жителям Азии уменьшил по¬
дати на одну треть. Цезарь прибыл в Александрию, когда Помпей
был уже мертв. Здесь Феодот поднес ему голову Помпея, но Це¬
зарь отвернулся и, взяв в руки кольцо с его печатью, пролил сле¬
зы. Всех друзей и близких Помпея, которые, скитаясь по Египту,
были взяты в плен царем, он привлек к себе и облагодетельст¬
вовал. Своим друзьям в Риме Цезарь писал, что в победе для
него самое приятное и сладостное — возможность даровать спасе¬
ние все новым из воевавших с ним граждан.
Что касается Александрийской войны, то одни писатели не
считают ее необходимой и говорят, что единственной причиной
Этого опасного и бесславного для Цезаря похода была его страсть
к Клеопатре; другие выставляют виновниками войны царских при¬
дворных, в особенности могущественного евнуха Потина, который
незадолго до того убил Помпея, изгнал Клеопатру и тайно зло¬
умышлял против Цезаря. Ilo этой причине, чтобы обезопасить
себя от покушений, Цезарь, как сообщают, и начал тогда прово¬
дить ночи в попойках. Но Потин и открыто проявлял враждеб¬
ность— во многих словах и поступках, направленных к поноше¬
нию Цезаря. Солдат Цезаря он велел кормить самым черствым
хлебом, говоря, что они должны быть довольны и этим, раз едят
чужое. К обеду он выдавал глиняную и деревянную посуду, ссы¬
лаясь на то, что всю золотую и серебряную Цезарь якобы отобрал
за долги. Действительно, отец царствовавшего тогда царя был
должен Цезарю семнадцать с половиной миллионов драхм, часть
Этого долга Цезарь простил его детям, а десять миллионов потре¬
бовал теперь на прокормление войска. Потин советовал ему по¬
кинуть Египет и заняться великими своими делами, обещая позже
вернуть деньги с благодарностью. Цезарь ответил на это, что он
меньше всего нуждается в египетских советниках, и тайно вызвал
Клеопатру из изгнания.
XLIX. Клеопатра, взяв с собой лишь одного из друзей, Апол-
лодора Сицилийского, села в маленькую лодку и при наступле¬
нии темноты пристала вблизи царского дворца. Так как иначе
трудно было остаться незамеченной, то она забралась в мешок
для постели и вытянулась в нем во всю длину. Аполлодор обвязал
мешок ремнем и внес его через двор к Цезарю. Говорят, что уже
150

Эта хитрость Клеопатры показалась Цезарю смелой и пленила
его. Окончательно покоренный обходительностью Клеопатры и
ее красотой, он примирил ее с царем для того, чтобы они царст¬
вовали совместно. Во время всеобщего пира в честь примирения
раб Цезаря, цирюльник, из трусости (в которой он всех превос¬
ходил) не пропускавший ничего мимо ушей, все подслушивавший
и выведывавший, проведал о заговоре, подготовляемом против
Цезаря военачальником Ахиллой и евнухом Потином. Узнав о за¬
говоре, Цезарь велел окружить стражей пиршественную залу. По-
тин был убит, Ахилле же удалось бежать к войску, и он начал
против Цезаря продолжительную и тяжелую войну, в которой
Цезарю пришлось с незначительными силами защищаться против
населения огромного города и большой египетской армии. Преж¬
де всего, он подвергся опасности остаться без воды, так как водо¬
проводные каналы были засыпаны неприятелем. Затем, враги
пытались отрезать его от кораблей. Цезарь принужден был от¬
вратить опасность, устроив пожар, который, распространившись
со стороны верфей, уничтожил огромную библиотеку, Наконец,
во время битвы при Фаросе, когда Цезарь соскочил с насыпи
в лодку, чтобы оказать помощь своим, и к лодке со всех сторон
устремились египтяне, Цезарь бросился в море и лишь с трудом
выплыл. Говорят, что он подвергался в это время обстрелу из лу¬
ков и, погружаясь в воду, все-таки не выпускал из рук записных
книжек. Одной рукой он поднимал их высоко над водой, а другой
греб, лодка же сразу была потоплена. В конце концов, когда царь
встал на сторону противников, Цезарь напал на него и одержал
в сражении победу. Враги понесли большие потери, а царь про¬
пал без вести. Затем, оставив Клеопатру, которая вскоре родила
от него сына (александрийцы называли его Цезарионом), Цезарь
направился в Сирию.
L. Прибыв оттуда в Азию, Цезарь узнал, что Домиций разбит
сыном Митридата Фарнаком и с немногочисленной свитой бежал
из Понта, а Фарнак, с жадностью используя свой успех, занял
Вифинию и Каппадокию, напал на так называемую Малую Арме¬
нию и подстрекает к восстанию всех тамошних царей и тетрар¬
хов. Цезарь тотчас же выступил против Фарнака с тремя легио¬
нами, в большой битве при городе Зеле совершенно уничтожил
войско Фарнака и самого его изгнал из Понта. Сообщая об этом
в Рим одному из своих друзей, Матию, Цезарь выразил внезап¬
ность и быстроту этой битвы тремя словами: «Пришел, увидел,
/5/

победил». По-латыни эти слова, имеющие одинаковые окончания,
создают впечатление убедительной краткости.
LI. 3^тем Цезарь переправился в Италию и прибыл в Рим в
конце года, на который он был вторично избран диктатором, хо¬
тя ранее эта должность никогда не была годичной. На следующий
год он был избран консулом. Цезаря порицали за его отношение
к восставшим солдатам, которые убили двух бывших преторов —
Коскония и Гальбу: он наказал их лишь тем, что, обращаясь
к ним, назвал их гражданами, а не воинами, а затем дал каждому
по тысяче драхм и выделил большие участки земли в Италии. На
Цезаря возлагали также вину за сумасбродства Долабеллы, ко¬
рыстолюбие Матия и кутежи Антония; последний, в довершение
ко всему прочему, присвоил какими-то нечистыми средствами дом
Помпея и приказал его перестроить, так как он показался ему
недостаточно вместительным. Среди римлян распространялось не¬
довольство подобными поступками. Цезарь все это замечал, од¬
нако положение дел в государстве вынуждало его пользоваться
услугами таких помощников.
LII. Катон и Сципион после сражения при Фарсале бежали
в Африку и там при содействии царя Юбы собрали значительные
силы. Цезарь решил выступить против них. Он переправился
в Сицилию около времени зимнего солнцеворота и, желая лишить
своих командиров всякой надежды на промедление и проволочку,
сразу же велел раскинуть свою палатку на самом морском бере¬
гу. Как только подул попутный ветер, он отплыл с тремя тысяча¬
ми пехоты и небольшим отрядом конницы. Высадив эти войска,
он незаметно отплыл назад, боясь за свои главные силы. Он
встретил их уже в море и благополучно доставил в лагерь. Узнав,
что противники полагаются на какой-то старинный оракул, глася¬
щий, что роду Сципионов всегда суждено побеждать в Африке,
Цезарь,— трудно сказать, в шутку ли, чтобы выставить в смеш¬
ном виде Сципиона, полководца своих врагов, или всерьез, желая
истолковать предсказание в свою пользу,— в каждом сражении
отводил какому-то Сципиону почетное место во главе войска,
словно главнокомандующему (среди людей Цезаря был некий
Сципион Саллутион из семьи Сципионов Африканских, человек
во всех других отношениях ничтожный и всеми презираемый).
Сталкиваться же с неприятелем и искать сражения приходилось
часто: армия Цезаря страдала от недостачи продовольствия и
корма для лошадей, так что воины вынуждены были кормить
4 52

лошадей морским мхом, смывая с него морскую соль и примеши¬
вая в качестве приправы немного травы.
Неприятельская конница из нумидийцев господствовала над
страной, быстро появляясь всякий раз в большом числе. Однажды,
когда конный отряд Цезаря расположился на отдых и какой-то
ливиец плясал, замечательно подыгрывая себе на флейте, а сол¬
даты веселились, поручив присмотр за лошадьми рабам, внезапно
неприятели окружили и атаковали их. Часть воинов Цезаря была
убита на месте, другие пали во время поспешного бегства в ла¬
герь. Если бы сам Цезарь и Азиний Поллион не поспешили из
лагеря на подмогу, война, пожалуй, была бы кончена. Во время
другого сражения, как сообщают, неприятель также одержал
было верх в завязавшейся рукопашной схватке, но Цезарь ухва¬
тил за шею бежавшего со всех ног знаменосца и повернул его
кругом со словами: «Вон где враги!»
LIII. Эти успехи побудили Сципиона померяться силами в ре¬
шительном сражении. Оставив Афрания в лагере и невдалеке от
него Юбу, сам он занялся укреплением позиции для нового ла¬
геря над озером около города Тапса, имея в виду создать здесь
прибежище и опору в битве для всего войска. В то время как
Сципион трудился над этим, Цезарь, с невероятной быстротой
пройдя лесистыми местами, удобными для неожиданного нападе¬
ния, одну часть его войска окружил, а другой ударил в лоб.
Обратив врага в бегство, Цезарь воспользовался благоприятным
моментом и сопутствием счастливой судьбы: при первом же на¬
тиске ему удалось захватить лагерь Афрания и после бегства
Юбы совершенно уничтожить лагерь нумидийцев. В несколько
часов Цезарь завладел тремя лагерями, причем пало пятьдесят
тысяч неприятелей; Цезарь же потерял не более пятидесяти
человек.
Так рассказывают об этой битве одни писатели. Другие
утверждают, что Цезарь даже не участвовал в деле, но что его
поразил припадок обычной болезни как раз в то время, когда он
строил войско в боевой порядок. Как только он почувствовал
приближение припадка, то, прежде чем болезнь совершенно за¬
владела им и он лишился сознания, его отнесли в стоявшую по¬
близости башню и там оставили.
Некоторые из спасшихся бегством бывших консулов и прето¬
ров, попав в плен, покончили самоубийством, а многих Цезарь
приказал казнить.
153

LIV. Горя желанием захватить Катона живым, Цезарь поспе¬
шил к Утике: Катон охранял этот город и поэтому не принял
участия в сражении. Узнав о самоубийстве Катона, Цезарь явно
опечалился, но никто не знал, чем именно. Он сказал только:
«О Катон, мпе ненавистна твоя смерть, ибо тебе было ненавистно
принять от меня спасение». Но сочинение, впоследствии написан^
ное Цезарем против Катона, не содержит признаков мягкого, при¬
мирительного настроения. Как же он мог пощадить Катона жи¬
вым, если на мертвого излил так много гнева? С другой стороны,
снисходительность, проявленная Цезарем по отношению к Цице¬
рону, Бруту и множеству других побежденных, заставляет некото¬
рых заключить, что упомянутое выше сочинение родилось не из не¬
нависти к Катону, а из соперничества на государственном попри¬
ще, и вот по какому поводу. Цицерон написал хвалебное сочине¬
ние в честь Катона, под заглавием «Катон», Сочинение это, есте¬
ственно, у многих имело большой успех, так как оно было написа¬
но знаменитым оратором и на благороднейшую тему. Цезарь был
уязвлен этим сочинением, считая, что похвала тому, чьей смерти
он был причиной, служит обвинением против него. Он собрал
много обвинений против Катона и назвал свою книгу «Антикатон».
Каждое из этих двух произведений имело много сторонников в
зависимости от того, кому кто сочувствовал — Катону или Цезарю.
LV. По возвращении из Африки в Рим Цезарь прежде всего
произнес речь к народу, восхваляя свою победу. Он сказал, что
захватил так много земли, что ежегодно будет доставлять в го¬
сударственное хранилище двести тысяч аттических медимнов зер¬
на и три миллиона фунтов оливкового масла. Затем он отпразд¬
новал триумфы — египетский, понтийский, африканский — не над
Сципионом, разумеется, а над царем Юбой. Сына царя Юбы, еще
совсем маленького мальчика, вели в триумфальной процессии.
Он Попал в счастливейший плен, так как из варвара и нумидийца
превратился в одного из самых ученых греческих писателей. По¬
сле триумфов Цезарь принялся раздавать солдатам богатые по¬
дарки, а народу устраивал угощения и игры. На двадцати двух
тысячах столов было устроено угощение для всех граждан. Иг¬
ры — гладиаторские бои и морские сражения — он дал в честь
своей давно умершей дочери Юлии.
Затем была произведена перепись граждан. Вместо трехсот
двадцати тысяч человек, насчитывавшихся прежде, теперь оказа¬
лось налицо всего сто пятьдесят тысяч, Такой урон принесли граж¬
454

данские войны, столь значительную часть народа они истре¬
били — и это еще не принимая в расчет бедствий, постигших
остальную Италию и провинции!
LVI. После этого Цезарь был избран в четвертый раз консу¬
лом и затем отправился с войсками в Испанию против сыновей
Помпея, которые, несмотря на свою молодость, собрали удиви¬
тельно большую армию и выказали необходимую для полководцев
отвагу, так что поставили Цезаря в крайне опасное положение.
Большое сражение произошло около города Мунды. Цезарь, видя,
что неприятель теснит его войско, которое сопротивляется слабо,
Закричал, пробегая сквозь ряды солдат, что если они уже ничего
не стыдятся, то пусть возьмут и выдадут его мальчишкам. Оси¬
лить неприятелей Цезарю удалось лишь с большим трудом. Про¬
тивник потерял свыше тридцати тысяч человек; у Цезаря же пала
тысяча самых лучших солдат. После сражения Цезарь сказал сво¬
им друзьям, что он часто сражался за победу, теперь же впервые
сражался за жизнь. Эту победу он одержал во время праздника
Дионисий — в тот самый день, когда, как сообщают, вступил в
войну Помпей Великий. Промежуток времени между этими двумя
событиями — четыре года. Младший из сыновей Йомпея бежал,
а немного дней спустя Дидий принес голову старшего.
Эта война была последней, которую вел Цезарь. Отпраздно¬
ванный по случаю победы триумф, как ничто другое, огорчил
римлян. Негоже было Цезарю справлять триумф над несчастиями
отечества, гордиться тем, чему оправданием перед богами и
людьми могла служить одна лишь необходимость. Ведь Цезарь
победил не чужеземных вождей и не варварских царей, но уни¬
чтожил детей и род человека, знаменитейшего среди римлян,
попавшего в несчастье. Вдобавок прежде сам Цезарь ни через
посланцев, ни письменно не сообщал о своих победах в граждан¬
ских войнах, но стыдился такой славы.
LVII. Однако, склонившись перед счастливой судьбой этого
человека и позволив надеть на себя узду, римляне считали, что
единоличная власть есть отдых от гражданских войн и прочих
бедствий. Они выбрали его диктатором пожизненно. Эта несменя¬
емость в соединении с неограниченным единовластием была от¬
крытой тиранией. По предложению Цицерона, сенат назначил ему
почести, которые еще оставались в пределах человеческого вели¬
чия, но другие наперебой предлагали чрезмерные почести, неумест¬
ность которых привела к тому, что Цезарь сделался неприятен
/55

и ненавистен даже самым благонамеренным людям. Ненавист¬
ники Цезаря, как думают, не меньше его льстецов помогали
принимать эти решения, чтобы было как можно больше предлогов
к недовольству и чтобы их обвинения казались вполне обоснован¬
ными. В остальном же Цезарь по окончании гражданских войн
держал себя безупречно. Было даже постановлено — и, как дума¬
ют, с полным основанием — посвятить ему храм Милосердия
в знак благодарности за его человеколюбие. Действительно, он
простил многих выступавших против него с оружием в руках,
а некоторым, как, например, Бруту и Кассию, предоставил почет¬
ные должности: оба они были преторами. Цезарь не допустил,
чтобы статуи Помпея лежали сброшенными с цоколя, но велел
поставить их на прежнее место. По этому поводу Цицерон ска¬
зал, что Цезарь, восстановив статуи Помпея, утвердил свои соб¬
ственные. Друзья Цезаря просили, чтобы он окружил себя тело¬
хранителями, и многие предлагали свои услуги. Цезарь не согла¬
сился, заявив, что, по его мнению, лучше один раз умереть, чем
постоянно ожидать смерти. Видя в расположении к себе самую
лучшую и надежную охрану и добиваясь такого расположения,
он снова прибег к угощениям и хлебным раздачам для народа; для
солдат он основывал колонии. Из них самые известные — Карфа¬
ген и Коринф, города, которым ранее довелось быть одновремен¬
но разрушенными, а теперь — одновременно восстановленными.
LVIII. Что касается знати, то одним он обещал на будущее
должности консулов и преторов, других прельщал другими долж¬
ностями и почестями и всем одинаково внушал большие надежды,
стремясь к тому, чтобы властвовать над добровольно подчиняющи¬
мися. Когда умер консул Максим, то на оставшийся до окончания
срока его власти один день Цезарь назначил консулом Каниния
Ребилия. По обычаю, многие направлялись приветствовать его,
и Цицерон сказал: «Поспешим, чтобы успеть застать его в дол¬
жности консула».
Многочисленные успехи не были для деятельной натуры Це¬
заря основанием спокойно пользоваться плодами своих трудов.
Напротив, как бы воспламеняя и подстрекая его, они порождали
планы еще более великих предприятий в будущем и стремление
к новой славе, как будто достигнутая его не удовлетворяла. Это
было некое соревнование с самим собой, словно с соперником,
и стремление будущими подвигами превзойти совершенные ранее.
Он готовился к войне с парфянами, а после покорения их имел

намерение, пройдя через Гирканию вдоль Каспийского моря и
Кавказа, обойти Понт и вторгнуться в Скифию, затем напасть на
соседние с Германией страны и на самое Германию и возвратить¬
ся в Италию через Галлию, сомкнув круг римских владений так,
чтобы со всех сторон империя граничила с Океаном.
Среди приготовлений к походу Цезарь задумал прорыть канал
через Коринфский перешеек и поручил наблюдение за этимАние-
ну. Затем, он предпринял устройство глубокого канала, который
перехватывал бы у самого города воды Тибра, чтобы повернуть
течение реки к Цирцеям и заставить Тибр впадать в море у Тар-
рацины, сделав таким образом более безопасным и легким плава¬
ние для купцов, направляющихся в Рим. Кроме этого, он хотел
осушить болота близ городов Пометим и Сетии, с тем чтобы пре¬
доставить плодородную землю многим десяткам тысяч людей.
Далее, он хотел возвести плотину в море вблизи Рима и, расчис¬
тив мели у Остийского берега, устроить надежные гавани и якор¬
ные стоянки для имеющего столь важное значение судоходства.
Таковы были его приготовления.
LIX. Остроумно задуманное и завершенное им устройство ка¬
лендаря с исправлением ошибок, вкравшихся в летосчисление,
принесло огромную пользу. Дело не только в том, что у римлян
в очень древние времена лунный цикл не был согласован с дей¬
ствительною длиною года, вследствие чего жертвоприношения и
праздники постепенно передвигались и стали приходиться на про¬
тивоположные первоначальным времена года: даже когда был
введен солнечный год, который и применялся в описываемое на¬
ми время, никто не умел рассчитывать его продолжительность, и
только одни жрецы знали, в какой момент надо произвести ис¬
правление, и неожиданно для всех включали вставной месяц, ко¬
торый они называли мерцедонием. Говорят, впервые еще Нума
стал вставлять дополнительный месяц, найдя в этом средство для
исправления погрешности в календаре, однако средство, действи¬
тельное лишь на недолгое время. Об этом говорится в его жиз¬
неописании. Цезарь предложил лучшим ученым и астрологам
разрешить этот вопрос, а затем, изучив предложенные способы,
создал собственный, тщательно продуманный и улучшенный ка¬
лендарь. Римляне до сих пор пользуются этим календарем, и,
по-видимому, у них погрешностей в летосчислении меньше, чем
у других народов. Однако и это преобразование дало людям зло¬
козненным и враждебным власти Цезаря повод для обвинений.
157

Так, например, известный оратор Цицерон, когда кто-то заметил,
что «завтра взойдет созвездие Лиры», сказал: «Да, по указу»,
как будто бы и это явление, происходящее в силу естественной
необходимости, могло произойти по желанию людей.
LX. Стремление Цезаря к царской власти более всего воз¬
буждало явную ненависть против него и стремление его убить.
Для народа в этом была главная вина Цезаря; у тайных же не¬
доброжелателей это давно уже стало благовидным предлогом для
вражды к нему. Люди, уговаривавшие Цезаря принять эту власть,
распространяли в народе слух, якобы основанный на Сивиллиных
книгах, что завоевание парфянского царства римлянами возможно
только под предводительством царя, иначе же оно недостижимо.
Однажды, когда Цезарь возвратился из Альбы в Рим, они отва¬
жились приветствовать его как царя. Видя замешательство в наро¬
де, Цезарь разгневался и заметил на это, что его зовут не царем, а
Цезарем. Так как эти слова были встречены всеобщим молчанием,
Цезарь удалился в настроении весьма невеселом и немилостивом,
В другой раз сенат назначил ему какие-то чрезвычайные по¬
чести. Цезарь сидел на возвышении для ораторов. Когда к нему
подошли консулы и преторы вместе с сенатом в полном составе,
он не поднялся со своего места, а, обращаясь к ним, словно
к частным лицам, отвечал, что почести скорее следует уменьшить,
чем увеличить. Таким поведением он вызвал, однако, недоволь¬
ство не только сената, но и среди народа, так как все считали,
что в лице сената Цезарь нанес оскорбление государству. Те,
кому можно было не оставаться долее, тотчас же покинули засе¬
дание, сильно огорченные. Тогда Цезарь, поняв, что их поведение
вызвано его поступком, тотчас возвратился домой и в присутст¬
вии друзей откинул с шеи одежду, крича, что он готов позволить
любому желающему нанести ему удар. Впоследствии он оправды¬
вал свой поступок болезнью, которая не дает чувствам одержи¬
мых ею людей оставаться в покое, когда они, стоя, произносят
речь к народу; болезнь эта быстро приводит в потрясение все
чувства: сначала она вызывает головокружение, а затем судороги.
Но в действительности Цезарь не был болен: передают, что он
хотел, как и подобало, встать перед сенатом, но его удержал
один из друзей или, вернее, льстецов — Корнелий Бальб, который
сказал: «Разве ты не помнишь, что ты Цезарь? Неужели ты не
потребуешь, чтобы тебе оказывали почитание, как высшему су¬
ществу?»
458

LXI. К этим случаям присоединилось еще оскорбление народ¬
ных трибунов. Справлялся праздник Луперкалий, о котором мно¬
гие пишут, что в древности это был пастушеский праздник; в са¬
мом деле, он несколько напоминает аркадские Ликеи. Многие
молодые люди из знатных семейств и даже лица, занимающие
высшие государственные должности, во время праздника пробе¬
гают нагие через город и под смех, под веселые шутки встречных
бьют всех, кто попадется им на пути, косматыми шкурами. Мно¬
гие женщины, в том числе и занимающие высокое общественное
положение, выходят навстречу и нарочно, как в школе, подстав¬
ляют обе руки под удары. Они верят, что это облегчает роды бе¬
ременным, а бездетным помогает понести. Это зрелище Цезарь
наблюдал с возвышения для ораторов, сидя на золотом кресле,
разряженный, как для триумфа. Антоний в качестве консула так¬
же был одним из зрителей священного бега. Антоний вышел на
форум и, когда толпа расступилась перед ним, протянул Цезарю
корону, обвитую лавровым венком. В народе, как было заранее
подготовлено, раздались жидкие рукоплескания. Когда же Цезарь
отверг корону, весь народ зааплодировал. После того как Анто¬
ний вторично поднес корону, опять раздались недружные хлопки.
При вторичном отказе Цезаря вновь рукоплескали все. Когда та¬
ким образом затея была раскрыта, Цезарь встал со своего места
и приказал отнести корону на Капитолий. Тут народ увидел, что
статуи Цезаря увенчаны царскими коронами. Двое народных три¬
бунов, Флавий и Марулл, подошли и сняли венки со статуй, а
тех, кто первыми приветствовали Цезаря как царя, отвели
в тюрьму. Народ следовал за ними с рукоплесканиями, называя
обоих трибунов «Брутами», потому что Брут уничтожил наследст¬
венное царское достоинство и ту власть, которая принадлежала
единоличным правителям, передал сенату и народу. Цезарь, раз¬
драженный этим поступком, лишил Флавия и Марулла власти.
В обвинительной речи он, желая оскорбить народ, много раз на¬
звал их «брутами» и «киманцами».
LXII. Поэтому народ обратил свои надежды на Марка Брута.
С отцовской стороны он происходил, как полагали, от знамени¬
того древнего Брута, а по материнской линии — из другого знат¬
ного рода, Сервилиев, и был зятем и племянником Катона. По¬
чести и милости, оказанные ему Цезарем, усыпили в нем намере¬
ние уничтожить единовластье. Ведь Брут не только был спасен
Цезарем во время бегства Помпея при Фарсале и не только сво¬
/ 59

ими просьбами спас многих своих друзей, но и вообще пользо¬
вался большим доверием Цезаря. Брут получил в то время самую
высокую из преторских должностей и через три года должен был
быть консулом. Цезарь предпочел его Кассию, хотя Кассий тоже
притязал на эту должность. По этому поводу Цезарь, как пере¬
дают, сказал, что, хотя притязания Кассия, пожалуй, и более
основательны, он, тем не менее, не может пренебречь Брутом.
Когда уже во время заговора какие-то люди донесли на Брута,
Цезарь не обратил на это внимания. Прикоснувшись рукой к свое¬
му телу, он сказал доносчику: «Брут повременит еще с этим те¬
лом!»— желая этим сказать, что, по его мнению, Брут за свою
доблесть вполне достоин высшей власти, но стремление к ней не
может сделать его неблагодарным и низким.
Люди, стремившиеся к государственному перевороту, либо
обращали свои взоры на одного Брута, либо среди других отда¬
вали ему предпочтение, но, не решаясь говорить с ним об этом,
исписали ночью надписями судейское возвышение, сидя на кото¬
ром Брут разбирал дела, исполняя обязанности претора. Большая
часть этих надписей была приблизительно следующего содержа¬
ния: «Ты спишь, Брут!», или: «Ты не Брут!» Кассий, заметив,
что эти надписи все более возбуждают Брута, стал еще настой¬
чивее подстрекать его, ибо Кассий питал к Цезарю личную враж¬
ду в силу причин, которые мы изложили в жизнеописании Брута.
Цезарь подозревал его в этом. «Как вы думаете, чего хочет Кас¬
сий? Мне не нравится его чрезмерная бледность»,— сказал он
как-то друзьям. В другой раз, получив донос о том, что Антоний
и Долабелла замышляют мятеж, он сказал: «Я не особенно боюсь
Этих длинноволосых толстяков, а скорее — бледных и тощих», на¬
мекая на Кассия и Брута.
LXIII. Но, по-видимому, то, что назначено судьбой, бывает не
столько неожиданным, сколько неотвратимым. И в этом случае
были явлены, как сообщают, удивительные знамения и видения:
вспышки света на небе, неоднократно раздававшийся по ночам
шум, спускавшиеся на форум одинокие птицы — обо всем этом,
может быть, и не стоит упоминать при таком ужасном событии.
Но, с другой стороны, философ Страбон пишет, что появилось
много огненных людей, куда-то несущихся; у раба одного воина
из руки извергалось сильное пламя — наблюдавшим казалось, что
он горит, однако, когда пламя исчезло, раб оказался невредимым.
При совершении самим Цезарем жертвоприношения у жертвен-
460

цого животного не было обнаружено сердца. Это было страшным
предзнаменованием, так как нет в природе ни одного животного
без сердца. Многие рассказывают также, что какой-то гадатель
предсказал Цезарю, что в тот день месяца марта, который рим¬
ляне называют идами, ему следует остерегаться большой опасно¬
сти. Когда наступил этот день, Цезарь, отправляясь в сенат,
поздоровался с предсказателем и шутя сказал ему: «А ведь мар¬
товские иды наступили!», на что тот спокойно ответил: «Да, на¬
ступили, но не прошли!»
За день до этого во время обеда, устроенного для него Мар¬
ком Лепидом, Цезарь, как обычно, лежа за столом, подписывал
какие-то письма. Речь зашла о том, какой род смерти самый луч¬
ший. Цезарь раньше всех вскричал: «Неожиданный!» После этого,
когда Цезарь покоился на ложе рядом со своей женой, все двери
и окна в его спальне разом растворились. Разбуженный шумом и
ярким светом луны, Цезарь увидел, что Кальпурния рыдает во
сне, издавая неясные, нечленораздельные звуки. Ей привиделось,
что она держит в объятиях убитого мужа. Другие, впрочем, отри¬
цают, что жена Цезаря видела такой сон; у Ливия говорится, что
дом Цезаря был, по постановлению сената, желавшего почтить
Цезаря, украшен фронтоном и этот фронтон Кальпурния увидела
во сне разрушенным, а потому причитала и плакала. С наступле¬
нием дня она стала просить Цезаря, если возможно, не выходить
и отложить заседание сената; если же он совсем не обращает
внимания на ее сны, то хотя бы посредством других предзнамено¬
ваний и жертвоприношений пусть разузнает будущее. Тут,
по-видимому, и в душу Цезаря вкрались тревога и опасения, ибо
раньше он никогда не замечал у Кальпурнии суеверного страха,
столь свойственного женской природе; теперь же он увидел ее
сильно взволнованной. Когда гадатели после многочисленных жерт¬
воприношений объявили ему о неблагоприятных предзнаменова¬
ниях, Цезарь решил послать Антония, чтобы он распустил сенат.
LXIV. В это время Децим Брут по прозванию Альбин (поль¬
зовавшийся таким доверием Цезаря, что тот записал его вторым
наследником в своем завещании), один из участников заговора
Брута и Кассия, боясь, как бы о заговоре не стало известно, ес¬
ли Цезарь отменит на этот день заседание сената, начал высмеи¬
вать гадателей, говоря, что Цезарь навлечет на себя обвинения и
упреки в недоброжелательстве со стороны сенаторов, так как
создается впечатление, что он издевается над сенатом. Действи¬
б Плутарх

тельно, продолжал он, сенат собрался по предложению Цезаря, и
все готовы постановить, чтобы он был провозглашен царем внеи-
талийских провинций и носил царскую корону, находясь в других
землях и морях; если же кто-нибудь объявит уже собравшимся
сенаторам, чтобы они разошлись и собрались снова, когда Каль-
нурнии случится увидеть более благоприятные сны,— что станут
тогда говорить недоброжелатели Цезаря? И если после этого кто-
либо из друзей Цезаря станет утверждать, что такое положение
вещей — не рабство, не тирания, кто пожелает прислушаться к их
словам? А если Цезарь из-за дурных предзнаменований все же
решил считать этот день неприсутственным, то лучше ему самому
прийти и, обратившись с приветствием к сенату, отсрочить засе¬
дание. С этими словами Брут взял Цезаря за руку и повел. Ко¬
гда Цезарь немного отошел от дома, навстречу ему направился
какой-то чужой раб и хотел с ним заговорить; однако, оттеснен¬
ный напором окружавшей Цезаря толпы, раб вынужден был войти
в дом. Он передал себя в распоряжение Кальпурнии и просил
оставить его в доме, пока не вернется Цезарь, так как он должен
сообщить Цезарю важные известия.
LXV. Артемидор из Книда, знаток греческой литературы, со¬
шелся на этой почве с некоторыми лицами, участвовавшими в за¬
говоре Брута, и ему удалось узнать почти все, что делалось у
них. Он подошел к Цезарю, держа в руке свиток, в котором было
написано все, что он намеревался донести Цезарю о заговоре.
Увидев, что все свитки, которые ему вручают, Цезарь передает
окружающим его рабам, он подошел совсем близко, придвинулся
к нему вплотную и сказал: «Прочитай это, Цезарь, сам, не пока¬
зывая другим,— и немедленно! Здесь написано об очень важном
для тебя деле». Цезарь взял в руки свиток, однако прочесть его
ему помешало множество просителей, хотя он и пытался много
раз это сделать. Так он и вошел в сенат, держа в руках только
Этот свиток. Некоторые, впрочем, сообщают, что кто-то другой пе¬
редал этот свиток Цезарю и что Артемидор вовсе не смог подой¬
ти к Цезарю, оттесняемый от него толпой во все время пути.
LXVI. Однако это, может быть, просто игра случая; но место,
где произошла борьба и убийство Цезаря и где собрался в тот
раз сенат, без всякого сомнения, было избрано и назначено бо¬
жеством, это было одно из прекрасно украшенных зданий, построен¬
ных Помпеем, рядом с его театром; здесь находилось изобра¬
жение Помпея. Перед убийством Кассий, говорят, посмотрел на
462

статую Помпея и молча призвал его в помощники, несмотря на
то, что не был чужд эпикурейской философии; однако приближе¬
ние минуты, когда доляшо было произойти ужасное деяние, по-
видимому, привело его в какое-то исступление, заставившее за¬
быть все прежние мысли. Антония, верного Цезарю и отличавше¬
гося большой телесной силой, Брут Альбин нарочно задержал на
улице, заведя с ним длинный разговор. При входе Цезаря сенат
поднялся с мест в знак уважения. Заговорщики же, возглавляе¬
мые Брутом, разделились на две части: одни стали позади кресла
Цезаря, другие вышли навстречу, чтобы вместе с Туллием Кимв-
ром просить за его изгнанного брата; с этими просьбами заговор¬
щики провожали Цезаря до самого кресла. Цезарь, сев в кресло,
отклонил их просьбы, а когда заговорщики приступили к нему
с просьбами еще более настойчивыми, выразил каждому из них
свое неудовольствие. Тут Туллий схватил обеими руками тогу
Цезаря и начал стаскивать ее с шеи, что было знаком к нападению.
Каска первым нанес удар мечом в затылок; рана эта, однако,
была неглубока и несмертельна: Каска, по-видимому, вначале был
смущен дерзновенностью своего ужасного поступка. Цезарь, по¬
вернувшись, схватил и задержал меч. Почти одновременно оба за¬
кричали: раненый Цезарь по-латыни — «Негодяй, Каска, что ты
делаешь?», а Каска по-гречески, обращаясь к брату,— «Брат, по¬
моги!». Непосвященные в заговор сенаторы, пораженные страхом,
не смели ни бежать, ни защищать Цезаря, ни даже кричать. Все
заговорщики, готовые к убийству, с обнаженными мечами окру¬
жили Цезаря: куда бы он ни обращал взор, он, подобно дикому
зверю, окруженному ловцами, встречал удары мечей, направлен¬
ные ему в лицо и в глаза, так как было условлено, что все заго¬
ворщики примут участие в убийстве и как бы вкусят жертвенной
крови. Поэтому и Брут нанес Цезарю удар в пах. Некоторые писа¬
тели рассказывают, что, отбиваясь от заговорщиков, Цезарь ме¬
тался и кричал, но, увидев Брута с обнаженным мечом, накинул
на голову тогу и подставил себя под удары. Либо сами убийцы
оттолкнули тело Цезаря к цоколю, на котором стояла статуя Пом¬
пея, либо оно там оказалось случайно. Цоколь был сильно за¬
брызган кровью. Можно было подумать, что сам Помпей явился
для отмщенья своему противнику, распростертому у его ног,
покрытому ранами и еще содрогавшемуся. Цезарь, как сообщают,
получил двадцать три раны. Многие заговорщики переранили друг
друга, направляя столько ударов в одно тело.
6*
463

LXVII. После убийства Цезаря Брут выступил вперед, как бы
желая что-то сказать о том, что было совершено; но сенаторы, не
выдержав, бросились бежать, распространив в народе смятение
и непреодолимый страх. Одни закрывали дома, другие оставляли
без присмотра свои меняльные лавки и торговые помещения; мно¬
гие бегом направлялись к месту убийства, чтобы взглянуть на
случившееся, многие бежали уже оттуда, насмотревшись. Антоний
и Лепид, наиболее близкие друзья Цезаря, ускользнув из курии,
укрылись в чужих домах. Заговорщики во главе с Брутом, еще
не успокоившись после убийства, сверкая обнаженными мечами,
собрались вместе и отправились из курии на Капитолий. Они не
были похожи на беглецов: радостно и смело они призывали народ
к свободе, а людей знатного происхождения, встречавшихся им
на пути, приглашали принять участие в их шествии. Некоторые,
например Гай Октавиан и Лентул Спинтер, шли вместе с ними и,
выдавая себя за соучастников убийства, приписывали себе славу.
Позже они дорого поплатились за свое хвастовство: они были
казнены Антонием и молодым Цезарем. Так они и не насладились
славой, из-за которой умирали, ибо им никто не верил, и даже
те, кто подвергал их наказанию, карали их не за совершенный
проступок, а за злое намерение.
На следующий день заговорщики во главе с Брутом вышли на
форум и произнесли речи к народу. Народ слушал ораторов, не
выражая ни неудовольствия, ни одобрения, и полным безмолвием
показывал, что жалеет Цезаря, но чтит Брута. Сенат же, стара¬
ясь о забвении прошлого и всеобщем примирении, с одной сто¬
роны, назначил Цезарю божеские почести и не отменил даже
самых маловажных его распоряжений, а с другой — распределил
провинции между заговорщиками, шедшими за Брутом, почтив и
их подобающими почестями; поэтому все думали, что положение
дел в государстве упрочилось и снова достигнуто наилучшее рав¬
новесие.
LXVIII. После вскрытия завещания Цезаря обнаружилось, что
он оставил каждому римлянину значительный подарок. Видя, как
его труп, обезображенный ударами, несут через форум, толпы на¬
рода не сохранили спокойствия и порядка; они нагромоздили во¬
круг трупа скамейки, решетки и столы менял с форума, подожг¬
ли все это и таким образом предали труп сожжению. Затем одни,
схватив горящие головни, бросились поджигать дома убийц Це¬
заря; другие побежали по всему городу в поисках заговорщиков,
464

стараясь схватить их, чтобы разорвать на месте. Однако никого из
Заговорщиков найти не удалось, все надежно укрылись в домах.
Рассказывают, что некто Цинна, один из друзей Цезаря, как
раз в прошедшую ночь видел странный сон. Ему приснилось, что
Цезарь пригласил его на обед; он отказался, но Цезарь, не слу¬
шая возражений, взял его за руку и повел за собой. Услышав,
что на форуме сжигают тело Цезаря, Цинна направился туда,
чтобы отдать ему последний долг, хотя он был полон страха из-за
своего сна и его лихорадило. Кто-то из толпы, увидев его, на¬
звал другому,— спросившему, кто это,— его имя; тот передал
третьему, и тотчас распространился слух, что это один из убийц
Цезаря. Среди заговорщиков действительно был некий Цинна —
тезка этому. Решив, что он и есть тот человек, толпа кинулась
на Цинну и тотчас разорвала несчастного на глазах у всех. Брут,
Кассий и остальные заговорщики, страшно испуганные этим про¬
исшествием, через несколько дней уехали из города. Их даль¬
нейшие действия, поражение и конец описаны нами в жизнеопи¬
сании Брута.
LXIX. Цезарь умер всего пятидесяти шести лет от роду, пе¬
режив Помпея не многим более чем на четыре года. Цезарю не
пришлось воспользоваться могуществом и властью, к которым он
ценой величайших опасностей стремился всю жизнь и которых
достиг с таким трудом. Ему достались только имя владыки и сла¬
ва, принесшая зависть и недоброжелательство сограждан. Его
могучий гений-хранитель, помогавший ему в течение всей жизни,
и после смерти не оставил его, став мстителем за убийство, пре¬
следуя убийц и гонясь за ними через моря и земли, пока никого
из них не осталось в живых. Он наказал всех, кто хоть как-то
был причастен либо к осуществлению убийства, либо к замыслам
заговорщиков.
Из всех случайностей человеческой жизни самая удивительная
выпала на долю Кассия. Потерпев поражение при Филиппах, он
покончил с собой, заколовшись тем самым коротким мечом, ко¬
торым убил Цезаря.
Из сверхъестественных же явлений самым замечательным бы¬
ло появление великой кометы, которая ярко засияла спустя семь
ночей после убийства Цезаря и затем исчезла, а также ослабление
солнечного света. Ибо весь тот год солнечный свет был бледным,
солнце восходило тусклым и давало мало тепла. Поэтому воздух
был мутным и тяжелым, ибо у солнечной теплоты не хватало
465

силы проникнуть до земли; в холодном воздухе плоды увядали и
падали недозрелыми. Явление призрака Цезаря Бруту показало
с особенной ясностью, что это убийство неугодно богам. Вот как
все происходило. Брут намеревался переправить свое войско из
Абидоса на другой материк. Как обычно, ночью он отдыхал в
палатке, но не спал, а думал о будущем. Рассказывают, что этот
человек менее всех полководцев нуждался в сне и от природы
был способен бодрствовать наибольшее количество времени. Ему
послышался какой-то шум около двери палатки. Осмотрев палат¬
ку при свете уже гаснувшей лампы, он увидел страшный призрак
человека огромного роста и грозного на вид. Сначала Брут был
поражен, а затем, как только увидел, что призрак бездействует
и даже не издает никаких звуков, но молча стоит около его по¬
стели, спросил, кто он. Призрак отвечал: «Брут, я — твой злой
дух. Ты увидишь меня при Филиппах». Брут бесстрашно отвечал:
«Увижу»,— и призрак тотчас же исчез. Спустя недолгое время
Брут стоял при Филиппах со своим войском против Антония и
Цезаря. В первом сражении он одержал победу, обратив в бег¬
ство стоявшую против него армию Цезаря, и во время преследо¬
вания разорил его лагерь. Когда Брут задумал дать второе сра¬
жение, ночью к нему явился призрак; он ничего не сказал Бруту,
но Брут понял, что судьба его решена, и бросился навстречу опас¬
ности. Однако он не пал в сражении; во время бегства своей ар¬
мии он, как сообщают, поднялся на какой-то обрыв и, бросив¬
шись обнаженной грудью на меч, который подставил ему кто-то
из друзей, скончался.

Агесилай и Помпей
АГЕСИЛАЙ
I.	Царь Архидам, сын ЗевксиДама, правивший лакедемоняна¬
ми с большой славой, оставил после себя сына по имени Агид
от своей первой жены Лампидо, женщины замечательной и до¬
стойной, и второго, младшего, Агесилая, от Евполии, дочери Ме-
лесиппида. Так как власть царя по закону должна была перейти
к Агиду, а Агесилаю предстояло жить как обыкновенному гра¬
жданину, он получил обычное спартанское воспитание, очень
строгое и полное трудов, но зато приучавшее юношей к повино¬
вению. Портому-то, как сообщают, Симонид и назвал Спарту «ук¬
рощающей смертных»: благодаря своему укладу жизни она де¬
лает граждан необычайно послушными закону и порядку, подобно
тому как лошадь с самого начала приучают к узде. Детей же,
которых ожидает царская власть, закон освобождает от подобных
обязанностей. Следовательно, положение Агесилая отличалось от
обычного тем, что он пришел к власти после того, как сам приу¬
чен был повиноваться. Вот почему он умел лучше других царей
обходиться со своими подданными, соединяя с природными ка¬
167

чествами вождя и правителя простоту и человеколюбие, получен¬
ные благодаря воспитанию.
II. Когда он находился в так называемых агелах вместе с
другими мальчиками, его возлюбленным был Лисандр, пленив¬
шийся прежде всего его природной сдержанностью и скромностью.
Блистая среди юношей пылким усердием, желанием быть первым
во всем, обладая крепостью тела и живостью нрава, которую ни¬
чем нельзя было сдержать, Агесилай отличался в то же время
таким послушанием и кротостью, что все приказания выполнял
не за страх, а за совесть: его более огорчали упреки, чем труд¬
ная работа. Красота его в юные годы делала незаметным телес¬
ный порок — хромоту. К тому же он переносил ее легко и жиз¬
нерадостно, всегда первый смеялся над своим недостатком и этим
как бы исправлял его. От этого еще более заметным делалось его
честолюбие, так как он никогда не выставлял свою хромоту в ка¬
честве предлога, чтобы отказаться от какого-либо дела или ра¬
боты. Мы не имеем ни одного изображения Агесилая, ибо он сам
не хотел этого и даже перед смертью запретил рисовать себя
умершего или лепить статую. Есть сведения, что он был неболь¬
шого роста и с виду ничем не замечателен, но живость и жизне¬
радостность при любых обстоятельствах, веселый нрав, привлека¬
тельные черты и приятный голос заставляли до самой старости
предпочитать его красивым и цветущим людям. Как сообщает
Феофраст, эфоры наложили штраф на Архидама за то, что он
взял себе жену слишком маленького роста, «ибо,—сказали они,—
будет рожать нам не царей, а царьков».
III. Во время правления Агида Алкивиад бежал из Сицилии
в Лакедемон. Не успел он толком обжиться в Спарте, как его
уясе обвинили в связи с женой Агида Тимеей. Агид сам сказал,
что родившегося у нее ребенка он не признает своим, но что это
сын Алкивиада. Тимея, как сообщает Дурид, отнюдь не была
огорчена этим и дома в присутствии служанок шепотом называла
ребенка Алкивиад ом, а не Леотихидом, а сам Алкивиад говорил,
что сошелся с Тимеей, не имея в виду ее обесчестить, но из че¬
столюбивого желания, чтобы его потомки царствовали над спар¬
танцами. После случившегося Алкивиад тайно скрылся из Лакеде¬
мона, опасаясь Агида. К мальчику же Агид всегда относился с
презрением, считая его незаконнорожденным. Но во время по¬
следней болезни Агида Леотихид плачем и просьбами добился
того, что царь в присутствии многих признал его своим сыном.
468

Однако после смерти Агида Лисандр, одержавший над афинянами
победу на море и пользовавшийся большим влиянием в Спарте,
предложил передать царскую власть Агесилаю, так как Леоти-
хид — незаконнорожденный и недостоин получить ее. Многие дру¬
гие граждане также выступили за Агесилая и принялись ревност¬
но поддерживать его, уважая его за высокие нравственные ка¬
чества и еще за то, что он воспитывался и обучался вместе
с ними. Однако в Спарте был некий предсказатель Диопит, знав¬
ший много старинных прорицаний и считавшийся очень сведущим
в божественных делах. Он заявил, что будет грехом, если спар¬
танцы выберут царем хромого, и во время разбора этого дела
прочитал следующее прорицание:
Спарта! Одумайся пыне! Хотя ты, с душою надменной,
Поступью твердой идешь, но власть взрастишь ты хромую.
Много придется тебе нежданных бедствий изведать.
Долго хлестать тебя будут войны губительной волны.
Против этого возразил Лисандр, говоря, что если спартанцы так
боятся этого оракула, то они должны скорее остерегаться Леоти-
хида. «Ибо,— сказал он,— божеству безразлично, если царствует
кто-либо хромающий на ногу, но если царем будет незаконно¬
рожденный и, следовательно, не потомок Геракла, то это и будет
«хромым цареньем». Агесилай прибавил к этому, что сам Посей¬
дон засвидетельствовал незаконное рождение Леотихида, изгнав
землетрясением Агида из спальни, а Леотихид родился более чем
через десять месяцев после этого.
IV.	На этих-το основаниях и при таких обстоятельствах Аге¬
силай был провозглашен царем; он тотчас вступил во владение
имуществом Агида, лишив этого права Леотихида как незаконно¬
рожденного. Однако, видя, что родственники Леотихида с мате¬
ринской стороны, люди вполне порядочные, сильно нуждаются,
Агесилай отдал им половину имущества; так распорядившись на¬
следством, он вместо зависти и недоброжелательства стяжал себе
славу и расположение сограждан. По словам Ксенофонта, Агеси¬
лай, во всем повинуясь своему отечеству, достиг величайшей вла¬
сти и делал все, что хотел. Вот что имеет в виду Ксенофонт.
В то время самой большой силой в государстве были эфоры и
старейшины; первые находились у власти только один год, вто¬
рые же сохраняли свое достоинство пожизненно и имели полно¬
мочия, ограничивающие власть царей, как об этом рассказано
в жизнеописании Ликурга. Поэтому цари с давних времен живут
169

с ними в раздорах, передавая эту вражду от отца к сыну. На
Агесилай избрал другой путь. Вместо того чтобы ссориться н
враждовать с ними, он всячески угождал им, не предпринимая
ничего без их совета, а будучи призван ими, всегда торопился
явиться как можно скорее. Всякий раз, как появлялись эфоры,
когда он, сидя на царском троне, решал дела, он поднимался им
навстречу; каждому вновь избранному старейшине он всегда по¬
сылал теплый плащ и быка. Этими поступками он хотел пока¬
зать, что почитает их и тем возвышает их достоинство, в действи¬
тельности же незаметно для окружающих все более укреплял
собственное могущество и увеличивал значение царской власти
благодаря всеобщему расположению, которым он пользовался.
V.	В своих отношениях с согражданами он был безупречен,
когда дело касалось врагов, но не друзей: противникам он не
причинял вреда несправедливо, друзей же поддерживал и в не¬
справедливых поступках. Агесилай считал постыдным не уважать
своих противников, если они действовали достойно, но не мог
порицать своих друзей, когда они ошибались, более того, он гор¬
дился, что помогал им, принимая тем самым участие в совершае¬
мых ошибках, ибо полагал, что никакая помощь, оказываемая
друзьям, не позорна. Когда его враги попадали в беду, он первым
выражал им свое сочувствие и охотно приходил на подмогу, если
они об этом просили; так он завоевывал всеобщую любовь и при¬
влекал всех на свою сторону. Заметив это и опасаясь усиления
Агесилая, эфоры наложили на него штраф под тем предлогом,
что подданных государства он превращает в своих собственных.
Ибо подобно тому, как естествоиспытатели полагают, что если бы
во вселенной исчезли спор и вражда, то из-за согласия всех ве¬
щей между собой не только остановились бы небесные светила,
но прекратилось бы всякое рождение и движение,— так, очевид¬
но, и законодатель лакедемонский внес в свое государство често¬
любие и соперничество как средство для разжигания добродетели,
желая, чтобы споры и соревнование всегда существовали в среде
достойных граждан; ибо взаимное послушание и благожелатель¬
ство, достигнутое без предварительной борьбы, есть проявление
бездеятельности и робости и несправедливо носит имя единомыс¬
лия. Для некоторых очевидно, что это понимал еще Гомер: он не
изобразил бы Агамемнона довольным тем, что Одиссей и Ахилл
бранят друг друга «ужасными словами», если бы не считал, что
ревнивые несогласия лучших людей друг с другом приносят боль¬
470

шую пользу делу. Однако тут невозможно обойтись без известных
ограничений, ибо слишком далеко идущее соревнование вредит
государству и приносит много бедствий.
VI.	Едва успел Агесилай вступить на царствование, как люди,
прибывшие из Азии, известили, что персидский царь готовит боль¬
шой флот, чтобы вытеснить лакедемонян с моря. Лисандр, желая
тотчас отправиться в Азию, чтобы помочь своим друзьям, кото¬
рых он оставил там правителями и владыками городов и которые
затем за жестокости и насилия были либо изгнаны согражданами,
либо убиты, убедил Агесилая начать войну и предпринять дале¬
кий поход, переправившись через море прежде, чем варвар за¬
кончит свои приготовления. Одновременно Лисандр написал сво¬
им друзьям в Азию, чтобы они отправили послов в Лакедемон и
просили в полководцы Агесилая. Итак, Агесилай явился в Народ¬
ное собрание и согласился принять на себя руководство войной,
если ему дадут тридцать спартанцев в качестве военачальников и
советников, две тысячи отборных вольноотпущенников и шесть
тысяч воинов из числа союзников. Благодаря содействию Лисандра
Эти требования были охотно приняты и Агесилай послан вместе
с тридцатью спартанцами, среди которых Лисандр был поистинс
первым не только по своей славе и влиянию, но и из-за дружбы
с Агесилаем, считавшим себя еще более обязанным ему за этот
поход, чем за царскую власть.
В то время как его войско собиралось в Гересте, Агесилай со
своими друзьями прибыл в Авлиду и заночевал там. Во сне ему
привиделось, что кто-то обращается к нему со словами: «Царь
лакедемонян, ты понимаешь, конечно, что никто еще не выступал
как вождь всей Греции, кроме Агамемнона в прежние времена и
тебя в настоящее время. Так как ты теперь руководишь тем же
народом, выступаешь против тех же врагов и отправляешься на
войну с того же самого места, то ясно, что и тебе нужно прине¬
сти богине жертву, которую принес Агамемнон, отплывая отсю¬
да». Агесилай сразу же вспомнил о девушке, которую отец при¬
нес в жертву, повинуясь жрецам. Однако он не испугался, но,
проснувшись, рассказал свой сон друзьям и заявил, что необходи¬
мо оказать богине те почести, которые доставляют ей удовольст¬
вие, но что подражать невежественности древнего полководца он
не намерен. По предписанию Агесилая была украшена венком лань,
и его жрец принес животное в жертву, однако не по тому обря¬
ду, которому обычно следовал жрец, поставленный беотийцами.
474

Услышав об этом, беотархи сильно разгневались и отправили
своих служителей к Агесилаю, запрещая ему приносить жертвы
вопреки законам и старинным обычаям беотийцев. Служители же
не только выполнили порученное, но и сбросили с алтаря части
жертвенных животных. Раздосадованный Агесилай отплыл, не¬
годуя на фиванцев и в то же время сильно смутившись этим
предзнаменованием, думая, что теперь поход будет для него неу¬
дачным и он не выполнит того, что наметил.
VII.	Когда они прибыли в Эфес, влияние Лисандра и всеобщее
к нему уважение стали вскоре тягостны и невыносимы Агесилаю.
Действительно, народ толпился у дверей Лисандра, и все ходили
за ним, прислуживая лишь ему, как если бы Агесилай обладал
только титулом и именем командующего, полученными благодаря
Закону, действительным же владыкой, который все может и всем
вершит, был Лисандр. Ведь никто из полководцев, посылавшихся
в Азию, не смог стать таким могущественным и грозным, никто
не сделал больше добра своим друзьям и зла своим врагам. Все
Это было еще свежо в памяти людей. К тому же, видя простоту
в обхождении, безыскусственность и общительность Агесилая, в
то время как Лисандр проявлял резкость, суровость и краткость
в речах, они заискивали перед Лисандром, стараясь всячески уго¬
дить только ему. Остальные спартанцы тяжело переносили необ¬
ходимость быть более прислужниками Лисандра, чем советниками
царя. Наконец, почувствовал себя задетым и сам Агесилай, кото¬
рый, хотя и не был завистлив и не огорчался оттого, что почести
оказываются кому-то еще, однако был очень честолюбив и не
хотел стоять ниже других; более всего он опасался, что если
будут совершены блестящие деяния, их припишут Лисандру из-за
его прежней славы. Поэтому он стал вести себя таким образом:
во-первых, он выступал против всех советов Лисандра и все на¬
чинания, к которым тот уже приступил с особенным усердием,
Агесилай отменил и проводил вместо них совсем другие; затем,
из тех, кто приходил к нему с просьбами, он отпускал ни с чем
всех, кто, как он узнавал, особенно полагается на Лисандра. Точ¬
но так же и в суде: те, кому Лисандр собирался повредить, выиг¬
рывали дело и, наоборот, тем, кому он явно и усердно покрови¬
тельствовал, трудно было уйти от наказания. Так как это было
не случайно, но делалось изо дня в день и как бы с намерением,
Лисандр наконец понял причину и не скрыл этого от своих
друзей, но прямо сказал им, что те попали в немилость из-за
472

него; при этом он призывал их угождать теперь царю и тем, кто
имеет больший вес, чем он, Лисандр.
VIII. Однако многим казалось, что таким поведением и по¬
добными речами он хочет вызвать недоброжелательство к царю.
Поэтому Агесилай, желая задеть его еще больше, поручил ему
раздачу мяса и, как говорят, в присутствии многих заявил:
«Пусть теперь эти люди пойдут на поклон к моему раздатчику
мяса». Удрученный этим, Лисандр сказал ему: «Ты хорошо уме¬
ешь, Агесилай, унижать друзей». — «Да,— ответил Агесилай,—тех,
которые хотят быть более могущественными, чем я». Лисандр
возразил: «Быть может, это верно скорее в применении к твоим
словам, чем к моим поступкам; дай мне, однако, какое-нибудь
место или должность, где я смогу быть тебе полезным, не огор¬
чая тебя». После этого Лисандр был послан к Геллеспонту и
склонил там на сторону Агесилая перса Спитридата из сатра¬
пии Фарнабаза; перс этот имел большие богатства и двести всад¬
ников. Однако гнев Лисандра не утих: затаив обиду, он замыш¬
лял даже отнять царскую власть у двух родов и передать ее всем
спартиатам. И, наверное, из вражды к Агесилаю он произвел бы
большой переворот в государстве, если бы не погиб раньше, во
время беотийского похода. Так обычно честолюбивые натуры,
если они не соблюдают меры в своих поступках на государствен¬
ном поприще, терпят беды вместо ожидаемых выгод. Если Ли¬
сандр был груб и не знал меры в своем честолюбии, то и Агеси¬
лай, разумеется, мог бы иными, более достойными средствами
исправить ошибки этого выдающегося и честолюбивого человека.
Но, видимо, одна и та же страсть мешала первому признать
власть своего начальника, а второму — без раздражения стерпеть
ошибки своего товарища.
IX. Сначала Тиссаферн, боясь Агесилая, заключил с ним до¬
говор, по которому персидский царь обещал предоставить грече¬
ским городам свободу и право жить по собственным законам.
Позже, однако, решив, что у него уже достаточно сил, он начал
войну. Агесилай охотно принял вызов, так как возлагал большие
надежды на свой поход. К тому же он считал постыдным, что
«десять тысяч» под начальством Ксенофонта дошли до самого
моря, нанося поражения царю, когда только они хотели этого,
в то время как он, предводительствуя лакедемонянами, достигши¬
ми верховного владычества на суше и на море, не мог показать
грекам ни одного деяния, достойного памяти. Чтобы поскорее
473

отплатить Тиссаферну за его вероломство дозволенною хитростью,
он сделал вид, что собирается выступить в Карию. Когда же там
собрались воинские силы варваров, он неожиданно вторгся во
Фригию. Здесь он завоевал много городов и захватил большие
богатства. Этим он показал своим друзьям, что нарушение до¬
говора означает презрение к богам, обман же врага, напротив, не
только справедлив, но и доставляет большую славу, удовлетворе¬
ние и выгоду.
Так как враг превосходил его конницей и к тому же знамения
при жертвоприношениях были неблагоприятны, Агесилай вернул¬
ся в Эфес и стал собирать конницу, приказывая, чтобы каждый
богатый человек, если он сам не хочет участвовать в походе, вы¬
ставил за себя по одной лошади и всаднику. Многие согласились
на это, и вскоре вместо трусливых тяжеловооруженных воинов
у Агесилая собралась многочисленная и боеспособная конница.
Он говорил, что и Агамемнон поступил прекрасно, когда отпустил
из войска трусливого богача, получив вместо него прекрасную
кобылу. По приказанию Агесилая торговцы добычей продавали
пленников обнаженными. Одежду покупали охотно, но над плен¬
ными, чьи нагие тела были белыми и рыхлыми из-за изнеженного
образа жизни, все насмехались, считая их бесполезными для ра¬
боты, не имеющими никакой цены. Увидя это, Агесилай поднялся
и сказал: «Эти люди, с которыми вы воюете, а это вещи, из-за
которых вы ведете войну».
X.	Когда подошло время для возобновления военных действий,
Агесилай объявил, что поведет войско в Лидию. На этот раз он
не обманывал Тиссаферна, но тот, не доверяя Агесилаю после
того, как был введен им в заблуждение, теперь обманул самого
себя. Он считал, что Агесилай, который, по его мнению, испыты¬
вал недостаток в коннице, выступит теперь в Карию, где мест¬
ность не благоприятствует передвижению всадников. Когда же
Агесилай, как он говорил ранее, прибыл на равнину у Сард, Тис-
саферн вынужден был поспешить на помощь городу. При этом он
напал со своей конницей на воинов противника, которые разбре¬
лись по равнине с целью грабежа, и многих из них уничтожил.
Агесилай, сообразив, что пехота противника еще не подошла,
сам же он имеет под рукой все свое войско, решил дать сражение
как можно скорее. Поставив легкую пехоту между всадниками,
он приказал им выступать и ударить на противника, не теряя
ни минуты, сам же следом повел тяжелую пехоту. Варвары бы¬
474

ли обращены в бегство, и греки, устремившиеся в погоню, мно¬
гих убили и захватили вражеский лагерь. После этой битвы гре¬
ки не только могли беспрепятственно брать добычу и уводить
рабов и скот из царских владений, но с удовлетворением увидели,
что Тиссаферн, злейший враг греков, понес справедливое возмез¬
дие. Царь немедленно отправил против него Титравста, который
отрубил голову Тиссаферну, а затем обратился к Агесилаю с прось¬
бой прекратить войну и отплыть домой, предлагая ему при этом
деньги, но тот ответил, что вопрос о мире может решить только
сама Спарта, а что касается до него, то он больше находит удо¬
вольствия в обогащении своих солдат, чем в том, чтобы самому
стать богатым. Вообще же, сказал он, у греков считается пре¬
красным брать у врага не подарки, а добычу. Однако, чтобы вы¬
казать признательность Титравсту, наказавшему общего врага
греков Тиссаферна, он выступил со своим войском во Фригию,
взяв у перса тридцать талантов на путевые издержки.
По дороге он получил скиталу от спартанских властей, при¬
казывавших ему взять командование и над флотом. Такую честь
не оказывали никому, кроме Агесилая. Он, бесспорно, был, как
говорит и Феопомп, величайшим и известнейшим среди своих
современников, но и за всем тем более гордился своими личными
качествами, чем огромною властью. Теперь, однако, он, как ка¬
жется, совершил ошибку, поручив командование флотом Писанд-
ру. Несмотря на то, что были более опытные и рассудительные
люди, он принял во внимание не интересы отечества, а родствен¬
ные чувства и в угоду своей жене, братом которой был Писандр,
поставил его во главе морских сил.
XI.	Сам Агесилай, вступив с войском в землю, подчиненную
Фарнабазу, не только оказался в местах, изобилующих всем не¬
обходимым, но и собрал много денег. Пройдя до самой Пафла^
гонии, он привлек на свою сторону пафлагонского царя Котия,
который желал дружбы с ним, восхищаясь его доблестью и чест¬
ностью. Спитридат же, с тех пор как отделился от Фарнабаза и
перешел к Агесилаю, постоянно сопровождал его во всех походах.
У него был сын — прекрасный юноша по имени Мегабит, которого
Агесилай горячо любил. Спитридат имел также и дочь, красивую
девушку на выданье. Агесилай уговорил Котия жениться на ней,
а сам, взяв у него тысячу всадников и две тысячи легковоору¬
женных пехотинцев, возвратился во Фригию. Он принялся опу¬
стошать землю Фарнабаза, который не оказывал сопротивления,
175

не доверяя даже крепостям, но, захватив с собою большую часть
своей казны и сокровищ, бродил по всей стране, избегая встречи
с Агесилаем. Наконец, Спитридат с помощью спартанца Герип-
пида захватил его лагерь и овладел всеми его богатствами. Одна¬
ко Гериппид учинил такой строгий надзор над захваченным, вы¬
нуждая варваров возвращать добычу и все подробно осматривая
и расследуя, что рассердил Спитридата, и тот сразу же ушел со
своими пафлагонцами в Сарды. Это, как сообщают, до крайности
опечалило Агесилая. Он был недоволен прежде всего тем, что
лишился такого благородного человека, как Спитридат, а с ним—
и значительных военных сил; затем он стыдился, что его могут
упрекнуть в скряжничестве и корыстолюбии, в то время как он
всегда стремился очистить от них не только собственную душу,
но и отечество. Кроме этих двух явных причин, его не менее му¬
чила и любовь к Мегабату, хотя, когда юноша бывал с ним, он
упорно, всеми силами старался побороть эту страсть. Однажды,
когда Мегабат подошел к нему с приветствием и хотел обнять и
поцеловать его, Агесилай уклонился от поцелуя. Юноша был
сконфужен, перестал подходить к нему и приветствовал его лишь
издали. Тогда Агесилай, жалея, что лишился его ласки, с при¬
творным удивлением спросил, что случилось с Мегабитом, отчего
тот перестал приветствовать его поцелуями. «Ты сам виноват,—
ответили его друзья,— так как не принимаешь поцелуев красиво¬
го мальчика, но в страхе бежишь от них. Его же и сейчас мож¬
но убедить прийти к тебе с поцелуями, если ты только снова не
проявишь робости». Песле некоторого молчания и раздумья Аге¬
силай ответил: «Вам не нужно, уговаривать его, так как я нахожу
больше удовольствия в том, чтобы снова начать с самим собою
эту борьбу за его поцелуи, чем в том, чтобы иметь все сокрови¬
ща, которые я когда-либо видел». Так держал себя Агесилай, ко¬
гда Мегабат был поблизости; когда же тот удалился, он по¬
чувствовал такую страсть к нему, что трудно сказать, удержался
ли бы он от поцелуев, если бы тот снова появился перед ним.
XII.	Некоторое время спустя Фарнабаз захотел вступить с
Агесилаем в переговоры. Встречу им устроил кизикиец Аполло-
фан, гостеприимец того и другого. Агесилай, прибывший первым
к назначенному месту со своими друзьями, расположился в тени
на густой траве, поджидая Фарнабаза. Когда тот прибыл и уви¬
дел лежащего Агесилая, то из почтения к нему, не обращая вни¬
мания на разостланные для него мягкие шкуры и пестрые ковры,
47 в

и сам опустился на землю, хотя был одет в удивительно тонкое
и роскошно вышитое платье. После первых приветствий у Фар-
набаза не оказалось недостатка в упреках по адресу лакедемо¬
нян, ибо те были многим обязаны ему во время войны с афиня¬
нами, теперь же грабили его землю. Агесилай видел, что сопро¬
вождавшие его спартанцы потупились от стыда и находятся в за¬
труднении, понимая, что Фарнабаз действительно обижен неспра¬
ведливо. Поэтому он ответил: «Да, Фарнабаз, раньше мы были
друзьями царя и по-дружески относились к его интересам; теперь
мы стали его врагами и поступаем с ним по-вражески. Видя, что
ты сам желаешь быть собственностью царя, мы, конечно, стара¬
емся вредить ему в твоем лице. Но с того дня, как ты предпоч¬
тешь называться другом и союзником греков, а не рабом царя,
можешь быть уверен, что и это войско, и это оружие, и суда,
и каждый из нас сделается защитником твоего имущества и твоей
свободы, без которой для людей не существует ничего прекрасного
и ничего желанного». Тогда Фарнабаз открыл ему свои истинные
намерения. «Если царь,— сказал он,— пришлет другого полко¬
водца, то я буду вашим союзником; если же он передаст верхов¬
ное командование мне, то у меня не будет недостатка в рвении,
чтобы сражаться с вами за моего царя и вредить вам». Агесилай
остался доволен этим ответом и, взяв Фарнабаза за правую руку
и став с ним рядом, сказал: «Я желал бы, Фарнабаз, чтобы ты,
с подобными чувствами, был бы нам лучше другом, чем врагом».
XIII.	Фарнабаз со своими людьми удалился, а сын его, задер¬
жавшись, подбежал к Агесилаю и сказал ему, улыбаясь: «Агеси¬
лай, я делаю тебя моим гостеприимцем». И с этими словами он
отдал ему дротик, который держал в руке. Агесилай охотно при¬
нял подарок и, очарованный красотой и дружелюбием юноши,
оглядел присутствующих, чтобы найти у них что-нибудь достой¬
ное для ответного дара прекрасному и благородному персу. 3a_
метив лошадь писца Идея с дорогими бляхами на сбруе, он тот¬
час снял это украшение и подарил юноше. И в дальнейшем он
постоянно о нем вспоминал, и когда впоследствии тот был изгнан
из отеческого дома своими братьями и искал убежище в Пелопон¬
несе, Агесилай проявил к нему величайшее внимание и помогал
ему даже в его любовных делах. Он влюбился в афинского маль-
чика-борца, и так как тот был для ребенка слишком высок и
крепок, его могли не допустить к участию в Олимпийских состя¬
заниях. Перс обратился с просьбами за него к Агесилаю, кото¬
/77

рый, желая угодить своему гостеприимцу, горячо взялся за дело
и довел его до конца, хотя и с большим трудом. Агесилай во всём
прочем строго придерживался законов, но когда дело касалось
дружбы, считал неукоснительную приверженность справедливости
пустой отговоркой. Так, передают, что им была написана карий-
цу Гидриею записка следующего содержания: «Если Никий не¬
виновен — отпусти его, если он виновен — отпусти его из любви
к нам; итак, отпусти его в любом случае». Вот как по большей
части относился Агесилай к друзьям. Однако, когда того требо¬
вало общее дело, он более считался с обстоятельствами. Так, на¬
пример, он доказал это однажды, когда, снимаясь поспешно с ла¬
геря, покинул своего возлюбленного больным. Тот звал его и мо¬
лил остаться, но Агесилай повернулся и сказал: «Трудно быть и
сострадательным и рассудительным одновременно». Об этом слу¬
чае рассказывает философ Иероним.
XIV. Прошло только два года командования Агесилая, а слух
о нем распространился далеко. При этом особенно прославлялись
его рассудительность, простота и умеренность. На своем пути он
останавливался в пределах самых чтимых святилищ отдельно от
своих спутников, делая богов свидетелями и очевидцами таких
поступков, которые мы обычно совершаем в уединении, избегая
чужих взоров. Среди многих тысяч воинов трудно было бы найти
такого, у которого постель была бы проще и дешевле, чем у Аге¬
силая. К жаре и холоду он был настолько безразличен, как если
бы один лишь он был создан, чтобы переносить любые перемены
погоды, посылаемые богами. Но самым приятным зрелищем для
греков, населяющих Азию, было видеть, как полководцы и на¬
местники, обычно невыносимо гордые, изнеженные богатством и
роскошью, с трепетом угождают человеку в простом, поношенном
плаще и беспрекословно меняют свое поведение, выслушав от не¬
го лишь одно по-лаконски немногословное замечание. При этом
многим приходили на ум слова Тимофея:
Арес — тиран, а золота Эллада не страшится.
XV. В то время Азия сильно волновалась и склонна была
к отпадению от персов. Агесилай навел порядок в азиатских го¬
родах и придал им надлежащее государственное устройство, не
прибегая к казням и изгнанию граждан. Затем он решил двинуть¬
ся дальше, чтобы, удалив войну от Греческого моря, заставить
царя сразиться за его собственную жизнь и сокровища Суз и
478

Зкбатан и таким образом лишить его возможности возбуждать
войну среди греков, сидя спокойно на своем троне и подкупая
своекорыстных искателей народной благосклонности. Однако в это
время к нему прибыл спартанец 3ПИКИДИД с известием, что Спар¬
те угрожает опасная война в самой Греции и что эфоры призы¬
вают его, приказывая прийти на помощь согражданам.
О, скольких тяжких бед вы, эллины, виной!
Ибо каким еще словом можно назвать эту зависть, эти объедине¬
ния и вооруженные приготовления греков для борьбы с греками
же — все то, чем они сами отвратили уже склонившееся на их
сторону счастье, обернув оружие, направленное против варваров,
и войну, ведущуюся вдали от Греции, против самих себя? Я не
согласен с коринфянином Демаратом, сказавшим, что все греки,
не видевшие Александра сидевшим на троне Дария, были лишены
величайшего наслаждения. Я полагаю, им бы скорее нужно было
плакать при мысли, что полководцы эллинов, сражавшиеся при
Левктрах, Коронее, Коринфе, являются виновниками того, что
честь эта выпала на долю Александра и Македонии. Из всех по¬
ступков Агесилая нет более славного, чем это возвращение,—
нельзя найти лучшего примера справедливости и повиновения
властям. Ибо если Ганнибал, когда он находился в отчаянном по¬
ложении и когда его уже почти вовсе вытеснили из Италии, лишь
с большим трудом повиновался тем, кто призывал его для защиты
родины; если Александр при известии о сражении между Антипат-
ром и Агидом сказал с усмешкой: «Похоже, друзья, что в то вре¬
мя, как мы побеждаем Дария, в Аркадии идет война мышей»,—·
то как не считать счастливой Спарту, когда Агесилай проявил та¬
кое уважение к отечеству и почтительность к законам? Едва
успела прийти к нему скитала, как он отказался и от блестящих
успехов, и от могущества, и от заманчивых надежд и, оставив
«несвершенным дело», тотчас же отплыл. Он покинул своих со¬
юзников в глубокой печали по нем, опровергая слова Зрасистра-
та, сына Феака, о том, что лакедемоняне лучше в общественных,
афиняне же — в частных делах. Ибо если он проявил себя пре¬
красным царем и полководцем, то еще более безупречен и прия¬
тен был как товарищ и друг для тех, кто находился с ним в близ¬
ких отношениях.
Так как персидские монеты чеканились с изображением
стрелка из лука, Агесилай сказал, снимаясь с лагеря, что персид¬
179

ский царь изгоняет его из Азии с помощью десяти тысяч стрел¬
ков: такова была сумма, доставленная в Афины и Фивы и разде¬
ленная между народными вожаками, чтобы они подстрекали на¬
род к войне со спартанцами.
XVI.	Перейдя через Геллеспонт, Агесилай двинулся по Фра¬
кии, не спрашивая на то разрешения ни у одного из варварских
племен; он лишь отправил к каждому из них гонца с вопросом,
желают ли они, чтобы он прошел через их страну как друг или
как враг. Все приняли его дружелюбно и посылали ему для охраны
столько людей, сколько было в их силах; одни лишь так
называемые трохалы, которым и Ксеркс, как сообщают, должен
был уплатить за проход через их землю, потребовали у Агесилая
сто талантов серебра и столько же женщин. Но Агесилай, насме¬
хаясь над ними, спросил: «Почему же они сразу не пришли, что¬
бы получить плату?» Он двинулся против них, вступил в сраже¬
ние и обратил варваров в бегство, нанеся им тяжелые потери.
С тем же вопросом он обратился к царю Македонии; тот ответил,
что подумает, а Агесилай сказал: «Хорошо, пусть он думает, а мы
пока пойдем вперед». Царь удивился его смелости и, испугавшись,
сообщил ему, что он может пройти по его стране как друг.
Так как фессалийцы были в союзе с врагами Спарты, Агеси¬
лай стал опустошать их владения, послав, однако, в то же время
в Лариссу Ксенокла и Скифа с предложением дружбы. Оба они
были схвачены и заключены в тюрьму. Все возмущались этим и
полагали, что Агесилаю необходимо тотчас выступить и осадить
Лариссу, однако он, сказав, что не хочет занять даже всю Фес¬
салию ценою жизни хотя бы одного из этих двоих, получил обо¬
их обратно, заключив мирное соглашение. Но этому, быть может,
не стоит и удивляться: ведь когда в другой раз Агесилай узнал,
что у Коринфа произошла большая битва и со стороны спартан¬
цев пало совсем немного, со стороны же противника — множест¬
во, он не проявил ни радости, ни гордости и лишь сказал с глу¬
боким вздохом: «Горе тебе, Греция, что ты сама погубила столько
людей, которые, если бы они еще жили, способны были бы, объ¬
единившись, победить всех варваров вместе взятых».
Во время его похода фарсальцы нападали на него и наноси¬
ли урон войску. Агесилай, возглавив пятьсот всадников, напал на
фарсальцев, обратил их в бегство и поставил трофей у Нартакия.
Этой победе он особенно радовался, ибо лишь с конницей, создан¬
480

ной им самим, победил людей, гордившихся более всего своим
искусством в верховой езде.
XVII. Сюда к нему прибыл из Спарты эфор Дифрид, принеся
приказание тотчас вторгнуться в Беотию. Агесилай, считая, что
Этот план должен быть выполнен позже, после более тщательных
приготовлений, полагал, однако, что нельзя оказывать неповино¬
вение властям. Он объявил своим войскам, что скоро настанет
тот день, ради которого они пришли из Азии, и призвал к себе
две моры из стоявших у Коринфа сил. Лакедемоняне, чтобы ока¬
зать ему особую честь, возвестили в Спарте, что те из юношей,
кто желает выступить на помощь царю, могут записаться в спи¬
ски. Так как охотно записались все, власти отобрали 50 человек,
наиболее цветущих и сильных, и отослали их в войско.
Агесилай между тем, пройдя через Фермопилы, двинулся по
Фокиде, дружественно к нему расположенной. Но лишь только
он вступил в Беотию и встал лагерем у Херонеи, как во время
затмения солнца, которое приняло очертания луны, получил из¬
вестие о смерти Писандра и о победе Фарнабаза и Конона в мор¬
ской битве при Книде. Агесилай был сильно опечален как ги¬
белью Писандра, так и ущербом, который понесло отечество, од¬
нако, чтобы не внушить воинам робости и отчаяния, в то время
как они готовились к борьбе, он приказал людям, прибывшим
с моря, говорить противоположное действительности — что битва
была выиграна спартанцами. Он сам появился с венком на голо¬
ве, принес жертвы богам за хорошее известие и отослал своим
друзьям части жертвенных животных.
XVIII. Отсюда он выступил дальше и, оказавшись при Коро-
нее лицом к лицу с противником, выстроил войско в боевой по¬
рядок, поручив орхоменцам левое крыло и став во главе правого.
У неприятеля на правом фланге стояли фиванцы, на левом — ар¬
гивяне. Ксенофонт, вернувшийся из Азии и сам участвовавший
в сражении рядом с Агесилаем, рассказывает, что эта битва была
наиболее ожесточенной из всех, которые происходили в те вре¬
мена. Первое столкновение не вызвало, правда, упорной и дли¬
тельной борьбы: фиванцы обратили в бегство орхоменцев, а Аге¬
силай — аргивян. Однако и те и другие, узнав, что их левое кры¬
ло опрокинуто и отступает, повернули назад. Агесилай мог бы
обеспечить себе верную победу, если бы он не ударил фиванцам
в лоб, а дал им пройти мимо и бросился бы на них сзади. Од¬
нако из-за ожесточения и честолюбия он сшибся с противником
181

грудь с грудью, желая опрокинуть его своим натиском. Враги
приняли удар с не меньшею отвагой, и вспыхнуло горячее сра¬
жение по всей боевой линии, особенно напряженное в том месте,
где стоял Агесилай, окруженный пятьюдесятью спартанцами, бое¬
вой пыл которых, как кажется, послуяшл на этот раз спасением
для царя. Ибо они сражались, защищая его, с величайшей храб¬
ростью и хотя и не смогли уберечь царя от ран, однако, когда
его панцирь был уже пробит во многих местах мечами и копь¬
ями, вынесли его с большим трудом, но живого; тесно сплотив¬
шись вокруг него, они многих врагов положили на месте и сами
потеряли многих. Когда обнаружилось, что одолеть фиванцев
прямым ударом — задача слишком трудная, спартанцы принуж¬
дены были принять план, отвергнутый ими в начале сражения.
Они расступились перед фиванцами и дали им пройти между
своими рядами, а когда те, увидев, что прорыв уже совершен, на¬
рушили строй, спартанцы погнались за ними и, поравнявшись,
напали с флангов. Однако им не удалось обратить врагов в бег¬
ство: фиванцы отошли к Геликону, причем эта битва преиспол¬
нила их самомнением, так как им удалось остаться непобежден¬
ными, несмотря на то что они были одни, без союзников.
XIX.	Агесилай, хотя и страдал от многочисленных ран, не
удалился сразу в палатку, но приказал отнести себя на носилках
к строю своих, чтобы убедиться, что трупы убитых собраны и
находятся в пределах досягаемости. Противников, которые укры¬
вались в близлежащем храме Афины Итонийской, он приказал
отпустить. Около этого храма находился трофей, который поста¬
вили в свое время беотийцы во главе со Спартоном, когда они на
Этом месте победили афинян и убили Толмида. На следующее ут¬
ро Агесилай, чтобы испытать, желают ли фиванцы возобновить
сражение, приказал воинам украсить себя венками и под звуки
флейт поставить пышный трофей, как подобает победителям. Ко¬
гда же противники прислали послов с просьбой о выдаче трупов,
он заключил с ними перемирие и, закрепив таким образом побе¬
ду, отправился на носилках в Дельфы, где в это время происхо¬
дили Пифийские игры. Агесилай устроил торжественное шествие
в честь Аполлона и посвятил богу десятую часть добычи, захва¬
ченной им в Азии, что составляло сто талантов.
По возвращении в Спарту он сразу же завоевал симпатии
граждан и всеобщее удивление своими привычками и образом
жизни. Ибо, в отличие от большинства полководцев, он не вер-
482

оулся с чужбины другим человеком, преобразившимся под воз¬
действием чужеземных нравов, недовольным всем отечественным,
ссорящимся со своими согражданами; наоборот, он вел себя так,
как если бы никогда не переходил на другую сторону ЭвРота»
уважал и любил родные обычаи, не изменил ничего ни в пище,
ни в купаньях, ни в образе жизни своей жены, ни в украшении
своего оружия, ни в домашнем хозяйстве. Даже двери собствен¬
ного дома, которые были настолько древними, что казалось, были
поставлены еще Аристодемом, он сохранил в прежнем состоянии.
По словам Ксенофонта, канатр его дочери не был более пышным,
чем у других. Канатром лакедемоняне называют деревянные изо¬
бражения грифов и полукозлов-полуоленей, в которых они возят
своих дочерей во время торжественных шествий. Ксенофонт не
записал имени дочери Агесилая, и Дикеарх досадовал на то, что
мы не знаем имен ни дочери Агесилая, ни матери Зпаминонда.
Однако в лакедемонских надписях мы нашли, что жена Агесилая
носила имя Клеоры, дочерей же звали Евполия и Ипполита. В Ла¬
кедемоне и поныне хранится также копье Агесилая, ничем не от¬
личающееся от других.
XX.	Замечая> как некоторые из граждан гордятся и чванятся
тем, что выкармливают коней для ристалищ, Агесилай уговорил
сестру свою Киниску отправить колесницу для участия в олим¬
пийских состязаниях. Этим он хотел показать грекам, что подоб¬
ная победа не требует никакой доблести, а лишь богатства и рас¬
точительности. Мудрецу Ксенофонту, который всегда находился
при нем и пользовался его вниманием, он посоветовал привезти
своих детей в Лакедемон для воспитания, чтобы они овладели
прекраснейшей из наук — повиноваться и властвовать.
После смерти Лисандра Агесилай раскрыл большой заговор,
который тот устроил против него тотчас по возвращении из Азии,
и решил показать, каким гражданином был Лисандр при жизни.
Прочтя сохранившуюся в бумагах Лисандра речь, сочиненную
Клеоном Галикарнасским, которую Лисандр от своего имени на¬
меревался держать перед народом, речь, содержавшую призывы
к перевороту и изменению государственного устройства, Агеси¬
лай хотел обнародовать ее. Однако один из старейшин, прочитав
рту речь и ужаснувшись искусству убеждения, с каким она была
написана, посоветовал Агесилаю не выкапывать Лисандра из мо¬
гилы, но лучше похоронить вместе с ним и эту речь. Агесилай
последовал совету и отказался от своего намерения. Своим про¬
483

тивникам он никогда не причинял вреда открыто, но умел добить¬
ся, чтобы они были назначены полководцами или начальствующи¬
ми лицами, затем уличал их в недобросовестности и корыстолю¬
бии при исполнении своих обязанностей и, наконец, когда дело
доходило до суда, поддерживал их и помогал им. Таким образом
он делал из врагов друзей и привлекал их на свою сторону, так
что не имел ни одного противника. Второй царь, Агесиполид, был
сыном изгнанника и к тому же еще очень молод по возрасту, а
по характеру кроток и мягок и потому принимал мало участия
в государственных делах. Однако Агесилай счел необходимым
обязать благодарностью и его. Оба царя, когда находились в го¬
роде, ходили к одной и той же фидитии и питались за одним сто¬
лом. Зн^я, что Агесиполид, так же как и сам он, очень располо¬
жен к любовным делам, Агесилай всегда заводил с ним разговор
о прекрасных мальчиках. Он склонял юношу к любовным утехам
и сам помогал ему в его увлечениях. Дело в том, что в лаконских
любовных связях нет ничего грязного, наоборот, они сочетаются
с большой стыдливостью, честолюбием и стремлением к доброде¬
тели, как сказано в жизнеописании Ликурга.
XXI.	Благодаря своему большому влиянию в государстве, Аге¬
силай добился, чтобы командование флотом было поручено его
сводному брату по матери Телевтию. Зятем он предпринял поход
в Коринф и сам захватил с суши Длинные стены, Телевтий же на
кораблях...1 В это время аргивяне, которые тогда владели Корин¬
фом, справляли Истмийские игры. Появившись в коринфской зем¬
ле, когда они только что совершили жертвоприношение, Агесилай
заставил их бежать, бросив все приготовления к празднеству.
Бывшие с ним коринфские изгнанники обратились к нему с прось¬
бой взять на себя распорядительство в состязаниях, но он отка¬
зался и, предоставив это им самим, ждал, чтобы обезопасить их
от нападения, пока не окончатся жертвоприношения и состяза¬
ния. Некоторое время спустя, когда он удалился, аргивяне спра¬
вили Истмийские игры еще раз, и при этом оказалось, что из
числа состязавшихся некоторые были вторично провозглашены по¬
бедителями, но были и такие, которые в первый раз победили,
а во второй попали в список побежденных. Узнав об этом, Аге¬
силай объявил, что аргивяне сами себя уличили в трусости, так
как, полагая распорядительство на играх чем-то большим и важ¬
1 Текст испорчен.
184

ным, не осмелились сразиться с ним за эту честь. Сам он считал
необходимым ко всем подобным вещам относиться сдержанно.
У себя в отечестве он готовил хоры, устраивал состязания и все¬
гда на них присутствовал, проявляя большое честолюбие и усер¬
дие и не пропуская даже ни одного состязания мальчиков и де¬
вочек, но то, что восхищало остальных, ему было словно вовсе не¬
ведомо и незнакомо. Однажды он встретился с трагическим акте¬
ром Каллиппидом, имя которого было прославлено среди греков
и который пользовался всеобщим признанием. Каллиппид первым
приветствовал Агесилая, а затем с гордым видом смешался с со¬
провождавшими царя на прогулке, рассчитывая, что тот скажет
ему какую-либо любезность. Наконец, Каллиппид не вытерпел и
сказал: «Разве ты не узнаешь меня, царь?» — на что Агесилай,
повернувшись к нему, ответил: «Сдается мне, что ты Каллиппид,
дикеликт?»— так называют лакедемоняне мимов. В другой раз
его позвали послушать человека, подражающего пению соловья.
Агесилай отказался, сказав: «Я слышал самого соловья». Врач
Менекрат за успешное излечение в нескольких безнадежных слу¬
чаях получил прозвище Зевса. Он бесстыдно пользовался этим
прозвищем и отважился даже написать Агесилаю: «Менекрат-
Зевс желает здравствовать Агесилаю». Агесилай написал в ответ:
«Царь Агесилай желает Менекрату быть в здравом уме».
XXII.	Когда Агесилай находился еще около Коринфа и после
захвата Герея наблюдал, как его воины уводят пленных и уносят
добычу, к нему прибыли послы из Фив с предложением дружест¬
венного союза. Агесилай, всегда ненавидевший этот город, нашел
такой случай подходящим, чтобы выразить свое презрение к фи¬
ванцам, и сделал вид, что не видит и не слышит послов. Но он
потерпел заслуженное возмездие за свою гордыню. Ибо еще не
успели фиванцы уйти, как прибыли к нему гонцы с известием,
что целая мора спартанцев изрублена Ификратом. Такое боль¬
шое несчастье уже давно не постигало лакедемонян: они потеряли
многих славных воинов, причем тяжеловооруженные оказались по¬
бежденными легкой пехотой и лакедемоняне — наемниками. Аге¬
силай тотчас поспешил на выручку, но, когда узнал, что дело уже
совершилось, быстро вернулся в Герей и уже сам предложил
явиться беотийским послам. А фиванцы, платя ему той жб моне¬
той, теперь ни словом не упомянули о мире, а лишь просили про¬
пустить их в Коринф. Агесилай, разгневанный, сказал: «Если вы
желаете видеть, как ваши друзья гордятся своими успехами, вы
485

вполне можете подождать до завтра». И, взяв их с собой, он на
следующий день опустошил коринфские владения и подошел к са¬
мому городу. Доказав этим, что коринфяне не отваживаются ока¬
зывать ему сопротивление, он отпустил посольство фиванцев.
Присоединив к себе людей, уцелевших из потерпевшей пораже¬
ние моры, Агесилай отвел войско в Лакедемон; по пути он сни¬
мался с лагеря до рассвета и останавливался лишь с наступле¬
нием темноты, чтобы те из аркадян, которые ненавидели его и за¬
видовали ему, не могли теперь радоваться его несчастью.
Несколько позже он, из расположения к ахейцам, предпринял
вместе с ними поход в Акарнанию и захватил там большую до¬
бычу, победив акарнанцев в сражении. Ахейцы просили его
остаться у них до зимы, чтобы помешать противникам засеять
поля. Однако Агесилай ответил, что он сделает как раз обратное,
ибо враги будут тем более страшиться войны, если к лету земля
будет засеяна. Так и случилось: когда акарнанцы узнали о гото¬
вящемся новом походе Агесилая, они заключили с ахейцами мир.
XXIII.	После того как Конон и Фарнабаз, с помощью царско¬
го флота завоевав владычество на море, стали опустошать берега
Лаконии, а афиняне на деньги, полученные от Фарнабаза, вновь
укрепили свой город, лакедемоняне решили заключить мир с ца¬
рем. Они послали Анталкида к Тирибазу с тем, чтобы позорней¬
шим, несправедливейшим образом предать царю греков, населяю¬
щих Азию,— тех греков, за которых столько сражался Агесилай.
Потому и вышло, что этот позор меньше всего коснулся самого
Агесилая; к тому же Анталкид был его врагом и всеми силами
содействовал миру, полагая, что война укрепляет власть Агеси¬
лая, увеличивает его славу и влияние. Все же человеку, который
сказал, что лакедемоняне стали приверженцами персов, Агесилай
ответил: «А по-моему, скорее персы — лакедемонян». Кроме того,
он угрожал объявлением войны тем, кто не желал принять усло¬
вия мира, и заставил таким образом всех подчиниться тем требо¬
ваниям, которые предъявил персидский царь. При этом больше
всего Агесилай добивался, чтобы фиванцы, провозгласив самостоя¬
тельность Беотии, тем самым ослабили себя.
Однако его намерения стали вполне ясными лишь из его даль¬
нейшего поведения. Ибо, когда Фебид совершил недостойное де¬
ло, захватив Кадмею в мирное время, все греки были охвачены
негодованием; возмущались и сами спартанцы, особенно же про¬
тивники Агесилая. В гневе они спрашивали Фебида, по чьему
486

приказанию он так поступил, и всеобщие подозрения были обра¬
щены на Агесилая. Но Агесилай без колебаний открыто выступил
на защиту Фебида, говоря, что важно выяснить только, принес ли
Этот поступок какую-нибудь пользу. «Ибо все, что приносит поль¬
зу Лакедемону,— говорит он,— вполне допустимо совершать на
свой страх и риск, даже без чьего-либо приказания». И этот че¬
ловек на словах считал справедливость высшей добродетелью,
утверждая при всяком удобном случае, что храбрость не прино¬
сит никакой пользы там, где нет справедливости, и что если бы
все стали справедливыми, храбрость вообще была бы не нужна.
Когда ему говорили, что то или иное угодно великому царю, он
отвечал: «Но почему он должен быть более великим, чем я, если
он не более справедлив?»— вполне разумно полагая, что превос¬
ходство в величии должно определяться справедливостью, ибо это
и есть подлинно царская мера. Он не принял письма, в котором
царь после заключения мира предлагал ему гостеприимство и
дружбу, ответив, что достаточно общей дружы их государств и
нет необходимости в какой-то частной дружбе. Однако в своих
поступках он не остался верен этим убеждениям, он был слишком
увлечен честолюбием и жаждой первенства, и это особенно ясно
обнаружилось в истории с занятием Фив. Он не только спас
жизнь Фебиду, но и убедил государство взять ответственность за
Это преступление, разместить в Кадмее караульный отряд и пре¬
доставить фиванские дела и государственное устройство на произ¬
вол Архия и Леонтида, с помощью которых Фебид вошел в город
и захватил крепость.
XXIV.	Вот почему уже в первую минуту у всех явилась мысль,
что Фебид был только исполнителем, а зачинщик всего дела —
Агесилай. Дальнейшие события с несомненностью подтвердили
Это подозрение. Ибо когда фиванцы изгнали спартанский отряд
и освободили свой город, Агесилай обвинил их в том, что они
убили Архия и Леонтида (а те лишь по имени были полемарха¬
ми, на деле же — тиранами), и объявил им войну. На этот раз
с войском в Беотию был отправлен Клеомброт, ставший царем
после смерти Агесиполида. Агесилай же, поскольку уже сорок лет
назад вышел из отроческого возраста и по законам мог не участ¬
вовать в походах, отказался от командования, так как незадолго до
того он воевал с флиунтцами из-за изгнанников и теперь ему
было неловко чинить насилие над фиванцами во имя дела тиранов.
В это время гармостом в Феспиях был спартанец Сфодрий,
487

принадлежавший к числу противников Агесилая. Эт0 был человек
далеко не без смелости и не без честолюбия, но более преиспол¬
ненный пустых надежд, чем благоразумия. Он-το, желая стяжать
славу и считая, что Фебид, благодаря своему дерзкому поступку
в Фивах, стал знаменит, пришел к выводу, что он приобретет
имя еще более громкое, если неожиданным нападением захватит
Пирей и этим отрежет афинян от моря. Передают также, что это
была затея беотархов с Мелоном и Пелопидом во главе. Они по¬
дослали к Сфодрию людей, прикинувшихся друзьями лакедемонян,
которые льстивыми похвалами и уверениями, что лишь он один
достоин такого подвига, побудили Сфодрия взяться за дело. Этот
поступок по своей несправедливости и противозаконности был
подобен поступку Фебида, но в исполнении его не было ни та¬
кой же смелости, ни такого же успеха. Ибо Сфодрий надеялся
за ночь достичь Пирея, но день застал его на Триасийской рав¬
нине. Говорят, что при виде яркого света, лившегося со стороны
Элевсинских святилищ, его солдат охватили смятение и ужас.
Мужество покинуло и его самого, так как замысел его уже не мог
более оставаться в тайне, и, захватив небольшую добычу, он по¬
зорно и бесславно отступил в Феспии. Тогда в Спарту были от¬
правлены послы из Афин, чтобы обвинить Сфодрия. Однако по
прибытии их в Лакедемон обнаружилось, что спартанские власти
не нуждаются ни в каких обвинителях и уже привлекают Сфод¬
рия к суду по обвинению, угрожающему смертной казнью. Одна¬
ко тот не являлся на суд, опасаясь гнева сограждан, которые, сты¬
дясь афинян, хотели сами казаться оскорбленными, чтобы их не
считали соучастниками преступлений.
XXV.	У Сфодрия был сын Клеоним, еще совсем юный и кра¬
сивой наружности, к которому пылал страстью сын царя Агесилая
Архидам. Последний, разумеется, разделял беспокойство Клео-
нима по поводу опасности, угрожающей его отцу, однако не мог
открыто ничего для него сделать и вообще как-либо ему помочь,
ибо Сфодрий принадлежал к числу противников Агесилая. Тем
не менее Клеоним пришел к Архидаму и со слезами умолял его,
чтобы он умилостивил Агесилая, которого друзья Сфодрия опа¬
сались больше всего. В течение трех или четырех дней Архидам
повсюду ходил за Агесилаем, не решаясь, однако, из страха и
стыда заговорить с ним о деле. Наконец, когда день суда был уже
близок, он решился сказать Агесилаю, что Клеоним обратился
к нему, прося за своего отца. Агесилай знал о страсти Архидама,
488

но не препятствовал ей, так как Клеоним еще с детства больше,
чем кто-либо другой, подавал надежды на то, что станет выдаю¬
щимся человеком. Тем не менее, когда сын обратился к нему
с этой просьбой, Агесилай никак его не обнаделшл, ответив толь¬
ко, что он подумает, что можно сделать, не нарушая приличия
и благопристойности. С этими словами он удалился. Архидам
был так пристыжен, что прекратил свои свидания с Клеонимом,
хотя до этого привык видеть его по нескольку раз в день. Друзья
Сфодрия считали его дело окончательно проигранным, пока один
из приятелей Агесилая, Этимокл, не открыл им истинное мнение
Агесилая: по его словам, тот очень порицал поступок Сфодрия,
но во всем прочем считал его доблестным мужем и полагал, что
государство нуждается в подобных воинах. Из расположения к
сыну Агесилай при всяком удобном случае высказывал это сужде¬
ние о деле Сфодрия, так что и Клеоним вскоре узнал о хлопотах
Архидама, и друзья Сфодрия с большей смелостью стали помо¬
гать обвиняемому. Агесилай вообще очень любил своих детей,
и о нем часто рассказывают забавную историю, будто он дома
играл со своими детьми, когда они были еще маленькими, и ездил
вместе с ними верхом на палочке. Когда один из друзей увидел
его за этим занятием, Агесилай попросил не говорить об этом ни¬
кому, пока тот сам не станет отцом.
XXVI.	Сфодрий был оправдан, и афиняне, узнав об этом,
решились на войну. Агесилая резко порицали, считая, что из-за
нелепой ребяческой страсти своего сына он воспрепятствовал
справедливому решению суда и таким образом сделал свое оте¬
чество повинным в величайшем беззаконии по отношению ко всем
грекам. Однако, когда Агесилай увидел, что Клеомброт не распо¬
ложен вести борьбу с фиванцами, он отказался от применения за¬
кона, которым воспользовался перед этим походом, и сам стал
совершать набеги на Беотию. Он причинял много вреда фиван¬
цам, однако и сам терпел от них немало, так что, когда он был
ранен, Анталкид сказал ему: «Да, недурно заплатили тебе фи¬
ванцы за то, что, вопреки их невежеству и нежеланию учиться,
ты все же выучил их сражаться». Действительно, как сообщают,
фиванцы в ту пору стали более искусными в военном деле, чем
когда бы то ни было прежде, как бы получая закалку во время
многочисленных походов лакедемонян на их владения. Поэтому
и Ликург в древности, в трех так называемых ретрах, запретил
выступать много раз против одних и тех же врагов, чтобы те не
489

научились искусству ведения войны. Даже союзники лакедемонян
были очень недовольны Агесилаем, видя, что он стремится погу¬
бить фиванцев не за вину их перед Спартой, а только из-за
оскорбленного честолюбия. Не имея никакой необходимости разо¬
рять Беотию, говорили союзники, они почему-то в большом числе
ежегодно должны следовать повсюду за лакедемонянами, хотя
самих лакедемонян бывает в походе так немного. В ответ на это
Агесилай, желая показать, какова цена их многочисленности,
проделал, как говорят, следующее. Он велел сесть с одной сто¬
роны союзникам, всем вместе, с другой — одним лакедемонянам.
Затем через глашатая он пригласил встать сначала всех гонча¬
ров, когда же те встали, предложил сделать то же всем кузнецам,
затем — плотникам, строителям и всем прочим ремесленникам
по очереди. В конце концов поднялись почти все союзники, но
ни один из лакедемонян, которым было строго запрещено зани¬
маться каким-либо искусством или обучаться какому-либо ремес¬
лу. Тогда Агесилай улыбнулся и сказал: «Ну вот, друзья, вы ви¬
дите, насколько больше высылаем воинов мы, чем вы».
XXVII.	На обратном пути из Фив, в Мегарах, когда Агесилай
подымался на акрополь к правительственному зданию, он почув¬
ствовал судорогу и жестокую боль в здоровой ноге. Голень взду¬
лась, налилась кровью — судя по внешнему виду — и необычайно
воспалилась. Какой-то врач из Сиракуз вскрыл ему жилу ниже
лодыжки. Мучения прекратились, однако вышло столько крови
и текла она так неудержимо, что последовал глубокий обморок
и возникла серьезная опасность для жизни Агесилая. Наконец
кровотечение было остановлено, и Агесилая доставили на носил¬
ках в Лакедемон, где он долгое время пролежал больным, не бу¬
дучи в состоянии выступить в поход.
За это время спартанцы потерпели много неудач как на суше,
так и на море. Величайшей из них было сражение при Тегирах,
где спартанцы впервые были побеждены фиванцами в открытом
бою. Все уже пришли к выводу о необходимости заключить всеоб¬
щий мир. В Лакедемон съехались посольства изо всех концов
Греции для обсуждения условий договора. В числе послов был
Эпаминонд — муж, знаменитый своей образованностью и позна¬
ниями в философии, но тогда еще не проявивший себя как пол¬
ководец. Видя, что все прочие пресмыкаются перед Агесилаем, он
один решился выступить с откровенной речью, в которой говорил не
только об интересах фиванцев, но и об общем благе всей Греции.
490

Он указал, что война увеличивает могущество Спарты, отчего
все остальные терпят ущерб, что мир должен быть основан на на¬
чалах всеобщего равенства и справедливости, что он будет проч¬
ным лишь в том случае, если все будут между собой равны.
XXVIII.	Агесилай, замечая, что Эпаминонд пользуется вни¬
манием и горячими симпатиями присутствующих греков, задал
ему вопрос: «Считаешь ли ты правильным с точки зрения всеоб¬
щего равенства и справедливости, чтобы беотийские города поль¬
зовались независимостью?» Эпаминонд, не задумываясь и не сму¬
щаясь, ответил Агесилаю тоже вопросом: не считает ли тот спра¬
ведливым, чтобы и жители Лаконии получили независимость?
Тогда Агесилай в страшном гневе вскочил с места и потребовал,
чтобы Эпаминонд заявил определенно: готов ли он предоставить
независимость Беотии. Эпаминонд в свою очередь спросил его,
предоставят ли спартанцы независимость жителям Лаконии. Аге¬
силай был возмущен и охотно ухватился за удобный предлог для
того, чтобы немедленно вычеркнуть фиванцев из списка заклю¬
чивших мирный договор и объявить им войну. Всем прочим гре¬
кам он предложил, заключив мир, разойтись по домам; дела, под¬
дающиеся мирному решению, он советовал разрешить мирным пу¬
тем, а не поддающиеся — войной, так как очень трудно было най¬
ти путь к уничтожению всех разногласий.
В это время Клеомброт с войском стоял в Фокиде. Эфоры
тотчас отправили ему приказ выступить против фиванцев, разо¬
слав в то же время повсюду людей для сбора союзников, которые,
хотя и не желали воевать и тяготились войной, еще не осмели¬
вались противоречить лакедемонянам или отказывать им в по¬
слушании. Было много дурных предзнаменований, о которых уже
рассказано в жизнеописании Эпаминонда, и лакедемонянин Про-
той возражал против похода; несмотря на это Агесилай не отсту¬
пился от своего намерения и начал войну, надеясь, что при соз¬
давшихся обстоятельствах, когда вся Греция на их стороне и
фиванцы одни исключены из мирного договора, представляется
удобный случай отомстить Фивам. Однако ход событий вскоре
показал, что причиной этой войны был скорее гнев, чем хладно¬
кровный расчет. В самом деле, мирный договор был заключен в
Лакедемоне четырнадцатого скирофориона, а уже через двадцать
дней — пятого гекатомбеона спартанцы были побеждены в битве
при Левктрах. В этой битве погибла тысяча лакедемонян, царь
Клеомброт и окружавшие его храбрейшие спартанцы. Среди них,
491

как говорят, был и красавец Клеоним, сын Сфодрия, который
три раза падал под ударами врагов около царя и столько же раз
поднимался, пока не был убит, сражаясь с фиванцами.
XXIX. Это поражение было неожиданным для спартанцев, и
столь же неожиданным был успех фиванцев, подобного которому
еще не бывало в войнах греков между собой. Тем не менее доб¬
лесть побежденных вызвала не меньше восхищения и сочувствия,
чем доблесть победителей. Ксенофонт говорит, что поведение и
разговоры выдающихся людей замечательны даже в забавах и за
вином, и он прав; но не менее, а еще более следует обращать
внимание на то, что делают или говорят выдающиеся люди, стре¬
мясь и в несчастье сохранить свое достоинство. В это время в
Спарте как раз справлялся праздник Гимнопедий при большом
стечении в город иноземцев, и в театре состязались хоры, когда
прибыли вестники из Левктр с рассказом о поражении. Эфоры,
хотя им и было ясно с самого начала, что эта неудача подкосила
благополучие Спарты и что власть ее в Греции погибла, тем не
менее не позволили ни удалить из театра хоры, ни изменить чего-
либо в порядке праздника; они лишь сообщили имена убитых их
родственникам, разослав гонцов по домам, сами же продолжали
руководить зрелищами и состязанием хоров. На следующее утро,
когда всем уже стали известны имена погибших и уцелевших,
отцы, родственники и близкие убитых сошлись на площади и
с сияющими лицами, преисполненные гордостью и радостью, при¬
ветствовали друг друга. Родственники же уцелевших, напротив,
оставались вместе с женами дома, как бы находясь в трауре; и
если кто-нибудь из них вынужден был выйти из дому, то по его
внешнему виду, голосу и взгляду видно было, как велики его уны¬
ние и подавленность. Это было особенно заметно на женщинах:
те, которые ожидали встретить своего сына живым после битвы,
ходили в печальном молчании, те же, о смерти сыновей которых
было объявлено, тотчас появились в храмах и навещали друг дру¬
га с веселым, гордым видом.
XXX. Однако, когда союзники отпали от Спарты и все ждали,
что Эпаминонд, гордый своей победой, вторгнется в Пелопоннес,
многие спартанцы вновь вспомнили предсказание о хромоте Аге¬
силая. Они впали в величайшее уныние и прониклись страхом
перед божеством, полагая, что несчастья обрушились на город
из-за того, что они удалили от царствования человека со здоро¬
выми ногами, избрав царем хромого и увечного, и тем самым
192

нарушили приказание божества, которое больше всего предосте¬
регало их именно против этого. И все же, благодаря славе Агеси¬
лая, его доблести и другим заслугам, они продолжали пользовать¬
ся его услугами не только в военных делах — в качестве паря
и полководца, но и в гражданских трудностях — в качестве цели¬
теля и посредника. Дело в том, что спартанцы не решались, как
полагалось по закону, лишить гражданской чести тех граждан,
которые проявили трусость в сражении (в Спарте их называли
«убоявшимися»), ибо таких было очень много, и в том числе вид¬
нейшие люди, так что можно было предполагать, что они поды¬
мут восстание. Такие «убоявшиеся» по закону не только лиша¬
ются права занимать какую-либо должность, но считается позор¬
ным вступать с кем бы то ни было из них в родство по браку.
Каждый, кто встречает их, может их ударить. Они обязаны хо¬
дить жалкими, неопрятными, в старом, потертом плаще с разно¬
цветными заплатами и брить только полбороды. Вот почему и
было опасно оставлять в городе много таких граждан, в то время
как он нуждался в немалом числе воинов. В этих обстоятельствах
спартанцы избрали Агесилая законодателем. Не прибавив, не вы¬
черкнув и не изменив ничего в законах, он пришел в Народное
собрание и сказал: «Сегодня нужно позволить спать законам, но
с завтрашнего дня и впредь законы эти должны иметь полную
силу». Этим он не только сохранил государству законы, но и
гражданскую честь — всем тем людям.
Затем, желая вывести молодежь из состояния уныния и пе¬
чали, он вторгся в Аркадию. Здесь он остерегался вступить в ре¬
шительное сражение с противником, но захватил один небольшой
городок близ Мантинеи и опустошил поля. Благодаря этому он
внушил своим согражданам новые, лучшие надежды на будущее,
показав, что отчаиваться рано.
XXXI.	Вскоре после этого Эпаминонд вместе с союзниками
вторгся в Лаконию, имея не менее сорока тысяч тяжеловооружен¬
ных, за которыми с целью грабежа следовало множество легково¬
оруженных или же вовсе не вооруженных, так что общая числен¬
ность вторгшихся достигала семидесяти тысяч. К этому времени
доряне занимали Лакедемон уже в продолжение не менее шестисот
лет, и за весь этот период еще ни один враг не отважился всту¬
пить в их страну: беотийцы были первыми врагами, которых спар-
тапцы увидели на своей земле и которые теперь опустошали ее —
ни разу дотоле не тронутую и не разграбленную — огнем и мечом,
7 Плутарх
493

дойдя беспрепятственно до самой реки и города. Дело в том, что
Агесилай не разрешил спартанцам сразиться с таким, как гово¬
рит Феоиомп, «валом и потоком войны», но занял центр города
и самые важные пункты, терпеливо снося угрозы и похвальбы
фиванцев, которые выкликали его имя, призывая его как подстре¬
кателя войны и виновника всех несчастий сразиться за свою стра¬
ну. Но не менее заботил Агесилая царивший в городе переполох,
вопли и беспорядочные метания пожилых людей, негодовавших
по поводу случившегося, и женщин, которые не могли оставаться
спокойными и совершенно обезумели от крика неприятелей и
вида их костров. Тяжелым ударом для его славы было и то, что,
приняв город самым сильным и могущественным в Греции, он
теперь видел, как сила этого города пошатнулась и неуместной
стала горделивая похвальба, которую он сам часто повторял,—
что, мол, еще ни одна лакедемонская женщина не видела дыма
вражеского лагеря. Говорят, что и Анталкид в споре с одним афи¬
нянином о храбрости, когда тот сказал: «А мы вас часто отгоняли
от Кефиса», ответил: «Но мы вас никогда не отгоняли от Эврота».
Подобным же образом один ничем не замечательный спартанец
в ответ на замечание аргивянина «Много вас лежит погребен¬
ными в Арголиде», возразил: «Но ни один из вас — в Лаконии».
XXXII.	Сообщают, что Анталкид, который был тогда эфором,
в страхе тайно переправил своих детей на Киферу. Агесилай же,
когда заметил, что враги намереваются перейти Эврот и силой
ворваться в город, оставил все другие позиции и выстроил лакеде¬
монян перед центральными, возвышенными частями города. Как
раз в это время Эврот из-за обилия снегов на горах выступил
из берегов и разлился шире обыкновенного, но переправу вброд
не столько затрудняла быстрота течения, сколько ледяной холод
воды. Агесилаю указали на Эпаминонда, который выступил перед
строем; как говорят, он долго смотрел на фиванского полководца,
провожая его глазами, однако сказал лишь: «Какой беспокой¬
ный человек!» Как ни старался Эпаминонд из честолюбия завя¬
зать сражение в самом городе и поставить трофей, он не смог
выманить Агесилая или вызвать его на бой, а потому снялся с ла¬
геря, отошел от города и стал опустошать страну.
В Лакедемоне между тем около двухсот граждан, из числа
недостойных и испорченных, которые уже давно составили заго¬
вор, захватили Иссорий, сильно укрепленный и неприступный
пункт, где находилось святилище Артемиды, Лакедемоняне
494

хотели тотчас кинуться на них, но Агесилай, опасаясь мятежа,
приказал остальным соблюдать спокойствие, сам же, одетый в
плащ, в сопровождении лишь одного раба приблизился к заго¬
ворщикам, говоря, что они не поняли его приказания: он посы¬
лал их не сюда и не всех вместе, а одних — туда (он указал на
другое место), других — в иные кварталы города. Те же, услы¬
шав его, обрадовались, считая, что их замысел не раскрыт, и, раз¬
делившись, разошлись по тем местам, которые он указал. Агеси¬
лай немедленно послал за другими воинами и занял с ними Иссо-
рий; ночью же он приказал арестовать и убить около пятнадцати
человек из числа заговорщиков. Вскоре был раскрыт другой, еще
более значительный заговор спартанцев, которые собирались
тайно в одном доме, подготовляя переворот. Но при величайшем
беспорядке было одинаково опасно как привлечь их к суду, так
и оставить заговор без внимания. Поэтому Агесилай, посовещав¬
шись с эфорами, приказал убить их без суда, хотя прежде ни
один спартанец не подвергался смертной казни без судебного
разбирательства. Из периэков и илотов, которые были включены
в состав войска, многие перебежали из города к врагу. Так как
это вызывало упадок духа в войске, Агесилай предписал своим
служителям обходить каждое утро постели воинов в лагере, за¬
бирать оружие перебежчиков и прятать его; благодаря этому
число перебежчиков оставалось неизвестным.
Одни писатели говорят, что фиванцы отступили из Лаконии
из-за начавшихся холодов, а также оттого, что аркадяне стали
в беспорядке уходить и разбегаться, другие — что они и так про¬
вели там целых три месяца и успели опустошить большую часть
страны. Феопомп же сообщает иное: беотархи уже решили отсту¬
пить, когда к ним прибыл спартанец Фрике, доставив им от Аге¬
силая в качестве платы за отступление десять талантов, так что,
выполняя то, что было задумано прежде, они еще получили от
врагов деньги на дорогу. Но я не понимаю, как мог один лишь
Феопомп знать об этом, в то время как остальным это осталось
неизвестным.
XXXIII.	Но все утверждают единогласно, что спасением своим
Спарта была тогда обязана Агесилаю, который на этот раз отре¬
шился от присущих ему по природе качеств — честолюбия и
упрямства и действовал с большой осторожностью. Тем не менее
после этого падения он не смог поднять мощь и славу своего го¬
рода на прежнюю высоту. Как случается со здоровым телом, ко¬
7*
495

торое приучено к постоянному и строжайшему режиму, так слу¬
чилось и с государством: чтобы погубить все его благополучие,
оказалось достаточным одной лишь ошибки, одного лишь коле¬
бания весов. Иначе и быть не могло, ибо с государственным
устройством, наилучшим образом приспособленным для мира, еди¬
номыслия и добродетели, пытались соединить насильственную
власть и господство над другими — то, что Ликург считал совер¬
шенно ненужным для счастья и процветания города, Зт0 и при¬
вело Спарту к упадку.
Агесилай отказался впредь от командования в походах из-за
своего преклонного возраста. Сын же его, Архидам, с войском,
пришедшим ему на помощь от тирана из Сицилии, победил арка-
дян в так называемой «Бесслезной битве» (в ней из воинов Архи-
дама не был убит ни один, а врагов пало очень много). Эта битва
была самым лучшим доказательством того, как обессилела Спар¬
та. Прежде победа над врагами считалась таким обычным делом,
что в честь ее не приносили никаких жертв, кроме петуха; воз¬
вратившиеся из сражения не испытывали особенной гордости,
и весть о победе даже никого особенно не радовала. Так, после
битвы при Мантинее, которую описывает Фукидид, первому, кто
прибыл с известием о победе, спартанские власти не послали
в качестве награды за радостную весть ничего иного, кроме куска
мяса от общей трапезы. В этот же раз, когда было получено со¬
общение о битве, а затем прибыл Архидам, никто уже не мог
удержаться от выражения своих чувств; первым встретил его отец
в слезах радости вместе со всеми властями; множество стариков
и женщин спустились к реке, воздымая к небу руки и благодаря
богов, словно лишь в тот день Спарта смыла свой позор и вновь
обрела право смотреть на лучезарное солнце. Говорят, что до
Этой битвы мужья не решались прямо взглянуть на жен, стыдясь
своего поражения.
XXXIV.	Когда Мессена была вновь основана Эпамииондом
и прежние ее граждане стали стекаться туда со всех сторон, ла¬
кедемоняне не были в состоянии помешать этому и не отважи¬
лись выступить с оружием, но негодовали и гпевались на Агеси¬
лая за то, что в его царствование они лишились страны, не усту¬
павшей Лаконии по размерам и превосходящей плодородием
другие области Греции, страны, которой они столько времени вла¬
дели. Вот почему Агесилай и не принял предложенного фиван¬
цами мира. Однако, не желая на словах уступить эту страну
4Э6

тем, кто на деле уже держал ее в своих руках, и упорствуя в
Этом, он не только не получил обратно этой области, но чуть
было не потерял самое Спарту, обманутый военной хитростью
неприятеля. Дело в том, что, когда мантинейцы вновь отложи¬
лись от Фив и призвали на помощь лакедемонян, Эпаминонд,
узнав, что Агесилай вышел с войском и приближается к нему,
ночью незаметно для мантинейцев снялся с лагеря и повел ар¬
мию из Тегеи прямо на Лакедемон. Обойдя Агесилая, он едва не
захватил внезапным нападением город, лишенный всякой за¬
щиты. Однако Агесилаю донес об этом, по словам Каллисфена,
геспиец Эвтин> по Ксенофонту же — какой-то критянин. Агеси¬
лай немедленно послал в Спарту конного гонца, а через корот¬
кое время явился и сам. Немного позже фиванцы перешли Эврот
и совершили нападение на город. Агесилай отбивался не по воз¬
расту решительно и ожесточенно, так как видел, что спасение
теперь уже не в осмотрительной обороне, но в безоглядной от¬
ваге. Такой отваге он никогда раньше не доверял и не давал ей
воли, но теперь лишь благодаря ей отразил опасность, вырвал
город из рук Эпаминонда, поставил трофей и показал детям и
женщинам, что лакедемоняне самым достойным образом платят
отечеству за то воспитание, которое оно им дало. Особенно от¬
личался в этом сравнении Архидам, который с необычайным му¬
жеством и ловкостью быстро перебегал по тесным уличкам в
наиболее опасные места и вместе с небольшой кучкой окружав¬
ших его воинов повсюду оказывал врагу сопротивление. Велико¬
лепное и достойное удивления зрелище не только согражданам,
но и противникам доставил такя^е Исад, сын Фебида. Прекрасно
сложенный, высокий и стройный, он был в том возрасте, когда
люди, переходя от отрочества к возмужалости, находятся в рас¬
цвете сил. Он выскочил из своего дома совершенно нагой, не
прикрыв ни доспехами, ни одеждой свое тело, натертое маслом,
держа в одной руке копье, в другой меч, и бросился в гущу вра¬
гов, повергая наземь и поражая всех, кто выступал ему навстре¬
чу. Он даже не был ранен, потому ли, что в награду за храбрость
его охраняло божество, или потому, что показался врагам сущест¬
вом сверхъестественным. Говорят, что эфоры сначала наградили
его венком, а затем паказали штрафом в тысячу драхм за то, что
он отважился выйти навстречу опасности без доспехов.
XXXV.	Несколько дней спустя произошла битва при Манти-
нее; и Эпаминонд уже опрокинул первые ряды противника, тесня
197

врагов и быстро преследуя их, когда, как рассказывает Диоско-
рид, против него выступил лаконянин Антикрат и пронзил его
копьем. Однако лакедемоняне еще и теперь называют потомков
Антикрата Махеронами, и это доказывает, что Эпаминонд был
поражен махерой — коротким мечом. Испытывая при жизни Зпа-
минонда вечный страх перед ним, спартанцы так восхищались
подвигом Антикрата, что не только даровали ему постановлением
Народного собрания особые почести и награды, но и всему его
роду предоставили освобождение от налогов, которым и в наше
время еще пользуется Калликрат, один из потомков Антикрата,
После этой битвы и смерти Зпаминонда греки заключили между
собой мир, Агесилай хотел исключить из мирного договора мес-
сенцев, не признавая в них граждан самостоятельного государ¬
ства. Так как все остальные греки стояли за включение мессен-
цев в число участников договора и за принятие от них клятвы,
лакедемоняне отказались участвовать в мире и одни продолжали
войну, надеясь вернуть себе Мессению. Из-за этого Агесилая
считали человеком жестоким и упрямым, вечно жаждущим вой¬
ны: ведь он всеми способами подкапывался под всеобщий мир и
препятствовал ему, а с другой стороны, испытывая нужду в день¬
гах, должен был отягощать своих друзей в Спарте займами и
поборами, вместо того чтобы в таких тяжелых обстоятельствах,
упустив из своих рук столько городов и такую власть на суше
и на море, положить конец бедствиям и не домогаться столь
алчно мессенских владений и доходов.
XXXVI.	Еще худшую славу стяжал он, когда поступил на
службу к Таху, правителю Египта. Никто не одобрял того, что
человек, считавшийся первым во всей Греции, чья слава рас¬
пространилась по всему миру, теперь предоставил себя в распо¬
ряжение варвару, отпавшему от своего царя, продал за деньги
свое имя и славу, превратившись в предводителя наемного вой¬
ска. Даже если бы в возрасте свыше восьмидесяти лет, с телом,
испещренным рубцами от ран, он вновь принял на себя, как
прежде, славное и прекрасное предводительство в борьбе за сво¬
боду греков, то и в этом случае нельзя было бы не упрекнуть
его за излишнее честолюбие. Ведь и для славного дела есть со¬
ответствующий возраст и подходящее время, да и вообще слав¬
ное отличается от позорного более всего надлежащей мерой. Но
Агесилай совершенно не заботился об этом и ничто не считал
недостойным, если это было на пользу государству; напротив,
498

ему казалось недостойным жить в городе без дела и спокойно
ожидать смерти. Поэтому он набрал наемников на средства, по¬
сланные Тахом, снарядил несколько судов и отплыл, взяв с со¬
бой, как и прежде, тридцать спартанцев в качестве советников.
Когда Агесилай прибыл в Египет, к его судну отправились
виднейшие полководцы и сановники царя, чтобы засвидетельст¬
вовать свое почтение. И остальные египтяне, много наслышанные
об Агесилае, ожидали его с нетерпением; все сбежались, чтобы
посмотреть на него. Когда же вместо блеска и пышного окру¬
жения они увидели лежащего на траве у моря старого человека
маленького роста и простой наружности, одетого в дешевый гру¬
бый плащ, они принялись шутить и насмехаться над ним. Неко¬
торые даже говорили: «Совсем как в басне: гора мучилась в родах,
а разрешилась мышью». Еще более удивились они его странным
вкусам, когда из принесенных и приведенных даров гостеприим¬
ства он принял только пшеничную муку, телят и гусей,
отказавшись от изысканных лакомств, печений и благовоний, и
в ответ на настойчивые просьбы принять и эти дары предложил
раздать их илотам. Однако, как говорит Феофраст, ему понра¬
вился египетский тростник, из которого плетут простые, изящные
венки, и при отплытии он попросил и получил от царя немного
Этого тростника.
XXXVII, По прибытии он соединился с Тахом, который был
занят приготовлениями к походу. Однако Агесилай был назначен
не главнокомандующим, как он рассчитывал, а лишь предводи¬
телем наемников; флотом командовал афинянин Хабрий, а всем
войском — сам Тах. Это было первым, что огорчило Агесилая,
но, кроме того, и во всем прочем он вынужден был с досадой
переносить хвастовство и тщеславие египтянина. Он сопровож¬
дал его в морском походе в Финикию, беспрекословно ему под¬
чиняясь — вопреки своему достоинству и нраву, пока, наконец,
обстоятельства не сложились более благоприятно. Дело в том,
что Нектанебид, двоюродный брат Таха, начальствовавший над
одной из частей его войска, отпал от него, был провозглашен
египтянами царем и отправил людей к Агесилаю с просьбой о по¬
мощи. О том же просил он и Хабрия, обещая обоим большие по¬
дарки. Когда Тах узнал об этом, он принялся убеждать их не
уходить от пего, и Хабрий пытался увещаниями и уговорами
сохранить дружеские отношения между Агесилаем и Тахом. Но
Агесилай отвечал: «Ты, Хабрий, прибыл сюда по собственному
499

желанию и потому волен поступать как вздумается, меня же от¬
правило полководцем к египтянам мое отечество. Следовательно,
я не могу воевать с теми, к кому прислан в качестве союзника,
если не получу из Спарты нового приказания». После этого раз¬
говора он послал в Спарту несколько человек, которые должны
были там обвинять Таха, Нектанебида же всячески восхвалять.
Тах и Хабрий со своей стороны послали в Спарту уполномочен¬
ных, при ртом первый ссылался на старинную дружбу и союз,
второй же обещал быть еще более преданным другом Спарты,
чем до тех пор. Лакедемоняне, выслушав послов, ответили егип¬
тянам, что предоставляют дело на благоусмотрение Агесилая,
самому же Агесилаю отправили приказ смотреть лишь за тем,
чтобы его поступки принесли пользу Спарте. Таким-то образом
Агесилай со своими наемниками перешел на сторону Нектане¬
бида, совершив под предлогом пользы для отечества неуместный и
неподобающий поступок; ибо если отнять этот предлог, то наи¬
более справедливым названием для такого поступка будет пре¬
дательство. Но лакедемоняне, считающие главным признаком бла¬
га пользу, приносимую отечеству, не признают ничего справедли¬
вого, кроме того, что, по их мнению, увеличивает мощь Спарты.
XXXVIII.	Тах, когда наемники покинули его, обратился в бег¬
ство, но в Мендесе восстал против Нектанебида другой человек,
также провозглашенный царем, и двинулся на него, собрав вой¬
ско из ста тысяч человек. Желая ободрить Агесилая, Нектанебид
говорил ему, что хотя враги и многочисленны, они представляют
собой нестройную толпу ремесленников, неопытных в военном
деле, и потому с ними можно не считаться. Агесилай отвечал на
это: «Но я боюсь не их численности, а как раз их неопытности
и невежества, которые всегда трудно обмануть. Ибо неожиданно
обмануть можно только тех, кто подозревает обман, ожидает его
и пытается от него защищаться. Тот же, кто ничего не подозре¬
вает и не ожидает, не дает никакой зацепки желающему прове¬
сти его, подобно тому, как стоящий неподвижно борец не дает
возможности противнику вывести его из этого положения». Вско¬
ре после этого мендесец попытался привлечь Агесилая на свою
сторону, подослав к нему своих людей. Это внушило опасения
Нектанебиду. Когда же Агесилай стал убеждать его вступить
как можно скорей в сражение и не затягивать войны с людьми,
которые, хоть они и неопытны в военном деле, могут благодаря
своей многочисленности легко окружить его, обвести рвом его
200

лагерь и вообще во многом предупредить его шаги, Нектанебид
стал еще больше подозревать и бояться своего союзника и отсту¬
пил в большой, хорошо укрепленный город. Агесилай был очень
оскорблен этим недоверием, однако, стыдясь еще раз перейти
па сторону противника и покинуть дело неоконченным, последо¬
вал за Нектанебидом и вошел вместе с ним в крепость.
XXXIX.	Неприятель выступил следом и начал окружать го¬
род валом и рвом. Египтянином вновь овладел страх — он боялся
осады и хотел вступить в бой, греки горячо поддерживали его,
так как в крепости не было запасов хлеба. Но Агесилай реши¬
тельно препятствовал этому намерению, и египтяне пуще преж¬
него хулили и поносили его, называя предателем царя. Однако
теперь он сносил клевету гораздо спокойнее и выжидал удобного
случая, чтобы привести в исполнение военную хитрость, которую
он замыслил. Хитрость ясе эта заключалась в следующем. Враги
вели глубокий ров вокруг городских стен, чтобы окончательно
запереть осажденных. Когда оба конца рва, окружавшего весь
город, подошли близко один к другому, Агесилай, дождавшись
темноты, приказал грекам вооружиться, явился к царю и сказал
ему следующее: «Юноша, час спасения настал; я не говорил о
нем прежде, чем он наступит, чтобы не помешать его приходу.
Враги сами, собственноручно рассеяли грозившую нам опасность,
выкопав такой ров, что готовая часть его представляет препят¬
ствие для них самих, лишая их численного превосходства, остав¬
шееся же между концами рва пространство позволяет нам сра¬
зиться с ними на равных условиях. Смелей же! Постарайся про¬
явить себя доблестным мужем, устремись вперед вместе с нами и
спаси себя и все войско. Ведь стоящие против нас враги не вы¬
держат нашего натиска, а остальные отделены от нас рвом и не
смогут причинить нам вреда». Нектанебид изумился изобрета¬
тельности Агесилая, стал в середину греческого строя и, напав
на врагов, легко обратил их в бегство.
Как только Агесилай овладел доверием Нектанебида, он вновь
прибегнул к той же военной хитрости: то отступая, то прибли¬
жаясь, то делая обходные движения, Агесилай загнал большую
часть неприятелей в такое место, которое с двух сторон было
окаймлено глубокими, наполненными водой рвами. Промежуток
между рвами он перегородил, построив там боевую линию своей
фаланги, и этим добился того, что враги могли выступить против
него только с равным числом бойцов и в то же время были не
201

в состоянии зайти ему во фланг или в тыл. Поэтому после не¬
долгого сопротивления они обратились в бегство. Многие из них
были убиты, остальные же рассеялись.
XL. После этого египтянин укрепил и упрочил свою власть*
Желая выразить свою любовь и расположение к Агесилаю, Нек-
танебид стал просить его остаться с ним и провести в Египте
зиму. Но Агесилай спешил домой, зная, что Спарта ведет войну,
содержит наемников и потому нуждается в деньгах. Нектанебид
отпустил его с большими почестями, щедро наградив и дав в
числе прочих почетных подарков двести тридцать талантов для
ведения войны. Уже наступила зима, и Агесилай держался со
своими кораблями поближе к суше. Он высадился на побережье
Африки, в пустынном месте, которое носит название Менелаевой
гавани, и здесь умер в возрасте восьмидесяти четырех лет, после
того как процарствовал в Спарте более сорока одного года, из
коих свыше тридцати лет, вплоть до битвы при Левктрах, был
наиболее влиятельным и могущественным человеком в Лакеде¬
моне и считался как бы предводителем и царем всей Греции*
У лакедемонян существует обычай: тела тех, кто умер на
чужбине, погребать на месте кончины, тела же царей достав¬
лять на родину. Поэтому сопровождавшие Агесилая спартанцы
залили тело, за неимением меда, расплавленным воском и доста¬
вили затем в Лакедемон. Царская власть перешла к сыну Агеси¬
лая Архидаму и оставалась за его родом вплоть до Агида, кото¬
рый был пятым царем после Агесилая и при попытке восстано¬
вить старинное государственное устройство пал от руки Леонида.

ПОМПЕЙ
I.	К Помпею римский народ, по-видимому, испытывал вначале
такие же чувства, какие Эсхилов Прометей к Гераклу, своему
спасителю, которого он приветствует следующими словами:
Любимый нами сын враждебного отца.
Действительно, ни одного полководца римляне не ненавидели так
сильно и так жестоко, как отца Помпея — Страбона. При жизни
последнего они опасались силы его оружия (он был замечатель¬
ным воином), когда же Страбон умер от удара молнии, тело его
во время выноса сбросили с погребального ложа и осквернили,
С другой стороны, никто из римлян, кроме Помпея, не пользо¬
вался такой любовью народа — любовью, которая возникла бы
столь рано, столь стремительно возрастала в счастье и оказалась
бы столь надежною в несчастьях. Причина ненависти к отцу Пом¬
пея была лишь одна — его ненасытное корыстолюбие. Напротив,
для любви к сыну было много оснований: умеренный образ жиз¬
ни, любовь к военным упражнениям, убедительность в речах,
203

честный характер, приветливое обхождение, так что никто не был
менее его назойливым в своих домогательствах, никто не умел
более приятно оказывать услуги нуждающемуся в них. К тому
же когда он что-нибудь давал, то делал это непринужденно,
а принимал дары с достоинством.
II.	В юности Помпей имел довольно привлекательную внеш¬
ность, которая располагала в его пользу прежде, чем он успевал
заговорить. Приятная наружность соединялась с величием и че¬
ловеколюбием, и в его цветущей юности уже предчувствовались
зрелая сила и царственные повадки. Мягкие откинутые назад во¬
лосы и живые, блестящие глаза придавали ему сходство с изобра¬
жениями царя Александра (впрочем, не столько было истинного
сходства, сколько разговоров о нем). Поэтому вначале, когда
Помпею давали имя этого героя, он не отвергал его, так что не¬
которые даже в насмешку стали называть его Александром. Так,
Луций Филипп, бывший консул, защищая Помпея на суде, ска¬
зал: «Нет ничего неожиданного в том, что Филипп любит Алек¬
сандра». Сообщают, что гетера по имени Флора уже старухой
постоянно с удовольствием вспоминала о своей связи с Помпеем,
говоря, что никогда не покидала его ложа без чувства сожаления.
Флора рассказывала еще, что в нее был влюблен один из прия¬
телей Помпея, некто Геминий, доставлявший ей много хлопот
своим ухаживанием. Наконец, она объявила, что не может согла¬
ситься на его домогательства из-за Помпея. Тогда Геминий обра¬
тился к самому Помпею, и тот уступил гетеру приятелю. С этих
пор Помпей разошелся с флорой и даже больше не встречался
с ней, хотя, по-видимому, продолжал ее любить. Флора, однако,
перенесла свой разрыв с Помпеем не так, как это обычно бывает
у гетер, а долгое время мучилась от печали и тоски. Между тем,
как говорят, Флора находилась тогда в расцвете своей красоты
и получила такую известность, что Цецилий Метелл, украшая
храм Диоскуров картинами и статуями, велел написать ее порт¬
рет и посвятил его богам. У одного из вольноотпущенников Пом¬
пея, Деметрия, который пользовался у него огромным влиянием
и оставил состояние в четыре тысячи талантов, была жена неот¬
разимой красоты. Помпей обходился с ней, против своего обык¬
новения, довольно грубо и сурово из опасения, как бы не поду¬
мали, что он пленился ее прославленной прелестью. Несмотря на
такую далеко идущую осторожность и осмотрительность в подоб¬
ного рода делах, Помпею не удалось все же избежать укоров
204

со стороны недругов. Последние обвиняли его в связях с замужними
женщинами, утверждая, что в угоду им он часто не считается
с общественными делами и пренебрегает ими.
О скромности и простоте образа жизни Помпея приводят та¬
кой рассказ. Во время болезни, когда он потерял аппетит, врач
предписал больному в пищу дрозда. Слуги, как ни искали, не
смогли найти птицы в продаже, так как сезон прошел, и один
слуга сказал, что дроздов можно сыскать у Лукулла, который от¬
кармливает их круглый год. Больной ответил на это: «Неужели
жизнь Помпея может зависеть от причуд роскоши Лукулла?»
И, пренебрегши советом врача, он съел какое-то кушанье из самых
доступных. Этот случай относится, впрочем, к более позднему
времени его жизни.
III. Когда Помпей еще очень молодым отправился вместе со
своим отцом в поход против Цинны, он жил в одной палатке со
своим приятелем, неким Луцием Теренцием. Этот Теренций был
подкуплен Цинной и собирался убить Помпея, в то время как его
сообщники должны были поджечь палатку полководца. Помпею
сообщили о заговоре во время обеда. Молодой человек нисколько
не смутился, напротив, он выпил вина с большим удовольствием,
чем обычно, и ласково говорил с Теренцием, когда же пришла
пора ложиться спать, тайком вышел из своей палатки и выставил
охрану около палатки отца, сохраняя при этом полное спокойст¬
вие. Между тем Теренций, как только решил, что настало время
действовать, вскочил, вытащил меч, подошел к ложу Помпея и,
предполагая, что тот лежит на постели, стал наносить удар за
ударом. Тотчас вслед за тем в лагере поднялась суматоха, и вои¬
ны, горя ненавистью к своему полководцу и подстрекая друг дру¬
га к мятежу, начали разбирать палатки и браться за оружие.
Сам полководец, испугавшись шума, не выходил из палатки. На¬
против, Помпей открыто появился среди воинов, с плачем умо¬
лял их не покидать отца и, наконец, бросился ничком на землю
перед воротами лагеря. Там он лежал и, проливая слезы, просил
уходящих воинов растоптать его ногами. Воины, устыдившись,
возвращались, и таким образом все, кроме восьмисот человек, из¬
менили свое намерение и примирились с полководцем.
IV. Сразу после кончины Страбона Помпей был привлечен,
вместо умершего, к суду по делу о хищении государственных де¬
нег. Изобличив одного из вольноотпущенников, Александра, Пом¬
пей доказал, что большая часть денег похищена этим вольноот-
205

пущенпиком. Однако самого Помпея обвинили в том, что он при¬
своил охотничьи сети и книги из добычи, захваченной в Аскуле.
Эти вещи он действительно получил от отца после взятия Аскула,
но потерял их, когда после возвращения Цинны в Рим его тело¬
хранители ворвались в дом Помпея и разграбили его. На этом
процессе у Помпея было немало предварительных столкновений
с обвинителем. В них молодой человек выказал быструю сообра¬
зительность и твердый не по летам ум и тем стяжал немалую
славу и симпатии сограждан, так что претор Антистий, который
был судьей на процессе, полюбил Помпея и предложил ему в же¬
ны свою дочь* Об этом он вел переговоры с друзьями Помпея*
Помпей принял предложение, и между ними было заключено тай¬
ное соглашение, однако из-за хлопот Антистия в пользу Помпея
об этой сделке стало известно народу. Наконец, когда Антистий
огласил вынесенный судьями оправдательный приговор, то, как
по команде, народ издал возглас, произносимый, по старинному
обычаю, на свадьбах,—* «Таласию!» Происхождение этого обычая,
как говорят, следующее. Когда самые доблестные римляне похи¬
щали дочерей сабинян, пришедших в Рим посмотреть на игры,
несколько безвестных поденщиков и пастухов схватили красивую
и высокую девушку и, взвалив ее на плечи, понесли. Чтобы ка¬
кой-нибудь знатный человек при встрече не отнял добычи, они
бежали с криком «Таласию!». Таласий был одним из всеми лю¬
бимых и известных граждан, и потому, слыша это имя, встреч¬
ные хлопали в ладоши как бы в знак радости и одобрения* Так
как брак Таласия оказался счастливым, это восклицание, как
говорят, стало употребляться в шутку на свадьбах. Это объясне¬
ние наиболее правдоподобно из всех. Спустя несколько дней Пом¬
пей вступил в брак с Антистией.
V.	Отправившись в лагерь Цинны, Помпей затем испугался
каких-то ложных обвинений и наговоров и тайком быстро поки¬
нул лагерь. Так как Помпей нигде не показывался, то в лагере
прошел слух, будто Цинна велел убить юношу. Тогда старые вра¬
ги и ненавистники Цинны подняли против него восстание. Цинна
бежал, но был схвачен каким-то центурионом, преследовавшим
его с обнаженным мечом. Припав к коленям врага, Цинна про¬
тянул ему свой драгоценный перстень с печаткой, а тот с жесто¬
кою издевкой ответил: «Я пришел сюда не скреплять печатью до¬
говор, а покарать нечестивого и беззаконного тирана». С этими
словами он убил Цинну, После смерти Цинны его сменил, став
206

во главе правления, Карбон — тиран, еще более безрассудный,
чем Цинна. Однако был уже близок Сулла, ожидавшийся с нетер¬
пением большинством граждан, которые из-за выпавших на их
долю бедствий уже самое перемену властителя почитали великим
благом. Несчастия довели государство до такого состояния, что
люди, не надеясь больше на свободу, мечтали лишь о более или
менее снисходительном господине.
VI. Помпей находился тогда в италийской области Пицене, от¬
правившись туда отчасти потому, что там были его земельные
владения, но главным образом из-за того, что ему были приятны
чувства любви и преданности, которые в память об отце питали
к нему тамошние города. Помпей видел, что самые знатные и
лучшие граждане оставляют свое имущество и отовсюду, словно
корабли в надежную гавань, стекаются в лагерь Суллы в поисках
убежища. Сам он счел ниже своего достоинства явиться к Сулле
бессильным беглецом, умоляя о помощи, но предпочел прибыть
к нему, оказав важную услугу, с почетом, во главе войска. Поэ¬
тому он предпринял попытку возмутить пиценцев, которые охотно
ему повиновались и не слушали уговоров посланцев Карбона.
Когда некто Ведий сказал пиценцам, что вождем у них — Пом¬
пей, только что сошедший со школьной скамьи, они разъярились
и, напав на Ведия, убили его. Двадцати трех лет от роду Помпей,
никем не назначенный, по собственному почину облек себя пол¬
номочиями полководца; на площади большого города Ауксима он
воздвиг судейское возвышение и особым эдиктом повелел двум
сторонникам Карбона, весьма влиятельным в городе братьям
Вентидиям, покинуть Ауксим. Затем Помпей стал набирать вои¬
нов и, как полагается, назначил им центурионов; то же самое он
делал, объезжая соседние города. Все сторонники Карбона бежа¬
ли, прочие же с радостью отдали себя в распоряжение Помпея.
Таким образом за короткое время он набрал три полных легиона,
Запасся продовольствием, вьючными животными, повозками и
всем прочим снаряжением и двинулся к Сулле, не спеша и не
желая скрываться, но задерживаясь в пути, чтобы тревожить не¬
приятеля, и во всех областях Италии, через которые он проходил,
стараясь поднять восстание против Карбона.
VII. Против Помпея выступили сразу три неприятельских пол¬
ководца — Каррина, Целий и Брут, но они ударили па него не
все разом и не в лоб, а совершали обходное движение тремя от¬
рядами с целью окружить и уничтожить противника. Помпей, одна¬
207

ко, не испугался, но, собрав свои силы в одном пункте, во главе
конницы напал на войско Брута. Со стороны неприятеля высту¬
пила галльская конница, и Помпей, метнув дротик, поразил на¬
чальника, отличавшегося необыкновенной силой. После этого
остальные всадники повернули назад и расстроили ряды пехотин¬
цев, так что началось общее бегство. Затем между неприятель¬
скими начальниками пошли раздоры, и каждый отступил в пол¬
ном беспорядке. Города стали переходить на сторону Помпея,
считая, что враги от страха уже совершенно рассеялись. Вскоре
на него напал консул Сципион. Однако не успели еще оба войска
пустить в ход дротики, как воины Сципиона, приветствуя воинов
Помпея, перешли на его сторону, Сципиону же пришлось бежать.
Наконец, сам Карбон выслал к реке Эзии многочисленные отря¬
ды всадников, но и этому нападению Помпей оказал решительное
сопротивление: враг был обращен в бегство и загнан во время
преследования в неудобную и непроходимую для конницы мест¬
ность. Неприятельские воины, видя, что нет надежды спастись,
вынуждены были сдаться со своим оружием и конями.
VIII.	Сулла ничего не знал еще об этих событиях. При пер¬
вых известиях и слухах о том, что Помпей должен действовать
против стольких неприятельских полководцев, располагавших
столь большими силами, Сулла испугался за Помпея и немедлен¬
но выступил ему на помощь. Когда Помпей узнал, что Сулла уже
недалеко, он приказал командирам вооружить воинов и выстро¬
ить их в боевом порядке для смотра, чтобы они произвели на
главнокомандующего самое лучшее, блестящее впечатление. Пом¬
пей рассчитывал на великие почести со стороны Суллы, но полу¬
чил даже больше, чем ожидал. Завидев приближение Помпея
с войском, состоявшим из сильных и здоровых людей, гордых
своими победами, Сулла соскочил с коня. Как только Помпей
приветствовал его по обычаю, назвав императором, Сулла в свою
очередь назвал его этим же именем, причем никто не ояшдал,
что Сулла присвоит человеку молодому, еще даже не сенатору,
тот титул, за который сам он сражался со Сципионами и Мария¬
ми. И дальнейшее поведение Суллы вполне соответствовало этим
первым проявлениям любезности: так, когда приходил Помпей,
Сулла вставал и обнажал голову —- почесть, которую он не часто
оказывал кому-либо другому, хотя в его окружении было много
уважаемых людей. Однако от этих почестей Помпей не возгор¬
дился. Напротив, когда Сулла вознамерился немедленно послать
208

его в Галлию, где Метелл во время своего управления, по-види¬
мому, не совершил ничего достойного тех огромных сил, какие
были в его распоряжении, Помпей заявил, что неблагородно было
бы лишать командования человека, старшего годами и превос¬
ходящего его славой; однако если Метелл и пожелает и сам по¬
требует, то он, Помпей, готов ему помогать на войне и во всем
остальном окажет поддержку. Метелл принял предложение и на¬
писал Помпею, чтобы тот приезжал. После этого Помпей вторгся
в Галлию и не только совершил сам удивительные подвиги, но
сумел подогреть и разжечь уже почти угасший от старости во¬
инственный пыл и отвагу Метелла. Так расплавленная на огне
медь, если облить ею твердые и холодные куски металла, как
говорят, размягчает и плавит их скорее самого огня. Но ведь по¬
добно тому, как не принимают в расчет и не вносят в списки
юношеские победы борца, который занял впоследствии первое
место среди взрослых и повсюду с почетом побеждал на состяза¬
ниях, так и подвиги, совершенные тогда Помпеем в Галлии, хотя
сами по себе и удивительные, все же меркнут перед множеством
великих битв и войн позднейшего времени. Поэтому я не
решился во всех подробностях описывать дела Помпея в Гал¬
лии, чтобы не пропустить более значительных его деяний и собы¬
тий, в которых как раз обнаруживается характер этого мужа.
IX.	Став владыкой Италии и провозглашенный диктатором,
Сулла вознаградил всех своих полководцев и всех начальников:
он обогащал их, возводил на высшие государственные должности
и щедро и охотно удовлетворял все их желания. Помпей вызывал
восхищение Суллы своей воинской доблестью. Последний хотел
породниться с Помпеем, считая, что это будет весьма полезно
для его власти. Жена Суллы Метелла одобряла планы мужа; и
вот оба они уговаривают Помпея развестись с Антистией и взять
в жены падчерицу Суллы, дочь Метеллы и Скавра Эмилию, кото¬
рая была в это время замужем и уже беременна. Способ заклю¬
чения этого брака был, конечно, тиранический и скорее в духе
времен Суллы, чем в характере Помпея: беременную Эмилию
приводят от ее мужа к Помпею, а Антистию изгоняют позорным
и самым жалким образом, хотя она недавно из-за своего мужа
потеряла отца: Антистий был убит в курии, так как из-за Помпея
его считали сторонником Суллы. Мать Антистии не перенесла
всех этих несчастий и сама наложила на себя руки, так что к
трагедии Помпеева брака присоединилось и это горестное обстоя¬
209

тельство, и, клянусь Зевсом, еще одно: Змилия сразу же умерла
родами в доме своего нового мужа.
X.	Спустя некоторое время пришла весть о том, что Перперна
укрепляется в Сицилии, стараясь превратить остров в опорный
пункт для остатков враждебного стана приверженцев Мария; там
же, близ Сицилии, находился Карбон с флотом, а Домиций вторг¬
ся в Африку, и много других важных изгнанников, успевших из¬
бежать гибели, стекалось туда же. Против них был послан Пом¬
пей с большим войском. Перперна немедленно уступил ему
остров, и он начал восстанавливать разрушенные города, обхо¬
дясь милостиво со всеми, кроме мамертинцев в Мессене.
Мамертинцы не пожелали явиться к его судейскому креслу и
признать его власть, ссылаясь на то, что были освобождены от
нее старинным римским законом. Тогда Помпей заявил им: «Пе¬
рестаньте приводить статьи законов тому, у кого за поясом меч».
И отношение Помпея к Карбону представляется бесчеловечным
глумлением над его несчастьями. Ведь если убийство Карбона
было необходимо (как, быть может, оно и было), то его следо¬
вало совершить немедленно после пленения, и тогда ответствен¬
ность пала бы на того, кто отдал приказ. Однако вместо этого
Помпей велел привести к себе римлянина, трижды бывшего кон¬
сулом, и в оковах заставил его стоять перед своим судейским
креслом, а сам, к негодованию и раздражению присутствующих,
вел следствие сидя. Затем последовал приказ увести и казнить
Карбона. Когда приговоренного привели к месту казни, он, уви¬
дев обнаженный меч, просил, как передают, дать ему место и
немного времени для отправления естественных потребностей.
Гай Оппий, один из друзей Цезаря, рассказывает о бесчеловеч¬
ном поступке Помпея с Квинтом Валерием. Помпей знал, что
Валерий«человек большой учености и исключительно предан¬
ный науке.: Когда Валерия привели пленником к Помпею, тот
принял его дружески; после совместной прогулки, выспросив
у него все нужные сведения, Помпей велел слугам немедленно
отвести несчастного на казнь. Однако к рассказам Оппия о вра¬
гах и друзьях Цезаря следует относиться с большой осторож¬
ностью.
Помпей карал, и то лишь по необходимости, наиболее знат¬
ных и явных врагов Суллы, захваченных в плен, остальным же,
насколько было возможно, позволял скрыться, а некоторым да¬
же сам помогал бежать. Помпей решил наказать город гимерцев
2J0

за то, что жители его держали сторону враждебного стана. На¬
родный вожак Стеннид попросил слова и сказал, что Помпей по¬
ступит несправедливо, если, отпустив виновного, погубит ни в чем
не повинных людей. На вопрос Помпея, кого именно он считает
виновным, Стеннид ответил: «Себя: своих друзей я убедил примк¬
нуть к твоим противникам, а врагов заставил силой». Помпей
был восхищен смелостью и благородством этого человека и сна¬
чала даровал прощение ему, а затем простил и всех прочих*
Узнав из донесений, что воины его в походе позволяют себе вся¬
кие бесчинства, Помпей опечатал их мечи, и в случае взлома
печати виновный подвергался наказанию*
XI. В то время как Помпей занимался этими делами и управ¬
лял Сицилией, он получил постановление сената и письмо Сул¬
лы с приказанием отплыть в Африку со всеми силами для войны
против Домиция. Последний собрал войско во много раз большее,
чем то, с каким незадолго до того Марий, переправившийся из
Африки в Италию, захватил верховную власть над римлянами и
из изгнанника сделался тираном. Спешно окончив все приготов¬
ления, Помпей оставил правителем Сицилии. Меммия, мужа своей
сестры, а сам отплыл на ста двадцати боевых кораблях и восьми¬
стах грузовых с продовольствием, оружием, деньгами и военными
машинами. Как только одна часть флота пристала к берегу
в Утике, а другая в Карфагене, на сторону Помпея перешли семь
тысяч неприятельских воинов, сам же он привел с собой шесть
полных легионов. По прибытии в Африку с ним случилось, гово¬
рят, забавное происшествие. Какие-то из его воинов, по-видимо¬
му, случайно наткнувшись на клад, добыли большие деньги. Ко¬
гда об этой находке стало известно, у других воинов явилась
мысль, что вся эта местность полна кладов, спрятанных карфа¬
генянами в пору их бедствий. Много дней Помпей не мог совладать
со своими воинами, которые искали клады. Он ходил вокруг и со
смехом наблюдал, как столько тысяч людей копают и перевора¬
чивают пласты земли на равнине. Наконец воины утомились от
Этой работы и предложили Помпею вести их, куда ему угодно,
так как они достаточно наказаны за свою глупость.
XII. Домиций выстроил свое войско к бою, но, так как от
неприятеля его отделял трудный для перехода овраг с крутыми
склонами, а сильный ветер с дождем, поднявшийся с утра, никак
не утихал, Домиций решил в тот день отказаться от сражения и
дал сигнал отступить. Помпей же, видя в отходе противника
211

удобный случай для нападения, внезапно двинувшись вперед, пе¬
решел овраг. Враги уже расстроили ряды, среди них царил беспо¬
рядок, только отдельные воины там и сям смогли оказать со¬
противление. Кроме того, ветер переменился, и дождь хлестал им
прямо в лицо. Правда, и римлянам буря причиняла много затруд¬
нений, так как они не могли ясно видеть друг друга. Сам Помпей
подвергся опасности и едва не был убит каким-то воином, кото¬
рый, не узнав его, спросил пароль и не сразу получил ответ.
В жестокой сече (из двадцати тысяч сторонников Домиция, как
сообщают, уцелело только три тысячи) враг был разбит. Солдаты
приветствовали Помпея, называя его императором. Помпей, од¬
нако, отказался от этого почетного звания, пока лагерь врагов
еще не взят; если же, сказал он, воины считают его достойным
Этого почетного титула, они должны сначала разрушить лагерь.
Воины тотчас устремились на вражеский частокол; сам Помпей
сражался без шлема, опасаясь повторения недавнего случая. Ла¬
герь был захвачен, и Домиций пал. Затем одни города тотчас же
добровольно подчинились Помпею, другие были взяты приступом.
Один из тамошних царей, Иарб, союзник Домиция, попал в плен,
а царская власть была передана Гиемпсалу. Используя свой ус¬
пех и боевой пыл войска, Помпей вторгся в Нумидию. Много¬
дневный путь прошел он по этой стране и одолел всех, кто по¬
падался ему навстречу. Страх перед римлянами, уже ослабевший
было в душах варваров, Помпей восстановил в прежней силе. Он
говорил, что даже звери, обитающие в Африке, должны узнать
мощь и отвагу римлян, и поэтому несколько дней провел в охоте
на львов и слонов. Как сообщают, он одолел врагов, подчинил
Африку и уладил разногласия царей в течение всего сорока дней.
Тогда ему было двадцать четыре года.
XIII.	По возвращении в Утику Помпей получил письменное
приказание Суллы распустить войско и с одним легионом ожи¬
дать на месте своего преемника по командованию. Этот приказ
вызвал тайное неудовольствие и возмущение Помпея и открытое
негодование войска. Когда Помпей стал убеждать воинов возвра¬
титься на родину, они принялись ругать Суллу, заявили, что ни
в коем случае не оставят своего полководца, и просили Помпея
не доверять тирану. Сперва Помпей пытался успокоить воинов
убеждением, когда же это не удалось, он сошел с возвышения и
в слезах удалился в свою палатку. Воины вывели его и снова по¬
садили на возвышение. Большая часть этого дня прошла в пере¬
212

говорах: солдаты предлагали Помпею остаться и быть их началь¬
ником, а тот упрашивал их подчиниться и не бунтовать; это про¬
должалось до тех пор, пока в ответ на их настойчивые крики
Помпей не поклялся, что наложит на себя руки, если они взду¬
мают применить насилие, и лишь эта угроза едва заставила вои¬
нов отказаться от своего намерения.
Между тем Сулла сначала получил известие об отложении
Помпея. Он сказал тогда своим друзьям, что, видимо, его удел
в преклонном возрасте воевать с мальчиками, потому что и Ма¬
рий, будучи еще совсем молодым, доставил ему множество хло¬
пот и подверг смертельной опасности. Когда же выяснилось ис¬
тинное положение дел и Сулла увидел, что все римляне готовы
радостно встретить и принять Помпея, тогда диктатор поспешил
превзойти всех. Он встретил Помпея далеко за городом, приветст¬
вовал его как нельзя более сердечно и не только сам громко на¬
звал его «Магном», но и всем присутствующим велел называть
Помпея этим именем. Слово «Магн» означает «великий». По со¬
общениям некоторых писателей, сначала это прозвище Помпей
получил от своего войска в Африке, но в полную силу оно вошло
лишь после того, как Сулла его подтвердил. Сам Помпей позже
всех и лишь спустя долгий срок, уже посланный в качестве про¬
консула в Испанию против Сертория, начал в своих письмах и
распоряжениях именовать себя Помпеем Магном: к тому времени
Это имя стало уже настолько привычным, что больше не вызыва¬
ло зависти. Я не могу упустить случая, чтобы не выразить восхи¬
щения древними римлянами, которые давали такие имена и про¬
звища в награду не только за воинские подвиги, но и за заслуги и
доблести в жизни гражданской. Так, народ даровал прозвище
«Максим», что значит «величайший», Валерию за примирение вос¬
ставшего народа с сенатом, а также Фабию Руллу в награду за
то, что тот исключил из сената попавших туда нескольких разбо¬
гатевших сыновей вольноотпущенников.
XIV.	Спустя некоторое время Помпей стал домогаться триум¬
фа. Сулла же не соглашался, потому что закон-де не разрешает
триумфа никому, кроме консула и претора. Ведь и Сципион Стар¬
ший, одержав более великие и более важные победы над карфа¬
генянами в Испании, не требовал себе триумфа, так как он не
был ни консулом, ни претором. Если же Помпей, у которого еще
це совсем пробился пушок на подбородке, который по годам еще
не может заседать в сенате, совершит триумфальный въезд
2/J

в Рим, это возбудит всеобщую ненависть и против его, Суллы,
власти, и против оказанных Помпею почестей. Таковы были до¬
воды Суллы, который хотел показать, что не даст Помпею испол¬
нить свое намерение, а если тот ослушается, то воспротивится
Этому и накажет его за упрямство. Однако Помпей не смутился,
но сказал Сулле, что больше людей поклоняется восходящему
солнцу, чем заходящему, намекая на то, что могущество Помпея
растет, а силы диктатора слабеют и истощаются. Слова Помпея
Сулла не расслышал, но, видя по выражению лиц и жестам при¬
сутствующих, что они изумлены, спросил, что сказал Помпей.
Когда ему повторили его слова, Сулла, пораженный смелостью
Помпея, дважды вскричал: «Пусть празднует триумф!» Многие
были раздражены и возмущены, и из желания еще больше огор¬
чить их Помпей, как сообщают, задумал ехать на колеснице, за¬
пряженной четырьмя слонами, так как он привез из Африки мно¬
го этих животных, захваченных у тамошних царей. Но так как
ворота оказались слишком узкими, то ему пришлось отказаться
от своего намерения и заменить слонов конями. Воины его, по¬
лучив меньше, чем ожидали, намеревались расстроить шумом и
суматохой триумфальное шествие. Помпей заявил, что ему
безразличны их угрозы и что он скорее готов отказаться от три¬
умфа, чем заискивать перед солдатами. При этом Сервилий, че¬
ловек знатный и особенно противившийся триумфу Помпея, ска¬
зал, что видит теперь, что Помпей поистине велик и достоин три¬
умфа. Без сомнения, если бы Помпей захотел, он легко бы по¬
пал тогда в сенат. Однако он не прилагал к этому никаких уси¬
лий, стремясь прийти к славе необычным путем. Ведь не было
бы ничего удивительного, если бы Помпей сделался сенатором
раньше установленного возраста, однако совершенно особенной
честью являлся триумф, разрешенный тому, кто еще не был се¬
натором. Это обстоятельство немало помогло Помпею приобрести
расположение народа: народ веселился, когда после триумфа Пом¬
пею пришлось участвовать в смотре наряду с прочими всад¬
никами.
XV.	Сулла был раздосадован, видя, какой славы и могущества
достиг Помпей; однако, стесняясь чинить препятствия молодому
человеку, он ничего не предпринимал. Исключение составил толь¬
ко случай, когда Помпей силой и против воли диктатора сделал
консулом Лепида, поддержав его кандидатуру и благодаря собст¬
венному влиянию доставив ему народную благосклонность. Видя,
214

как Помпей возвращается домой через форум в сопровождении
толпы народа, Сулла сказал: «Я вижу, молодой человек, что ты
рад своему успеху. Как это благородно и прекрасно с твоей сто¬
роны, что Лепид, отъявленный негодяй, по твоему ходатайству
перед народом избран консулом, и даже более успешно, чем Ка-
тул, один из самых добропорядочных людей. Пришла пора тебе
не дремать и быть на страже: ведь ты приобрел врага гораздо бо¬
лее сильного, чем ты сам»< Свое неблагожелательное отношение
к Помпею Сулла весьма ясно выразил в оставленном им завеща¬
нии, так как всем своим друзьям, назначив их опекунами своего
малолетнего сына, он отказал по завещанию подарки, Помпея же
вовсе обошел. Последний вынес эту обиду весьма спокойно и
с достоинством. Поэтому, когда Лепид и некоторые другие пыта¬
лись воспрепятствовать сожжению тела Суллы на Поле и устрой¬
ству похорон на счет государства, Помпей, вмешавшись, добился
и погребальных почестей для умершего, и принятия мер безопас¬
ности во время погребения.
XVI.	Вскоре после кончины Суллы его предсказания исполни¬
лись. Лепид, желая присвоить себе власть умершего диктатора,
стал действовать напрямик, открытым путем: он тотчас взялся за
оружие, собрал около себя и привел в движение расстроенные
остатки приверженцев Мария, которым удалось спастись от пре¬
следований Суллы. Товарищ Лепида по должности, Катул, к ко¬
торому присоединилась благонамеренная и здравомыслящая часть
сената и народа, пользовался особенным уважением за свое бла¬
горазумие и справедливость и был тогда одним из наиболее зна¬
чительных людей в Риме, однако он, видимо, имел склонность
скорее к государственной деятельности, чем к военному искусст¬
ву. В силу такого стечения обстоятельств пришлось обратиться
к Помпею. Последний не колебался, к какой стороне ему примк¬
нуть,— он присоединился к лучшим гражданам и тотчас же был
назначен главнокомандующим в войне против Лепида, который
уже подчинил себе большую часть Италии и с помощью войска
Брута завладел Галлией по эту сторону Альп. Начав борьбу, Пом¬
пей повсюду легко одолел своих врагов, и только у Мутины
в Галлии ему пришлось стоять долгое время, осаждая Брута. Ме¬
жду тем Лепид устремился на Рим и, расположившись лагерем
под его стенами, требовал себе вторичного консульства, устрашая
жителей своим многочисленным войском. Письмо Помпея с со¬
общением об успешном и бескровном окончании войны рассеяло
245

все страхи. Ибо Брут то ли сам сдался вместе с войском, то ли
войско, изменив своему полководцу, покинуло его. Бруту при¬
шлось отдаться в руки Помпея; получив в провожатые несколько
всадников, он удалился в какой-то городок на реке Пад, где на
следующий день был убит подосланным Помпеем Геминием. Этот
поступок Помпея навлек на него множество упреков. В самом де¬
ле, тотчас после перехода к нему войска Брута Помпей написал
сенату, что Брут якобы сдался добровольно, а затем, после убий¬
ства Брута, отправил второе письмо с обвинениями против него.
Сын этого Брута вместе с Касием убил Цезаря. Однако сын не
был похож на отца ни тем, как он вел войну, ни своей кончиной,
как об этом рассказывается в его жизнеописании.
Лепид между тем тотчас бежал из Италии и переправился
в Сардинию. Там он занемог и умер, совершенно упав духом, но
не из-за крушения своего предприятия, как сообщают некоторые,
а потому, что ему случайно попалось письмо, из которого он
узнал о неверности своей жены.
XVII.	В это время Серторий, полководец, вовсе не похожий
на Лепида, завладел Испанией и внушал римлянам ужас, так как
к нему, словно к последнему очагу воспаления, стеклись все дур¬
ные соки гражданских войн. Он разбил уже многих второстепен¬
ных полководцев и воевал тогда с Метеллом Пием. Метелл был
Знаменитым и отважным воином, но, видимо, от старости сделал¬
ся слишком вялым, чтобы уметь пользоваться удобным случаем
на войне, лишился способности быстро разбираться в сложных
обстоятельствах. Серторий же дерзко, по-разбойничьи, нападал
на него; он постоянно беспокоил засадами и обходными движе¬
ниями старого полководца, опытного в руководстве тяжелым и
неповоротливым войском, сражающимся в выстроенных по всем
правилам боевых порядках. Помпей, у которого войско было на¬
готове, добивался, чтобы его отправили на помощь Метеллу. Не¬
смотря на приказание Катула, Помпей не распускал своего вой¬
ска, но под разными предлогами все время держал его под ору¬
жием около Рима, до тех пор, пока, по предложению Луция Фи¬
липпа, ему не предоставили должности главнокомандующего
в войне с Серторием. Рассказывают, что когда кто-то с удивле¬
нием спросил Филиппа в сенате, неужели он считает нужным об¬
лечь Помпея консульскими полномочиями, или, как говорят в Ри¬
ме, послать его вместо консула, Филипп отвечал: «Нет, вместо
246

обоих консулов»,— желая дать понять этим, что оба тогдашних
консула — полнейшие ничтожества.
XVIII. По прибытии в Испанию (как это обычно бывает при
появлении нового прославленного полководца) Помпей возбудил
у многих новые надежды. Некоторые племена, еще непрочно свя¬
занные с Серторием, пришли в движение и стали переходить на
сторону Помпея. Серторий же презрительно отзывался о Помпее:
так, например, он в шутку говорил, что ему было бы не нужно
другого оружия, кроме розги и плетки, против этого мальчишки,
если бы он не боялся той старухи (он имел в виду Метелла). На
самом же деле он весьма остерегался Помпея и из страха перед
ним стал вести войну с большей осторожностью, чем прежде.
А Метелл, вопреки всем ожиданиям, целиком предался распутной
жизни и удовольствиям, нрав его внезапно переменился, он сде¬
лался тщеславным и расточительным, и это обстоятельство лишь
увеличивало громкую известность Помпея, принося ему располо¬
жение сограждан, так как он стремился показать простоту своего
образа жизни, что, конечно, не стоило ему больших усилий. Ведь
по своей натуре Помпей отличался умеренностью и уменьем сдер¬
живать свои желания.
Среди различных событий и превратностей войны особенно
огорчило Помпея взятие Серторием Лаврона. В уверенности, что
он окружил Сертория, Помпей даже хвастался этим, но вдруг
оказалось, что он сам окружен врагами. Не смея двинуться, он
вынужден был наблюдать, как враги в его присутствии сожгли
город дотла. Однако Помпей разгромил у Валентин Геренния и
Перперну — полководцев, бежавших к Серторию и командовав¬
ших у него войсками, и перебил при этом свыше десяти тысяч
человек.
XIX. Гордый своим успехом и окрыленный великими надеж¬
дами, Помпей поспешно двинулся против самого Сертория, чтобы
не делить с Метеллом славу победы. На реке Сукроне, когда день
уже клонился к вечеру, войска вступили в сражение, причем оба
полководца опасались прихода Метелла, так как Помпей хотел
сражаться один, а Серторий — только с одним противником. Ис¬
ход битвы оказался, однако, неопределенным, так как с обеих
сторон победу одержало одно крыло. Но из двух полководцев
больше славы заслужил Серторий, так как он обратил в бегство
стоявшее против него крыло вражеского войска. Что касается
Помпея, который сражался верхом, то на него бросился враже¬
247

ский пехотинец огромного роста. Они сошлись друг с другом
в рукопашной схватке, причем ударом меча каждый поразил дру¬
гого в руку, но результат был различен: Помпеи был только ра¬
нен, а своему противнику отрубил руку. Затем еще несколько
вражеских воинов бросилось на Помпея, римляне обратились
в бегство, но самому Помпею все-таки удалось, вопреки ожида¬
нию, ускользнуть, бросив врагам коня, украшенного золотой уз¬
дечкой и драгоценной сбруей. Враги начали делить добычу и,
споря из-за нее, упустили Помпея. С наступлением следующего
дня оба полководца снова построили войска в боевой порядок,
чтобы довершить дело, но после прибытия Метелла Серторий от¬
ступил, приказав своему войску рассеяться. Так обычно войско
его расходилось, а затем люди собирались вновь. Поэтому неред¬
ко Серторию случалось блуждать одному, но нередко, подобно
внезапно вздувшемуся горному потоку, он устремлялся на врагов
во главе стопятидесятитысячного войска.
После битвы Помпей двинулся навстречу Метеллу и, когда
они находились поблизости друг от друга, приказал ликторам
опустить связки прутьев в знак уважения к Метеллу как к чело¬
веку, облеченному более высоким званием. Метелл, однако, от¬
клонил эту честь и, хотя занимал прежде должность консула и
по возрасту был гораздо старше, во всем проявлял по отношению
к своему молодому товарищу дружелюбие и предупредительность,
не требуя для себя никаких преимуществ, за исключением лишь
того, что во время совместной стоянки лагерем пароль обоим вой¬
скам давал Метелл. Однако большей частью они стояли по от¬
дельности, так как хитрый враг, стремительно передвигаясь и
завязывая бой то в одном, то в другом месте, всегда ухитрялся
разъединить их и отдалить друг от друга. В конце концов Серто¬
рий вытеснил обоих полководцев из подвластной ему Испании: он
перерезал пути подвоза продовольствия, опустошал страну и гос¬
подствовал на море, и из-за недостатка съестных припасов они
вынуждены были отступить в другие провинции.
XX.	Помпей уже истратил большую часть своего имущества
на эту войну и стал просить денег у сената. Он заявил, что,
в случае отказа, явится с войском в Италию требовать денег. Кон¬
сулом тогда был Лукулл, враждовавший с Помпеем. Однако Лу¬
кулл ускорил высылку денег Помпею, так как, домогаясь коман¬
дования в войне с Митридатом, он боялся дать Помпею повод от¬
казаться от борьбы с Серторием и обратиться против Митрида-
218

та — противника, борьба с которым, казалось, обещала славу и
легкую победу.
Между тем Серторий был предательски умерщвлен своими
друзьями. Самый главный из них — Перперна — пытался продол¬
жать дело Сертория. У Перперны были те же самые силы и сред¬
ства, но не хватало способностей и разума для столь же успеш¬
ного их применения. Помпей тотчас выступил против него и, за¬
метив нерешительность Перперны, выслал вперед десять когорт
в качестве приманки, приказав им рассеяться по равнине. Лишь
только Перперна напал на них и стал преследовать, Помпей явил¬
ся со всем своим войском и в завязавшемся сражении разбил
врага наголову. Сам Перперна был взят в плен и приведен к Пом¬
пею, который велел его казнить. Помпея не следует обвинять в не¬
благодарности или в забвении услуги, оказанной ему в Сицилии
(как это делают некоторые): он действовал с великою мудростью,
исходя из соображений всеобщего блага. Ведь Перперна, завладев
перепиской Сертория, показывал письма к нему некоторых весь¬
ма влиятельных римлян, которые желали, возбудив волнения
в государстве, изменить тогдашнюю форму правления и пригла¬
шали Сертория в Италию. Из опасения, как бы эти письма не
послужили причиной еще более ужасных войн, чем только что
окончившиеся, Помпей велел убить Перперну, а письма сжег,
даже не прочитав их.
XXI.	После этого Помпей остался в Испании еще на некото¬
рое время, чтобы успокоить наиболее сильные волнения. Наве¬
дя порядок и прекратив смуты, он переправил свое войско в Ита¬
лию, как раз в самый разгар войны с рабами. Поэтому главноко¬
мандующий Красе поспешил с безумной смелостью дать сраженье
рабам; счастье сопутствовало Крассу в этой битве, и он уничто¬
жил двенадцать тысяч триста вражеских воинов. Однако судьба
сделала Помпея в какой-то степени участником и этой победы,
так как пять тысяч беглецов с поля сражения попали в его руки.
Казнив всех пленников, Помпей поспешно написал сенату, что
Красе разбил гладиаторов в открытом бою, а он, Помпей, вырвал
войну с корнем. Из расположения к Помпею римляне благосклон¬
но выслушивали и повторяли эти слова, и никто даже в шутку не
осмеливался утверждать, что победы над Серторием в Испании
принадлежат кому-нибудь другому, а не являются всецело делом
Помпея, Однако столь великое уважение и надежды, возлагав¬
219

шиеся на Помпея, в какой-то мере соединялись с подозрениями и
страхом, что он не распустит своего войска, а тотчас с помощью
вооруженной силы станет на путь единовластия и пойдет по сто¬
пам Суллы. Поэтому было почти столько же людей, выходивших
к нему навстречу с дружескими приветствиями, сколько и тех,
кто делал это из страха. Когда Помпей рассеял и это подозрение,
объявив, что распустит войско сразу после триумфа, у его недо¬
брожелателей остался только один повод для обвинений, а имен¬
но: они упрекали Помпея в том, что он скорее держит сторону
народа, чем сената, и решил восстановлением власти народных
трибунов, которую отменил Сулла, добиться народного располо¬
жения. И это было верно, ибо ни к чему другому народ римский
не стремился более неистово, ничего не желал более страстно,
как видеть восстановленной власть народных трибунов. Поэтому
Помпей считал большой удачей, что ему представляется удобный
случай для проведения в жизнь этой меры: он полагал, что не
найдет другого способа отблагодарить граждан за их любовь
к нему, если этим средством воспользуется до него кто-либо
иной.
XXII.	Затем Помпею был назначен второй триумф, и он был
избран консулом. Однако не эти почести вызывали удивление пе¬
ред ним и делали его великим в глазах народа. Доказательством
его славы было то, что Красе, замечательный оратор, один из са¬
мых богатых и наиболее влиятельный из тогдашних государствен¬
ных деятелей, Красе, который смотрел свысока на самого Помпея
и всех прочих, не решился все же домогаться консульства, не
испросив согласия у Помпея. Помпей, однако, с удовольствием
принял просьбу Красса, так как давно уже хотел оказать ему ка¬
кую-нибудь услугу и любезность, и обратился к народу, настоя¬
тельно рекомендуя ему Красса; он заявил открыто, что будет
столь же благодарен гражданам за товарища по должности, как
и за самую должность. Однако после избрания консулы во всем
разошлись друг с другом и начали враждовать. Красе имел боль¬
ше влияния в сенате, а сила Помпея была в исключительной люб¬
ви народа. Ибо Помпей восстановил власть народных трибунов и
допустил внесение закона, вновь предоставлявшего суды в распо¬
ряжение всадников.
Но всего более радовался народ, видя, как Помпей просит
освободить его от военной службы. Дело в том, что у римских
всадников существует обычай по истечении установленного зако¬
220

ном срока военной службы приводить своего коня на форум,
чтобы его осмотрели двое должностных лиц, так называемые цен¬
зоры. При этом каждый должен перечислить полководцев, под на¬
чальством которых он служил, представить отчет о своих подви¬
гах и получить отставку; каждому, в зависимости от его поведе¬
ния, присуждается похвала или порицание. Цензоры Геллий и
Лентул восседали тогда на своих креслах в полном облачении, и
перед ними проходили всадники, подвергавшиеся цензу. Среди
Этих всадников показался и Помпей: он спускался на форум,
имея на себе знаки отличия своей должности и ведя под уздцы
своего коня. Когда Помпей приблизился настолько, что цензоры
могли его видеть, он приказал ликторам расчистить дорогу и
повел лошадь к возвышению, на котором сидели власти. Среди
изумленного народа воцарилось молчание, а у цензоров это зре¬
лище вызвало смешанное чувство почтительного уважения и ра¬
дости. Затем старший из них спросил: «Помпей Маги, я спраши¬
ваю тебя, все ли походы, предписанные законом, ты совершил?»
Помпей отвечал громким голосом: «Я совершил все походы, и все
под моим собственным начальством». После этих слов раздались
ликующие крики народа, которые уже невозможно было прекра¬
тить. Цензоры встали со своих мест и проводили Помпея домой
в угоду согражданам, которые, рукоплеща, следовали за ними.
XXIII.	Уже подходил конец консульства Помпея, а между тем
несогласия его с Крассом усиливались. В это время некто Гай Ав¬
релий, человек, принадлежавший к сословию всадников, но дер¬
жавшийся в стороне от общественной жизни, поднялся в Народ¬
ном собрании на возвышение для ораторов и обратился к народу
с речью. Он рассказал, что во сне ему явился Юпитер и повелел
сказать консулам, чтобы те не сдавали должности, не примирив¬
шись друг с другом. После этого заявления Помпей продолжал
стоять неподвижно, а Красе, приветствуя Помпея, заговорил
с ним. Затем, обратившись к народу, он сказал: «Полагаю, граж¬
дане, что я не совершу ничего недостойного или низкого, если
первым пойду навстречу Помпею, которого вы еще безбородым
юношей удостоили почетного прозвания «Великий» и, когда он
еще не был сенатором, почтили двумя триумфами». Итак, кон¬
сулы примирились и сложили свои полномочия.
После этого Красе не изменил прежнего образа жизни, что
же касается Помпея, то он теперь избегал брать на себя защиту
граждан в суде, мало-помалу оставил форум и редко посещал об¬
224

щественные места, да и то всегда в сопровождении большой
свиты своих сторонников. Нелегко было теперь встретить его од¬
ного, не окруженного толпой, и даже вообще увидеть его. Охот¬
нее всего Помпей появлялся в сопровождении многочисленной
толпы клиентов, думая, что придаст себе этим важности и вели¬
чия; он был убежден, что слишком частое и близкое общение
с народом может умалить его достоинство. Действительно, люди,
величие которых родилось на поле брани и которые не могут
приспособиться к гражданскому равенству, облачившись в тогу,
подвергаются опасности потерять свою славу. Ведь кто был пер¬
вым на войне, и в гражданской жизни желает быть первым, а те,
кому на войне приходилось довольствоваться вторыми местами,
почитают невыносимым чье-либо превосходство в гражданской
жизни. Поэтому, когда они застают на форуме человека, увен¬
чанного славой побед и триумфов, они стараются подчинить
и унизить его; а тому, кто, сломив свою гордость, отступает пе¬
ред ними, они оставляют добытые на войне почести и могущество,
не завидуя им. Доказательством этого будут события, которые
послужат вскоре предметом нашего рассказа.
XXIV* Могущество пиратов зародилось сперва в Киликии,
Вначале они действовали отважно и рискованно, но вполне скрыт¬
но. Самоуверенными и дерзкими они стали только со времени
Митридатовой войны, так как служили матросами у царя. Когда
римляне в пору гражданских войн сражались у самых ворот Ри¬
ма, море, оставленное без охраны, стало мало-помалу привлекать
пиратов и поощряло их на дальнейшие предприятия, так что они
не только принялись нападать на мореходов, но даже опустоша¬
ли острова и прибрежные города. Уже многие люди, состоятель¬
ные, знатные и, по общему суждению, благоразумные, начали
вступать на борт разбойничьих кораблей и принимать участие
в пиратском промысле, как будто он мог принести им славу и
почет. Во многих местах у пиратов были якорные стоянки и креп¬
кие наблюдательные башни. Флотилии, которые они высылали
в море, отличались не только прекрасными, как на подбор, ма¬
тросами, но также искусством кормчих, быстротой и легкостью
кораблей, предназначенных специально для этого промысла. Гнус¬
ная роскошь пиратов возбуждала скорее отвращение, чем ужас
перед ними: выставляя напоказ вызолоченные кормовые мачты
кораблей, пурпурные занавесы и оправленные в серебро весла,
пираты словно издевались над своими жертвами и кичились свои¬
222

ми злодеяниями. Попойки с музыкой и песнями на каждом бере¬
гу, захват в плен высоких должностных лиц, контрибуции, нала¬
гаемые на захваченные города,— все это являлось позором для
римского владычества. Число разбойничьих кораблей превышало
тысячу, и пиратам удалось захватить до четырехсот городов. Они
разграбили много неприкосновенных до того времени святилищ —
кларосское, дидимское, самофракийское, храм Хтонии в Гермио¬
не, храм Асклепия в Эпидавре, храмы Посейдона на Истме, на
мысе Тенаре и на Калаврии, храмы Аполлона в Акции и на Лев¬
каде, храмы Геры на Самосе, в Аргосе и на мысе Лакинии.
Сами пираты справляли в Олимпе странные, непонятные
празднества и совершали какие-то таинства; из них до сих
пор еще имеют распространение таинства Митры, впервые введен¬
ные ими.
Чаще всего пираты совершали злодеяния против римлян; вы¬
саживаясь на берег, они грабили на больших дорогах и разоряли
именья вблизи от моря. Однажды они похитили и увезли с собой
даже двух преторов, Секстилия и Беллина — в окаймленных пур¬
пуром тогах, со слугами и ликторами. Они захватили также дочь
триумфатора Антония, когда она отправлялась в загородный дом;
Антонию пришлось выкупить ее за большую сумму денег. Однако
самым наглым их злодеянием было вот какое. Когда какой-ни¬
будь пленник кричал, что он римлянин, и называл свое имя, они,
притворяясь испуганными и смущенными, хлопали себя по бед¬
рам и, становясь на колени, умоляли о прощении. Несчастный
пленник верил им, видя их униженные просьбы. Затем одни на¬
девали ему башмаки, другие облачали в тогу, для того-де, чтобы
опять не ошибиться. Вдоволь поиздевавшись над ним таким об¬
разом и насладившись его муками, они, наконец, спускали среди
моря сходни и приказывали высаживаться, желая счастливого
пути, если же несчастный отказывался, то его сталкивали за борт
и топили.
XXV.	Могущество пиратов распространилось почти что на
все Средиземноморье, так что море стало совершенно недоступ¬
ным для мореходства и торговли. Именно это обстоятельство и
побудило римлян, уже испытывавших недостачу продовольствия
и опасавшихся жестокого голода, послать Помпея очистить море
от пиратов. Один из друзей Помпея, Габиний, внес законопроект,
предоставлявший Помпею не только командование флотом, по
прямое единовластие и неограниченные полномочия во всех про¬
223

винциях. Действительно, этот законопроект давал полководцу
власть на море по эту сторону Геракловых столпов и повсюду на
суше на расстоянии четырехсот стадиев от моря. Из области, на
которую распространялась власть полководца, исключались только
немногие страны среди тех, что находились под господством рим¬
лян; в нее входили наиболее значительные варварские племена и
владения самых могущественных царей. Кроме этого, Помпей
был уполномочен выбрать из числа сенаторов пятнадцать легатов
в качестве подчиненных ему начальников на местах, брать сколь¬
ко угодно денег из казначейства и от откупщиков и снарядить
флот из двухсот кораблей, причем ему было предоставлено право
набирать как воинов, так и экипажи гребцов.
После прочтения этого закона народ принял его с чрезвычай¬
ным удовольствием, но знатнейшие и наиболее влиятельные се¬
наторы держались мнения, что такая неограниченная и неопреде¬
ленного характера власть должна возбуждать скорее страх, чем
зависть. Поэтому все они были против закона, кроме Цезаря,
который поддержал закон, конечно, меньше всего ради Помпея,
но с самого начала заискивая у народа и стараясь приобрести
его расположение. Прочие сенаторы сильно нападали на Помпея.
Один из консулов сказал, что если Помпей желает подражать
Ромулу, то ему не избежать участи последнего. За эти слова кон¬
сулу угрожала опасность быть растерзанным народом. Когда про¬
тив закона выступил Катул, то народ, из чувства уважения, вы¬
слушал его с полным спокойствием. После во многом совершенно
беспристрастных похвал Помпею он посоветовал беречь такого
человека, а не подвергать его опасностям в войнах, следующих
одна за другой. «Кого же другого вы найдете,— сказал он,— ес¬
ли потеряете Помпея?» — «Тебя!» — закричали все единодушно.
Так Катулу пришлось удалиться, не убедив народа. Затем начал
говорить Росций, но так как никто его не слушал, то он паль¬
цами показал, что Помпея следует выбрать не одного, но дать
ему товарища. Это предложение, как сообщают, исторгло у раз¬
драженного народа крик такой силы, что пролетавший над фору¬
мом ворон упал бездыханный в толпу. Падение птиц, по-моему,
происходит не оттого, что в воздухе, в силу его разрыва или рас¬
сеяния, образуется большое пустое пространство, но скорее по¬
тому, что звук поражает пернатых словно ударом, когда он, под¬
нимаясь с такой силой, производит сильные колебания и волне¬
ния воздуха.
224

XXVI. На этот раз Собрание разошлось, не приняв никакого
решения. А в тот день, когда нужно было утвердить закон, Пом¬
пей тайно выехал в свое именье. Узнав же о принятии закона, оп
ночью возвратился в Рим, чтобы избежать зависти, которую мо¬
гла возбудить встреча его толпою народа. На следующее утро
Помпей появился открыто и принес жертву богам; снова было
созвано Народное собрание, и Помпей добился принятия, кроме
утвержденного уже закона, многих других постановлений, так
что почти удвоил свои военные силы. Действительно, он спарядил
пятьсот кораблей, набрал сто двадцать тысяч тяжелой пехоты и
пять тысяч всадников. Помпей выбрал двадцать четыре сенатора
в качестве подчиненных себе начальников; кроме того, ему были
даны два квестора. Тотчас же цепы на продовольствие упали, и
Это обстоятельство подало повод обрадованному народу говорить,
что самое имя Помпея положило конец войне. Помпей разделил
все Средиземное море на тринадцать частей; в каждой части он
сосредоточил определенное число кораблей во главе с началь¬
ником. Таким образом, распределив свои силы повсюду, Помпей
тотчас захватил как бы в сеть большое количество пиратских ко¬
раблей и отвел их в свои гавани. Успевшие спастись корабли,
гонимые со всех сторон, начали прятаться в Киликии, как пчелы
в улье. Против них выступил в поход сам Помпей с шестьюде¬
сятью кораблями. До этого похода он за сорок дней, благодаря
своей неутомимой деятельности и рвению начальников, совер¬
шенно очистил от пиратских кораблей Тирренское и Ливийское
моря, а также море вокруг Сардинии, Корсики и Сицилии,
XXVII. Между тем в Риме консул Пизон, ненавидя Помпея и
завидуя ему, чинил всевозможные препятствия его начинаниям
и приказал даже распустить экипажи кораблей. Тогда Помпей
отправил флот в Брундизий, а сам через Этрурию направился
в Рим. Лишь только в Риме узнали об этом, все высыпали на до¬
рогу встречать полководца, как будто они только что не прово-
жали его. Быстрота и внезапность перемены вызывала радость
у римлян, так как рынок в изобилии наполнился продовольствием.
Поэтому Пизону грозила опасность лишиться должности, и Габи-
ний уже составил для этой цели проект закона, Помпей, однако,
воспротивился этому и в остальных делах, выступая в Народном
собрании, проявил снисходительность. Закончив все необходимые
дела, Помпей направился в Брундизий и оттуда вышел в море.
Будучи стеснен во времени, Помпей поспешно плыл мимо многих
8 Плутарх

городов, однако Афины он не миновал. Высадившись тахМ, он при¬
нес жертвы богам и обратился к пароду с речью, а затем тотчас
вернулся на корабль. Возвращаясь, он прочитал обращенные к не¬
му две надписи, состоящие из одного стиха каждая. Одна, на
внутренней стороне ворот, гласила:
Человек ты, помпи это! В той же мере ты и бог,
А снаружи была начертана такая надпись:
Ожидали, преклонялись, увидали-^в добрый путь!
Некоторые из находившихся еще в открытом море и держав¬
шихся вместе пиратских кораблей изъявили Помпею покорность*
Последний обошелся с ними милостиво: он взял суда, не причинив
зла команде. Тогда остальные пираты, в надежде на пощаду, вме¬
сте с женами и детьми начали сдаваться самому Помпею, избегая
иметь дело с подчиненными ему начальниками. Помпей всем им
оказывал милосердие и с их помощью выслеживал тех, которые еще
скрывались, сознавая свои страшные преступления; когда же эти
последние попадали в его руки, Помпей подвергал их наказанию.
XXVIII.	Большинство самых могущественных пиратов, однако,
поместило свои семьи и сокровища, а также всех, кто не был
способен носить оружие, в крепостях и укрепленных городах на
Тавре, а сами, снарядив свои корабли, ожидали шедшего против
них Помпея у Коракесия в Киликии. В происшедшем сражении
пираты были разбиты и осаждены в своих крепостях. В конце
концов разбойники отправили к Помпею посланцев просить по¬
щады и сдались вместе с городами и островами, которыми они
овладели, а затем укрепили их настолько, что не только взять
их силой, но даже подступиться к ним было нелегко.
Таким образом, война была завершена, и не более как за три
месяца с морским разбоем было покончено повсюду. Кроме мно¬
жества других кораблей, Помпей захватил девяносто судов с око¬
ванными медью носами. Что касается самих пиратов (а их было
взято в плен больше двадцати тысяч), то казнить всех Помпей
не решился; с другой стороны, он считал неблагоразумным от¬
пустить разбойников на свободу и позволить им рассеяться или
вновь собраться в значительном числе, так как это большей
частью были люди обнищавшие и вместе с тем закаленные вой¬
ной. Помпей исходил из убеждения, что по природе своей чело¬
век никогда не был и не является диким, необузданным сущест¬
226

вом, но что он портится, предаваясь пороку вопреки своему ес¬
теству, мирные же обычаи и перемена образа жизни и местожи¬
тельства облагораживают его. Даже лютые звери, когда с ними
обращаются более мягко, утрачивают свою лютость и свирепость.
Поэтому Помпей решил переселить этих людей в местность, на¬
ходящуюся вдали от моря, дать им возможность испробовать пре¬
лесть добродетельной жизни и приучить их жить в городах и об¬
рабатывать землю. Часть пиратов по приказанию Помпея приня¬
ли маленькие и безлюдные города Киликии, население которых
получило добавочный земельный надел и смешалось с новыми
поселенцами. Солы, незадолго до того опустошенные армянским
царем Тиграном, Помпей приказал восстановить и поселил там
много разбойников. Большинству же их он назначил местом
жительства Диму в Ахайе, так как этот город, будучи совершен¬
но безлюдным, обладал большим количеством плодородной земли.
XXIX.	Эти действия Помпея вызвали порицание со стороны
Завистников, а его поступок с Метелл ом не встретил одобрения
даже у близких друзей. Дело в том, что Метелл, родственник
того Метелла, который был товарищем Помпея по командованию
в Испании, был послан на Крит еще до избрания Помпея главно¬
командующим. Остров Крит был тогда вторым после Киликии
средоточием пиратских шаек. Метелл захватил множество пира¬
тов в плен, разрушил их гнезда и самих их велел казнить. Остав¬
шиеся в живых были осаждены Метеллом. Они отправили послан¬
цев к Помпею, умоляя прибыть на остров, так как он-де является
частью подвластной ему земли и во всех отношениях входит
в определенную законом приморскую полосу. Помпей благо¬
склонно выслушал просьбу пиратов и письменно приказал Метел¬
лу прекратить войну. Вместе с тем он повелел городам на Крите
не подчиняться Метеллу и послал туда претором одного из под¬
чиненных ему начальников — Луция Октавия. Последний присо¬
единился к осажденным пиратам и, сражаясь вместе с ними, не
только доставил Помпею неприятности, но и выставил его в смеш¬
ном виде: из зависти и ревности к Метеллу Помпей как бы ссу¬
дил свое имя таким нечестивым и безбожным людям, а своею
славою разрешил прикрываться для защиты и пользоваться как
амулетом. Уже Ахилл, говорят, распаленный жаждой славы, по¬
ступал не как подобает мужу, а как безрассудный юноша, запре¬
щая другим метать стрелы в Гектора:
Славы б не отнял пронзивший, а он бы вторым не явился.
8*
227

А Помпей даже взял под защиту общего врага, заступился за
него, чтобы лишить триумфа полководца, потратившего так много
труда на борьбу с разбойниками. Метелл, однако, не сдал коман¬
дования; он захватил пиратов в плен и подверг их наказанию,
Октавия же с оскорблениями и бранью отпустил из лагеря.
XXX.	Когда в Рим пришло известие, что война с пиратами
окончена, а Помпей на досуге объезжает города, один из народ¬
ных трибунов, Манилий, предложил закон о передаче Помпею
всех провинций и войск, во главе которых стоял Лукулл, с при¬
бавлением Вифинии (где наместником был Глабрион), для войны
с царями Митридатом и Тиграном; за Помпеем должны были
также сохраниться морские силы и командование на море на
прежних условиях. Зта мера была не чем иным, как подчинени¬
ем всей римской державы произволу одного человека. Действи¬
тельно, из провинций, которые он еще не получил в свое распо¬
ряжение на основании прежнего закона, теперь переходили под
его власть Фригия, Ликаония, Галатия, Каппадокия, Киликия,
Верхняя Колхида и Армения вместе с лагерями и войсками, быв¬
шими под начальством Лукулла в войне против Митридата и Ти¬
грана. Этот закон лишал Лукулла славы и наград за совершенные
им подвиги, и он получал преемника скорее для триумфа, чем
для ведения войны. Однако знать не придавала этому большого
значения, хотя и понимала, что Лукулл незаслуженно терпит оби¬
ду,— знатным римлянам была тягостна власть Помпея. Считая
ее настоящей тиранией, они втайне побуждали и ободряли друг
друга противодействовать закону, чтобы не потерять свободы, но
когда наступило время, из страха перед народом все уклонились
от обсуждения и молчали, и только Катул выступил со множест¬
вом доводов против закона и с обвинениями против Манилия; но
так как в Народном собрании ему не удалось никого убедить, то
он обратился к сенату и много раз кричал с ораторского возвы¬
шения, что по примеру предков сенат должен искать гору или
скалу, удалившись на которую он спасет свободу. Все же законо¬
проект был утвержден, как сообщают, всеми трибами, и Помпей
во время своего отсутствия был облечен почти всей полнотой вла¬
сти, чего Сулла добился от государства войной и насилием.
Получив письмо с известием о постановлении Народного со¬
брания, в присутствии друзей, приносивших ему поздравления,
Помпей, говорят, нахмурив брови и хлопнув себя по бедру, ска¬
зал, как бы уже утомленный и недовольный властью: «Увы, что
228

за бесконечная борьба! Насколько лучше было бы остаться одниде:
из незаметных людей — ведь теперь я никогда не избавлюсь от
войн, никогда не спасусь от зависти, не смогу мирно жить в де¬
ревне с женой!» Даже самым близким друзьям Помпея эти ли¬
цемерные слова были неприятны, так как друзья прекрасно пони¬
мали, что раздоры с Лукуллом, разжигавшие его врожденное че¬
столюбие и стремление господствовать, доставляли ему радость.
XXXI.	Действительно, его поступки вскоре показали это.
Помпей всюду издавал распоряжения, созывал воинов, приглашал
к себе подвластных римлянам правителей и царей и, проезжая
через провинции, не оставлял неприкосновенным ни одного указа
Лукулла: он отменял наложенные наказания, отнимал получен¬
ные награды и вообще ревностно старался во всем показать сто¬
ронникам Лукулла, что тот уже не имеет никакой власти. Так
как Лукулл через своих друзей принес жалобу на действия Пом¬
пея, то было решено, чтобы оба полководца встретились. Встреча
произошла в Галатии. Так как оба они были великие полковод¬
цы, прославленные блестящими победами, то их сопровождали
ликторы с пучками прутьев, увитых лавровыми ветвями. Лукулл
прибыл из стран, богатых растительностью и тенистыми деревья¬
ми, Помпей те как раз прошел через безлесную и сухую область.
Когда ликторы Лукулла увидели засохшие и совершенно увяд¬
шие лавры Помпея, они поделились своими свежими лавровыми
ветвями и увенчали ими связки прутьев Помпея. Это происшест¬
вие сочли предзнаменованием того, что Помпей явился, чтобы
похитить славу и плоды побед Лукулла.
Лукулл был старше по консульству и по летам, но Помпей —
выше достоинством, так как имел два триумфа. Впрочем, при
первой встрече они обошлись друг с другом как можно более
вежливо и любезно, прославляли подвиги друг друга и поздрав¬
ляли друг друга с победами. Однако при дальнейших перегово¬
рах, не придя ни к какому справедливому и умеренному согла¬
шению, они стали упрекать друг друга: Помпей упрекал Лукулла
в алчности, а Лукулл его — во властолюбии, и лишь с великим
трудом друзьям удалось прекратить ссору. Лукулл распределил
часть захваченных в Галатии земель и другие награды по своему
усмотрению. Помпей же, расположившись лагерем в некотором
отдалении, запретил повиноваться Лукуллу и отнял у последнего
всех его воинов, кроме тысячи шестисот, которых из-за стропти¬
вого нрава считал для себя бесполезными, а для Лукулла — опас¬
229

ными. Кроме того, открыто издеваясь над подвигами Лукулла,
он говорил, что тот сражался с театральными и призрачными
царями, ему же предстоит борьба с настоящим войском, научив¬
шимся воевать на неудачах, так как Митридат обратился теперь
к коннице, мечам и большим щитам. В ответ на это Лукулл го¬
ворил, что Помпей явился сюда сражаться с тенью войны, он
привык-де, подобно стервятнику, набрасываться на убитых чу¬
жою рукой и разрывать в клочья останки войны. Так, Помпей
приписал еебе победы над Серторием, Лепидом и Спартаком,
которые принадлежали, собственно, Крассу, Метеллу и Катулу.:
Поэтому не удивительно, что человек, который сумел присоеди¬
ниться к триумфу над беглыми рабами, теперь всячески ста¬
рается присвоить себе славу армянской и понтийской войны.
XXXII.	После этого Лукулл уехал, Помпей же, разделив
весь свой флот для охраны моря между Финикией и Боспором,
сам выступил против Митридата. Хотя у царя было тридцать ты¬
сяч человек пехоты и две тысячи конницы, он все же не решался
дать Помпею сраженье. Сначала Митридат расположился лаге¬
рем на сильпо укрепленной и неприступной горе, но покинул
Эту позицию из-за недостатка воды. Гору занял затем Помпей.
Предположив по виду растительности и по характеру горных уще¬
лий, что на этом месте должны быть источники воды, он приказал
прорыть повсюду колодцы, и тотчас в лагере появилась вода
в изобилии; Помпей дивился, как это Митридат за все время
стоянки здесь об этом не догадался. Затем Помпей окружил вра¬
жеский лагерь и стал обносить его валом. Митридат выдерживал
осаду в течение сорока пяти дней, а затем, перебив неспособных
носить оружие и больных, незаметно бежал с лучшей частью
своего войска. Помпей, однако, настиг царя на Бвфрате и уст¬
роил свой лагерь рядом. Боясь, как бы Митридат не успел рань¬
ше него переправиться через Евфрат, Помпей в полночь по¬
строил войско в боевой порядок и выступил. В это время Мит-
ридату, как передают, было видение, раскрывшее ему будущее.
Царю показалось, будто он плывет с попутным ветром по Евксин-
скому понту и, находясь уже в виду Боспора, приветствует своих
спутников как человек, радующийся надежному и верному спа¬
сению. Но вдруг царь увидел, что, всеми покинутый, он носится
по волнам на жалком обломке судна. Когда Митридат находился
еще под впечатлением сна, пришли друзья, подняв его, сообщили
о приближении Помпея. Необходимо было принять меры для за¬
230

щиты лагеря, и начальники вывели войско, выстроив его в боевой
порядок. Помпей же, заметив приготовления врагов, опасался
пойти на такое рискованное дело, как битва в темноте, считая,
что достаточно только окружить врагов со всех сторон, чтобы
они не могли бежать; днем же он надеялся неожиданно напасть
на царя, несмотря на превосходство его сил. Но старшие началь¬
ники войска Помпея пришли к нему с настоятельной просьбой
и советом немедленно начать атаку. Действительно, мрак не был
непроницаемым, так как луна на ущербе давала еще достаточно
света, чтобы различать предметы. Это-то обстоятельство как раз
и погубило царское войско. Луна была за спиною у нападавших
римлян, и, так как она уже заходила, тени от предметов, вытя¬
гиваясь далеко вперед, доходили до врагов, которые не могли
правильно определить расстояние. Враги думали, что римляне
достаточно близко от них, и метали дротики впустую, никого не
поражая. Когда римляне это заметили, они с криком устреми¬
лись на врагов. Последние уже не решались сопротивляться, и
римляне стали убивать охваченных страхом и бегущих воинов;
врагов погибло больше десяти тысяч, лагерь их был взят. Сам
Митридат в начале сраженья вместе с отрядом из восьмисот
всадников прорвался сквозь ряды римлян, однако отряд этот
быстро рассеялся, и царь остался всего лишь с тремя спутника¬
ми. Среди них находилась его наложница Гипсикратия, всегда
проявлявшая мужество и смелость, так что царь называл ее Гип-
сикратом. Наложница была одета в мужскую персидскую одеж¬
ду и ехала верхом; она не чувствовала утомления от долгого
пути и не уставала ухаживать за царем и его конем, пока, на¬
конец, они не прибыли в крепость Синору, где находилось мно¬
жество царских сокровищ и драгоценностей. Митридат взял от¬
туда драгоценные одежды и роздал их тем, кто собрался снова
вокруг него после бегства. Каждого из своих друзей царь снаб¬
дил смертоносным ядом, чтобы никто против своей воли не по¬
пался в руки врагов. Отсюда Митридат направился в Армению
к Тиграну. Но после того как Тигран отказал ему в убежище
и даже объявил награду в сто талантов за его голову, Митридат,
миновав истоки Евфрата, продолжал свое бегство через Колхиду*
XXXIII.	Между тем Помпей совершил вторжение в Армению,
куда его приглашал молодой Тигран. Последний уже восстал
против своего отца и встретил Помпея у реки Араке. Эта река
начинается в той же местности, что и Евфрат, но, поворачивая
23J

на восток, впадает в Каспийское море. Помпей и молодой Тигран
шли вперед, захватывая города, встречавшиеся на пути. Однако
царь Тигран, совсем недавно разбитый Лукуллом, узнав о мягком
и добром характере Помпея, впустил римский караульный отряд
в свой дворец, а сам в сопровождении друзей и родственников
отправился к Помпею, чтобы отдаться в его руки. Когда царь
верхом прибыл к лагерю, двое ликторов Помпея, подойдя к нему,
велели сойти с коня и идти пешком, так как никогда в римском
лагере не видели ни одного всадника. Тигран повиновался и
даже, отвязав свой меч, передал им. Наконец, когда царь пред¬
стал перед Помпеем, он снял свою китару, намереваясь сложить
ее к ногам полководца и, что самое постыдное, упасть перед ним
на колени. Помпей, однако, успел схватить царя за правую руку
и привлечь к себе. Затем он усадил его рядом с собой, а сына
по другую сторону. Он объявил царю, что виновник всех прежних
его несчастий — Лукулл, который отнял у него Сирию, Финикию,
Киликию, Галатию и Софену. Землями же, которые еще оста¬
лись у него, пусть он владеет, выплатив римлянам за нанесенную
обиду семь тысяч талантов, а царем в Софене будет его сын.
Эти условия Тигран охотно принял, и тогда римляне приветство¬
вали его, как подобает царю, а Тигран, чрезвычайно обрадован¬
ный, обещал дать каждому воину по полмины серебра, центурио¬
ну — по десяти мин, трибуну — по таланту. Сын, напротив, силь¬
но досадовал и, когда его пригласили на угощенье, заявил, что не
нуждается в таких почестях со стороны Помпея, ибо может най¬
ти себе другого римлянина. Тогда Помпей велел наложить на
него оковы и содержать в тюрьме для триумфа. Немного спустя
Фраат, царь парфян, прислал к Помпею послов, требуя выдачи
молодого Тиграна как своего зятя и предлагая считать границей
обеих держав Евфрат. Помпей отвечал, что Тигран больше род¬
ственник отцу, чем тестю, а что касается границы, то она будет
установлена по справедливости.
XXXIV.	Затем Помпей оставил Афрания для охраны Арме¬
нии, а сам, не видя иного выхода, направился преследовать
Митридата через земли, населенные кавказскими племенами. Са¬
мые многочисленные из этих племен — альбаны и иберы; область
иберов простирается до Мосхийских гор и Евксинского понта,
а альбаны живут к востоку до Каспийского моря. Альбаны спер¬
ва согласились пропустить Помпея через их страну. По, когда
зима застигла римское войско в этой земле и римляне справляли
232

праздник Сатурналий, альбаны, собравшись числом не менее со¬
рока тысяч, переправились через реку Кирн и напали на них.
Река Кирн берет начало с Иберийских гор, принимает в себя
Араке, текущий из Армении, и затем впадает двенадцатью устья¬
ми в Каспийское море. Некоторые, однако, утверждают, что Кирн
не сливается с Аряксом, но сам по себе, хотя и очень близко от
Аракса, впадает в то же море.
Помпей спокойно позволил варварам совершить переправу,
хотя мог воспрепятствовать ей. Затем он напал на врагов и обра¬
тил их в бегство, многих перебив. Когда царь альбанов через по¬
слов попросил пощады, Помпей простил ему обиду и, заключив
мир, двинулся против иберов. Последние не уступали по числен¬
ности альбанам, но были гораздо воинственнее; они горели же¬
ланием показать свою преданность Митридату и прогнать Пом¬
пея. Иберы не были подвластны ни мидийцам, ни персам; им
удалось даже избежать власти македонян, так как Александр
слишком быстро должен был отступить из Гиркании. Однако
Помпей разгромил и их в большом сражении, перебив девять
тысяч и взяв в плен больше десяти тысяч человек. После этого
он вторгся в Колхиду. Здесь на реке Фасид его встретил Серви-
лий во главе флота, который охранял Евксинский понт.
XXXV.	Преследование Митридата, который скрылся в области
племен, живущих на Боспоре и вокруг Меотиды, представляло
большие затруднения. Кроме того, Помпей получил известие
о новом бунте альбанов. В раздражении и гневе Помпей повернул
назад, против них; он снова перешел реку Кирн — с трудом и
подвергая войско опасности, ибо варвары возвели на реке длин¬
ный частокол. Так как ему предстоял долгий и мучительный путь
по безводной местности, он приказал наполнить водой десять
тысяч бурдюков. Выступив против врагов, Помпей нашел их
у реки Абант уже построившимися в боевой порядок. Войско
варваров состояло из шестидесяти тысяч пехотинцев и двена¬
дцати тысяч всадников; однако большинство воинов было плохо
вооружено и одето в звериные шкуры. Во главе войска стоял
брат царя по имени Косид; он, как только дело дошло до руко¬
пашной, напав на Помпея, метнул в него дротик и попал в створ¬
ку панциря. Помпей же, пронзив его копьем, убил на месте.
В этой битве, как передают, на стороне варваров сражались так¬
же амазонки, пришедшие с гор у реки Термодонт. Действительно,
после битвы, когда римляне стали грабить тела убитых варваров,
233

им попадались щиты и котурны амазонок, однако ни одного
трупа женщины не было замечено. Амазонки живут в той части
Кавказа, что простирается до Гирканского моря, однако они не
граничат с альбанами непосредственно, но между ними обитают
гелы и леги. С этими племенами они ежегодно встречаются на
реке Термодонт и проводят с ними вместе два месяца, а затем
удаляются в свою страну и живут там сами по себе, без мужчин.
XXXVI.	После этой битвы Помпей намеревался пройти до
Каспийского моря, но вынужден был повернуть назад из-за мно¬
жества ядовитых пресмыкающихся, хотя находился от моря на
расстоянии всего трех дней пути. Затем он отступил в Малую
Армению. Царям элимеев и мидийцев в ответ на их посольства Пом¬
пей отправил дружественные послания. Против парфянского царя,
который совершил вторжение в Гордиену и разорял подвластные
Тиграну племена, Помпей послал войско во главе с Афранием,
Последний изгнал парфян и преследовал их вплоть до Арбелитиды,
Из всех захваченных в плен наложниц Митридата Помпей не
сошелся ни с одной, но всех их отослал к родителям и родствен¬
никам. Ведь большинство их были дочери полководцев и прави¬
телей. Только Стратоника, которая имела наибольшее влияние
на царя и которая управляла одной из крепостей с самыми бо¬
гатыми сокровищами, была, по-видимому, дочерью какого-то ста¬
рого и бедного арфиста. Играя на арфе однажды во время ужи¬
на, она сразу произвела на Митридата столь сильное впечатле¬
ние, что, забрав ее с собою, он отправился в опочивальню, а ста¬
рика отослал домой, раздраженного тем, что у него не спросили
в вежливой форме разрешения. Однако, проснувшись на следую¬
щее утро, отец увидел в своей комнате столы с серебряными
и золотыми кубками и толпу слуг, евнухов и мальчиков, протя¬
гивавших ему драгоценные одежды, перед дверью стоял конь,
украшенный роскошной сбруей, подобно коням, принадлежащим
друзьям царя. Полагая, что это шутка, что над ним издеваются,
старик собирался уже выбежать за дверь, но слуги задержали
его, объявив, что царь подарил ему большой дом недавно умер¬
шего богача и эти дары — только начатки и малый образец
остального добра и сокровищ, которые его ожидают. В конце
концов, насилу поверив своему счастью и надев на себя пурпур¬
ную одежду, старик вскочил на коня и поскакал по городу с кри¬
ком: «Все это мое!» Людям, которые смеялись над ним, он го¬
ворил, что не этому должны они удивляться, а тому, что он,
234

обезумев от радости, не бросает в них камнями. Такой-то вот
породы и крови была Стратоника. Она не только передала Пом¬
пею крепость, но и поднесла много подарков; из них Помпей
принял лишь те, которые могли служить украшением храмов или
годились для его триумфа, всем же остальным велел ей владеть
на здоровье. Также он передал квесторам для государственного
казначейства ложе, стол и трон—все из золота, которые ему
прислал царь иберов с просьбою принять в дар.
XXXVII. В Новой крепости Помпей нашел тайные записи
Митридата и прочел их не без удовольствия, так как в них со¬
держалось много сведений, объясняющих характер этого царя.
Это были воспоминания, из которых явствовало, что царь среди
многих других отравил и собственного сына Ариарафа, а также
Алкея из Сард за то, что тот победил его на конских ристаниях.
Кроме того, там находились толкования сновидений, которые
видел сам царь и некоторые из его жен; затем непристойная пе¬
реписка между ним и Монимой. По словам Феофана, среди бу¬
маг была найдена записка Рутилия, побуждающая царя к избие¬
нию римлян в Азии. Большинство писателей разумно считает это
Злостной выдумкой Феофана, который ненавидел Рутилия, может
быть, из-за того, что тот представлял по характеру полную ему
противоположность; возможно также, что Феофан хотел оказать
услугу Помпею, отца которого Рутилий изобразил в своей исто¬
рии величайшим негодяем.
XXXVIII. Из Новой крепости Помпей прибыл в Амис. Здесь
под влиянием своего безмерного честолюбия он совершил по¬
ступки, достойные порицания. Ведь прежде он сам издевался
над Лукуллом за то, что тот — хотя враг не был еще добит —
раздавал награды и почести, как обычно делают победители по
окончании войны. А теперь — хотя Митридат еще был владыкой
на Боспоре и располагал боеспособным войском — Помпей сам
поступал точно так же: распоряжался провинциями (как будто
с врагом уже было покончено) и раздавал награды, когда к нему
во множестве являлись полководцы и властители; он наградил
и двенадцать варварских царьков. В угоду последним Помпей
не захотел в ответной грамоте парфянскому царю обратиться
к нему, величая титулом «царь царей», как это делали при об¬
ращении остальные.
Теперь им овладело бурное стремление захватить Сирию и
проникнуть через Аравию к Красному морю, чтобы победоносно
235

достигнуть Океана, окружающего со всех сторон обитаемый мир.
Ведь и в Африке он первый дошел с победой до Внешнего моря,
и в Иберии сделал Атлантический океан границей римской дер¬
жавы, а незадолго до того, преследуя альбанов, едва не дошел
до Гирканского моря. Итак, Помпей решил снова выступить
с войском, чтобы замкнуть Красным морем круг своих походов;
кроме того, он видел, что к Митридату трудно подступиться с ору¬
жием и что при бегстве он опаснее, чем в сражении. (XXXIX.)
Объявив, что он обречет царя в жертву врагу более страшному,
чем он сам,— голоду, Помпей своим флотом преградил путь ку¬
печеским кораблям в Боспор. Тем, кто будет пойман при попытке
прорвать заслон, было объявлено наказание — смертная казнь.
Затем во главе большей части войска Помпей выступил в по¬
ход. Найдя еще не погребенные тела тех, кто пал во главе
с Триарием в несчастном сраженье с Митридатом, Помпей при¬
казал похоронить их всех с почетом и пышностью (это упуще¬
ние Лукулла, видимо, особенно возбудило против него ненависть
воинов). Афраний подчинил обитавших у подножья Амана ара¬
бов, а сам Помпей между тем спустился в Сирию и под предло¬
гом отсутствия в ней законных царей объявил эту страну про¬
винцией и достоянием римского народа. Помпей покорил также
Иудею и захватил в плен царя Аристобула. Что касается горо¬
дов, то многие он основал, а многие освободил, подвергая нака¬
занию тиранов, захвативших их. Больше всего времени он посвя¬
щал разбирательству судебных дел, улаживая споры городов и
царей. Куда он сам не мог прибыть, он посылал своих друзей.
Так, он послал трех посредников и третейских судей к армянам
и парфянам, которые попросили его решить их спор об одной
области. Действительно, слава его могущества была велика, но
не меньшей была и слава его справедливости и милосердия. Эта
его слава покрывала большинство проступков его друзей и дове¬
ренных лиц, так как по натуре он был не способен обуздывать
или карать провинившихся. Сам же он оказывал такой ласковый
прием всем, кто имел с ним дело, что обиженные легко забывали
и прощали алчность и грубость его помощников.
XL. Первым и самым влиятельным любимцем Помпея был
вольноотпущенник Деметрий, молодой человек, весьма неглупый,
однако слишком злоупотреблявший своим счастливым положе¬
нием. О нем передают такие рассказы. Философ Катон, будучи
еще юношей, но уже заслужив великое уважение за доблесть
236

и высокие качества духа, в отсутствие Помпея приехал в Антио¬
хию с целью осмотреть город. Сам он, как обычно, ходил пеш¬
ком, а сопровождавшие его друзья ехали верхом. Перед город¬
скими воротами Катон заметил толпу людей в белых одеждах;
вдоль дороги по одной стороне стояли рядами юноши, по дру¬
гой — мальчики. Это обстоятельство сильно раздосадовало Като¬
на, так как он решил, что все это устроено в его честь, из уваже¬
ния к нему, хотя он вовсе не нуждался ни в чем подобном. Он
предложил, однако, друзьям спешиться и идти вместе с ним,;
Когда они подошли ближе, их встретил распорядитель церемо¬
нии с венком на голове и жезлом и осведомился у них, где они
оставили Деметрия и когда он изволит прибыть. Друзей Катона
стал разбирать смех. Сам же Катон, воскликнув: «О несчастный
город!», прошел мимо, ничего не ответив на вопрос. Впрочем,
Помпей смягчал ненависть окружающих к Деметрию тем, что
и сам безропотно переносил дерзости вольноотпущенника. Дей¬
ствительно, как передают, на пирах у Помпея, когда хозяин сам
еще ожидал и принимал других гостей, Деметрий зачастую уже
с важностью возлежал за столом, закутавшись в тогу по самые
уши. Еще до своего возвращения в Италию он приобрел велико¬
лепные дома в предместьях Рима, редкостной красоты места для
прогулок и увеселений и дорогостоящие сады, которые обычно
называли Деметриевыми. Напротив, сам Помпей вплоть до своего
третьего триумфа жил умеренно и неприхотливо. Впоследствии,
когда он воздвиг римлянам прекрасный и знаменитый театр, он
велел пристроить для себя дом — как бы в дополнение к театру;
Этот дом был лучше прежнего, но все лее до того скромный, что
тот, кто стал его владельцем после Помпея, войдя в дом впервые,
с удивлением спросил: «Где же обедал Помпей Магн?» Так рас¬
сказывают об этом.
XLI. Царь петрейских арабов сначала ни во что не ставил
римлян, а теперь в сильном испуге отправил Помпею послание,
извещая о своей готовности во всем ему подчиниться. Желая
укрепить такое настроение царя, Помпей двинулся к Петре.
Многие порицали Помпея за этот поход, считая его лишь предло¬
гом для отказа от преследования Митридата, и требовали, чтобы
Помпей обратился теперь против этого старинного врага, вновь
воспрянувшего духом и собиравшего силы. Как сообщали, Мит¬
ридат готовился вести свое войско в Италию через земли скифов
и пеонийцев. Однако Помпей полагал, что ему будет легче раз¬
257

бить войско Митридата в открытом бою, чем захватить его в бег¬
стве; поэтому он не желал напрасно тратить силы на преследо¬
вание врага и проводил другие военные начинания, умышленно
замедляя ход событий. Сама судьба счастливо разрешила это
затруднение. Когда Помпею оставалась лишь небольшая часть
пути до Петры и на этот день уже был разбит лагерь, а Помпей
упражнялся близ него в верховой езде, прибыли гонцы из Понта
с радостной вестью. Об этом можно было судить по наконечни¬
кам их копий, которые были обвиты лаврами. Лишь только вои¬
ны заметили лавры, они стали собираться к Помпею. Последний
хотел сперва закончить свои упражнения, но воины начали кри¬
чать и так настоятельно требовали, чтобы он прочитал донесе¬
ния, что он, соскочив с коня, отправился с ними в лагерь. В ла¬
гере не было готового возвышения для полководца, и даже по¬
ходного не успели соорудить (его обычно складывают из плот¬
ных кусков дерна), но воины поспешно, с чрезмерным усердием
стащили в одно место вьючные седла и сделали из них возвы¬
шение. Помпей поднялся на него и сообщил воинам о смерти
Митридата, который покончил с собой, после того как его соб¬
ственный сын Фарнак поднял против него восстание. Фарнак
овладел всем, что принадлежало его отцу, и написал Помпею»
что он сделал это ради него и римского народа.
XLII. Эта весть, как и следовало ожидать, чрезвычайно об¬
радовала войско; воины приносили жертвы и устраивали угоще¬
ния, как будто в лице Митридата погибли десятки тысяч врагов*
Помпей счастливо закончил теперь все свои дела и походы, хотя
и не надеялся, что это произойдет так легко, и тотчас возвра¬
тился из Аравии, Затем, быстро проследовав через лежащие по
пути провинции, он прибыл в Амис, где нашел множество при¬
сланных Фарнаком подарков и многочисленные трупы членов
царской семьи. Среди них находился и труп самого Митридата,
который трудно было опознать (потому что слуги при бальзами¬
ровании забыли удалить мозг); однако те, кому поручили произ¬
вести осмотр, опознали царя по шрамам. Что касается Помпея,
то он не решился посмотреть на тело Митридата, но, чтобы уми¬
лостивить гнев карающего божества, тотчас велел отослать труп
в Синопу. Однако Помпей с удивлением рассматривал одежды,
которые носил царь, и его великолепное драгоценное оружие.
Ножны от меча Митридата стоимостью в четыреста талаптов не¬
кий Публий украл и продал Ариарату, а изумительной работы
258

китару Гай, выросший с Митридатом, тайно передал сыну Суллы
Фавсту, который его об этом просил, Но Помпей тогда ничего
не узнал, Фарнак же открыл пропажу и наказал похитителей.
Устроив и приведя в порядок азиатские дела, Помпей с не¬
обычайной пышностью направился в обратный путь. По прибытии
в Митилену он объявил город свободным ради Феофана и присут¬
ствовал там на учрежденном в старину состязании поэтов, един¬
ственной темой которого в тот раз было прославление его подви¬
гов. Театр в Митилене так понравился Помпею, что он велел
снять план его, чтобы построить в Риме подобное же здание, но
большего размера и более великолепное. На Родосе он слушал
выступления всех софистов и подарил каждому по таланту. Поси¬
доний записал свою лекцию об изобретении вообще, читанную
им в присутствии Помпея и направленную против ритора Герма-
гора. В Афинах Помпей выказал подобную же щедрость по от¬
ношению к философам; на восстановление города он пожертво¬
вал пятьдесят талантов. Он надеялся возвратиться в Италию
с такой славой, какой не стяжал до него ни один человек, и
страстно желал, чтобы его семья встретила его с такими же чув¬
ствами, какие он сам питал к ней. Однако божество всегда рев¬
ниво старается примешивать к блестящим и великим дарам судь¬
бы некоторую частицу невзгод; оно уже давно подстерегало
Помпея, готовясь испортить ему счастливое возвращение. Супруга
Помпея — Муция — в его отсутствие нарушила супружескую вер¬
ность. Пока Помпей находился далеко, он не обращал внимания на
доходившие до него слухи, но теперь, вблизи Италии, видимо,
имея время более тщательно обдумать дело, он послал Муции раз¬
водное письмо. Ни тогда, ни впоследствии он не объяснил при¬
чины развода; причина эта названа Цицероном в его письмах.
XLIII. В Риме шли о Помпее всевозможные слухи, и еще до
его прибытия поднялось сильное смятение, так как опасались,
что он поведет тотчас свое войско на Рим и установит твердое
единовластие. Красе, взяв с собой детей и деньги, уехал из Ри¬
ма, оттого ли, что он действительно испугался, или, скорее, же¬
лая дать пищу клевете, чтобы усилить зависть к Помпею. Пом¬
пей же тотчас по прибытии в Италию собрал на сходку своих
воинов. В подходящей к случаю речи он благодарил их за вер¬
ную службу и приказал разойтись по домам, помня о том, что
нужно будет вновь собраться для его триумфа. После того как
войско таким образом разошлось и все узнали об этом, случи¬
239

лось нечто совершенно неожиданное. Жители городов видели,
как Помпей Магн без оружия, в сопровождении небольшой сви¬
ты, возвращается как будто из обычного путешествия. И вот из
любви к нему они толпами устремлялись навстречу и провожали
его до Рима, так что он шел во главе большей силы, чем та,
которую он только что распустил. Если бы он задумал совер¬
шить государственный переворот, для этого ему вовсе не нужно
было бы войска.
XLIV. Так как закон не разрешал триумфатору перед триум¬
фом вступать в город, то Помпей послал сенату просьбу оказать
ему услугу и отложить выборы консулов, чтобы он мог своим
присутствием содействовать избранию Пизона. Катон выступил
против этого, и план Помпея на этот раз не удался. Помпей удив¬
лялся смелости и настойчивости, с какими этот человек, один,
открыто выступил в защиту права, и пожелал любым способом
привлечь его на свою сторону. У Катона было две племянницы,
и Помпей намеревался сам жениться на одной, а. другую дать
в жены своему сыну. Катон, однако, заподозрил здесь хитрость,
поняв, что его хотят некоторым образом подкупить. Но его се¬
стра и жена досадовали на то, что он отверг свойство с Помпеем
Магном. Между тем Помпей, желая сделать консулом Афрания,
роздал за него много денег по центуриям, и граждане приходили
за деньгами в сады Помпея. Дело это получило огласку, и Пом¬
пей стал подвергаться нападкам за то, что высшую должность,
которой сам добился своими великими деяниями, сделал продаж¬
ной для тех, кто не мог завоевать ее доблестью. Катон сказал
тогда своим женщинам: «Этот позор должны будут разделить те,
кто вступит в родство с Помпеем». И женщины согласились, что
Катон лучше их судит о том, что прилично и что подобает.
XLV, Триумф Помпея был столь велик, что, хотя и был рас¬
пределен на два дня, времени не хватило и многие приготовле¬
ния, которые послужили бы украшению любого другого велико¬
лепного триумфа, выпали из программы зрелища. На таблицах,
которые несли впереди, были обозначены страны и народы, над
которыми справлялся триумф: Понт, Армения, Каппадокия, Паф-
лагония, Мидия, Колхида, иберы, альбаны, Сирия, Киликия, Месо¬
потамия, племена Финикии и Палестины, Иудея, Аравия, а также
пираты, окончательно уничтоженные на суше и на море. В этих
странах было взято не менее тысячи крепостей и почти девять¬
сот городов, у пиратов было захвачено восемьсот кораблей, три¬
240

дцать девять опустошенных городов были заселены вновь. Кро¬
ме того, на особых таблицах указывалось, что доходы от податей
составляли до сих пор пятьдесят миллионов драхм, тогда как за¬
воеванные им земли принесут восемьдесят пять миллионов. Пом¬
пей внес в государственную казну чеканной монеты и серебря¬
ных и золотых сосудов на двадцать тысяч талантов, не считая
того, что он роздал воинам, причем получившему самую мень¬
шую долю досталось тысяча пятьсот драхм. В триумфальной про¬
цессии, не считая главарей пиратов, вели как пленников сына
Тиграна, царя Армении, вместе с женой и дочерью, жену самого
Тиграна, 3°еиму, царя иудеев Аристобула, сестру Митридата,
пятерых его детей и скифских жен; затем вели заложников, взя¬
тых у альбанов, иберов и царя Коммагены. Было выставлено мно¬
жество трофеев, в целом равное числу побед, одержанных самим
Помпеем и его полководцами. Но что больше всего принесло
славы Помпею, что ни одному римлянину еще не выпадало на
долю — это то, что свой третий триумф он праздновал за победу
над третьей частью света. До него и другие трижды справляли
триумф, но Помпей получил первый триумф за победу над Афри¬
кой, второй — над Европой, а этот последний ;— над Азией, так
что после трех его триумфов создавалось впечатление, будто он
некоторым образом покорил весь обитаемый мир.
XLVI. Помпею тогда не было еще, как утверждают писатели,
во всем сравнивающие и сближающие его с Александром, три¬
дцати четырех лет; в действительности же возраст его прибли¬
жался к сорока. Каким счастьем было бы для него как раз тогда
окончить свою жизнь, когда ему еще сопутствовала Александ¬
рова удача. Вся остальная его жизнь приносила ему либо успе¬
хи, навлекавшие на него зависть и ненависть, либо непоправи¬
мые несчастья. Действительно, свое влияние в государстве, при¬
обретенное благодаря собственным заслугам, он употреблял на
пользу других людей, и употреблял недостойным образом; так,
способствуя усилению других, он наносил ущерб своему доброму
имени и незаметно был сломлен собственной силой и величием.
Когда в руки неприятеля попадают ключевые позиции в городе,
они умножают вражескую мощь,— подобным образом Цезарь, обя¬
занный своим возвышением в государстве влиянию Помпея, совер¬
шенно уничтожил того самого человека, благодаря которому одер¬
жал верх над остальными. Произошло это следующим образом.
После возвращения из Азии Лукулла, смертельно оскорблен¬
244

ного Помпеем, сенат не только устроил Лукуллу торжественный
прием, но и стал побуждать его к государственной деятельности,
чтобы с его помощью ограничить влияние Помпея, который так¬
же был уже в Риме. Лукулл, правда, растерял свой пыл и охла¬
дел к государственной деятельности, предавшись удовольствиям
и развлечениям праздности и богатства. Тем не менее он напал
на Помпея и принялся так настойчиво защищать свои распоря¬
жения в Азии, которые Помпей отменил, что при поддержке
Катона достиг в сенате полной победы.: Потерпев поражение и
теснимый в сенате, Помпей был вынужден прибегнуть к помощи
народных трибунов и связаться с мальчишками. Самый отвра¬
тительный и наглый из них, Клодий, охотно пойдя навстречу
Помпею, поставил его в полную зависимость от народа. Клодий
заставлял Помпея, вопреки его достоинству, бегать за собой по
форуму и пользовался его поддержкой, чтобы придать вес зако¬
нопроектам, которые он предлагал, и речам, которые он произ¬
носил, желая лестью снискать расположение толпы. Кроме того,
словно обществом своим он не позорил, но благодетельствовал
Помпея, Клодий требовал еще награды, которую впоследствии и
получил,— Помпей принес ему в жертву Цицерона, который был
другом Помпея и очень часто оказывал ему услуги на государст¬
венном поприще. Когда Цицерон в минуту опасности обратился
за помощью к Помпею, последний даже не принял его, по, при¬
казав закрыть двери перед всеми, кто приходил к нему, сам
ушел через другой выход. Цицерону пришлось тогда из страха
перед судебным процессом тайно покинуть Рим.
XLVII. В это время Цезарь по возвращении в Рим после пре-
туры предпринял такой ход, который в тот момент стяжал ему
горячую любовь сограждан, а впоследствии доставил огромную
власть, Помпею же и самому государству нанес тяжелейший
ущерб. Цезарь стал добиваться своего первого консульства. Не¬
согласия между Помпеем и Крассом, если бы Цезарь присоеди¬
нился к одному из них, сразу делали его врагом другого. Имея
это в виду, Цезарь попытался примирить обоих государственных
деятелей—дело само по себе прекрасное, мудрое и отвечающее
интересам государства, но затеянное с дурным намерением и
проведенное с тонким коварством. До сих пор разделенное на две
части могущество, как груз на корабле, выравнивало крен и под¬
держивало равновесие в государстве. Теперь же могущество со¬
средоточилось в одном пункте и сделалось настолько неодолимым,
242

что опрокинуло и разрушило весь существующий порядок вещей.;
Поэтому Катон в ответ на утверждение, что республику ниспро¬
вергла возникшая впоследствии вражда между Цезарем и Пом¬
пеем, заявил, что ошибаются те, кто считает причиной гибели
республики это последнее обстоятельство. Действительно, не раз¬
доры, не вражда этих государственных деятелей, а их объедине¬
ние и дружба принесли республике первейшее и величайшее
несчастье.
Цезарь был избран консулом и тотчас в угоду беднякам и
неимущим внес законопроект об основании колоний и раздаче
земель; тем самым он нарушил достоинство своего сана, превра¬
тив консульство в своего рода трибунат. Когда товарищ Цезаря
по должности, Бибул, воспротивился его намерениям, а Катон
старался всемерно помочь Бибулу, Цезарь просто выпустил на
ораторское возвышение Помпея и, обратившись к нему, спросил,
одобряет ли тот внесенные им законопроекты. Когда последовал
утвердительный ответ, Цезарь продолжал: «Итак, если кто-нибудь
вздумает насилием помешать законопроекту, придешь ли ты на
помощь народу?»—«Конечно,— ответил Помпей,— против тех,
кто угрожает мечом, я выступлю с мечом и щитом». Ничего бо¬
лее грубого Помпей, кажется, до этого дня еще не говорил и не
совершал. Поэтому в оправдание Помпея говорили, что эти слова
сорвались у него с языка сгоряча. Однако последующие события
ясно показали, что Помпей совершенно подчинился Цезарю. Дей¬
ствительно, вопреки всем ожиданиям, Помпей женился на Юлии,
дочери Цезаря, уже обрученной с Цепионом и собиравшейся
выйти замуж через несколько дней. Чтобы смягчить гнев Цепио-
на, Помпей обещал ему в жены собственную дочь, хотя она тоже
была ранее обручена с Фавстом, сыном Суллы. Сам Цезарь же¬
нился на Кальпурнии, дочери Пизона.
XLVIII. После этого Помпей наполнил Рим своими воинами
и вершил все дела путем открытого насилия. Так, его воины
внезапно напали на Бибула, когда тот спускался на форум вме¬
сте с Лукуллом и Катоном, и переломали прутья его ликторов;
кто-то из них высыпал на голову Бибула корзину с навозом;
двое народных трибунов, его сопровождавшие, были ранены.
Очистив таким образом форум от своих противников, Цезарь и
Помпей утвердили закон о распределении земель. Соблазненный
Этим законом, народ сделался сговорчивым и склонным прини¬
мать всякое их предложение; теперь он вовсе не вникал ни во
243

что, но молчаливо одобрял их законопроекты. Таким образом бы¬
ли утверждены распоряжения Помпея, из-за которых у него шел
спор с Лукуллом. Цезарю же были предоставлены Галлия по эту
и по ту стороны Альп и Иллирия, а также четыре полных легиона
сроком на пять лет; консулами на следующий год были выбраны
Пизон, тесть Цезаря, и Габиний, один из наиболее отвратитель¬
ных льстецов Помпея. Во время этих событий Бибул сидел вза¬
перти в своем доме; в течение восьми месяцев он не появлялся
для выполнения своих обязанностей консула, а лишь издавал
указы, полные злобных обвинений против его противников —
Помпея и Цезаря. Что касается Катона, то он, словно одержимый
пророческим наитием, предвещал в сенате предстоящую судьбу
республики и самого Помпея. Лукулл же, устав от борьбы, жил
на покое, как человек, уже не способный больше к государствен¬
ной деятельности. По этому поводу Помпей заметил, что старику
предаваться роскоши подобает еще меньше, чем заниматься госу¬
дарственными делами. Тем не менее и сам Помпей быстро расте¬
рял свою энергию, ухаживая за молодой женой; он посвящал ей
большую часть своего времени, проводя вместе с нею целые дни
в загородных именьях и садах и вовсе не обращая внимания на
то, что творилось на форуме. Клодий, бывший тогда народным
трибуном, стал относиться к нему пренебрежительно и позволил
себе весьма наглые поступки. Так, он изгнал из Рима Цицерона
и послал Катона на Кипр под предлогом ведения войны на этом
острове. Видя, что народ всецело ему предан, потому что он во
всем угождает народу, Клодий сразу же после отъезда Цезаря
в Галлию сделал попытку отменить некоторые распоряжения
Помпея. Он захватил пленного Тиграна и держал его в своем до¬
ме, а затем возбудил судебные процессы против друзей Помпея,
чтобы испробовать, какова сила влияния Йомпея. В конце кон¬
цов, когда Помпей лично выступил на одном из таких процессов,
Клодий в окружении толпы бесстыдных негодяев поднялся на
возвышение и задал такие вопросы: «Кто разнузданный тиран?
Кто этот человек, ищущий человека? Кто почесывает одним паль¬
цем голову?» На каждый вопрос толпа громко и стройно, словно
хорошо обученный хор, выкрикивала, едва лишь Клодий встря¬
хивал краем тоги,—«Помпей».
XLIX. Эти нападки, конечно, сильно огорчали Помпея, кото¬
рый не привык подвергаться поношениям и был совершенно не¬
опытен в подобного рода борьбе. Однако еще больше он опеча¬
244

лился, узнав, что сенат злорадствует по поводу нанесенных ему
оскорблений, считая его наказанным за предательство по отно¬
шению к Цицерону. Между тем на форуме дело дошло до драки,
причем несколько человек было ранено, а одного из рабов Кло-
дия поймали с обнаженным мечом при попытке пробраться
к Помпею сквозь толпу обступивших его людей. Помпей, бояв¬
шийся наглых выходок и злословия Клодия, воспользовался
Этим предлогом, чтобы больше не появляться на форуме, пока
Клодий оставался в своей должности. Все это время Помпей не
выходил из своего дома, обсуждая с друзьями, как бы смягчить
гнев сената и лучших граждан против него. Куллеон советовал
ему развестись с Юлией и, порвав с Цезарем, перейти на сто¬
рону сената. Помпей отверг этот совет, а принял предложение
тех, кто желал возвращения Цицерона, заклятого врага Клодия,
человека, пользовавшегося величайшим расположением сената.
Во главе сильного отряда Помпей проводил на форум брата Ци¬
церона, и тот обратился к народу с просьбой за изгнанника;
после схватки, в которой было множество раненых и даже не¬
сколько убитых, Помпею удалось одолеть Клодия. Возвратившись
законным порядком из изгнания, Цицерон не только сразу же
примирил Помпея с сенатом, но, выступив в пользу хлебного
закона, снова сделал Помпея до некоторой степени владыкой
всех земель и морей, принадлежавших римлянам. Ибо власти и
надзору Помпея были подчинены гавани, торговые центры, про¬
дажа зерна — одним словом, вся деятельность мореходов и зем¬
ледельцев. Клодий обвинял Помпея, доказывая, что этот закон
внесен не из-за нехватки хлеба, а наоборот, нехватка искусствен¬
но вызвана, чтобы провести закон и чтобы новые полномочия
опять оживили как бы парализованную силу Помпея. Другие ви¬
дели во всем этом хитрую выдумку консула Спинтера, который
желал облечь Помпея высшей властью для того, чтобы его са¬
мого послали на помощь царю Птолемею. Однако народный три¬
бун Каниний предложил законопроект, по которому Помпей дол¬
жен был без военной силы, а только с двумя ликторами прими¬
рить александрийцев с царем. Помпей, видимо, был доволен
этим предложением, сенат же отверг его под тем благовидным
предлогом, что он опасается за жизнь Помпея. На форуме и
около сенатской курии были найдены разбросанные грамоты,
в которых говорилось, что Птолемей просит назначить полковод¬
цем в помощь ему Помпея, а не Спинтера. Тимаген говорит, что
245

Птолемей покинул Египет без настоятельной необходимости, но
лишь по совету Феофана, который старался доставить Помпею
новый источник личного обогащения и создать предлог для но¬
вого похода. Подлая угодливость Феофана сообщает, конечно,
убедительность этой истории, но, с другой стороны, сам харак¬
тер Помпея, который не способен был из честолюбия на столь
низкое коварство, делает ее совершенно невероятной.
L. Поставленный во главе снабжения хлебом, Помпей начал
направлять в различные области своих легатов и друзей, сам же,
отплыв в Сицилию, Сардинию и Африку, собрал там большое ко¬
личество хлеба. Когда он собирался выйти в море, поднялась
буря, и кормчие не решались сняться с якоря, Тогда Помпей
первым взошел на борт корабля и, приказав отдать якорь, вскри¬
чал: «Мне нужно плыть, а жить вовсе не необходимо!» При та¬
кой отваге и рвении Помпею сопутствовало счастье, и ему уда¬
лось наполнить рынки хлебом, а море покрыть грузовыми суда¬
ми с продовольствием. Поэтому была оказана помощь даже
чужеземцам, и изобилие из богатого источника потоком разлилось
по всем землям.
LI. Цезарь в это время, благодаря галльской войне, достиг
большого могущества. И хотя он находился так далеко от Рима
и был, по-видимому, занят войной с бельгами, свевами и бри¬
танцами, однако благодаря своей хитрости умел в самых важ¬
ных делах незаметно оказывать противодействие Помпею в На¬
родном собрании. Со своим войском он обращался как с живым
телом, не просто направляя его против варваров, но боями с не¬
приятелем, словно охотой или травлей зверей, закаляя его и де¬
лая непобедимым и страшным. Золото, серебро и прочую бога¬
тую добычу, захваченную в бесчисленных походах, Цезарь от¬
сылал в Рим, Эти средства он употреблял на подарки эдилам,
преторам, консулам и их женам, чем приобрел расположение
многих. Поэтому, когда он, перейдя Альпы, зимовал в Луке, туда
наперерыв устремилось множество мужчин и женщин, и среди
прочих — двести сенаторов (в их числе Помпей и Красе), так
что у дверей дома Цезаря можно было увидеть сто двадцать дик¬
торских связок, различных лиц в консульском и преторском ран¬
ге. Всех прибывших Цезарь отпустил, щедро раздавая деньги
и посулы, а с Помпеем и Крассом он заключил соглашение. По¬
следние должны были добиваться консульства, а Цезарь в по¬
мощь им обещал послать большой отряд воинов для голосования.
246

Как только совершится их избрание, они разделят между собой
провинции и командование войском, за Цезарем же должны
быть утверждены его провинции на следующее пятилетие.
Это соглашение, ставшее известным в народе, первые лица
в государстве встретили с большим неудовольствием. Марцеллин,
выступая перед собравшимся народом, спросил обоих претенден¬
тов, будут ли они домогаться консульства. Когда народ потребо¬
вал, чтобы они дали ответ, Помпей отвечал первым, сказав, что,
может быть, он будет домогаться консульства, а может быть, и
нет. Красе же дал более скромный ответ, заявив, что поступит
так, как считает полезным для общего блага. Когда, наконец,
Марцеллин выступил против Помпея и, видимо, допустил в своей
речи резкие выражения, Помпей объявил, что Марцеллин самый
несправедливый человек на свете, вовсе не знающий благодар¬
ности: ведь он, Помпей, сделал его из немого красноречивым,
а из голодного — пресыщенным обжорой.
LII. Все прочие претенденты на должность консула отсту¬
пились от своих домогательств, и только Луция Домиция Катон
убедил не отказываться, всячески его ободряя и говоря, что
борьба с тиранами идет не за консульскую должность, а за свобо¬
ду. Помпей, боясь упорства Катона, опасаясь, как бы он, и без того
ведя за собой весь сенат, не привлек на свою сторону здравомыс¬
лящую часть народа, не допустил Домиция на форум; он подослал
вооруженных людей, которые убили сопровождавшего Домиция
факелоносца, а остальных обратили в бегство. Последним отсту¬
пил Катон: защищая Домиция, он получил рану в правый локоть.
Такими-то средствами Помпей и Красе добились консульства,
но и в прочих своих действиях при исполнении должности они
проявили не больше скромности. Прежде всего, когда народ хо¬
тел выбрать Катона претором и уже приступил к голосованию,
Помпей распустил собрание под предлогом неблагоприятных зна¬
мений. Вместо Катона подкупленные центурии выбрали прето¬
ром Ватиния. Затем через народного трибуна Требония Помпей
и Красе внесли законопроект, по которому — как было условлено
прежде — полномочия Цезаря были продлены на второе пятиле¬
тие; Крассу была предоставлена Сирия и ведение войны против
парфян, а самому Помпею — вся Африка и обе Испании с че¬
тырьмя легионами, из которых два Йомпей по просьбе Цезаря
на время передал ему для галльской войны. По истечение срока
консульства Красе отправился в свою провинцию, Помпей же,
247

освятив воздвигнутый им театр, устроил гимнастические и муси-
ческие состязания, а также травлю диких зверей, при которой
было убито пятьсот львов. Под конец Помпей показал еще битву
со слонами — зрелище, всего более поразившее римлян.
LIII. Эти зрелища вызвали у народа изумление перед Пом¬
пеем и любовь к нему, но, с другой стороны, и не меньшую за¬
висть. Помпей передал войска и управление провинциями своим
доверенным легатам, а сам проводил время с женой в Италии,
в своих именьях, переезжая из одного места в другое и не ре¬
шаясь оставить ее то ли из любви к ней, то ли из-за ее привя¬
занности к нему. Ибо приводят и это последнее основание. Всем
была известна нежность к Помпею молодой женщины, страстно
любившей мужа, невзирая на его годы. Отчасти причиной этому
была, по-видимому, воздержность мужа, который довольство¬
вался только своей женой, отчасти же его природная велича¬
вость, соединявшаяся с приятным и привлекательным обхожде¬
нием, особенно соблазнительным для женщин, если признать за
истину свидетельство гетеры Флоры.
При выборах эдилов дело дошло до рукопашной схватки, и
много людей около Помпея было убито, так что ему пришлось
переменить запачканную кровью одежду. Слуги, принесшие одеж¬
ду Помпея, произвели своей беготней сильный шум в доме. При
виде окровавленной тоги молодая женщина, бывшая в ту пору
беременной, лишилась чувств и с трудом пришла в себя. От та¬
кого сильного испуга и волнения у нее начались преждевремен¬
ные роды. Поэтому даже те, кто весьма резко порицал дружбу
Помпея с Цезарем, не могли сказать ничего дурного о любви
Этой женщины. Она забеременела снова и, родив дочь, сконча¬
лась от родов, ребенок пережил мать лишь на несколько дней.
Помпей совершил уже все приготовления для похорон в своем
альбанском имении, однако народ силой заставил перенести тело
на Марсово поле, скорее из сострадания к молодой женщине, чем
в угоду Помпею и Цезарю. Из них обоих, однако, народ, по-ви¬
димому, больше уважения оказывал отсутствующему Цезарю,
чем Помпею, который был в Риме. Тотчас же после смерти Юлии
город пришел в волнение, всюду царило беспокойство и слыша¬
лись сеющие смуту речи. Родственный союз, который прежде
скорее скрывал, чем сдерживал властолюбие этих двух людей,
был теперь разорван. Вскоре пришло известие о гибели Красса
в войне с парфянами. Его гибель устранила еще одно важное
248

препятствие для возникновения гражданской войны. Действи¬
тельно, из страха перед Крассом оба соперника так или иначе
держались по отношению друг к другу в пределах законности.
Но после того, как судьба унесла третьего участника состязания,
можно было вместе с комическим поэтом сказать, что один бо¬
рец, выходя на борьбу с другим,
Маслом себя умащает и руки песком натирает.
Нет, для человеческой натуры любого счастья мало! Насытить
и удовлетворить ее невозможно, поскольку даже такая огромная
власть, распространявшаяся на столь обширное пространство, не
могла утишить честолюбия этих двух людей. Хотя им и приходи¬
лось слушать и читать о том, что даже у богов
Натрое все делено и досталося каждому царство,
они считали, что для них двоих не хватает всей римской державы.
LIV. Выступая как-то в Народном собрании, Помпей заметил,
что всякую почетную должность ему давали скорее, чем он того
ожидал, и он отказывался от этой должности раньше, чем ожи¬
дали другие, О справедливости этого замечания свидетельствует
то, что он всегда распускал после похода свои войска. Но тогда,
полагая, что Цезарь войска не распустит, Помпей старался в про¬
тивовес ему упрочить собственное положение, обеспечив высшие
государственные должности за своими приверженцами. Впрочем,
он не вводил никаких новшеств и не желал обнаруживать своего
недоверия к Цезарю,— напротив, старался показать, что прези¬
рает его и ни во что пе ставит.
Когда же Помпей стал замечать, что высшие государствен¬
ные должности распределяются не по его желанию, так как
граждане подкуплены, он решил не препятствовать смуте. Тот¬
час пошли толки о диктаторе. Первым осмелился открыто за¬
явить об.этом народный трибун Луцилий, убеждая народ выбрать
Помпея диктатором. Катон так резко возражал против этого, что
Луцилию грозила опасность потерять должность трибуна. Мно¬
гие друзья Помпея выступили в его защиту, утверждая, что он
не ищет и не желает этой должности. Катон похвалил за это
Помпея и убеждал его позаботиться о восстановлении законного
порядка. Тогда Помпей, устыдившись, принял меры к восстанов¬
лению порядка, и были избраны консулы — Домиций и Мессала.
Потом, однако, опять началась смута, и многие стали уже более
249

решительно толковать о диктаторе. Катон, боясь, что его выну¬
дят подчиниться насилию, решил, что лучше предоставить Пом¬
пею какую-либо законную должность и тем отвратить его от этой
неограниченной и тиранической власти. Даже Бибул, хотя и был
врагОхМ Помпея, первым подал свое мнение в сенате об избрании
Помпея единственным консулом, ибо таким образом республика
или избавится от теперешних беспорядков, или будет порабо¬
щена самым доблестным мужем. Это предложение показалось
странным, имея в виду лицо, от которого оно исходило. Тогда
встал Катон; все ждали, что он будет возражать против нового
законопроекта, но, когда в сенате воцарилось молчание, он за¬
явил, что сам не внес бы такого предложения, однако, коль скоро
оно уже внесено другим, он советует его принять, предпочитая
любую власть безвластию; кроме того, он считает, что лучше
Помпея никто не сумеет управлять государством при таком бес¬
порядке. Сенат принял предложение и постановил, чтобы Пом¬
пей, выбранный консулом, правил один; если же он сам потре¬
бует себе товарища, пусть изберет его не раньше, как через два
месяца. Итак, интеррекс Сульпиций назначил Помпея консулом,
и Похмпей дружески приветствовал Катона, выразив тому боль¬
шую благодарность и прося частным образом помогать ему со¬
ветом при выполнении должности. Катон же отвечал, что, по его
мнению, Помпей вовсе не обязан его благодарить, так как все,
что он, Катон, говорил в сенате, он сказал не ради него, Помпея,
а ради государства; он будет, добавил Катон, давать Помпею
советы частным образом, если к нему обратятся, а если не обра¬
тятся, он публично выскажет то, что сочтет полезным и нужным*
Таков Катон был во всем.
LV. По прибытии в город Помпей женился на Корнелии, до¬
чери Метелла Сципиона и вдове погибшего в войне с парфянами
Публия, сына Красса, на которой тот женился, когда она была
еще девушкой. У этой молодой женщины, кроме юности и кра¬
соты, было много и других достоинств. Действительно, она полу¬
чила прекрасное образование, знала музыку и геометрию и при¬
выкла с пользой для себя слушать рассуждения философов. Эти
ее качества соединялись с характером, лишенным несносного
тщеславия— недостатка, который у молодых женщин вызывается
занятием науками. Происхождение и доброе имя ее отца были
безупречны. Тем не менее брак не встретил одобрения из-за
большой разницы в возрасте жениха и невесты: ведь по годам
250

Корнелии скорее подходило быть женой сына Помпея. Более
проницательные люди полагали, что Помпей пренебрегает интере¬
сами государства: находясь в затруднительном положении, госу¬
дарство избрало его своим врачом и всецело доверилось ему од¬
ному, а он в это время увенчивает себя венками и справляет
свадебные торжества, меж тем как ему следовало бы считать
несчастьем это свое консульство, ибо, конечно, оно не было бы
предоставлено ему вопреки установившимся обычаям, если бы
в отечестве все обстояло благополучно.
Когда Помпей начал процессы о подкупе и лихоимстве и из¬
дал законы, на основании которых были возбуждены судебные
преследования, он вел все дела со строгим беспристрастием, до¬
бился безопасности, порядка и спокойствия в судах, председа¬
тельствуя там под охраной вооруженной силы. Однако в одном
из таких процессов оказался замешанным тесть его Сципион,
и тут Помпей пригласил к себе триста шестьдесят судей и просил
их помочь тестю. Обвинитель отказался от процесса, увидев, что
судьи провожают Сципиона с форума. Поэтому о Помпее снова
пошла дурная слава. Но еще более резким порицаниям он под¬
вергся, когда, в нарушение собственного закона, запрещавшего
похвальные речи лицу, привлеченному к судебной ответствен¬
ности, выступил с похвалой Планку. Катон, который как раз был
в числе судей, закрыв руками уши, объявил, что не подобает ему
слушать похвалы в нарушение закона. Катон был исключен из
числа судей перед голосованием, но, к стыду для Помпея, Планк
все же был осужден голосами остальных судей. Спустя несколь¬
ко дней бывший консул Гипсей, обвиняемый в подкупе, подка¬
раулил Помпея, когда тот возвращался после бани домой, к обе¬
ду, и стал умолять о помощи, обнимая его колени. Помпей же,
пройдя мимо него, заметил презрительно, что тот может испор¬
тить ему обед, но ничего другого не добьется. Эта видимая не¬
ровность в его поведении навлекала на него порицания. Впрочем,
все государственные дела Помпей привел в порядок. На остав¬
шиеся пять месяцев своего пребывания в должности он выбрал
сотоварищем своего тестя. Было вынесено постановление про¬
длить Помпею срок управления провинциями на следующее че¬
тырехлетие; кроме того, ему было дано по тысяче талантов в год
на содержание войска.
LVI. Друзья Цезаря воспользовались этим предлогом, чтобы
потребовать некоторого внимания и к Цезарю ™ человеку, который
25/

вел так много войн для распространения римского владычества.
В самом деле, говорили они, Цезарь заслуживает второго кон¬
сульства или продления срока командования, чтобы другой на¬
чальник, придя на смену, не похитил у него славы великих по¬
двигов, но чтобы тот, кто их совершил, продолжал командовать
в покое и почете. Когда из-за этих требований возникли разно¬
гласия, Помпей, как бы стремясь из дружеского расположения
к Цезарю избавить его от зависти, объявил, что у него есть
письма Цезаря, в которых тот выражает желание принять преем¬
ника и отказаться от командования; однако было бы справедливо
предоставить ему право заочно домогаться консульства. Против
Этого восстал Катон, потребовавший, чтобы Цезарь искал себе
какой-либо награды у сограждан только как частный человек,
сложив оружие. Помпей, словно убежденный доводами Катона,
не настаивал на своем мнении и тем сделал свои замыслы по
отношению к Цезарю еще более подозрительными. Он послал Це¬
зарю требование вернуть переданные ему легионы под предло¬
гом предстоящей войны с парфянами. Цезарь отослал воинов
назад, щедро одарив, хотя и знал, зачем у него их требовали.
LVII. После этого Помпей опасно занемог в Неаполе, но по¬
правился. Неаполитанцы, по предложению Праксагора, справили
благодарственное празднество в честь избавления его от опас¬
ности. Неаполитанцам стали подражать соседи, и, таким образом,
празднества распространились по всей Италии, так что малень¬
кие и большие города один за другим справляли многодневные
праздники. Не хватало места для тех, кто отовсюду сходился на
праздник: дороги, селения и гавани были переполнены пародом,
справлявшим празднества с жертвоприношениями и пиршества¬
ми. Многие встречали Помпея, украсив себя венками, с пылаю¬
щими факелами в руках, а провожая, осыпали его цветами, так
что его возвращение в Рим представляло собой прекрасное и
внушительное зрелище. Это-то обстоятельство, как говорят, боль¬
ше всего и способствовало возникновению войны. Ибо гордыпя
и великая радость овладели Помпеем и вытеснили все разумные
соображения об истинном положении дел. Помпей совершенно
отбросил теперь свою обычную осторожность, которая прежде
всегда обеспечивала безопасность и успех его предприятиям,
стал чрезмерно дерзок и с пренебрежением говорил о могуществе
Цезаря. Он считал, что ему не будет нужды пускать в ход про¬
тив Цезаря оружие или обращаться к каким-либо затруднитель¬
ная

11ым и хлопотливым действиям, но что теперь он гораздо легче
уничтожит соперника, чем когда-то его возвысил. К тому же
в это время из Галлии прибыл Аппий с легионами, которые Пом¬
пей дал взаймы Цезарю. Аппий сильно умалял подвиги Цезаря
в Галлии и распространял о нем клеветнические толки. Помпей,
говорил он, не имеет представления о своем собственном могу¬
ществе и славе, если хочет бороться против Цезаря каким-то
иным оружием, в то время как он может сокрушить соперника
с помощью его же собственного войска, лишь только появится
перед ним,— так велика, дескать, в £том войске ненависть к Це¬
зарю и любовь к Помпею. Так Помпей проникался все большим
высокомерием и, веря в свое могущество, дошел до такого пре¬
небрежения к силам соперника, что высмеивал тех, кто стра¬
шился войны; тех же, кто говорил ему, что не видит войска, ко¬
торое будет сражаться против Цезаря, если тот пойдет на Рим,
Помпей с веселой улыбкой просил не беспокоиться. «Стоит мне
только,— говорил он,— топнуть ногой в любом месте Италии,
как тотчас же из-под земли появится и пешее и конное войско».
LVIII. В противоположность Помпею, Цезарь взялся за дело
более решительно. Он не удалялся более на значительное рас¬
стояние от Италии и от времени до времени посылал в Рим
своих воинов на выборы должностных лиц. Многих высших маги¬
стратов он тайно привлекал на свою сторону, подкупая их день¬
гами. Среди них были консул Павел, за тысячу пятьсот талантов
изменивший Помпею, народный трибун Курион, избавленный
Цезарем от его огромных долгов, и Марк Антоний, который по
дружбе к Куриону был причастен к его долгам. Один из началь¬
ников, посланных Цезарем в Рим, как рассказывали, стоял у се¬
натской курии и, услышав, что сенат отказывается продлить срок
командования Цезаря, ударил рукой по мечу и вскричал: «Ну,
тогда вот этот меч даст ему разрешение!» К этой же цели были
направлены все действия и приготовления Цезаря.
Впрочем, требования и предложения Куриона в защиту Це¬
заря по виду были вполне разумны и направлены к общему
благу. А предложил он одно из двух: или лишить Помпея коман¬
дования, или, если Помпей удержит его, не отнимать войска
у Цезаря; пусть они либо, став частными лицами, блюдут закон
и справедливость, либо, оставаясь соперниками, довольствуются
нынешним положением и не стараются его изменить. Тот, кто
ослабит одного из них, только удвоит этим могущество, которого
253

страшится. В ответ на это предложение консул Марцелл назвал
Цезаря разбойником и потребовал объявить его врагом отече¬
ства, если он не сложит оружия. Тем не менее Куриону с по¬
мощью Антония и Пизона удалось заставить сенат высказаться:
он предложил отойти в сторону тем сенаторам, которые требо¬
вали, чтобы только один Цезарь сложил оружие, а Помпей сохра¬
нил командование. И большая часть сенаторов отошла в сторону.
Когда же Курион попросил отойти в сторону тех, кто считает, что
оба соперника должны сложить оружие и отказаться от власти,
то за Помпея подали голос двадцать пять сенаторов, а за пред¬
ложение Куриона — все остальные. Сияющий от радости, думая,
что уже одержал победу, Курион выбежал из курии и устремился
в Народное собрание, где его встретили рукоплесканиями, осы¬
пав венками и цветами. Помпей не присутствовал на заседании
сената, потому что полководцы, командующие легионами, не
имеют права вступать в город. Между тем поднялся Марцелл и
заявил, что не может дольше сидеть и выслушивать все эти рас¬
суждения: он видит, как десять легионов уже переходят Альпы,
и потому идет, чтобы снарядить в путь того, кто станет сра¬
жаться против них за отечество.
LIX. После этого, как бы в знак траура, сенаторы перемени¬
ли свою одежду. Марцелл, сопровождаемый всем сенатом, пошел
через форум за городскую черту к Помпею. Став против него,
Марцелл сказал: «Приказываю тебе, Помпей, оказать помощь
отечеству, пользуясь для этого не только наличными вооружен¬
ными силами, но и набирая новые легионы». То же самое заявил
и Лентул, один из двух избранных на следующий год консулов*
Помпей принялся набирать войско, однако одни вовсе не подчи¬
нялись его приказам, иные — немногие — собирались с трудом
и неохотно, большинство же громко требовало примирения сопер¬
ников. Ибо, несмотря на противодействие сената, Антоний про¬
читал в Народном собрании письмо Цезаря с весьма соблазни¬
тельными для народа предложениями. А именно: Цезарь пред¬
лагал обоим вернуться из своих провинций и распустить войска,
Затем, отдавшись в распоряжение и на милость народа, пред¬
ставить отчет о своей деятельности. Но Лентул, вступивший уже
в должность консула, не созывал сената. Цицерон, который не¬
задолго до того возвратился из Киликии, хлопотал о соглашении
и внес предложение, чтобы Цезарь, покинув Галлию и распустив
все остальное войско, сохранил за собою лишь два легиона и
254

провинцию Иллирию и ожидал своего второго консульства. Од¬
нако, когда Лентул выступил против этого, а Катон громко зая¬
вил, что Помпей совершит ошибку, позволив еще раз себя обма¬
нуть, соглашение не состоялось.
LX. Между тем пришло сообщение, что Цезарь занял Ари-
мин, большой город в Италии, и со всем войском идет прямо
на Рим. Последнее известие, однако, было ложным. Ибо Цезарь
шел, ведя за собой не больше трехсот всадников и пяти тысяч
пехотинцев. Он не стал дожидаться подхода остальных сил,
стоявших за Альпами, так как предпочитал напасть на врага
врасплох, когда тот находится в замешательстве, чем дать ему
время подготовиться к войне. Подойдя к реке Рубикон, по ко¬
торой проходила граница его провинции, Цезарь остановился
в молчании и нерешительности, взвешивая, насколько велик риск
его отважного предприятия. Наконец, подобно тем, кто бросается
с кручи в зияющую пропасть, он откинул рассуждения, зажму¬
рил глаза перед опасностью и, громко сказав по-гречески окру¬
жающим: «Пусть будет брошен жребий»,— стал переводить вой¬
ско через реку.
Лишь только распространились первые слухи об этом собы¬
тии, в Риме воцарилось беспокойство, страх и смятение, какого
не бывало никогда раньше. Сенат точас с величайшей поспеш¬
ностью собрался к Помпею, явились и высшие должностные лица.
Тулл спросил Помпея, где его войско и насколько оно многочис¬
ленно. После некоторого промедления Помпей неуверенно от¬
ветил, что легионы, пришедшие от Цезаря, находятся в готов¬
ности, а кроме того, он предполагает быстро свести воедино на¬
бранные прежде тридцать тысяч человек. Тогда Тулл вскричал:
«Ты обманул нас, Помпей!»—и предложил послать послов к Це¬
зарю. Некто Фавоний, вообще человек незлобивый, но уверен¬
ный, что своей упрямой надменностью он подражает благород¬
ному прямодушию Катона, предложил Помпею топнуть ногой и
вывести из-под земли обещанные легионы. Помпей спокойно вы¬
нес эту бестактную издевку. Когда же Катон стал напоминать
ему о том, что еще вначале говорил о Цезаре, Помпей ответил,
что предсказания Катона оказались более верными, а он, Пом¬
пей, действовал более дружелюбно, чем следовало.
LXI. Катон предложил выбрать Помпея главнокомандующим
с неограниченными полномочиями, прибавив, что виновник этих
великих бед должен сам положить им конец. Катон тотчас вы¬
255

ехал в Сицилию (ему была назначена эта провинция), так же
поступил и каждый из остальных должностных лиц, отправив¬
шись в назначенную ему по жребию провинцию. Между тем поч¬
ти вся Италия была охвачена смятением, и деловая жизнь на¬
ходилась в расстройстве. Иногородние отовсюду поспешно сбе¬
гались в Рим, а столичные жители, напротив, уезжали, оставляя
город, где при таком смятении и беспорядке достойные граждане
проявили слабость, а буйная чернь оказала дерзкое неповино¬
вение властям. Действительно, никак не удавалось успокоить
страхи и опасения, и действовать в согласии со здравым раз¬
мышлением Помпею не давали, но в каком бы состоянии духа
кто ни находился — будь то страх, печаль или беспокойство,—
он со своими заботами являлся к Помпею, так что в один и
тот же день нередко принимались противоположные решения.
Получить о врагах достоверные сведения Помпей не мог, так
как слишком много было вестников-очевидцев, выражавших не¬
удовольствие, если он им не верил. Наконец, он издал указ, в ко¬
тором объявил, что в городе начался мятеж, а потому велел всем
сенаторам следовать за собой, предупреждая, что будет считать
всякого оставшегося другом Цезаря. Так, поздно вечером, Пом¬
пей покинул город. Консулы бежали, даже не совершив пола¬
гающегося по обычаю перед началом войны жертвоприношения.
Но, несмотря на все обрушившиеся на Помпея невзгоды, его по-
прежнему можно было назвать счастливым из-за любви к нему
людей: хотя многие выражали недовольство войной, но не было
никого, кто бы ненавидел военачальника. Напротив, нашлось,
по&алуй, больше таких, кто не в силах был покинуть Помпея,
нежели тех, кто бежал во имя свободы.
LXII. Спустя немного дней Цезарь, вступив в Рим, овладел
городом. Со всеми он обошелся милостиво и расположил жителей
к себе; только одному из народных трибунов, Метеллу, когда тот
попытался помешать ему взять деньги из казнохранилища, он
пригрозил смертью, добавив слова еще более суровые, чем сама
угроза: он сказал, что ему тяжелее произнести угрозу, чем при¬
вести ее в исполнение. Прогнав Метелла и взяв из казначейства
что ему было нужно, Цезарь начал преследовать Помпея; он
спешил изгнать последнего из Италии, пока не прибыло из Испа¬
нии его войско. Между тем Помпей захватил Брундизий и, при¬
готовив достаточное число кораблей, тотчас отправил на них
консулов с тридцатью когортами в Диррахий; тестя своего Сци¬
256

пиона и сына Гнея он отослал в Сирию собирать флот. В Брун-
ддзии Помпей велел между тем укрепить городские ворота и по¬
ставить на стены наиболее проворных воинов; жителям он при¬
казал сидеть спокойно по домам, а весь город внутри стен из¬
бороздить рвами и на всех улицах, кроме двух, по которым он
сам отступил к морю, вбить острые колья. На третий день Пом¬
пею удалось беспрепятственно погрузить на корабли остальное
войско. Затем он внезапно дал сигнал воинам, охранявшим сте¬
ны, и, быстро приняв на борт подбежавших, отошел от берега.
Увидев оставленные защитниками стены, Цезарь понял, что враги
бежали, и, преследуя их, едва не набрел на ямы и колья, однако,
предупрежденный брундизийпами, принял меры предосторожно¬
сти и двинулся в обход; обнаружилось, что все вражеские ко¬
рабли вышли в море, кроме двух, да и те имели на борту лишь
незначительное число воинов.
LXIII. Нередко отплытие Помпея считают одной из самых
удачных его военных хитростей. Сам Цезарь, однако, выражал
удивление, почему Помпей, владея укрепленным городом, ожидая
подхода войска из Испании и господствуя на море, все-таки оста¬
вил Италию. Цицерон также порицает Помпея за то, что, ведя
войну, тот скорее подражал тактике Фемистокла, чем Перикла,
хотя находился в положении, сходном скорее с Перикловым, чем
с Фемистокловым. Цезарь на деле показал, как сильно он боится
затяжной войны. Действительно, он послал в Брундизий захва¬
ченного в плен Нумерия, друга Помпея, предлагая соглашение
на справедливых условиях. Однако Нумерий отплыл вместе
с Помпеем. После этого Цезарь в течение шестидесяти дней без
кровопролития стал владыкой всей Италии. Сперва он думал
тотчас же начать преследование Помпея, но из-за отсутствия
кораблей пошел походом в Испанию, имея в виду склонить на
свою сторону находившиеся там войска Помпея.
LXIV. Между тем Помпей успел собрать большие военные
силы. Флот Помпея не имел себе равных. Он состоял из пятисот
боевых кораблей и огромного числа легких и сторожевых судов.
Что касается его конницы, то к ней принадлежал цвет молодежи
Рима и Италии в числе семи тысяч человек, выдающихся своим
происхождением, богатством и отвагой. Пешее войско, однако,
было смешанным по составу и еще требовало выучки. Во время
пребывания в Берое Помпей рьяно взялся за его обучение, при¬
нимая личное участие в военных упражнениях, словно человек,
9 Плутарх
237

находящийся в полном расцвете сил. Личный пример полководца
имел громадное влияние на мужество воинов. Они видели, как
пятидесятивосьмилетний Помпей Магн то состязался пешим в
полном вооружении, то верхом, на полном скаку, ловко вытаски¬
вал и вновь вкладывал в ножны меч, то в метании дротика пока¬
зывал не только необыкновенную точность попадания, но и та¬
кую силу броска, что даже многие из молодых воинов не могли
его превзойти.
К нему прибывали цари и властители различных народностей
и в его свите находилось так много знатных римлян, что они
составляли целый сенат. К Помпею приехали, покинув Цезаря,
Лабиен, близкий друг последнего, воевавший вместе с ним в Гал¬
лии, и Брут — сын того Брута, который был убит в Галлии. Этот
Брут был человеком возвышенного образа мыслей, который ни¬
когда прежде не обращался к Помпею и даже не приветствовал
его при встречах, считая убийцей своего отца. Теперь же Брут
пожелал служить под начальством Помпея как освободителя
Рима. Цицерон, хотя в своих сочинениях и советах проводил со¬
вершенно иные мысли, считал, однако, постыдным для себя но
принадлежать к числу тех, кто подвергается опасности ради оте¬
чества. Прибыл к Помпею в Македонию также некий Тидий Сек¬
стин, человек весьма преклонного возраста и к тому же хромой.
Другие не могли удержаться от насмешек и шуток над ним, но
Помпей, завидев Тидия, поднялся и бросился к нему навстречу.
В его прибытии Помпей усматривал прекрасное доказательство
правоты своего дела, раз находились люди, которые, несмотря на
возраст и немощь, предпочитали переносить опасность вместе
с ним, отказавшись от покойной и мирной жизни.
LXV. После того как сенат, по предложению Катона, вынес
постановление не предавать смерти ни одного римлянина, кроме
как в открытом бою, и не грабить подвластных римлянам горо¬
дов, сторонники Помпея приобрели еще большие симпатии. Даже
те, кто не имел к войне ни малейшего отношения — потому ли,
что жил слишком далеко, или же потому, что был слишком слаб
и вовсе не принимался в расчет,— даже они соединили свои
желания с помпеянцами и в речах сражались за правое дело,
объявляя врагом богов и людей всякого, кто от всей души не
желает победы Помпею. Впрочем, и Цезарь выказывал милосер¬
дие при своих победах. Так, разбив и вынудив сдаться войско
Помпея в Испании, он отпустил полководцев на свободу, а вои¬
258

нов присоединил к своему войску. Затем он снова пере¬
шел Альпы и, пройдя всю Италию, прибыл около зимнего солн¬
цеворота в Брундизий. Отсюда он переправился через море
и высадился в Орике. Затем он послал к Помпею его друга
Вибиллия, которого держал в плену, предлагая встретиться,
а после встречи, на третий день, распустить все свои войска и
затем, поклявшись сохранять дружбу, возвратиться в Италию.
Это предложение Помпей опять счел подстроенной ему западней.
Он поспешно спустился к морю и занял все укрепленные места,
которые были сильными опорными пунктами для пехоты, а также
гавани и пристани, удобные для мореходов, так что всякий ве¬
тер дул на счастье Помпею, принося ему хлеб, войска или день¬
ги. Что касается Цезаря, то ему и на суше и на море приходи¬
лось встречаться с затруднениями: необходимость вынуждала его
искать сражения, часто нападая на вражеские укрепления и при
каждом удобном случае вызывая неприятеля на бой. В большин¬
стве стычек Цезарь одерживал верх, но однажды едва не потер¬
пел полного поражения и чуть не лишился своего войска. Помпей
сражался с замечательным мужеством, пока не обратил в бегство
всех врагов, перебив две тысячи воинов Цезаря. Однако он не
смог — или побоялся — ворваться в лагерь Цезаря. Поэтому, об¬
ращаясь к друзьям, Цезарь сказал: «Сегодня победа осталась бы
за противниками, если бы у них было кому побеждать».
LXVI. Этим успехом помпеянцы сильно возгордились и спе¬
шили теперь решить дело в открытом бою. Сам Помпей уже пи-
сал чужеземным царям, полководцам и городам в тоне победи¬
теля; все же он страшился опасностей битвы, надеясь длительной
войной и лишениями сокрушить врагов, неодолимых в сражении
и издавна привыкших побеждать в одном строю, но утомленных
и от старости уже не способных более нести все тяготы поход¬
ной жизни — длительные переходы, частые перемены стоянок,
рытье рвов и возведение стен — и поэтому спешивших как молено
скорее вступить в рукопашную схватку. Цреиеде Помпей умел ка¬
ким-то образом убедить своих сторонников сохранять спокойст¬
вие. Но теперь, после битвы, когда Цезарь из-за недостатка про¬
довольствия выступил в поход, направляясь через область атама¬
нов в Фессалию, уже нельзя было сдержать воинственный ныл
помпеянцев: одни кричали, что Цезарь обратился в бегство, и
предлагали следовать за ним по пятам, другие считали, что нуяшо
переправиться в Италию, третьи, наконец, стали посылать в Рим
9
259

своих слуг и друзей, чтобы заранее занять дома вблизи форума,
намереваясь тотчас же по возвращении домогаться высших долж¬
ностей. Многие по собственному почину отплыли к Корнелии на
Лесбос, куда ее тайно отправил Помпей, чтобы сообщить ей ра¬
достную весть об окончании войны.
Когда собрался сенат, Афраний внес предложение напасть
на Италию, так как эта страна — самая славная награда за победу
на войне, и к тем, кто ею владеет, тотчас присоединяются Сици¬
лия, Сардиния, Корсика, Испания и вся Галлия. Помпей должен
теперь, продолжал он, главное внимание обратить на отечество:
ведь Италия находится рядом и протягивает к нему руки с моль¬
бой о помощи, поэтому не подобает равнодушно смотреть, как она
томится в позорном рабстве у прислужников и льстецов тиранов.
Сам Помпей объявил, однако, что считает бесчестным вторично
бежать перед Цезарем и снова оказаться в положении преследуе¬
мого, когда счастливый случай даст ему вомзожность гнаться по
пятам за врагом. Кроме того, было бы противно совести и долгу
бросить на произвол судьбы Сципиона и бывших консулов в Гре¬
ции и Фессалии — ведь эти люди вместе с большими денежными
средствами и значительным войском попадут в руки Цезаря; о
Риме же больше всего печется тот, кто воюет как можно дальше
от него — для того чтобы этот город мог спокойно ожидать побе¬
дителя, не испытывая бедствий войны и даже не слыша о них.
LXVII. После этого заявления Помпей начал преследовать
Цезаря, твердо решив уклоняться от схватки, но взять врага из¬
мором, тесня и преследуя его по пятам. Он и вообще считал этот
план весьма разумным, и, кроме того, до него дошли какие-то
толки, ходившие среди всадников, что, дескать, нужно как можно
скорее разгромить Цезаря, а затем уничтожить и его, Помпея.
Некоторые утверждают, что Помпей не давал Катону никакого
важного поручения, но когда шел против Цезаря, то оставил его
при обозе на берегу моря из опасения, как бы Катон после победы
над Цезарем не вынудил его, Помпея, отказаться от командова¬
ния. Между тем, пока Помпей таким образом спокойно следовал
за врагом, окружающие начали осыпать его упреками, обвиняя
в том, что он-де воюет не против Цезаря, а против отечества и
сената, чтобы навсегда сохранить свою власть и навсегда превра¬
тить тех, что считали себя владыками вселенной, в своих слуг и
телохранителей. С другой стороны, Домиций Агенобарб, называя
Помпея при каждом удобном случае Агамемноном и царем ца¬
260

рей, возбудил к нему сильную зависть. И Фавоний досаждал
Помпею своими шутками не менее, чем иные — несвоевремен¬
ными откровенностями. «Друзья,— кричал Фавоний,— неужели
в нынешнем году не будет нам тускульских фиг?» Луций Афра-
ний, который потерял войско в Испании и за это был обвинён
в измене, видя теперь, что Помпей избегает сражения, сказал,
что очень удивлен, почему это его обвинители не дают битвы
оптовому покупщику провинций. Этими и множеством других
подобных речей окружающие заставили Помпея, человека, для
которого слава и уважение друзей были превыше всего, оставить
свои лучшие планы и увлечься их надеждами и стрвхмлениями —
уступчивость, которая не подобает даже кормчему корабля, не
говоря уже о полководце, обладающем неограниченной властью
над столькими народами и армиями. Помпей никогда не хвалил
врачей, потворствующих желаниям больных, однако уступил
больной части своего войска, опасаясь неприязни тех, чье спасе¬
ние было его целью. В самом деле, мояшо ли считать находящи¬
мися в здравом уме людей, которые, расхаживая по лагерю, уже
домогались консульства и претуры или, как Спинтер, Домиций
и Сципион, яростно спорили между собой из-за должности вер¬
ховного жреца, принадлежавшей Цезарю, и вербовали себе сто¬
ронников? Словно перед ними стоял лагерем армянский царь
Тигран или царь набатеев, а не знаменитый Цезарь и его войско,
с которым он завоевал тысячу городов, покорил более трехсот
народов и, оставаясь всегда победителем в бесчисленных битвах
с германцами и галлами, захватил в плен миллион человек и
столько же уничтожил в сражениях!
LXVIII. Все же, когда войско спустилось на Фарсальскую
равнину, настойчивые и шумные требования заставили Помпея
назначить военный совет. Первым на совете поднялся Лабиен,
начальник конницы, и клятвенно заверил, что не отступит в битве
ни на шаг, пока не обратит врага в бегство. Такую же клятву
принесли и все остальные.
Ночью Помпей видел во сне, будто народ встречает его при
входе в театр рукоплесканиями, а сам он украшает храм Венеры
Победоносной приношениями из добычи. Это видение, с одной сто¬
роны, внушило Помпею мужество, а с другой — причинило беспо¬
койство, так как Помпей опасался принести роду Цезаря, который
вел свое происхождение от Венеры, блеск и славу. Проснулся
Помпей от безотчетного смятения, охватившего лагерь. В утрен¬
ям/

нюю стражу над лагерем Цезаря, где царило полное спокойствие,
засиял яркий свет. От него загорелся ярким пламенем факел и,
поднявшись на воздух, упал в лагере Помпея. Цезарь говорит,
что сам видел это знамение при обходе караульных постов.
С наступлением дня Цезарь начал было движение на Ско-
туссу, и его воины уже снимали палатки и высылали вперед обоз
и рабов. В это время прибыли разведчики с сообщением, что во
вражеском лагере переносят с места на место много оружия, что
они заметили там движение и шум, какие обычно бывают перед
битвой. Затем прибыли другие разведчики и объявили, что пере¬
довые части врага уже строятся в боевой порядок. Цезарь ска¬
зал, что наступил долгожданный день, что, наконец, они будут
сражаться не с голодом и нуждой, а с людьми, и отдал приказ
быстро поднять перед своей палаткой пурпурный хитон, что
у римлян служит сигналом к битве. Заметив сигнал, воины с ра¬
достными криками оставили свои палатки и кинулись к оружию.
И когда начальники повели их туда, где было назначено построе¬
ние, то каждый, словно отлично выученный участник хора, спо¬
койно и быстро занял свое место.
LXIX. Сам Помпей стоял на правом фланге, чтобы сражаться
против Антония; в центре, против Луция Кальвина, он поставил
своего тестя Сципиона; на левом же крыле находился Луций До-
миций, поддерживаемый значительными силами конницы. Здесь
Помпей сосредоточил почти всех своих всадников, чтобы с их
помощью сокрушить Цезаря, прорвав боевую линию прославлен¬
ного своей исключительной храбростью десятого легиона, в рядах
которого обычно сражался сам Цезарь. Цезарь, заметивший, что
левый фланг неприятеля так надежно прикрыт конницей, и
испуганный блеском ее оружия, послал за шестью когортами и
поставил их позади десятого легиона с приказанием сохранять
спокойствие, чтобы враги не заметили их. Когда же конница
врага двинется вперед, им надлежит, пробившись через перед¬
ние ряды бойцов, не метать копья, как обычно делают самые
храбрые, спеша начать рукопашную, а бить вверх, целя против¬
нику в глаза и в лицо. Ведь эти юные красавцы-танцоры, говорил
он, не устоят и, сохраняя свою красоту, не смогут смотреть на
железо, направляемое им прямо в глаза.
Таковы были распоряжения Цезаря. В это время Помпей вер¬
хом на коне осматривал боевой порядок своего войска. Он уви¬
дел, что противники, выстроившись, спокойно ожидают подходя¬
262

щего момента для нападения, тогда как большая часть его соб¬
ственного войска не сохраняет спокойствия, а по неопытности
волнуется и даже охвачена смятением. В страхе, что уже в на¬
чале битвы его войско будет смято и рассеяно, Помпей приказал
передовым бойцам крепко стоять на месте и с копьями наперевес
ожидать нападения врага. Цезарь порицает такую тактику. Этот
приказ, по его мнению, ослабил силу, которой обладает удар, на¬
несенный с разбегу, а так как Помпей запретил атаку, которая
более всего наполняет воинов воодушевлением и пылом, ибо
крик и стремительное движение усиливают их мужество, то этим
он охладил и сковал их волю к победе.
В войске Цезаря насчитывалось двадцать две тысячи человек,
а у Помпея — немногим больше чем вдвое.
LXX. Уже с обеих сторон был дан сигнал и раздались труб^
ные звуки, призывающие к битве. Большинство участников ду¬
мало лишь о себе, и только немногие — благороднейшие из рим¬
лян, а также несколько греков, прямого участия в сражении
не принимавшие,— с приближением страшного часа битвы стали
задумываться о том, как далеко завели римскую державу алч¬
ность и честолюбие. Здесь сошлись друг с другом братские вой¬
ска, родственное оружие, общие знамена, мужество и мощь госу¬
дарства обратились против него же самого, показывая этим, до
чего слепа и безумна охваченная страстью человеческая натура!
Ведь если бы эти люди захотели спокойно властвовать и наслаж¬
даться плодами своих побед, то большая и лучшая часть суши
и моря была бы уже подчинена их доблести. Если бы им было
угодно, они могли бы удовлетворить свою страсть к трофеям и
триумфам, утоляя жажду славы в войнах против парфян и гер¬
манцев. Поле их деятельности представляли бы Скифия и Индия,
и при этом у них было бы благовидное прикрытие для своей
алчности — они бы просвещали и облагораживали варварские на¬
роды. Разве могла бы какая-нибудь скифская конница, парфян¬
ские стрелки или богатство индийцев устоять перед натиском
семидесяти тысяч римлян под предводительством Помпея и Цеза¬
ря, чьи имена эти народы услышали гораздо раньше имени рим¬
лян — так много диких народов они покорили своим победонос¬
ным оружием?! Теперь они сошлись на бой, не щадя своей славы
(ради которой принесли в жертву даже отечество): ведь до этого
дня каждый из них носил имя непобедимого. Да, их прежнее
свойство, очарование Юлии, тот знаменитый брак с самого на¬
263

чала были всего лишь обманными залогами, выданными с коры¬
стной целью; истинной же дружбы в их отношениях не было
вовсе.
LXXI. Как только Фарсальская долина наполнилась людьми
и конями и с обеих сторон были подняты сигналы к нападению,
из боевой линии войска Цезаря первым вырвался вперед некий
Гай Крассиан во главе ста двадцати человек, чтобы выполнить
данное им Цезарю великое обещание. Дело в том, что Цезарь,
выходя из лагеря, первым увидел этого человека и, обратившись
к нему, спросил, что он думает о предстоящем сражении. Подняв
правую руку, Крассиан закричал в ответ: «Ты одержишь, Це¬
зарь, блестящую победу, а меня ты сегодня похвалишь живого
или мертвого!» Помня эти свои слова, он устремился вперед,
увлекая за собой многих воинов, и затем обрушился на самый
центр вражеского строя. Тотчас пошли в ход мечи, было много
убитых. Крассиану удалось пробиться вглубь, изрубив бойцов
первой линии, но какой-то неприятельский воин остановился и
нанес ему удар такой силы, что острие, пройдя через рот, вышло
под затылком. Когда Крассиан пал, битва здесь некоторое время
шла с переменным успехом.
На правое крыле Помпей не скоро начал атаку, но все огля¬
дывался на другое крыло и медлил, ожидая, к чему приведут
действия конницы. Конница уже развернула свои отряды, чтобы
окружить Цезаря и опрокинуть на пехоту его немногочисленных
всадников, выставленных впереди. Однако по сигналу Цезаря его
конница отступила, а выстроенные позади воины числом три ты¬
сячи человек, дабы избежать охвата, внезапно выступили вперед
и пошли на врага, а затем, как им было приказано, подняли
копья вверх, целясь врагам прямо в лицо. Всадники Помпея, и
вообще-то неопытные в военном деле, не ожидали такого маневра
и не были к нему подготовлены, а потому не вынесли ударов
в глаза и лицо: они отворачивались, закрывали себе глаза ру¬
ками и, наконец, бесславно обратились в бегство. Не обращая
внимания на бегущих, воины Цезаря двинулись против вражеской
пехоты; пехота Помпея была теперь лишена прикрытия конницы,
и ее легко можно было обойти с фланга и окружить. Когда эти
воины нанесли удар во фланг, а десятый легион одновременно
ринулся вперед, неприятели, не выдержав натиска, бросились
врассыпную, так как видели, что как раз там, где они думали
окружить врагов, им самим грозит окружение.
264

LXXII. Когда они обратились в бегство, Помпей, увидев об¬
лако пыли, догадался о поражении своей конницы. Трудно ска¬
зать, о чем он думал в тот миг, но он совершенно уподобился
безумцу, потерявшему способность действовать целесообразно.
Забыв, что он — Помпей Магн, ни к кому не обращаясь, мед¬
ленно шел он в лагерь, так что к нему прекрасно подходили
известные стихи:
Зевс же, владыка превыспренни ii, страх ниспослал на Аякса:
Стал он, смущённый, и, щит свой назад семикожный забросив,
Вспять отступал, меж толпою враждебных, как зверь, озираясь.
В таком состоянии Помпей пришел в свою палатку и безмолвно
сидел там до тех пор, пока вместе с беглецами в лагерь не
ворвалось множество преследователей. Тогда он произнес только:
«Неужели уже дошло до лагеря?» Затем, ничего больше не
прибавив, поднялся, надел подходящую к обстоятельствам одежду
и вышел из лагеря. Остальные легионы Помпея также бежали,
и победители устроили в лагере страшную резню обозных и ка¬
рауливших палатки слуг. Воинов пало только шесть тысяч, как
утверждает Азиний Поллион, который сражался в этой битве
на стороне Цезаря.
При взятии лагеря выявилось безрассудное легкомыслие пом-
пеянцев: каждая палатка была увита миртовыми ветвями и укра¬
шена цветными коврами, всюду стояли столы с чашами для
питья, были поставлены кратеры с вином и вообще все было
приспособлено и приготовлено скорее для жертвоприношения и
празднества, чем для бегства. Так, обольщенное надеждами и
полное безумной дерзости, шло на бой войско Помпея.
LXXIII. Удалившись немного от лагеря, Помпей пустил коня
во весь опор и — так как погони не было — в сопровождении
немногих друзей беспрепятственно продолжал путь, предаваясь раз¬
мышлениям, каких и следовало ожидать от человека, который в те¬
чение тридцати четырех лет привык покорять всех неприятелей.
Только теперь, на старости лет, в первый раз узнав, что такое по¬
ражение и бегство, Помпей вспоминал битвы и войны, в которых
выросла его слава, потерянная ныне за один час, и думал о том,
что еще недавно он стоял во главе столь великих сил, пеших и
конных, и множества кораблей, а теперь бежит, жалкий и уни¬
женный, вынужденный скрываться от преследования врагов.
Миновав Лариссу, Помпей добрался до Темпейской долины.
265

Почувствовав сильную жажду, он бросился ничком на землю и
стал пить прямо из реки, затем поднялся и продолжал путь
через Темпейскую долину, пока не достиг моря. Там он оста¬
новился до утра в какой-то рыбачьей хижине. На рассвете
Помпей в сопровождении свободных спутников взошел на борт
речного судна, рабам же велел, ничего не боясь, идти к Цезарю.
Плывя вдоль берега, Помпей заметил большой торговый ко¬
рабль, готовый к отплытию. Хозяином его был римлянин по
имени Петиций, совершенно не связанный с Помпеем дружескими
отношениями, но знавший его в лицо. 3Т0МУ человеку прошлой
ночью Помпей явился во сне (но не таким, каким Петицию часто
приходилось видеть его наяву, а в жалком и униженном обличии)
и заговорил с ним. Этот свой сон он как раз рассказывал спут¬
никам — люди праздные любят порассуждать о делах первосте¬
пенной важности,— как вдруг один из матросов сообщил, что
видит речное судно, идущее на веслах от берега, и каких-то лю¬
дей, которые машут одеждой и протягивают к ним руки.
Остановившись, Петиций сразу узнал Помпея, каким тот явился
ему во сне. Ударив себя по лбу, он велел матросам спустить
шлюпку и протянул правую руку, приглашая Помпея взойти на
корабль. По одному виду Помпея Петиций догадался о проис¬
шедшей в его судьбе перемене и, не ожидая ни обращений, ни
слов, принял его на борт со всеми, кого тот попросил принять
(это были оба Лентула и Фавоний); затем он вышел в море.
Немного спустя, увидев царя Дейотара, спешившего к морю,
они также взяли его на корабль.
Между тем наступила обеденная пора, и хозяин корабля при¬
готовил обед из припасов, которые были под рукой. Фавоний,
увидев, что Помпей, оставшись без слуг, начал сам разуваться,
тотчас подбежал, разул его и помог натереться маслом. Вообще
с того времени Фавоний ухаживал за Помпеем, постоянно при¬
служивая ему, как рабы служат господам,— вплоть до омовения
ног и приготовления обеда, так что, увидев эти благородные,
искренние и непритворные услуги, можно было бы сказать:
О, сколь прекрасно все у благородных душ!
LXXIV. Так Помпей прибыл в Амфиполь, а оттуда напра¬
вился в Митилену, чтобы взять с собой Корнелию и сына. Став
на якорь у берега, он отправил в город посланца с сообщением,
но не с тем, какого ожидала Корнелия, которая, получая радост¬
2Θ6

ные вести и письма, надеялась, что исход войны решился при
Диррахии и Помпею осталось только преследовать Цезаря. Вот
в каком положении застал ее посланец и потому не решился ее
приветствовать; скорее слезами, чем словами рассказав ей почти
обо всех самых важных несчастиях, он попросил ее поспешить,
если она желает увидеть Помпея — на одном корабле, и к тому
же чужом. Услышав это, Корнелия упала на землю и долгое
время лежала безмолвная, лишившаяся чувств; затем, с трудом
придя в себя' и сообразив, что теперь не время жаловаться и
плакать, она бросилась бежать через город к морю. Помпей встре¬
тил ее и подхватил на руки, так как она снова едва не рухнула
наземь. «Я вижу, о мой супруг,— сказала она,— что не твоя
судьба, а моя бросила тебя на этот единственный корабль, тебя,
который до женитьбы на Корнелии объезжал это море на пяти¬
стах кораблях. Зачем ты приехал повидаться со мною? Почему
не оставил меня в жертву моему пагубному демону, меня, ко¬
торая осквернила и тебя столь великим бедствием? Какой была
бы я счастливой женщиной, если бы умерла до печального из¬
вестия о кончине моего первого мужа Публия на войне с парфя¬
нами! Как благоразумно поступила бы, покончив с собой после
его смерти, как я желала этого! Но я осталась жить на горе
Помпею Магну!»
LXXV. На это обращение Корнелии Помпей, как сообщают,
отвечал так: «Да, Корнелия, до сих пор ты знала лишь один
из моих жребиев — счастливый, и он-то, быть может, тебя и
обманул, потому что оставался неизменным дольше, чем это
бывает обычно. Но мы — люди, и нам приходится терпеть и та¬
кую участь, как ныне, а потому следует еще раз попытать счастья.
Ведь еще есть надежда из теперешнего положения вернуться
к прежнему для того, кто сменил прежнее на теперешнее». В от¬
вет на эти слова Корнелия послала в город за своими вещами
и слугами. Между тем митиленцы приветствовали Помпея и при¬
глашали его прибыть в город. Помпей, однако, отклонил их пред¬
ложение и посоветовал подчиниться победителю и не унывать,
ибо Цезарь — человек благожелательный и мягкого характера.
Затем Помпей вступил в беседу с философом Кратиппом, кото¬
рый прибыл из города, чтобы повидаться с ним, причем жало¬
вался на провидение, высказывая свои сомнения на этот счет.
Кратипп, согласившись с его доводами, пытался внушить ему
лучшие надежды, чтобы не докучать ему неуместными возра¬
267

жениями. В противном же случае он мог бы легко доказать
Помпею, что римскому государству из-за полного расстройства
в делах правления необходимо единовластие. Затем он мог
спросить: «Каким же образом и с помощью каких доводов, Пом¬
пей, мы убедимся, что ты, одержав верх, пользовался бы своим
счастьем лучше, чем Цезарь? Нет, нам должно принимать сверг-
шившееся, смиряясь с волей богов».
LXXVI. Затем Помпей принял на корабль жену и друзей и
продолжал плавание, заходя во все гавани, где была вода и
продовольствие. Первым городом, куда он прибыл, была Атталия
в Памфилии. Там к нему присоединилось несколько триер из
Киликии, собрались воины, и снова при нем оказалось шестьдесят
сенаторов. Когда Помпей узнал, что его флот стоит в боевой го¬
товности, а Катон с большим войском переправился в Африку,
он начал горько жаловаться на своих друзей и упрекать себя за
то, что позволил уговорить себя дать сражение только на суше,
без всякого участия морских сил, в которых он обладал бесспор¬
ным перевесом, и не держал флот наготове: в последнем случае,
даже потерпев поражение на суше, он мог бы на море противо¬
поставить противнику огромную мощь. Действительно, важнейшей
ошибкой Помпея и самой ловкой военной хитростью Цезаря было
то, что эта битва разыгралась в местности, расположенной так
далеко от моря.
Между тем Помпей, вынужденный все же что-то предпри¬
нять, исходя из сложившегося положения дел, послал за по¬
мощью в окрестные города. Некоторые города он объезжал сам,
требуя денег и снаряженных судов. Помпей опасался, однако, как
бы враг со свойственной ему стремительностью и быстротой не
захватил его самого врасплох, прежде чем будут закончены
необходимые приготовления, и начал подыскивать себе убежище,
где бы он мог в случае нужды найти приют. После совещания
выяснилось, что ни одна провинция не годится для этой цели.
Что же касается чужеземных царств, то сам Помпей высказал
мнение, что парфянское царство является наиболее могуществен¬
ным и в состоянии не только принять и защитить их в тепереш¬
нем жалком положении, но и снова усилить и вернуть назад
с огромным войском. Из остальных участников совещания боль¬
шинство высказалось в пользу Африки и царя Юбы. Однако
Феофан Лесбосский объявил, что ему представляется нелепым,
оставив без внимания Египет, находящийся всего лишь в трех
268

днях пути, и Птолемея, хотя еще и очень молодого человека,
но по отцу обязанного Помпею дружбой и благодарностью, от¬
даться в руки парфян — самого вероломного из народов. Помпей,
продолжал он, не желает уступить римлянину, своему бывшему
тестю, первое место и удовольствоваться второю после него ролью,
отказывается подвергнуть испытанию его великодушие, но готов
отдаться на волю Арсака, который даже Красса согласился при¬
нять под свою власть только мертвым. Он хочет свою молодую
супругу из рода Сципионов отвезти в страну варваров, которые
мерой своего могущества считают необузданное своеволие; пусть
она даже и не подвергнется там никаким оскорблениям — все
равно для нее было бы ужасно оказаться во власти тех, кто мо¬
жет их причинить. Это последнее обстоятельство, как говорят,
одно лишь удержало Помпея от путешествия на Евфрат, если
только он вообще руководился какими-либо соображениями, а не
демон направлял его по этому пути.
LXXVII. Таким образом, верх одержало предложение отпра¬
виться в Египет, и Помпей е женой отплыл с Кипра на селев-
кийской триере; остальные спутники плыли вместе с ним частью
на боевых, частью на грузовых кораблях. Море удалось пересечь
беспрепятственно. Узнав затем, что Птолемей стоит с войском
у Пелусия и ведет войну против своей сестры, Помпей двинулся
туда, отправив вперед посланца объявить царю о своем прибы¬
тии и просить о помощи. Птолемей был еще очень молод. Потин,
управлявший всеми делами, собрал совет самых влиятельных лю¬
дей (их влияние зависело исключительно от его произвола) и ве¬
лел каждому высказать свое мнение. Возмутительно было, что
о Помпее Магне совет держали евнух Потин, хиосец Феодот —
нанятый за плату учитель риторики, и египтянин Ахилла. Эти
советники были самыми главными среди спальников и воспита¬
телей царя. И решения такого-то совета должен был ожидать,
стоя на якоре в открытом море вдали от берега, Помпей, кото¬
рый считал ниже своего достоинства быть обязанным своим спа¬
сением Цезарю!
Советники разошлись во мнениях: одни предлагали отправить
Помпея восвояси, другие же — пригласить и принять. Феодот,
однако, желая показать свою проницательность и красноречие,
высказал мысль, что оба предложения представляют опасность:
ведь, приняв Помпея, сказал он, мы сделаем Цезаря врагом,
а Помпея своим владыкой; в случае же отказа Помпей, конечно,
:26Э

поставит нам в вину свое изгнание, а Цезарь — необходимость
преследовать Помпея. Поэтому наилучшим выходом из положе¬
ния было бы пригласить Помпея и затем убить его; В самом деле,
Этим мы окажем и Цезарю великую услугу, и Помпея нам уже
не придется опасаться. «Мертвец не кусается»,— с улыбкой за¬
кончил он.
LXXVIII. Советники одобрили этот коварный замысел, воз¬
ложив осуществление его на Ахиллу. Последний, взяв с собой
некоего Септимия, ранее служившего военным трибуном у Пом¬
пея, Сальвия, который был у него центурионом, и трех или четы¬
рех слуг, вышел из гавани и направился к кораблю Помпея. На
борту корабля находились в этот миг знатнейшие из спутников
Помпея, чтобы наблюдать происходящее. Когда они заметили,
что прием не отличается царственной пышностью и вовсе не
соответствует ожиданиям Феофана, так как всего только не¬
сколько человек на одной рыбачьей лодке плывут навстречу ко¬
раблю, им показалось подозрительным это неуважение, и они
стали советовать Помпею немедленно выйти в море, пока они
находятся еще вне обстрела. Между тем лодка приблизилась,
Септимий встал первым и, обратившись к Помпею по-латыни,
назвал его императором. Ахилла же приветствовал его по-гре¬
чески и пригласил сойти в лодку, так как, дескать, здесь очень
мелко и из-за песчаных отмелей проплыть на триере невозможно.
В это время спутники Помпея заметили несколько царских ко¬
раблей, на борт которых поднимались воины; берег был занят
пехотинцами. Поэтому спастись бегством, даже если бы Помпей
переменил свое решение, казалось немыслимым, а к тому же
выказать недоверие означало бы дать убийцам оправдание в их
преступлении. Итак, простившись с Корнелией, которая заранее
оплакивала его кончину, Помпей приказал двоим центурионам;
вольноотпущеннику Филиппу и рабу по имени Скиф спустить¬
ся в лодку. И когда Ахилла уже протянул ему с лодки руку, он
повернулся к жене и сыну и произнес ямбы Софокла:
Когда к тирану в дом войдет свободный муж,
Он в тот же самый миг становится рабом.
LXXIX. Это были последние слова, с которыми Помпей обра¬
тился к близким, затем он вошел в лодку. Корабль находился
на значительном расстоянии от берега, и так как никто из спут¬
ников не сказал ему ни единого дружеского слова, то Помпей,
270

посмотрев на Септимия, промолвил: «Если я не ошибаюсь, то
узнаю моего старого соратника». Тот кивнул только головой в знак
согласия, но ничего не ответил и видом своим не показал дру¬
жеского расположения. Затем последовало долгое молчание, в те¬
чение которого Помпей читал маленький свиток с написанной
им по-гречески речью к Птолемею. Когда Помпей стал прибли¬
жаться к берегу, Корнелия с друзьями в сильном волнении на¬
блюдала с корабля за тем, что произойдет, и начала уже соби¬
раться с духом, видя, что к месту высадки стекается множество
придворных, как будто для почетной встречи. Но в тот момент,
когда Помпей оперся на руку Филиппа, чтобы легче было под¬
няться, Септимий сзади пронзил его мечом, а затем вытащили
свои мечи Сальвий и Ахилла. Помпей обеими руками натянул
на лицо тогу, не сказав и не сделав ничего не соответствующего
его достоинству; он издал только стон и мужественно принял
удары. Помпей скончался пятидесяти девяти лет, назавтра после
дня своего рождения.
LXXX. Спутники Помпея на кораблях, как только увидели
убийство, испустили жалобный вопль, слышный даже на берегу.
Затем, подняв якоря, они поспешно обратились в бегство,
причем сильный ветер помогал беглецам выйти в открытое море.
Поэтому египтянам, которые пустились было за ними вслед, при¬
шлось отказаться от своего намерения.
Убийцы отрубили Помпею голову, а нагое тело выбросили
на лодки, оставив лежать напоказ любителям подобных зрелищ.
Филипп не отходил от убитого, пока народ не насмотрелся до¬
сыта. Затем он обмыл тело морской водой и обернул его какой-
то из своих одежд. Так как ничего другого под руками не было,
он осмотрел берег и нашел обломки маленькой лодки, старые
и трухлявые; все же их оказалось достаточно, чтобы послужить
погребальным костром для нагого и к тому же изувеченного
трупа. Когда Филипп переносил и складывал обломки, к нему
подошел какой-то уже преклонного возраста римлянин, который
еще в молодости участвовал в первых походах Помпея. «Кто ты
такой, приятель,— спросил он Филиппа,— коли собираешься по¬
гребать Помпея Магна?» Когда тот ответил, что он вольноотпущен¬
ник Помпея, старик продолжал: «Эта честь не должна принадле¬
жать одному тебе! Прими и меня как бы в участники благочестивой
находки, чтобы мне не во всем сетовать на свое пребывание на
чужбине, которое после стольких тяжких превратностей дает мне
271

случай исполнить, по крайней мере, хотя одно благородное де¬
ло — коснуться собственными руками и отдать последний
долг великому полководцу римлян». Так совершалось погребение
Помпея.
На следующий день прибыл с Кипра Луций Лентул; ничего
не зная о происшедшем, он плыл вдоль берегов Египта. Увидев
погребальный костер и стоящего рядом человека, но не узнав
издали Филиппа, он вскричал: «Кто это свершил срок, определен¬
ный судьбой, и покоится здесь?», а затем со вздохом прибавил:
«Быть может, это ты, Помпей Магн!» Вскоре при высадке на бе¬
рег он был схвачен и также казнен. Таков был конец Помпея.
Немного спустя Цезарь прибыл в Египет — страну, запятнав¬
шую себя таким неслыханным злодеянием. Он отвернулся как
от убийцы от того, кто принес ему голову Помпея, и, взяв кольцо
Помпея, заплакал. На печатке был вырезан лев, держащий меч.
Ахиллу и Потина Цезарь приказал казнить. Сам царь был раз¬
бит в сражении и утонул в реке. Софисту же Феодоту удалось
ускользнуть от наказания, назначенного ему Цезарем, так как
он бежал из Египта и скитался, ведя жалкую жизнь и презирае¬
мый всеми. Когда Марк Брут после убийства Цезаря завладел
Азией, он отыскал там Феодота и приказал подвергнуть его му¬
чительной казни.
Останки Помпея были переданы Корнелии, которая похоро¬
нила их в Альбанском имении.

СОПОСТАВЛЕНИЕ
LXXXI (I). Так как жизнеописания этих двух людей у нас
перед глазами, рассмотрим теперь вкратце и сопоставим их от¬
личительные особенности. Первая особенность состоит в том, что
Помпей достиг могущества и прославился исключительно закон¬
ными путями, по собственному почину оказав много важных
услуг Сулле, когда тот освобождал Италию от тиранов. Что же
касается Агесилая, то он, напротив, как кажется, овладел цар¬
ской властью не безупречным — с точки зрения и божеских, и
человеческих законов способом. Так, он объявил незаконно¬
рожденным Леотихида, которого его брат сам признал законным
наследником, и выставил в смешном виде оракул о хромом цар¬
ствовании. Во-вторых, Помпей и при жизни Суллы постоянно
воздавал диктатору подобающие почести, и после его кончины,
вопреки противодействию Лепида, позаботился о погребении
умершего и даже выдал свою дочь замуж за сына Суллы Фавста.
Агесилай же, воспользовавшись случайным предлогом, отдалил от
себя Лисандра и подверг его грубым оскорблениям. Услуги, ока¬
занные Судле Помпеем, были не менее тех, какие оказал ему
273

Сулла, тогда как Агесилая Лисандр сделал царем Спарты и пол¬
ководцем всей Греции. Третье различье состоит в том, что не¬
справедливости, допускавшиеся Помпеем в государственных делах
и судах, вызывались родственными связями. Действительно, Пом¬
пею приходилось быть соучастником большинства неблаговидных
поступков Цезаря и Сципиона, каждый из которых был его тес¬
тем. С другой стороны, Сфодрия, которого должны были казнить
за несправедливый поступок с афинянами, Агесилай избавил от
заслуженной кары из-за страсти своего сына, а решительную
поддержку Фебиду, нарушителю мирного договора с фиванцами,
он оказал, бесспорно, покрывая само преступление. Вообще, сколь¬
ко вреда причинил Помпей римлянам, уступая друзьям или по
неведению, столько же бед навлек Агесилай на лакедемонян, раз¬
дув пламя Беотийской войны в угоду своему пылкому често¬
любию.
LXXXII (И). Если в неудачах обоих этих людей следует
усматривать также и недоброжелательство судьбы, то участь Пом¬
пея оказалась совершенно неожиданной для римлян, лакедемо¬
няне же заранее знали судьбу Агесилая, но он не дал им убе¬
речься от хромого царствования. В самом деле, если бы Леоти-
хид даже тысячу раз был уличен в том, что он чужеземец и
незаконнорожденный, то, конечно, еврипонтидам не трудно было
бы найти для Спарты законного царя со здоровыми ногами, если
бы только Лисандр не заставил их забыть об оракуле. То цели¬
тельное средство, которое в затруднительных обстоятельствах
после несчастной битвы при Левктрах Агесилай применил к «убо¬
явшимся», предложив на один день позволить законам спать, об¬
наруживает его замечательную государственную мудрость, и
в жизни Помпея нельзя найти ничего подобного. Последний не
считал себя обязанным соблюдать им же самим установленные
законы, чтобы показать друзьям свое могущество. Агесилай же,
поставленный перед необходимостью ради спасения сограждан
отменить законы, нашел средство, благодаря которому законы и
не погубили граждан, и в то же время не были отменены, чтобы
их не погубить. Неподражаемым примером государственной муд¬
рости Агесилая мне представляется также и тот известный его
поступок, когда он сразу же по получении скиталы прекратил
свой Азиатский поход. Агесилай не пользовался мощью государ¬
ства в такой мере, как Помпей, и своим величием он обязан
самому себе, но ради блага отечества он отказался от такого
274

могущества и славы, какой никто не обладал ни прежде, ни после
него, за иключением Александра.
LXXXIII (III). С другой стороны, что касается походов и
военных подвигов, то сам Ксенофонт, я думаю, не стал бы сравни¬
вать победы Агесилая с числом трофеев Помпея, величиной ар¬
мий, бывших под его начальством, количеством битв и одержан¬
ных им побед, хотя этому писателю ради его прочих достоинств
предоставлено как бы преимущественное право писать и говорить
об Агесилае что ему угодно.
Думается также, что Помпей своим милостивым отношением
к врагам выгодно отличается от Агесилая. Последний хотел по¬
работить Фивы и превратить в пустыню Мессену (хотя Мессена
и Спарта владели равными долями в общем наследии, а Фивы
были городом, откуда происходил его род) и из-за этого чуть
было не лишился самой Спарты и потерял владычество над Гре¬
цией. Помпей же не только поселил в городах пиратов, которые,
изменив свое ремесло, перешли к новому образу жизни, но и
сделал своим союзником побежденного армянского царя Тиграна,
которого мог бы провести пленником в своей триумфальной про¬
цессии, заявив, что вечность для него ценнее одного дня.
Но если на войне следует отдавать предпочтение только важ¬
нейшим делам и планам, которые имели решительный успех, то
лакедемонянин талантом полководца далеко превзошел римля¬
нина. Действительно, во-первых, он не покинул и не отдал города
врагам, хотя они вторглись в страну с семидесятитысячным вой¬
ском, а у пего была лишь горстка воинов, да к тому же потер¬
певших поражение при Левктрах. Помпей, напротив, в страхе бе¬
жал из Рима, едва только Цезарь с пятью тысячами тремястами
человек захватил единственный город Италии: он либо малодушно
отступил перед малочисленным противником, либо ошибочно счел
врагов значительно сильнее. Кроме того, Помпей отправился в путь
с женой и детьми, а семьи остальных граждан оставил беззащит¬
ными, между тем как ему следовало бы или победить, сражаясь
за родину, или же принять мирные предложения сильнейшего
противника, тем более что тот был его согражданином и свойст¬
венником. А в результате как раз тому человеку, которому он
считал опасным продлить срок командования или предоставить
консульство, он дал возможность захватить Рим и объявить Ме-
теллу, что он считает его самого и всех остальных своими плен¬
никами.
275

LXXXIV (IV). Действуя в соответствии с непреложным и
важнейшим для хорошего полководца правилом: будучи силь¬
ным — принуждать врага к сраженью, а чувствуя слабость —
уклоняться от боя, Агесилай всегда оставался непобедимым. Це¬
зарь, когда был слабее, ускользал от Помпея, чтобы не потерпеть
пораженья, а лишь только стал сильнее, то заставил его в одном
сухопутном сраженье рискнуть всем, что было в его руках, и
сразу завладел богатствами, продовольствием и господством на
море; если бы все это по-прежнему оставалось в руках врага,
то последний мог бы покончить с Цезарем без всякой битвы. То,
что при этом приводят в качестве наилучшего оправдания, слу¬
жит самым сильным упреком опытному полководцу. Действитель¬
но, для молодого полководца (к тому же еще смущенного криком
и шумом своих воинов и недостаточно сильного, чтобы противо¬
стоять их требованиям) было бы естественно и простительно от¬
казаться от своих самых надежных расчетов. Но кто может найти
извинение тому, что Помпей Магн, чей лагерь римляне назы¬
вали отечеством, а палатку — сенатом, считая отступниками и
предателями тех, кто вершил государственными делами в Риме,
о котором было известно, что он никогда не подчинялся никакому
начальнику, но все свои походы с великой славой проделал глав¬
нокомандующим,— кто найдет извинение тому, повторяю я, что
такой человек из-за пустяков, из-за шуток Фавония и Домиция,
из-за того, чтобы его не называли Агамемноном, ринулся в опас¬
ное сраженье, рискуя верховной властью и свободой? Если он
принимал в расчет славу и позор лишь одного дня, он должен
был бы сразу начать сопротивление врагу и защищать Рим, а, вы¬
давая свое бегство за Фемистоклову военную хитрость, не дол¬
жен был впоследствии считать позорным промедление перед бит¬
вой в Фессалии. Ведь божество не указало именно на Фарсаль-
скую равнину как на арену для битвы за господство над миром и
глашатай не призывал соперников спуститься на равнину и не
увенчал одного из них венком. Напротив, господствуя на море,
Помпей имел возможность выбрать множество других равнин,
тысячи городов; наконец, в его распоряжении был бы весь мир,
если бы он только захотел подражать Фабию Максиму, Марию,
Лукуллу и даже самому Агесилаю. Этому последнему не только в
Спарте пришлось выдержать такое же мятежное недовольство
сограждан, которые хотели защищать от фиванцев свою землю, но
также и в Египте терпеливо выносить подозрения и клеветнические
276

обвинения со стороны царя, которому он советовал сохранять
спокойствие. Агесилай, умея быть настойчивым в выполнении своих
планов, раз уж он признал их наилучшими, не только спас егип¬
тян против их воли и постоянно оберегал Спарту во время столь
сильных потрясений, но даже воздвиг в самом городе памятник
победы над фиванцами, дав согражданам возможность вновь одер¬
жать победу, благодаря тому что раньше не дал им пасть жерт¬
вой собственного своеволия. Поэтому впоследствии Агесилая хва¬
лили те, своеволию которых он противился. Напротив, Помпея,
который допускал ошибки по вине других, порицали те самые
люди, которые побуждали его их совершать.
Некоторые утверждают, однако, что его обманул тесть Сци¬
пион, похитив и утаив большую часть денег, привезенных из
Азии, с тем чтобы заставить Помпея дать сражение, так как ина-
че-де не хватит денег. Если бы это даже было и верно, все же
полководец не должен, попав в подобные обстоятельства, так легко
позволить себя обмануть, не должен опрометчиво идти на риск
решительного сражения. Вот в чем мы усматриваем различие
между этими двумя людьми.
LXXXV (V). Помпей отплыл в Египет по необходимости, как
изгнанник, Агесилай же отправился туда не по необходимости, но
и не из благородных побуждений, а ради денег, чтобы на сред¬
ства, полученные от варваров, воевать против греков. Затем то
самое, в чем мы виним египтян, погубивших Помпея, египтяне
ставят в вину Агесилаю. Действительно, Помпей доверился им
и поплатился за это жизнью. Агесилай же был облечен египтя¬
нами полным доверием, но покинул на произвол судьбы тех,
к кому он прибыл на помощь, перейдя на сторону их врагов.

Демосфен и Цицерон
ДЕМОСФЕН
I.	Сочинивший хвалебную песнь Алкивиаду по случаю его
победы на колесничных бегах в Олимпии — был ли то Еврипид,
как считает большинство, или кто-нибудь другой — утверждает,
что для полного счастья необходимо прежде всего иметь отече¬
ством «град знаменитый и славный». А я полагаю, Соссий, что
для того, кто стремится к подлинному счастью, которое зависит
в основном от душевного склада и образа мыслей, то, что он
родился в неприметном маленьком городке, столь же несущест¬
венно, как если бы мать его была малоросла и некрасива. Смеш¬
но, в самом деле, думать, что Иулида, крохотная часть неболь¬
шого острова Кеос, или Эгина, которую кто-то из афинян требо¬
вал удалить как «бельмо с глаза Пирея», хороших актеров и
поэтов рождает, но справедливого, умеющего довольствоваться ма¬
лым, разумного и великодушного человека произвести на свет не
может. Другие искусства, возникшие как способ зарабатывать бо¬
гатство и славу, в неприметных, маленьких городках, может, и
впрямь хиреют, но добродетель, словно выносливое, неприхотливое
278

растение, пускает корни всюду, где находит врожденную порядоч¬
ность и дух трудолюбия. А потому, если в чем-то наши мысли и
поступки не совсем, безупречны, то винить за это по справедли¬
вости будем себя, а не скромные размеры своего отечества.
II. Правда, кто взялся за исторические изыскания, для кото¬
рых требуется перечитать не только легкодоступные, отечествен¬
ные, но и множество иноземных, рассеянных по чужим краям
сочинений, тому действительно необходим прежде всего «град
знаменитый и славный», просвещенный и многолюдный: только
там, имея в изобилии всевозможные книги, а то, что ускользнуло
от внимания писавших, но явно подтверждается устным преда¬
нием, собирая по слухам и разыскивая путем расспросов, он
сможет издать свой труд <с наименьшим числом погрешностей и
пробелов. Что до меня, то я живу в небольшом городке и, чтобы
не сделать его еще меньше, собираюсь в нем жить и дальше,
а когда бывал в Риме и других местах Италии, то государствен¬
ные дела и ученики, приходившие ко мне заниматься филосо¬
фией, не оставляли мне досуга, чтобы упражняться в языке рим¬
лян, и потому слишком поздно, уже на склоне лет, я начал читать
римские книги. И — удивительное дело, но это правда — со мною
случилось вот что: не столько из слов приходилось мне узнавать
их содержание, сколько, наоборот, по содержанию, о котором так
или иначе я имел уже некоторое представление, улавливать зна¬
чение самих слов. Конечно, прочувствовать красоту римского сло¬
га, его сжатость, обилие метафор и стройность — словом, все, чем
украшается речь — мне кажется делом интересным и не лишен¬
ным приятности, но оно требует нелегкого труда и упорных заня¬
тий и под силу лишь тем, у кого больше свободного времени и
чьи года еще не препятствуют такого рода стремлениям.
III. Вот почему в этой, пятой по счету, книге сравнительных
жизнеописаний, повествуя о Демосфене и Цицероне, их нрав и
образ мысли мы будем изучать и сопоставлять по их поступкам
и государственной деятельности, но сравнивать речи, чтобы ре¬
шить, кто из них говорил внушительнее или приятнее, не беремся.
Не то и мы попали бы в положение, о котором Ион сказал:
«Дельфин на суше неуклюж» — слова, коих самонадеянный Це¬
цилий не знал, иначе бы не отважился выпустить в свет сравне¬
ние Демосфена с Цицероном. Впрочем, если бы изречением «По¬
знай самого себя» руководствовался каждый, оно уже не казалось
бы божественной заповедью.
279

Демосфена и Цицерона божество, похоже, с самого начала
лепило по одному образцу: не только характеру их оно придало
множество сходных черт, таких, например, как честолюбие и
преданность гражданским свободам, малодушие перед лицом войн
и опасностей, но примешало к этому и немало случайных совпа¬
дений. Трудно, мне кажется, найти других двух ораторов, кото¬
рые, будучи людьми простыми и незнатными, добились славы -и
могущества, вступили в борьбу с царями и тиранами, лишились
дочерей, были изгнаны из отечества, но с почестями вернулись,
снова бежали, но были схвачены врагами и простились с жизнью
тогда же, когда угасла свобода их сограждан. И если бы харак¬
тер и случай, словно художники, вступили между собой в состя¬
зание, трудно было бы рассудить, кто придал этим двум мужам
больше сходства — то ли чертами нрава тот, то ли жизненными
обстоятельствами этот. Но рассказать надо сперва о том, который
жил раньше.
IV.	Отец Демосфена, Демосфен, принадлежал, как сообщает
Феопомп, к числу уважаемых и состоятельных граждан, а про¬
звище «Ножовщик» носил потому, что владел большой мастер¬
ской, где особо обученные рабы изготовляли мечи и ножи. Что
же касается его матери, то оратор Эсхин уверяет, что отец ее
был некто Гилон, который бежал из Афин, спасаясь от обвинения
в государственной измене, а мать — даже не эллинка, но правду
ли он говорит или злословит и клевещет, установить мы не мо¬
жем. В возрасте семи лет Демосфен потерял отца, унаследовав
большое состояние (общая стоимость его имущества достигала
почти пятнадцати талантов), но опекуны с ним обошлись бес¬
честно: часть наследства они присвоили себе, остальное же оста¬
вили совершенно без надзора, так что даже учителям его жало¬
ванье выплачивалось неполностью. Именно поэтому он, кажется,
не получил воспитания, какое полагалось бы благородному маль¬
чику, а также из-за хрупкого, нежного телосложения, так как
мать оберегала его от физических упражнений, а дядьки-настав¬
ники к этому не принуждали. С самого детства он был хилым и
болезненным, за что от сверстников, издевавшихся над его внеш¬
ностью, получил позорную кличку «Батал». Батал, как уверяют
некоторые, был женоподобный флейтист, и Антифан даже напи¬
сал об этом пьеску, в которой зло высмеял его. Другие упоминают
Батала как поэта, сочинителя застольных песенок непристойного
содержания. Существует, наконец, мнение, что «баталом» в
2S0

тогдашнем аттическом наречии называлась одна не совсем удо¬
бопроизносимая часть тела. «Аргом» же — а было у него,
говорят, и такое прозвище — Демосфена прозвали либо за его
нрав, угрюмый и желчный (ведь словом «арг» некоторые поэты
называют змею), либо за то, что речь его отличалась неблагозву¬
чием: существовал ведь и порт по имени Арг, сочинитель сквер¬
ных, тяжеловесных стихотворений. Впрочем, довольно об этом.
V. Увлечение красноречием у Демосфена началось, говорят,
вот с чего. Оратор Каллистрат готовился выступать в суде по
делу об Оропе, и этого выступления все ждали с большим нетер¬
пением, ибо оратор он был весьма сильный, к тому же в расцве¬
те славы, да и само дело было очень уж громкое. Услыхав, как
учителя и дядьки сговариваются пойти на судебное слушание,
Демосфен мольбами и просьбами добился от своего дядьки, что¬
бы он взял его с собой. А тот был в приятельских отношениях
с прислужниками, которые ведали ключами от судебных помеще¬
ний, и раздобыл место, откуда мальчик, никем не замеченный,
мог бы слушать выступавших. Каллистрат блестяще выиграл дело,
стяжав всеобщее восхищение, и Демосфен позавидовал его славе,
видя, как толпа с восторженными восклицаниями провожает по¬
бедителя домой, но еще больше поразился силе слова, которое,
как он ясно понял, способно пленять и покорять решительно всех.
С тех пор, забросив все остальные занятия и детские игры, он
стал усердно упражняться в произнесении речей, надеясь со вре¬
менем сделаться настоящим оратором. В наставники себе он вы¬
брал Исея, хотя в то время еще преподавал Исократ,— то ли, как
считают некоторые, оттого, что по причине сиротства не в состоя¬
нии был уплатить Исократу положенные десять мин, или же, ве¬
роятнее, потому, что для практических целей более пригодным
считал красноречие Исея, действенное и изощренное. А Гермипп
утверждает, что нашел записки неизвестного автора, где написа¬
но, что Демосфен был слушателем Платона и своим красноречи¬
ем обязан главным образом ему. Тот же Гермипп, ссылаясь на
Ктесибия, уверяет, что Демосфен досконально изучил руководства
Исократа и Алкидаманта, тайком заполучив их от сиракузянина
Каллия и некоторых других.
VI. Как бы то ни было, едва достигнув совершеннолетия, Де¬
мосфен привлек своих опекунов к суду, а так как всевозможны¬
ми увертками они ухитрялись каждый раз обжаловать приговор,
писал против них речи одну за другой до тех пор, пока, зака¬
28/

лившись, как выразился Фукидид, среди трудов и опасностей, η<*
выиграл процесс. И хотя взыскать с них не удалось даже ничтож¬
ной доли отцовского наследства, он приобрел смелость и изряд¬
ный опыт в речах, а главное, вкусив славы и могущества, при¬
обретаемых участием в публичных прениях, принял твердое ре¬
шение выступить в Народном собрании и заняться государственной
деятельностью. Рассказывают, что орхоменцу Лаомедонту, чтобы
вылечить больную селезенку, пришлось помногу бегать, следуя
совету врачей, и он настолько развил в себе эту способность, что
стал участвовать даже в таких состязаниях, наградой за которые
служит венок, и сделался одним из величайших бегунов. Так и
Демосфену пришлось взяться за красноречие случайно, только
затем, чтобы вернуть себе имущество, но со временем он достиг
в этом такого мастерства и силы, что уже и в прениях по госу¬
дарственным вопросам, словно в состязании за венок, превзошел
всех сограждан, подвизавшихся на ораторском возвышении. И тем
не менее его первое выступление народ встретил недовольными
выкриками и насмешками над нелепым построением речи: ее пе¬
риоды показались запутанными, а доказательства чересчур не¬
естественными и натянутыми. К этому, говорят, добавлялась нет·
которая слабость голоса, неясное произношение и прерывистое
дыхание, создававшее паузы между периодами и затемнявшее
смысл произносимого. Кончилось тем, что Демосфен покинул Со¬
брание, и когда он, подавленный, бродил по Пирею, его заметил
Евном из Трии, в то время уже совсем глубокий старик, и раз¬
бранил за то, что, красноречием почти не уступая Периклу, из
малодушия и слабоволия он губит себя тем, что робеет перед
толпой и вместо того, чтобы готовить свое тело к состязаниям,
позволяет ему увядать от безделия.
VII.	Рассказывают, что однажды, после очередного провала,
он возвращался домой, глубоко переживая свою неудачу, с заку¬
танным от стыда лицом, и встретил актера Сатира, своего близ¬
кого друга, а тот вызвался его проводить. Демосфен стал ему
жаловаться, что из всех ораторов он самый трудолюбивый, что
растратил на это чуть ли не все здоровье свое и тем не менее
его народ не жалует: в то время как пьяниц, матросов и невежд
охотно слушают, не прогоняя с возвышения, его и знать не хо¬
тят. «Все это верно, Демосфен! — отвечал Сатир. — Но я быстро
помогу твоей беде, если ты не откажешься прочитать мне наи¬
зусть что-нибудь из Еврипида или Софокла». После того как
282

Демосфен прочитал, Сатир продекламировал тот же отрывок, но
так выразительно и живо, что Демосфену он показался совер¬
шенно другим. Убедившись, сколько красоты и изящества придает
речи такая игра, он понял, что упражнения мало что дают или
даже вовсе бесполезны тому, кто пренебрегает произношением и
мастерством исполнения. Тогда он устроил под землею особое
помещение, которое, кстати, сохранилось до наших дней, и еже¬
дневно, ни на что не отвлекаясь, спускался туда отрабатывать
сценические приемы и укреплять голос, а нередко проводил там
по два и по три месяца подряд, наполовину обрив себе голову,
чтобы от стыда невозможно было показаться на людях, даже если
сильно захочется.
VIII.	Мало того — даже случайные встречи, беседы, деловые
переговоры он использовал как повод и предлог для того, чтобы
хорошенько поработать. Оставшись один, он поскорее спускался
в свое подземелье и повторял весь разговор с начала до конца со
всеми относящимися к делу доводами. Те речи, которые ему при¬
ходилось слышать, он тщательно изучал, по памяти восстанавли¬
вая ход рассуждений и периоды; к словам, ему сказанным кем-то
другим или своим собственным, он придумывал всевозможные по¬
правки и способы выразить те же мысли иначе. Отсюда возникло
мнение, что от природы Демосфен был малоодарен, но все ма¬
стерство свое и умение приобрел тяжким трудом. Вот что, каза¬
лось бы, подтверждало это со всей очевидностью: нелегко было
услышать Демосфена выступающим без подготовки, и даже когда
народ вызывал его, сидевшего в Собрании, по имени, требуя вы¬
ступить, он не вставал с места, если не обдумал и не приготовил
речь заранее. За это многие ораторы издевались над ним, а Пи-
фей однажды сострил, что умозаключения Демосфена попахива¬
ют фитилем, на что Демосфен ядовито заметил: «Однако совсем
не одно и то же знают за нами мой светильник и твой!» В разго¬
ворах с другими, впрочем, он полностью этого не отрицал, при¬
знавая, что хотя и не пишет всей речи целиком, совсем без пред¬
варительных набросков все же не выступает. При этом он заяв¬
лял, что тот, кто готовит речи заранее, по-настоящему предан
народу, что в этом и состоит служение ему, а проявлять равно¬
душие к тому, как воспримет речь большинство,— значит сочув¬
ствовать олигархии и рассчитывать больше на насилие, чем на
убеждение. Что без подготовки Демосфен выступать не отважи¬
вался, доказывают еще и тем, что когда крики слушателей при¬
285

водили его в замешательство, Демад нередко брал слово, чтобы
выручить его, а вот он Демад у не помог ни разу.
IX. Но тогда почему — могут спросить — даже Эсхин, изде¬
ваясь над Демосфеном, все же называл его «на редкость отваж^
ным оратором»? Почему он один встал, чтобы дать отпор Пифо¬
ну Византийскому, когда тот «извергал на афинян потоки угроз
и оскорблений»? Или когда Ламах Миринейский в Олимпии про¬
износил хвалебное слово царям Александру и Филиппу, где же¬
стоко поносил граждан Фив и Олинфа, разве не он, поднявшись
с места, подробно, на многочисленных примерах показал, сколько
прекрасного для Эллады сделали фиванцы и халкидяне, и наобо¬
рот, сколько зла причинили ей македонские прихвостни, при этом
так распалил присутствующих, что, испугавшись криков толпы,
софист постарался незаметно исчезнуть? Вероятно, Демосфен
полагал, что прочие достоинства Перикла ему не столь уж нуж¬
ны, зато важность его, невозмутимое спокойствие, привычку вы¬
сказываться не по любому поводу, не сразу и не обо всем стре¬
мился перенять, считая, что именно это придавало Периклу ве¬
личие, а потому, хотя и не пренебрегал совершенно славою сию¬
минутных речей, все же неохотно и нечасто полагался на волю
случая. Тем не менее и отвага, и дерзость его речам были при¬
сущи, но не столько в их письменном виде, сколько при испол¬
нении, если, конечно, верить Эратосфену, Деметрию Фалерскому
и сочинителям комедий. Эратосфен, например, утверждает, что
во время выступлений его часто охватывало как бы вакхическое
неистовство; Деметрий рассказывает, как однажды, обращаясь
к народу, он, словно одержимый божеством, обычные слова клят¬
вы продекламировал стихами:
Клянусь землей, клянусь речными водами! —
а из комиков один его обзывает «болтунопустомелею», другой же,
подсмеиваясь над его пристрастием к антитезам, говорит так:
Не «получил в подарок», но «свое вернул».
Словечко Демосфену бы понравилось!
Впрочем, клянусь Зевсом, эта шутка Антифана, похоже, относит¬
ся только к речи о Галоннесе, где Демосфен советует афинянам
не «принимать» остров как подарок от Филиппа, но «вернуть»
его как свой собственный.
X. И все же Демад, опиравшийся на одну только силу даро¬
вания, по общему признанию, был непобедим и, выступая бе£
28 ί

подготовки, явно превосходил Демосфена с его обдуманными и
заученными речами. Так, Аристон Хиосский приводит высказы¬
вание Феофраста об этих ораторах. На вопрос, каков, по его мне¬
нию, Демосфен как оратор, он ответил: «Достоин своего города»,
at Демад — «Превосходит свой город». Тот же философ сообщает,
что Полиевкт Сфеттиец, один из видных в то время государствен¬
ных деятелей в Афинах, считал величайшим оратором Демосфена,
но самым мощным — Фокиона, ибо наименьшим количеством слов
тот выражал наибольшее богатство мысли. Да и сам Демосфен,
эсякий раз, как Фокион всходил на ораторское возвышение, что¬
бы выступить с возражениями, говорил, обращаясь к друзьям:
«Вот она, гроза моих речей!» Не совсем ясно, правда, чего, соб¬
ственно, опасался Демосфен: то ли силы красноречия этого мужа,
то ли его образа жизни и безупречной репутации, понимая, что
одно слово, один кивок человека, который пользуется доверием,
весит больше, чем великое множество пространных периодов.
XI.	Физические недостатки свои он старался преодолеть уп¬
ражнениями, о которых рассказывает Деметрий Фалерский, уве¬
ряя, что слышал об этом от самого Демосфена, уже глубокого
старика. Невнятный, шепелявый выговор он пытался исправить
тем, что, набравши в рот камешков, старался ясно и отчетливо
читать отрывки из поэтов; голос укреплял тем, что разговаривал
на бегу или, поднимаясь в гору, произносил, не переводя дыха-
ция, стихи или какие-нибудь длинные фразы. Дома у него было
большое зеркало, стоя перед которым он упражнялся в деклама¬
ции. Рассказывают, что однажды к Демосфену пришел человек и
попросил выступить на суде в его защиту, рассказав, как жестоко
его избили. «Но ты же ничуть не пострадал от этого!» — сказал
ему Демосфен. «Это я-то ничуть не пострадал?!» — вскричал во
весь голос тот человек. «Вот теперь,— ответил он,— клянусь Зев¬
сом, я слышу голос оскорбленного и пострадавшего». Вот сколь¬
ко убедительности, считал он, словам придают тон и манера ис¬
полнения. Его собственное исполнение приводило большинство
слушателей в восторг, но утонченные знатоки, в том числе и
Дедоетрий Фалерский, находили его жалким, плоским и невыра¬
зительным. Эсион же, как сообщает Гермипп, когда его спросили
q древних и современных ему ораторах, ответил, что если бы
удалось послушать древних, нельзя было бы не поразиться тому,
как красноречиво и торжественно они говорили с народом, но речи
Демосфена, если их читать, несравненно лучше отделаны и отли¬
2S5

чаются большей силой. В записанном виде его речи -г- что и го¬
ворить — весьма суровы и резки, но и в случайных ответах он
умел крепко съязвить. Демад однажды воскликнул: «Меня поучает,
и кто? Демосфен! Свинья — Афину!» — «Эту самую Афину,— от¬
ветил он,— позавчера в Коллите поймали за блудным делом». Ко¬
гда известный вор по кличке Медяк и тот пытался что-то сострить
насчет его бессонных ночей и работы при свете лампы,— «Знаю,
знаю,— сказал Демосфен,— тебя огорчает, что мой светильник
горит по ночам. Но вы, граждане афинские, не удивляйтесь про1
исходящим здесь кражам: воры-то у нас медные, а стены глино¬
битные». На этом, пожалуй, мы остановимся, хотя еще много
чего могли бы порассказать в том же роде. Теперь его нрав и
черты характера можно рассмотреть и с другой стороны, по его
поступкам и государственной деятельности.
XII.	В государственных делах он стал принимать участие
вскоре после начала Фокидской войны, как утверждает он сам
и как можно заключить из его же речей против Филиппа, из ко¬
торых одни написаны уже после того, как с фокейцами было
покончено, другие же, самые ранние, касаются событий, непо¬
средственно с этим связанных. Кроме того, когда он готовился
выступить с обвинением против Мидия, ему было всего тридцать
два года, и ясно, что как государственный деятель в то время он
еще не имел ни веса, ни влияния. Именно этого, мне кажется, он
и опасался, а потому решил принять от этого человека деньги и
прекратить с ним вражду,
ибо не кроткий то был человек и не мягкосердечный,
но решительный и умеющий за себя постоять. Видя, что свалить
Мидия — человека, надежно защищенного богатством, красноре¬
чием, большими связями,— дело не простое и даже непосильное,
он уступил тем, кто просил за него. А три тысячи драхм сами по
себе, мне кажется, не смягчили бы гнев Демосфена, если бы он
надеялся и мог выиграть дело. Предметом своей государственной
деятельности избрав прекрасное дело — защиту эллинов против
Филиппа — и с честью подвизаясь на этом поприще, он быстро
стяжал себе славу и приобрел настолько громкую известность
своим красноречием и прямодушием, что вся Эллада восхищалась
им, его расположения искал великий царь, а при дворе Филиппа
ни с одним из ораторов так не считались, как с ним, и даже вра¬
ги его признавали, что имеют дело с достойным противником. По
28в

крайней мере так отзываются о нем в своих обвинительных ре¬
чах Эсхин и Гиперид.
XIII. И я не понимаю, отчего Феопомпу взбрело в голову
утверждать, будто он отличался непостоянством и не способен был
долго хранить верность одному и тому же делу, одним и тем же
людям. Совершенно ведь ясно, что он до конца держался того
направления в политике, которое выбрал вначале, что не только
не менял своих убеждений в течение всей жизни, но и самой
жизнью пожертвовал, чтобы им не изменить. Не таков он был,
как Демад, который, оправдывая перемены своего мнения, гово¬
рил, что самому себе он часто противоречит, но государству —
никогда, или как Меланоп, который выступал против Каллистра-
та, но не раз, подкупленный им, отказывался от своих предложе¬
ний и обычно говорил в таких случаях народу: «Этот человек
мне враг, но пусть побеждает благо государства», или как Нико-
дем из Мессены, который сперва защищал интересы Кассандра,
а потом переметнулся на сторону Деметрия, говоря, что не со¬
вершает этим измены, ибо всегда полезно служить сильнейшему.
Нет, никогда ни словом, ни делом Демосфен не сворачивал и не
уклонялся с намеченного пути, но, напротив, как бы в одном,
неизменном ключе звучала вся его государственная деятельность,
постоянно настроенная на один и тот же лад. Философ Панетий
считает, что и речи его в большинстве своем пронизаны той
мыслью, что нравственно прекрасное — и только оно — заслужи¬
вает предпочтения; таковы речи «О венке», «Против Аристокра¬
та», «За освобождение от повинностей», «Филиппики», в которых
он зовет сограждан не к тому, что приятнее всего, или легче, или
выгодней, а, наоборот, неоднократно высказывается в том смыс¬
ле, что даже собственную безопасность и благополучие они дол¬
жны ставить на второе место, после нравственно прекрасного и
достойного. И если бы к высоте своих помыслов и благородству
речей он прибавил еще воинское мужество и полное бескорыстие,
то заслуживал бы чести быть поставленным в один ряд не с со¬
временными ему ораторами Мероклом, Полиевктом и Гиперидом,
но с более древними — Кимоном, Фукидидом и Периклом.
XIV. В самом деле, из современников его Фокион хотя и вы¬
зывал нарекания как государственный деятель, ибо считался сто¬
ронником Македонии, однако мужеством и справедливостью, по
общему признанию, ничуть не уступал Эфиальту, Аристиду и
Кимону. Демосфен же, «в боевых доспехах не отличившийся»,
287

как выражается Деметрий, и в отношении взяток не вполне безу¬
пречный (для звонкой монеты из Македонии, от Филиппа, он
был нейриступен, а вот перед потоком восточного золота, из Эк-
батан и Суз, не устоял, позволив ему целиком затопить себя),
весьма красноречиво умел восхвалять добродетели предков, но
подражал им куда хуже. И все же современных ему ораторов —
только для Фокиона я делаю исключение — он даже в частной
жизни оставлял далеко позади. Ясно и то, что с народом он гово¬
рил как никто другой смело и откровенно, сопротивляясь прихо¬
тям толпы и прямо-таки мертвой хваткой вцепляясь в ее промахи
и заблуждения — это видно по его речам. Феопомп рассказывает,
как однажды афиняне требовали, чтобы он взял на себя роль
обвинителя в каком-то процессе, но он отказался, а когда они
возмущенно зашумели, встал и произнес такие слова: «Советчи¬
ком для вас, граждане афинские, я буду всегда, даже если вы
Этого не захотите, но доносчиком — ни за что, даже если вы это¬
го пожелаете!» Крайним сторонником аристократии он показал
себя и в деле Антифонта: хотя Собрание Антифонта оправдало,
Демосфен его взял под стражу, привлек к суду Ареопага и, не
считаясь с тем, что наносит народу оскорбление, доказал, что
обвиняемый обещал Филиппу поджечь корабельные верфи, после
чего подсудимый решением Ареопага был казнен. Привлек он
к суду и жрицу Феориду, обвинив ее, помимо множества других
нечестивых действий, еще и в том, что рабов она обучала ис¬
кусству вводить в обман хозяев, и, требуя для нее смертного при¬
говора, добился этой казни.
XV.	Говорят, что и речь против полководца Тимофея, благо¬
даря которой Аполлодор с него взыскал через суд долги, написал
для Аполлодора Демосфен, равно как и речи против Форм иона и
Стефана, чем навлек на себя заслуженные упреки. Ведь и Фор-
мион выступал против Аполлодора с речью, составленной Демос¬
феном, который, ну прямо как ловкий торговец, из одной ору¬
жейной лавки продавал кинжалы для обеих враждующих сторон.
Из речей, касающихся государственных дел, речи против Андро-
тиона, Тимократа и Аристократа он написал для других, ибо в то
время еще не приступал к государственной деятельности: пола¬
гают, что ему было только двадцать семь или двадцать восемь
лет; когда он опубликовал их. А вот речь против Аристогитона
он произнес сам, так же как и речь «Об освобождении от повин¬
ностей», с которой выступил ради сына Хабрия Ктесиппа, как
288

уверяет он сам, или, как полагают некоторые, потому, что ухажи¬
вал за матерью этого молодого человека. Впрочем, их брак так и
не состоялся, а женился он на уроженке Самоса, как сообщает
Деметрий Магнесийский в сочинении «О соименниках». Что каса¬
ется речи против Эсхина «О преступном посольстве», то неизвест¬
но, была ли она произнесена вообще. Идоменей утверждает, что
Эсхин был оправдан большинством всего в тридцать голосов, но
едва ли это было так, если судить по речам обоих противников
«О венке»: ведь ни тот, ни другой не упоминает свою распрю
в таких выражениях, из которых было бы ясно, что дело дошло
до суда. Однако другие рассудят об этом лучше меня.
XVI. Политические убеждения Демосфена проявились вполне
ясно еще во время мира, ибо ни одно действие македонского царя
он не оставлял без нападок, но, напротив, каждый его шаг ис¬
пользовал для того, чтобы будоражить афинян и разжигать в них
ненависть к этому человеку. Потому и при дворе Филиппа ни
с кем так не считались, как с ним, и когда в составе посольства
из десяти человек он прибыл в Македонию, Филипп выслушал их
всех, но, отвечая, возражал прежде всего Демосфену. Правда,
в остальном он держался с Демосфеном менее учтиво, а знаки
внимания оказывал главным образом Эсхину и Филократу. Поэ¬
тому, когда они расточали хвалы Филиппу,— он, дескать, и гово¬
рить мастер, и собою хорош, и — видит Зевс! :— с друзьями вы¬
пить горазд,— Демосфен, побуждаемый завистью, съязвил, что,
мол, первое хорошо для софиста, второе—для женщины, третье—
для губки, но для царя не похвально ни одно.
XVII. Когда война стала неизбежной, когда и Филипп боль¬
ше не мог бездействовать и афиняне, подстрекаемые Демосфеном,
ожесточались все больше, для начала он призвал сограждан от¬
правиться походом на Эвбею, порабощенную Филиппом через
дружественных ему тиранов; именно он внес предложение, сле¬
дуя которому афиняне переправились на остров и очистили его
от македонян. Далее, когда македонский царь начал войну про¬
тив Византия и Перинфа, Демосфен встал на их защиту, убедив
народ не питать к ним вражды, забыть их провинность, связан¬
ную с Союзнической войной, и послать в помощь войско, благо¬
даря которому оба города оказались спасены. Затем, в качестве
посла разъезжая по городам и произнося пламенные речи, почти
всех эллинов он вовлек в союз против Филиппа, так что, помимо
гражданского ополчения, удалось навербовать пятнадцать тысяч
10 Плутарх
2S9

пехотинцев и две тысячи всадников, причем деньги на жалованье
Этим наемникам вносились охотно и беспрекословно. Именно то¬
гда произошел случай, о котором рассказывает Феофраст: союзни¬
ки требовали установить точные размеры их взносов, на что Кро-
бил, афинский оратор, ответил: «Пайком войну не прокормишь!»
Вся Эллада, затаив дыхание, следила за тем, как разворачиваются
события, и хотя к союзу примкнули уже многие народы и горо¬
да— эвбейцы, ахейцы, коринфяне, мегарцы, левкадийцы и кер-
ккряне, самое трудное испытание Демосфена ожидало впереди:
ему предстояло привлечь к союзу фиванцев, которые населяли
страну, непосредственно граничащую с Аттикой, обладали огром¬
ной боевой мощью и в военном отношении тогда не имели себе
равных среди эллинов. Нелегко было изменить настроение фиван¬
цев, которых еще недавно Филипп расположил к себе услугами,
оказанными им в ходе Фокидской войны, но больше всего этому
препятствовали пограничные споры, постоянно приводившие оба
города к военным стычкам между собой.
XVIII.	Тем не менее, когда Филипп, гордый своим успехом
при Амфиссе, внезапным ударом захватил Элатею и занял Фоки-
ду, когда афиняне настолько были растеряны и подавлены стра¬
хом, что никто из них не решался подняться на ораторское
возвышение, не зная, что предложить, среди всеобщего замеша¬
тельства и молчания один Демосфен выступил с предложением
заручиться поддержкой фиванцев; ободрив, как он это обычно
делал, народ и воодушевив его надеждой, он вместе с другими был
отправлен в Фивы в качестве посла. Но и Филипп, чтобы помешать
афинскому посольству, послал туда, как сообщает Марсий, маке¬
донян Аминта и Клеарха, фессалийца Даоха и Фрасидея. В чем
состоит их польза, фиванцам самим было ясно, но у каждого из
них еще свежа была память об ужасах войны, и фокейские раны
еще не зажили. Однако сила Демосфенова красноречия, по сло¬
вам Феопомпа, воспламенила их дух, разожгла честолюбие и за¬
тмила все прочие соображения настолько, что, забыв и страх, и
осторожность, и благодарность, в порыве божественного исступле¬
ния они устремились к доблести и чести. Столь неотразимое впе¬
чатление произвел на всех этот подвиг оратора, что Филипп тот¬
час послал вестников с просьбой о мире, и вся Эллада единодуш¬
но воспрянула, с надеждою глядя в будущее, а Демосфену повино¬
вались, выполняя его указания, не только стратеги, но и беотархи,
в Народном же собрании фиванцев тогда он главенствовал ни¬
200

чуть не меньше, чем в афинском, и, окруженный любовью тех и
других, единолично управлял ими, ни в чем не нарушая справед¬
ливости, несмотря на свое высокое положение, но, напротив, как
свидетельствует Феопомп, в высшей степени безупречно.
XIX. Но, похоже, сама роковая судьба выбрала этот миг в
круговороте событий, чтобы положить конец свободе Эллады, и,
противодействуя усилиям Демосфена, предвещала будущее мно¬
жеством зловещих предзнаменований: ужасающие пророчества
изрекала Пифия, и многие вспоминали древний Сивиллин оракул:
О, если б мог избежать я резни на брегах Териодонта,
дабы взирать на нее, как орел, из заоблачной выси!
Плач и рыдания ждут побежденных, но смерть — победивших.
Териодонт, как утверждают некоторые,— это небольшая речка
у нас, близ Херонеи, и впадает она в Кефис. Мы, однако, не зна¬
ем ни одного потока, который носил бы ныне такое название,
и полагаем поэтому, что Териодонтом тогда называли речку, ко¬
торая сейчас именуется Гемоном: ведь она протекает возле свя¬
тилища Геракла, в том месте, где эллины разбили свой лагерь, и
из этого мы заключаем, что после битвы река оказалась на¬
столько переполненной кровью и трупами, что это название по¬
лучила вместо прежнего. Дурид, впрочем, уверяет, что Териодонт
вовсе не река, а что, устанавливая палатку и копая для этого
землю, кто-то обнаружил каменную статуэтку, которая, как гла¬
сила надпись на ней, изображала Териодонта, несущего на руках
раненую амазонку. Но в связи с этим, говорят, вспоминали и дру¬
гой оракул, гласивший:
Здесь, у брегов Термодонта, жди битвы, зловещая птица!
Много в поживу тебе человечьей достанется плоти.
XX. Так что рассудить, как обстояло дело в действительности,
нелегко. Между тем Демосфен, преисполненный надежд на эл¬
линское оружие, воодушевленный отвагой и рвением стольких
мужей, смело бросающих вызов врагу, призывал не обращать вни¬
мания на оракулы и не слушать прорицаний, а Пифию даже об¬
винял в сговоре с Филиппом; фиванцам он указывал на Эпами-
нонда и афинянам на Перикла, которые считали подобные вещи
лишь благовидным оправданием трусости, а руководствовались
всегда только здравым смыслом. Вплоть до этого времени Демос¬
фен держался как доблестный муж, а вот в битве никакой доб¬
лести, ничего, что соответствовало бы его речам, он не проявил,
10*
291

но, напротив, постыднейшим образом покинул свое место в строю
и бежал, бросив оружие, даже не устыдившись, по словам Пифея,
надписи на своем щите, где золотыми буквами было начертано:
«В добрый час!» Ну, а Филипп, одержав победу, впал в такое буй¬
ное ликование, что прямо с попойки отправился на поле битвы,
где расхаживал среди трупов, распевая начальные слова Демосфе-
нова законопроекта, деля их на стопы и притопывая в такт ногою:
Демосфен, сын Демосфена, пеанпец, предложил.
Протрезвев, однако, и осознав всю величину угрожавшей ему
опасности, Филипп ужаснулся дарованию и могуществу оратора,
который вынудил его за какую-то ничтожную долю дня поставить
на карту не только власть свою, но и самую жизнь. Слухи об
Этом достигли и персидского царя, и тот отправил сатрапам при¬
морских областей письмо с приказом снабжать Демосфена день¬
гами и уделять ему из всех эллинов наибольшее внимание как
человеку, который способен отвлекать македонского царя и удер¬
живать его волнениями в Элладе. Обо всем этом стало известно
позднее, благодаря Александру, который в Сардах обнаружил
письма Демосфена и донесения царских полководцев, где были
указаны выданные ему суммы.
XXI.	А тогда, пользуясь несчастьем, постигшим эллинов,
враждебные к Демосфену ораторы спешили втоптать его в грязь,
обвиняя в государственных преступлениях и недобросовестном
исполнении должностных обязанностей. Народ же не только
освободил его от этих обвинений, но продолжал и дальше ока¬
зывать ему всевозможные почести, приглашая, как человека на¬
дежного, на высшие должности, и даже поручил ему, когда из
под Херонеи доставлен был для погребения прах погибших, про¬
изнести похвальное слово этим мужам; не с малодушием и
унынием переносил народ случившееся, как напыщенно повествует
Феопомп, но, напротив, чествуя своего советчика, показывал, что
не жалеет о принятом решении. Похвальное слово Демосфен
произнес, но, страшась своей роковой судьбы и злого гения, за¬
конопроекты с тех пор вносил не от своего имени, но от имени
того или иного из друзей, пока наконец не приободрился вновь
в связи со смертью Филиппа. А погиб Филипп вскоре после сво¬
его успеха при Херонее, пережив его совсем ненадолго. Это»
видимо, и пророчил в последнем стихе оракул:
Плач и рыдания ждут побежденных, но смерть — победивших.
292

XXII.	О том, что скончался Филипп, Демосфена известили
тайком, и, чтобы первым внушить согражданам веру в будущее,
с веселым лицом он явился в Совет и сообщил, что видел сон,
который предвещает афинянам великое благо, а вскоре прибыли
и гонцы с вестью о смерти Филиппа. Радостную новость народ
постановил немедля отпраздновать торжественными жертвопри¬
ношениями, а Павсания наградить венком. Демосфен ради та¬
кого случая появился на людях в белоснежном плаще, покрыв
голову венком, хотя не прошло и семи дней после смерти его
дочери, как говорит Эсхин, осыпая его за это бранью и обвиняя
в ненависти к собственному ребенку, но если в скорби и причи¬
таниях он видит признаки нежнолюбящей, благородной души, а
самообладание и умение сдержанно переносить столь тяжкую
утрату отвергает как что-то негодное, то этим только показывает,
насколько сам он слаб и безволен. Я бы не сказал, что хорошо
было со стороны афинян возлагать на себя венки и приносить
я^ертвы по случаю смерти царя, который, одержав победу, обо¬
шелся с ними, потерпевшими поражение, столь мягко и челове¬
колюбиво; это предосудительно, и даже более того — подло: жи¬
вого осыпать почестями, даровать ему гражданство, а после
того, как он погиб насильственной смертью, не скрывая радости,
пинать его, мертвого, и распевать победные гимны, гак, будто
они сами свершили сей доблестный подвиг. А то, что Демосфен
свое семейное горе, слезы и причитания оставил на долю жен¬
щин, сам же поступил так, как считал полезным для государства,
я одобряю и полагаю, что настоящий муж, а тем паче государст¬
венный деятель должен всегда стремиться к общему благу, от
своих личных забот и переживаний отказываясь в пользу обще¬
ственных, и эту репутацию свою беречь гораздо строже, чем ак¬
теры в роли царей и тиранов, которые, как мы знаем, тоже сме¬
ются и плачут на сцене не по своему настроению, а только в тех
случаях, когда этого требует действие пьесы. Наконец, если в
беде человек вообще имеет право на сочувствие, если убитого
горем и безутешного необходимо успокаивать разговорами, на¬
водя его мысли на что-нибудь приятное, так же как страдающему
глазной болезнью советуют отводить взгляд от ярких, кричащих,
а смотреть больше на бледные, приглушенные цвета, то в чем же
найдет он себе лучшее утешение, если не в той удаче, которая
выпала отечеству, свои домашние обстоятельства растворяя в об¬
щегосударственных так, чтобы худшее стало менее заметным
293

благодаря лучшему? Все это высказать нас побудило то, что
Эсхин, насколько мы знаем, своими словами многих сумел раз¬
жалобить и растрогать до слез.
XXIII. Между тем города, вдохновляемые Демосфеном, снова
сплотились в единый союз. Даже фиванцы, раздобыв с помощью
Демосфена оружие, напали на македонский гарнизон и истреби¬
ли большую его часть, а афиняне, собираясь выступить на их
стороне, начали военные приготовления. Демосфен безраздельно
господствовал на ораторском возвышении; он слал в Азию письма,
подстрекая царских полководцев начать войну с Александром,
которого презрительно именовал мальчишкой и Маргитом. Но
стоило Александру, наведя порядок у себя в стране, самому
появиться с войском в Беотии, как отвага афинян улетучилась и
пыл Демосфена угас, фиванцы же, предательски брошенные
ими, были вынуждены сражаться в одиночку и погубили свой
город. Афинян охватил панический страх, и Демосфен вместе
с другими был отправлен послом к Александру, но, убоявшись его
гнева, от Киферона вернулся обратно, так и не выполнив своих
посольских обязанностей. Александр между тем немедля отпра¬
вил в Афины гонца, требуя выдачи десятерых вожаков, как
сообщают Идоменей и Дурид, или же, если верить наиболее мно¬
гочисленным и достоверным авторам, восьмерых, а именно: Демос¬
фена, Полиевкта, Эфиальта, Ликурга, Мерокла, Демона, Каллис¬
фена и Харидема. Тогда-то и рассказал Демосфен басню об овцах,
которые волкам выдали собак, себя и своих сторонников уподо¬
бив собакам, охраняющим народ, а Александра Македонского на¬
звав матерым волком. И прибавил: «Все мы знаем, как торговцы,
выставляя на блюдечке образец, по нескольким зернышкам пшени¬
цы продают ее целую партию; так и вы того не замечаете, что в
нашем лице самих же себя выдаете всех до единого». Так расска¬
зывает Аристобул из Кассандрии. И вот афиняне стали совещать¬
ся, не зная, что предпринять, пока наконец Демад, приняв пять
талантов от тех, чьей выдачи добивался македонский царь, не со¬
гласился отправиться к нему послом, чтобы просить за этих людей,
то ли рассчитывая на дружбу с ним, то ли надеясь найти его, слов¬
но льва, пресыщенным убийствами и кровью. Как бы то ни было,
Демад умолил царя простить их и примирил его с афинянами.
XXIV. С уходом Александра в Азию вся власть оказалась у
сторонников Демада, Демосфен же утратил всякое влияние. Едва
началось движение Агида в Спарте, он опять было воспрянул, но
294

вскоре сник, ибо Афины Спарту не поддержали, Агид погиб и
лакедемонян наголову разбили. Тогда же наконец суд рассмотрел
обвинение против Ктесифонса по делу о венке, выдвинутое еще
при архонте Херонде, накануне битвы при Херонее, и дождав¬
шееся решения спустя целых десять лет, при архонте Аристофон-
те, и политический процесс этот стал знаменит как ни один дру¬
гой, благодаря и славе ораторов, и благородству судей, которые
не поступились своим мнением в угоду обвинителям Демосфена,
хотя они пользовались тогда огромным влиянием и поддержкой
македонян, но, напротив, оправдали его с таким единодушием,
что Эсхин не собрал и пятой части голосов. Зсхин тотчас уда¬
лился из города и остаток жизни своей провел на Родосе и в
Ионии, преподавая там красноречие и философию.
XXV.	А вскоре в Афины явился из Азии Гарпал, который
бежал от Александра, зная за собою тяжкую провинность в виде
крупной растраты и опасаясь царя, ибо с друзьями он стал крут
на расправу. После того как Гарпал обратился к народу с моль¬
бой об убежище и сдался на его милость со всеми своими день¬
гами и кораблями, многие ораторы, с вожделением глядя на эти
сокровища, наперебой стали защищать беглеца, уговаривая афи¬
нян оказать ему помощь и предоставить убежище. Демосфен же
поначалу советовал гнать его прочь, чтобы не ввергнуть Афины
в войну, дав к этому повод беззаконными, не оправданными не¬
обходимостью действиями. Но несколько дней спустя, при состав¬
лении описи драгоценностей, Гарпал, заметив, что Демосфен за¬
интересовался изящной работы персидским кубком и вниматель¬
но рассматривает украшающую его чеканку, предложил ему взять
кубок в руку, чтобы прикинуть на вес, много ли в нем золота.
Кубок оказался очень массивным, и Демосфен в изумлении спро¬
сил, сколько же он весит, на что Гарпал с улыбкой ответил: «Для
тебя — двадцать талантов»— и, едва наступила ночь, прислал
ему этот кубок с двадцатью талантами денег. Большой, видно,
мастер был Гарпал по блеску в глазах и оживлению на лице
угадать в человеке страсть к золоту, ибо Демосфен и впрямь не
устоял перед взяткой, но, побежденный ею, как бы впустил к себе
вражеский гарнизон и перешел на сторону Гарпала. На следую¬
щий день Демосфен явился в Собрание, красиво и аккуратно
обмотав себе горло шерстяной повязкой, и когда присутствующие
начали шуметь, требуя, чтобы он выступил, знаками стал показы¬
вать, что у него, дескать, пропал голос. Шутники по этому поводу
295

острили, уверяя, будто ночью оратора прохватила, простуда не про¬
стая, но золотая. Некоторое время спустя о взятке стало известно
всему народу, и когда Демосфен пытался взять слово, чтобы оправ¬
даться, толпа, не желая его слушать, негодующе зашумела, а кто-
то, вскочив, с издевкой выкрикнул: «Неужели, граждане афинские,
вы не выслушаете того, в чьих руках кубок?» Кончилось тем, что
Гарпала афиняне выслали из города и, опасаясь, как бы их не
призвали к ответу за расхищенные ораторами деньги, учинили
строжайшее дознание, обыскивая дома один за другим, за исклю¬
чением Калликла, сына Арренида: только его жилище, по словам
Феопомпа, освободили от обыска на том основании, что хозяин толь¬
ко что отпраздновал свадьбу и дома находилась молодая супруга.
XXVI.	Демосфен, идя опасности навстречу, потребовал, чтобы
дело расследовал Ареопаг и все, кого он признает виновными,
понесли наказание. Когда же Ареопаг одним из первых объявил
виновным его самого, он предстал перед судом и, будучи приго¬
ворен к штрафу в пятьдесят талантов, был взят под стражу, но,
не перенеся, по его словам, позора и тягот заключения, бежал из
тюрьмы, одних стражников обманув, а других подкупив. Расска¬
зывают, что не успел он уйти далеко от города, как заметил, что
его догоняют несколько граждан, которые всегда к нему относи¬
лись враждебно, и хотел было спрятаться, но те, окликнув его
по имени, подошли поближе и просили принять от них денег на
дорогу, объяснив, что ради этого догоняли его от самого дома, а
также советовали не отчаиваться и мужественно переносить
случившееся, но Демосфен в ответ горько заплакал со словами:
«Могу ли я не отчаиваться, покидая город, где даже враги у меня
такие, каких в ином месте и друзей не найти?» Изгнание он
переносил тяжело, большую часть времени просиживая на побе¬
режье Эгины и Трезена и с тоскою глядя на Аттику глазами, пол¬
ными слез,— настолько тяжело, что высказывал, как упоминают,
недостойные мысли, не согласные с тем пылом, который всегда от¬
личал его в государственных делах. Так, покидая Афины, он, гово¬
рят, воскликнул, простирая руки к акрополю: «О Полиада-влады-
чица! Зачем благоволишь ты трем злейшим тварям: змею, сове и
народу?» А знакомым юношам, приходившим к нему для довери¬
тельных бесед, он советовал от общественных дел держаться по¬
дальше, уверяя, что если бы с самого начала перед ним лежали два
пути: один в Собрание к ораторскому возвышению, другой же —
навстречу гибели — и если бы он предвидел все бедствия, связанные
296

с государственной деятельностью, бесконечные тяжбы, страх, клё-
вету и зависть, то выбрал бы тот, который ведет прямо к смерти.
XXVII.	Между тем, когда он еще находился в изгнании, Алек¬
сандр скончался, и эллины снова начали объединяться против
общего врага, в то время как Леосфен, совершая чудеса храбро¬
сти, запер Антипатра в осажденной Ламии. И вот оратор Пифей
и Каллимедонт по кличке Краб, бежав из Афин, перешли на сто¬
рону Антипатра и вместе с его друзьями и послами начали разъ¬
езжать по городам, убеждая эллинов мятежа не поднимать и
афинян не поддерживать; Демосфен же присоединился к афин¬
скому посольству и, прилагая все силы, помогал ему сплачивать
города на борьбу с македонянами, чтобы вышвырнуть их из
Эллады. В Аркадии, как рассказывает Филарх, между Пифеем и
Демосфеном в Народном собрании произошла даже перепалка,
когда один защищал интересы македонян, а другой — дело элли¬
нов. Пифей, говорят, сказал, что если в дом приносят ослиное
молоко,— значит, там наверняка с кем-то плохо; так и город,
стоит в нем появиться афинскому посольству, неизбежно заболе¬
вает; Демосфен же эго сравнение вывернул наизнанку, сказав,
4то как ослиное молоко — больному исцеление, так и афинское
посольство — городу спасение. Афиняне были столь довольны
действиями Демосфена, что народным постановлением позволено
было ему возвратиться в Афины. Предложение об этом внес Де¬
мон из Пеании, двоюродный брат Демосфена, и на Эгину за ним
послали триеру. Когда из Пирея он направлялся в город, за ним
шествовали представители власти и жрецы, а навстречу ему вы¬
шли с ликующими приветствиями все до единого граждане. Имен¬
но тогда, по словам Деметрия Магнесийского, Демосфен, воздев к
небу руки, воскликнул, что этот день вознес его на вершину бла¬
женства, оттого что в отечество возвращается он более достойным
образом, нежели Алкивиад, ибо не силой принудил, но делами убе¬
дил он сограждан принять его к себе обратно. Но так как штраф
все еще тяготел над ним, а отменить приговор в знак благодарно¬
сти было невозможно, закон решили обойти с помощью хитрой улов¬
ки. Согласно обычаю, при жертвоприношении ЗевсУ Спасителю
тем, кто готовил и украшал алтарь, платили деньги, и на этот раз
обеспечить все необходимое поручили Демосфену за вознаграж¬
дение в пятьдесят талантов, которые и составляли сумму штрафа.
XXVIIТ. Но недолго пришлось ему наслаждаться возвраще¬
нием на родину, ибо вскоре дело эллинов было проиграно окон¬
207

чательно: в месяце метагейтнионе произошла битва при Кран*
ноне, в боэдромионе Мунихию занял македонский гарнизон, в
пианепсионе погиб Демосфен. Произошло это вот при каких
обстоятельствах. Как только стало известно, что Антипатр и Кра-
тер приближаются к Афинам, Демосфен и его сторонники поспе¬
шили скрыться из города, и народ по предложению Демада при¬
говорил их к смерти. Бежавшие рассеялись кто куда, и Антипатр
разослал на их поиски людей, комапдовал которыми Архий по
прозвищу Ищейка. Про этого Архия, уроженца Фурий, рассказы¬
вают, что когда-то он был трагедийным актером, и сообщают,
будто учеником его был непревзойденный в этом искусстве эги-
нец Пол. Впрочем, Гермипп Архия называет в числе учеников
оратора Лакрита, а Деметрий утверждает, что он принадлежал
к школе Анаксимена. Так вот, этот Архий оратора Гиперида,
марафонца Аристоника и Гимерея, брата Деметрия Фалерского,
которые укрылись на Згине в святилище Эака, силою вытащил
оттуда и отправил в Клеоны к Антипатру; там они были казнены,
причем Гипериду, говорят, перед смертью еще и вырезали язык.
XXIX.	Узнав, что Демосфен нашел прибежище на Калаврии
в храме Посейдона, Архий вместе с фракийскими копейщиками
на суденышках переправился туда и стал уговаривать его поки¬
нуть храм и отправиться с ним вместе к Антипатру, уверяя, что
ему не сделают ничего плохого. А Демосфену накануне ночью
привиделся странный сон. Снилось ему, будто он с Архием со¬
стязается в исполнении трагической роли и хотя успех на его
стороне, хотя игрою своей он покорил весь театр, из-за бедности
и скудости постановки победа достается сопернику. Поэтому,
сколь ни дружелюбно с ним разговаривал Архий, Демосфен, не
сходя с места ни на шаг, посмотрел на него и сказал: «Архий!
Никогда не верил я твоей игре, не верю сейчас и твоим посу¬
лам!» Когда же в бешенстве Архий начал ему угрожать, «Вот
Это,— воскликнул Демосфен,— прорицания уже безошибочные,
с македонского треножника, а все, что ты говорил перед этим,
было только актерской игрой. Подожди уж немного, я напишу
домой пару слов». Сказав это, он отошел в глубь храма, взял в
руки табличку, как бы намереваясь писать, поднес к губам
тростниковое перо и, закусив его кончик, оставался некоторое
время неподвижен, как он это обычно делал, обдумывая то, что
пишет, потом закутался с головою в плащ, и голова его бессиль¬
но поникла, Столпившиеся у двери копейщики, решив, что он
298

малодушничает, стали издеваться над ним, обзывая трусом и
бабой, а Архий, подойдя поближе, просил его подняться и снова
завел те же речи, обещая помирить его с Антипатром. Но Демос¬
фен, едва почувствовал, что действие яда уже сказывается и бы¬
стро набирает силу, отбросил плащ и, глядя Архию прямо в лицо,
сказал: «Изволь теперь сыграть, да побыстрее, Креонта из траге¬
дии и тело это швырнуть без погребения. О Посейдон-гостепри-
имец, даже твой храм не оставили неоскверненным Антипатр и
македонцы, я же покидаю святилище еще живым!» С этими сло¬
вами он потребовал, чтобы ему помогли встать, и сделал несколь¬
ко шагов, шатаясь и дрожа всем телом, но как только оставил
позади себя алтарь, рухнул и со стоном испустил дух.
XXX.	Что касается яда, то Аристон утверждает, что Демо¬
сфен его извлек из тростникового пера, как это описано выше.
Но некий Папп, истории которого следует Гермипп, сообщает,
что, после того как Демосфен пал бездыханным возле алтаря,
выяснилось, что на табличке у него написано только начало
письма: «Демосфен — Антипатру», и ничего больше, а в ответ
на недоумения о причине столь внезапной смерти фракийцы,
стоявшие у дверей, рассказали, как из какой-то тряпицы он
извлек яд, положил его на ладонь, поднес ко рту и проглотил,
причем сами они, как ни странно, решили, что он глотает золото,
но его служанка, отвечая на расспросы Архия, сказала, что он
уже давно носил на шнурке этот узелок вместо амулета. Эрато¬
сфен, в свою очередь, уверяет, что яд он хранил в полом брас¬
лете, а браслет постоянно носил на запястье. Что касается
остальных, писавших о Демосфене,— а их великое множество,—
то разноречивые мнения их едва ли стоит перечислять; укажу
только суждение родственника оратора, Демохара, который, по
его словам, считал, что не яд, но сами боги избавили Демосфена
от жестокости македонян, из уважения и заботы послав ему
легкую, безболезненную смерть. Погиб, он в шестнадцатый день
месяца пианепсиона, самый мрачный день Фесмофорий, когда
женщины постятся, проводя время в храме богини. Немного поз¬
же афинский народ воздал Демосфену заслуженные почести,
воздвигнув ему бронзовый памятник, а старшему из его рода
дав почетное право на обед в Пританее. На постаменте памят¬
ника была высечена всем известная надпись:
Если бы сила твоя, Демосфен, была разуму равной,
нас покорить бы не смог сам македонский Арей.
299

Те, кто утверждает, будто ее сочинил на Калаврии сам Демос¬
фен, перед тем как принять яд, несут чистейший вздор.
XXXI.	Перед самым приездом нашим в Афины, говорят, про¬
изошел такой случай. Какой-то солдат, которого в суд вызывал
наместник, все свои жалкие деньги спрятал в ладонях статуи
Демосфена (одна рука ее прикрывала другую), а рядом рос
невысокий платан, и ворох листьев — то ли ветер случайно со¬
рвал их, то ли сам воин их гак набросал — надежно укрыл под
собою деньги на довольно долгое время. Когда же человек тот,
вернувшись обратно, нашел деньги нетронутыми, слух об этом
разнесся по всему городу, и многие остроумцы, пользуясь слу¬
чаем, старались перещеголять друг друга, сочиняя эпиграммы
насчет неподкупности Демосфена. Что же касается Демада, то
недолго пришлось ему извлекать выгоду из репутации, которую
он себе снискал: карающее за Демосфена возмездие послало его
в Македонию, и те, перед кеми он так подло заискивал, предали
его заслуженной казни, потому что он и раньше был неприятен
им, а в этот раз провинился настолько, что избежать наказания
было невозможно. Дело в том, что стало известно его письмо, в
котором он призывал Пердикку завладеть Македонией и спасти
Эллинов, опутанных прогнившей старой веревкой (так он назы¬
вал Антипатра). После обвинительной речи, произнесенной Ди-
нархом из Коринфа, разъяренный Кассандр Демидова сына
умертвил прямо в объятьях отца, а потом казнил и самого
Демада, который ценою величайшего несчастья понял наконец,
что первыми изменники предают самих же себя, о чем много раз
говорил Демосфен и чему он упорно не верил.
Итак, Соссий, ты получил жизнеописание Демосфена, состав¬
ленное из всего, что нам приходилось читать или слышать о нем.

ЦИЦЕРОН
I.	Мать Цицерона Гельвия, как говорят, была знатного рода
и добродетельной жизни; относительно же отца нельзя было
узнать ничего достоверного, ибо одни говорят, что он родился
и вырос в какой-то сукновальне, другие же выводят род его от
Туллия Аттия, со славой царствовавшего над вольсками. Как бы
то ни было, первый в роду называвшийся Цицероном был, по-
видимому, лицом достойным упоминания, почему и потомки не
только не отбросили этого прозвища, но любили его, хоть и под¬
вергались из-за него насмешкам: словом «цицер» латиняне назы¬
вают горох, у первого же Цицерона кончик носа имел неглубо¬
кую выемку, вроде желобка в горошине, откуда он и получил
свое прозвище. Говорят, и сам Цицерон, о котором теперь идет
речь, еще в ту пору, как впервые стал домогаться власти и при¬
нялся за государственные дела, с юношеской заносчивостью ска¬
зал друзьям своим, по мнению которых ему следовало бы избе¬
гать прозвища и переменить его, что он добьется своего, и Ци¬
церон покажет себя славнее Скавров и Катулов. Посвящая же
301

богам, в бытность свою квестором в Сицилии, серебряную вещь,
он написал на ней лишь два первых из своих имен — Марк и Тул¬
лий, а взамен третьего велел, шутки ради, мастеру выгравировать
рядом с надписью горошину. Вот что рассказывают о его имени.
II. Мать Цицерона разрешилась им от бремени безболезнен¬
но и легко, родился же он, говорят, в третий день новых календ;
ныне в этот день магистраты приносят обеты и жертвы за импе¬
ратора. Кормилице же его, по рассказам, явился призрак, нред-
вестивший, что она вскармливает того, кто принесет великую
пользу всем римлянам. И хоть такие случаи вообще представля¬
ются не более как сновидениями и вздором, Цицерон скоро дока¬
зал, что предсказание было истиной; достигнув школьного возра¬
ста и выказав блестящие способности, он составил себе имя и
приобрел известность среди детей, так что отцы их стали посе¬
щать уроки, желая собственными глазами взглянуть на Цицерона
и получить представление о прославленной быстроте и понятли¬
вости, с какими он усваивал науки; а более грубые из них сер¬
дились на своих сыновей, видя, как на улицах они с почетом
окружают Цицерона. Будучи — как того требует Платон от на¬
туры любознательной и склонной к философии — почитателем
всякого научного знания, не пренебрегая каким бы то ни было
учением и общеобразовательнькм предметом, он как-то особенно
усердно отдавался поэтическому творчеству. Сохранилась неболь¬
шая поэма его «Понтий Главк», сочиненная им еще в детском
возрасте п написанная в тетраметрах. С течением времени, овла¬
девая этим искусством и в более разнообразных его видах, он
прослыл не только как оратор, но и как поэт, превосходнейший
из римлян. Но вот слава ораторского таланта Цицерона жива и
поныне, несмотря на появившиеся с тех пор в латинской речи
немалые новшества, а поэтическое его творчество, вследствие
появления множества новых даровитых поэтов, совершенно утра¬
тило славу и почет.
III. Окончив начальную школу, Цицерон слушал академика
Филона, который не только больше всех других учеников Кли-
томаха восхищал римлян красноречием, но и снискал их любовь
своим характером; а сойдясь в то же время с Муцием и его дру¬
зьями, людьми сведущими в управлении государственными де¬
лами и первенствовавшими в сенате, он с помощью их ознако¬
мился на опыте и с законами; некоторое время участвовал он
также в походах, под начальством Суллы, во время марсийской
302

войны. Но затем, видя, что республика впадает в междоусо¬
бия, а из состояния междоусобия скатывается к монархии, он
перешел к созерцательной жизни, сблизился с учеными грека¬
ми и стал заниматься науками вплоть до того времени, когда Сул¬
ла одержал верх и государство, как казалось, получило неко¬
торую устойчивость. В эти же годы Хрисогон, вольноотпущенник
Суллы, объявившего о продаже имущества одного лица, как уби¬
того во время проскрипций, сам купил это имущество за
2000 драхм. А когда Росций, сын и наследник убитого, возму¬
щенный этим, стал доказывать, что имущество стоит 250 талан¬
тов, Сулла же, став в положение ответчика, разгневался и воз¬
будил против Росция придуманный Хрисогоном процесс по обви^
нению его в отцеубийстве,—не только никто Росцию не помог,
но все от него отвернулись, устрашенные суровостью Суллы.
Покинутый, таким образом, всеми, юноша прибег к Цицерону, а
друзья последнего стали в один голос подстрекать его, говоря,
что другого более блестящего и лучшего начала на пути его к
славе быть не может. И Цицерон, приняв на себя защиту Росция,
имел успех, вызвавший восхищение, но из страха перед Суллой
уехал в Грецию, распространив слух, что телесные его недуги
требуют врачевания. Да и на самом деле был он телом худ и
тощ, а по причине болезни желудка ел до скудости мало и лишь
в поздние часы. Голос же его, сильный и хороший, был резок и
необработан; доходя в разгар речи, пылкой и патетической, все¬
гда до высоких тонов, он заставлял опасаться за здоровье ора¬
тора.
IV.	Прибыв в Афины, Цицерон прослушал лекции Антиоха
Аскалонского и был очарован обилием и прелестью его речи, но
к новшествам, которые тот вводил в учение, относился неодобри¬
тельно. Ибо Антиох уже отдалился от Новой Академии и оставил
точку зрения Карнеада, потому ли, что подчинил свое мышление
явным чувственным восприятиям, или, как говорят иные, потому,
что, изменив свои взгляды из честолюбивых побуждений и из-за
разногласий с последователями Клитомаха и Филона, стал в
большей части вопросов развивать учение стоиков. Цицерон же
любил академиков и уделял им большое внимание, так что пред¬
полагал даже, в случае если б его совсем вытеснили с арены
политической деятельности, перенести свою жизнь сюда от фору¬
ма и общественных дел и проводить ее в тишине, занимаясь
философией.
303

Но, когда до него дошло известие о смерти Суллы, а в тоже
время тело его, укрепленное гимнастикой, сделалось юношески
здоровым, голос же, теперь уже обработанный, развился, приоб¬
рел приятную для слуха полноту и вполне соответствовал физи¬
ческому состоянию всего организма; когда, к тому же, и римские
друзья в многочисленных письмах просили, и Антиох настойчиво
советовал вернуться к государственным делам,— Цицерон снова
занялся совершенствованием своего красноречия как необходи¬
мого орудия: упражняясь в нем сам и посещая прославленных
ораторов, он развивал свой талант государственного деятеля. Для
Этого он предпринял путешествие в Азию и на Родос. Из орато¬
ров Азии он учился у адрамиттийца Ксенокла, магнесийца Дио¬
нисия и карийпа Мениппа, а на Родосе — у оратора Аполлония,
сына Молона, и философа Посидония. Рассказывают, что Апол¬
лоний, не понимавший латинской речи, попросил Цицерона гово¬
рить во время их занятий по-гречески. Тот охотно последовал
приглашению, полагая, что так лучше будут исправлены его
ошибки. Когда он произнес свою речь, все были поражены
и. стали состязаться друг с другом в похвалах. Аполлоний же и
слушал его с видом далеко не веселым, и по окончании речи
долго сидел в задумчивости; видя же огорчение Цицерона, сказал
ему: «Тебя, Цицерон, я хвалю и удивляюсь тебе, но жалею о
судьбе Эллады, воочию убеждаясь, что единственное из прекрас¬
ного, оставшееся еще у нас,— образованность и красноречие,—
и то благодаря тебе, сделалось достоянием римлян».
V.	Исполненный надежд, Цицерон устремил все помыслы к
политике, но был остановлен в своем порыве одним предсказа¬
нием. Ибо, вопросив бога в Дельфах, каким путем ему возможно
было бы наиболее прославиться, он получил от пифии указание
принять в руководители своей жизни собственные природные
качества, а не мнение толпы. И он вел себя первое время в Риме
осторожно, медлил занимать общественные должности и оста¬
вался в тени, слыша притом обычные в низших народных слоях
Рима бранные слова «грек» и «схоласт». Но когда Цицерон, че¬
столюбивый от природы и подстрекаемый отцом и друзьями,
посвятил себя делу судебной защиты, он выдвинулся на первое
место, и притом не мало-помалу, а сразу же стал блистать сла¬
вой и оставил далеко позади себя всех состязавшихся на форуме
ораторов. Говорят, что он не менее Демосфена страдал недостат*-
ками в декламации, а потому усердно поучался как у комиче*
304

ского актера Росция, так и у трагического — Эзопа. Про этого
Эзопа рассказывают, что в то время, как он исполнял однажды в
театре роль Атрея, придумывающего месть Фиесту, мимо него
неожиданно пробежал кто-то из прислужников, а тот, потеряв в
страстном увлечении рассудок, ударил его скипетром и убил.
Декламация же Цицерона немало содействовала убедительности
его речей. Высмеивая ораторов, прибегавших к громкому крику,
он говорил, что те по немощи своей выезжают на громогласии,
подобно тому как хромые садятся на лошадей. Тонкое остроумие,
вкладываемое в такие шутки и насмешки, казалось уместным для
адвоката и изящным приемом, но, пользуясь им слишком ча¬
сто, Цицерон обижал многих и заслужил репутацию человека
Злого.
VI. Будучи избран в голодный год в квесторы и получив по
жребию эту должность в Сицилии, он первое время был населе¬
нию в тягость, так как понуждал его к поставкам хлеба в Рим;
в дальнейшем же, испытав на себе его заботливость, справедли¬
вость и кротость, люди стали почитать его, как никого из быв¬
ших у них когда-либо начальников. А когда к претору Сицилии
были присланы многие знатные родовитые юноши, обвинявшие¬
ся в нарушении дисциплины и недостатке мужества во время
войны, Цицерон отлично провел их защиту и отстоял их. Гордый
Этими успехами, возвращался он в Рим, но тут, по собственному
его признанию, попал в смешное положение; случайно встретив
в Кампании лицо, пользовавшееся известностью и считавшееся*
его другом, Цицерон спросил, что говорят римляне о его, Цице¬
рона, деяниях и что думают о них,— он воображал, что весь
город полон молвой об имени и славе его дел. А тот ответил ему
вопросом: «Да где же ты был, Цицерон, все это время?» Тогда
Цицерон совершенно пал духом, спрашивая себя, не растаяла ли
молва о нем в городе, точно в необъятном море, нисколько не
послужив ему к славе. Позже он образумился и намного умерил
свое честолюбие, поняв, что слава, к которой он стремился, есть
нечто неопределенное и не имеющее достижимого предела. Од¬
нако ж чрезвычайная любовь к похвалам и слишком страстное
увлечение славой никогда не оставляли его и часто сбивали с
правильного пути наперекор рассудку.
VII. Трудясь с великим усердием на политическом поприще,
Цицерон считал, что если ремесленники, имея дело с инструмен¬
тами и другими неодушевленными предметами и орудиями своего
305

маетерства, хорошо знают и названия их, и место, и пригодность
к работе, то государственному человеку, мероприятия которого,
к общественным делам относящиеся, осуществляются через по¬
средство людей, и подавно стыдно быть настолько беспечным и
нерадивым, чтобы не знать своих сограждан. Поэтому он не
только приучал себя запоминать их имена, но знал и о местожи¬
тельстве каждого из сколько-нибудь видных людей, и об имениях,
которыми они владели, и о лицах, дружбой которых они пользо¬
вались, и о соседях их, так что по какой бы дороге в Италии
Цицерон ни проезжал, он легко мог и назвать и показать земли
и виллы своих друзей.
Имея состояние небольшое, хотя и достаточное для покрытия
своих расходов, он вызывал удивление тем, что не принимал ни
денежных вознаграждений, ни подарков за судебные защиты —
особенно же в тот раз, когда взялся вести процесс по обвинению
Верреса. Человека этого, совершившего множество неблаговид¬
ных поступков в должности пропретора в Сицилии и привлечен¬
ного к суду сицилийцами, он заставил осудить, и не речами
своими, а как бы именно тем, что речи не сказал. Ибо когда из-
за потворства Верресу со стороны преторов, постоянными отсроч¬
ками дотянувших разбор дела до последнего дня сессии, стало
очевидно, что времени для произнесения речей в этот день не
хватит и что судопроизводство останется незаконченным,— Ци¬
церон, поднявшись с места и заявив, что в речах нет надобности,
вызвал и допросил свидетелей, а вслед за тем предложил судьям
подавать голоса. Вспоминают и о некоторых остроумных словах
Цицерона во время этого процесса. Словом «веррес» римляне
называют холощеного поросенка, а некий вольноотпущенник, по
имени Цецилий, выказывавший приверженность к иудейскому
закону, хотел сам выступить, в качестве обвинителя, против Вер¬
реса, отстранив сицилийцев. «Какое дело,— заметил Цицерон,—
иудею до поросенка».
У того же Верреса был великовозрастный сын, о котором го¬
ворили, что он порочно проводит свою молодость. Услыхав от
Верреса упреки в распущенности, Цицерон ответил ему: «Сыно¬
вей должно бранить у себя дома». Оратор же Гортензий, не ре¬
шавшийся открыто защищать Верреса, но все же поддавшийся
уговорам присутствовать при обсуждении вопроса о денежном
взыскании, получил за это, в виде взятки, сфинкса из слоновой
кости. Цицерон сказал Гортензию что-то в иносказательной фор¬
306

ме, а когда тот заявил, что не умеет отгадывать загадок, заметил
ему: «А ведь в доме у тебя есть сфинкс».
VIII. Так осужден был Веррес. Цицерон же, исчисливший
подлежавшую взысканию сумму в 750 000, был злостно обвинен
в том, что он преуменьшил штраф, будучи подкуплен. Между тем,
в бытность его эдилом, сицилийцы, движимые чувством благодар¬
ности, приносили ему много из того, что доставлялось с острова,
а Цицерон, с своей стороны, ничего из этого не обратил себе на
пользу, но воспользовался щедростью сицилийцев лишь для того,
чтобы снизить, насколько это было возможно, цены на рынке.
В Арпине у него была красивая вилла, в окрестностях Неа¬
поля — поместье, близ Помпеи — другое, оба небольшие. К этому
прибавилось приданое жены его Теренции в сто тысяч и полу¬
ченное от кого-то наследство стоимостью до 90 тыс. денариев. На
Эти средства он жил не нуждаясь и вместе с тем скромно в об¬
ществе греческих и римских ученых. Редко случалось, чтобы
он обедал до захода солнца, и не столько по недостатку времени,
сколько из-за того, что он страдал слабостью желудка. Да и во¬
обще относительно ухода за своим телом был он щепетилен и
заботлив, так что растирания применял и прогуливался точно
установленное число раз. Воспитав таким режимом свой орга¬
низм, он сохранил его здоровым и стойким в многочисленных,
великих и исполненных борьбы трудах своих.
Предоставив брату унаследованный отцовский дом, он сам
поселился близ Палатина для того, чтобы не обременять своих
посетителей дальностью пути. Приходило же к Цицерону еже¬
дневно с приветствием не меньше народу, чем к Крассу или к
Помпею, людям, которые вызывали в римлянах величайшее удив¬
ление и были сильнейшими из всех, первый — своим богатством,
второй — благодаря своей воинской славе. Но Цицерона почитал
даже и Помпей, а тот своей политикой значительно содействовал
могуществу и славе Помпея.
IX. Несмотря на то что преторства домогались вместе с ним
многие сильные люди, Цицерон был избран на эту должность
первым из всех и, по общему признанию, исполнял свои обязан¬
ности как безукоризненно честный судья. Рассказывают, что Ли-
циний Макр, человек, имевший уже сам по себе большую силу
в городе, да притом еще пользовавшийся поддержкой Красса,
будучи привлечен Цицероном к суду за хищения и полагаясь на
свое влияние и благосклонное к себе отношение, ушел в то время,
307

как судьи еще голосовали, к себе домой, наскоро остриг голову,
надел как бы в знак того, что выиграл процесс, белую тогу
и двинулся было снова на форум. Встретившись же у порога с
Крассом, принесшим известие, что судьи единогласно вынесли
обвинительный приговор, Лициний вернулся к себе, слег в по¬
стель и умер. Дело это создало Цицерону репутацию ревностного
блюстителя законности.
Ватиний, человек не совсем уравновешенный и в своих вы¬
ступлениях в суде пренебрежительно относившийся к магистра¬
там, страдал опухолями, сплошь покрывавшими его шею. Явив¬
шись однажды в суд, он попросил о чем-то Цицерона, а так как
последний не соглашался и долгое время раздумывал, тот заме¬
тил, что, будь он претором, не стал бы он колебаться в таком
деле. Цицерон же, обернувшись к нему, ответил: «Но ведь у меня
не такая толстая шея».
За два или за три дня до окончания полномочий Цицерона
кто-то привлек к суду Манилия для ответа по обвинению в хище¬
ниях. Манилий же этот пользовался особенным благоволением
народа, который полагал, что он подвергся преследованию из-за
Помпея, ибо последний был его другом. Когда он попросил на¬
значить ему срок, Цицерон предоставил ему один лишь следую¬
щий день и возбудил этим недовольство в народе: преторы имели
обыкновение давать подсудимым не менее десяти дней сроку.
Трибуны заставили Цицерона выступить публично и предъявили
ему обвинение. Попросив, чтобы его выслушали, Цицерон напо¬
мнил, что к подсудимым он всегда относился снисходительно и
гуманно, насколько это позволяют законы; недопустимым почел
бы он для себя отказать в том же Манилию, почему и назначил
нарочно тот единственный день, который еще остался в его рас¬
поряжении как претора; сбросить дело на руки другому претору
не значило бы желать помочь Манилию. Слова эти произвели
удивительную перемену в настроении, и народ, при дружных
кликах одобрения, просил Цицерона принять на себя защиту Ма¬
нилия, чему он охотно подчинился, главным образом ради Пом¬
пея, тогда отсутствовавшего. Вторично выступив, он снова дер¬
жал к народу речь, в которой с юношеской отвагой порицал сто¬
ронников олигархии и завистников Помпея.
X.	Однако ж в консулы был он проведен в интересах госу¬
дарства, причем аристократическая партия оказывала ему не
меньШук) поддержку, чем народная. Вот по какой причине вы¬
308

двигали его и те и другие. Происшедшие при Сулле перемены в
государственном устройстве сначала казались нелепыми, теперь
же, по истечении некоторого времени и в силу привычки, стали
представляться народным массам чем-то неплохим и достаточно
устойчивым. Но были и люди, стремившиеся поколебать и изме¬
нить настоящее положение дел, притом ради собственных выгод,
а не ради общего блага. Между тем Помпей все еще воевал с
царями в Понте и в Армении, в Риме же не было никакой бое¬
способной силы, которая могла бы быть противопоставлена этим
любителям новшеств. А у них был главой человек отважный,
предприимчивый и по характеру своему готовый на все — Луций
Катилина. Помимо других многочисленных и важных преступле¬
ний, он некогда навлек на себя обвинение в сожительстве со
своей дочерью и в убийстве брата. Опасаясь же суда над собою
за это дело, он убедил Суллу вписать убитого как еще живого
в число тех, кто должен был умереть. Избрав его своим главою,
Злоумышленники дали друг другу клятву верности, причем за¬
клали над жертвенником человека и вкусили его мяса. Значи¬
тельная часть городской молодежи была развращена Катилиной;
каждого из них он ублажал постоянно всякими удовольствиями,
попойками, даже доставлял им любовниц и, не скупясь, давал
необходимые для всего этого средства.
К отпадению была подготовлена вся Этрурия и значительная
часть Предальпийской Галлии. Да и в Риме замечалась крайняя
шаткость настроений из-за создавшейся аномалии в распределе¬
нии богатств: люди самые известные и знатные обнищали, разо¬
рившись на зрелища, пиры, на траты, связанные с властолюби¬
выми стремлениями, и на постройки, а богатства их стеклись к
людям низкого звания и рода. При таком положении дел доста¬
точно было немногого, чтобы нарушилось равновесие, и всякий
отважный человек мог подорвать государственный строй, уже сам
по себе нездоровый.
XI.	Однако Катилина, желая заранее занять крепкий опор¬
ный пункт, стал домогаться консульства, причем сильно надеял¬
ся на то, что будет править совместно с Гаем Антонием, который
сам по себе как правитель не был способен ни на очень хоро¬
шее, ни на очень дурное, но мог служить придатком к другой,
руководящей силе. Из лучших граждан большинство, предвидя
Это заранее, выставило кандидатуру Цицерона, а так как народ
отнесся к ней благосклонно, кандидатура Катилины отпала, а
309

Цицерон и Гай Антоний были избраны, несмотря на то что из
кандидатов один лишь Цицерон происходил от отца-всадника, а
не сенатора.
XII.	Замыслы Катилины еще оставались тайной для народа.
Цицерон же, вступив в должность, встретился с большими труд¬
ностями — предвестниками предстоящей борьбы. Ибо, с одной
стороны, те, которым законы Суллы препятствовали занимать
магистатуры — а таких было не мало и они были не слабы,—
прибегали к демагогии, домогаясь должностей, и хотя в их ре¬
чах, направленных против тирании Суллы, было много верного
и справедливого, но они расшатывали государственный строй не
вовремя и не считаясь с обстоятельствами. А с другой стороны,
по тем же самым основаниям вносили законопроекты и народные
трибуны, предлагая учредить децемвират с неограниченными пол¬
номочиями; децемвирам как имеющим неограниченную власть
над всей Италией, над всей Сирией и над всем, что было присо¬
единено к Риму в последнее время благодаря Помпею, предо¬
ставлялось право продавать государственное имущество, выносить
приговоры, кого найдут нужным — подвергать изгнанию, заселять
города колонистами, брать деньги из казны, содержать и наби¬
рать войска по мере надобности. Поэтому такому закону сочув¬
ствовали и некоторые из видных людей, в первую же очередь
Гай Антоний, соправитель Цицерона, рассчитывавший попасть
в число десяти. Можно было полагать, что, зная о перевороте,
подготовляемом Катилиной, он не был настроен к нему враждеб¬
но, будучи обременен долгами. Вот это больше всего и пугало
лучших граждан. Стараясь прежде всего привлечь Антония, Ци¬
церон провел постановление о передаче Антонию в управление
провинции Македонии, а от предлагаемой ему самому Галлии
отказался и склонил столь важной уступкой Антония на свою
сторону, как своего рода наемного актера, который должен был
вторить ему во всех государственных делах. И вот, когда Анто¬
ний сделался покорным и послушным, Цицерон уже с большей
смелостью стал противодействовать бунтовщикам, а именно, вы¬
ступив в сенате против того же закона, он так поразил своей
речью тех самых, кто его предлагал, что они ничего ему не воз¬
разили. Затем, когда они вторично принялись за то же и, подго¬
товившись, вызвали консулов в комиции, Цицерон нимало не
испугался, а пригласил сенат следовать за собой и, выступив
перед народом, не только убедил его отвергнуть закон, но и за¬
5/0

ставил трибунов, побежденных столь блестящим красноречием,
отказаться и от прочих замыслов.
XIII. Поистине, человек этот лучше всех сумел показать
римлянам, сколько привлекательности может придать правому
делу красноречие: он показал, что правда непреоборима, если ее
высказывают умело, и что хорошему государственному деятелю
надлежит на деле всегда предпочитать правое угодному толпе, а
речью скрашивать горечь полезного. Примером чарующей преле¬
сти его слова может служить и следующий случай, происшедший
из-за мест в театре во время его консульства. До сих пор всад¬
ники сидели в театре вперемежку с толпой и смотрели на зре¬
лища вместе с народом, но трибуну Марку Отону первому при¬
шло на ум оказать честь всадникам, отделив их от прочих граж¬
дан и предоставив им особое место, которое они сохраняют за
собой и поныне. Народ же принял это как бесчестие для себя и,
когда в театре появился Отон, стал свистать, всадники же горячо
приветствовали его рукоплесканиями. Народ усилил свист, те —
свои рукоплескания, а затем стороны, обратившись друг против
друга, перешли к перебранке, так что в театре начался беспоря¬
док. Но после того как Цицерон, уведомленный об этом, явился
в театр и, вызвав народ к храму Беллоны, оказал на него воздей¬
ствие словами порицания и убеждения, люди эти, вернувшись в
театр, стали громко рукоплескать Отону и соревноваться со
всадниками в оказании ему знаков уважения и почета.
XIV. Но группа собравшихся вокруг Катилины заговорщиков,
притаившаяся было в страхе, снова ободрилась. Они начали схо¬
диться вместе и призывали друг друга смелее приняться за дело
раньше, чем явится Помпей, уже возвращавшийся, как было
слышно, со своим войском. Катилину же подстрекали главным
образом ветераны Суллы; они осели по всей Италии, большая же
их часть, в том числе самые боеспособные, расселились по
этрусским городам; все они снова стали мечтать о грабежах и рас¬
хищении готовых богатств. Имея предводителем Манлия, чело¬
века из числа тех, которые особенно отличались в походах под
начальством Суллы, они примкнули к Катилине и явились в Рим,
чтобы поддержать его кандидатуру, ибо Катилина снова домо¬
гался консульства, решив убить Цицерона в суматохе, во время
самых комиций. Казалось, и божество предостерегало от того,
что совершалось, землетрясениями, громовыми ударами и появ¬
лением призраков; людские же показания, хоть и были справед¬
344

ливы, еще не могли быть использованы как улики против чело¬
века знатного и столь влиятельного, каким был Катилина. По¬
этому Цицерон, отсрочив день выборов, вызвал Катилину в сенат
и допросил его обо всем, что о нем говорили. Последний же,
полагая, что и в сенате есть люди, стремящиеся к новым поряд¬
кам, и вместе с тем желая выказать себя перед своими сообщни¬
ками, дал Цицерону резкий ответ. «Что же ужасного делаю я,—
сказал он,— если, имея перед собою два тела, одно истощенное и
гибнущее, но с головою, а другое без головы, но сильное и боль¬
шое, я сам приставляю к последнему голову». После этих слов,
содержавших намек на сенат и народ, Цицерон еще более устра¬
шился, так что от дому до Марсова поля его, одетого в панцирь,
проводили все влиятельные люди и многие из молодежи. Сам
он, спуская тогу с плеч, намеренно выставлял наружу часть пан¬
циря, дабы показать, в какой опасности он находится. Народ,
негодуя, стал собираться вокруг него и, в конце концов, присту¬
пив к голосованию, вторично отверг Катилину, а выбрал в кон¬
сулы Силана и Мурену.
XV.	Вскоре после этого, когда к Катилине уже стали схо¬
диться и составлять отряды бывшие в ЭТРУРИИ приверженцы его
и близок был день, назначенный для нападения, к дому Цице¬
рона, около полуночи, явились первейшие из римлян и влиятель¬
нейшие люди — Марк Красе, Марк Марцелл и Сципион Метелл.
Постучавшись в двери и вызвав привратника, они приказали
разбудить Цицерона и сказать ему об их приходе. Дело в том,
что Крассу после ужина привратник его подал принесенные ка¬
ким-то неизвестным человеком письма. Письма, адресованные
другим лицам, были подписаны, и одно лишь, предназначавшееся
Крассу, было анонимное. Красе прочитал одно эго письмо и, так
как в нем говорилось, что Катилина готовит великое кровопроли¬
тие, и давался совет тайно уйти из города, он остальных писем
распечатывать не стал, а тотчас же явился к Цицерону, пора¬
женный грозившей опасностью, а быть может желая освободить¬
ся от обвинений, которые падали на него из-за дружественных
связей с Катилиной. Итак, посовещавшись с ними, Цицерон на
рассвете следующего дня собрал сенат, передал принесенные
с собою письма тем, на чье имя они были присланы, и предло¬
жил прочесть их вслух. Во всех без различия говорилось о за¬
говоре. А когда пришло известие от бывшего претора Квинта
Аррия, уведомлявшего о формировании боевых отрядов в Этру
312

рии, и другое — о том, что Манлий бродит по окрестностям
Этрусских городов, все время ожидая новостей из Рима,— сенат
постановил вверить республику консулам, с тем чтобы они по¬
ступали по своему усмотрению в целях спасения государства.
Исстари велось, что сенат поступал так не часто, но лишь под
угрозой большой опасности.
XVI. Получив эту власть, Цицерон внешние дела всецело
доверил Квинту Метеллу, управление же городом взял в свои
руки и каждый день выходил охраняемый таким множеством
людей, что занимал значительную часть форума, когда вводил
туда за собой своих провожатых. С своей стороны, Катилина, не
будучи уже в состоянии терпеть дальнейшее промедление, решил
сам ускользнуть к Манлию и его отряду, а Марцию и Цетегу
отдал приказание явиться, захватив мечи, поутру к двери Цице¬
рона под предлогом приветствия и, напав, умертвить его. Об
Этом известила Цицерона Фульвия, женщина знатного рода, придя
к нему ночью, и увещевала его остерегаться Цетега. А те яви¬
лись на рассвете и, не допущенные в дом, стали спорить и под¬
няли такой шум, что навлекли на себя еще большее подозрение.
Цицерон же, выйдя из дому, созвал сенат в храм Юпитера Оста-
новителя, которого римляне называют Статором; храм этот по¬
строен у начала	священной	дороги, там,	где	поднимаются на
Палатин. Когда сюда пришел	вместе с другими	и Катилина, как
бы для того чтобы оправдаться, то никто из сенаторов не остался
сидеть вместе с ним — все они отошли от его скамьи. Когда он
начал говорить, его стали шумно прерывать и, наконец, Цице¬
рон, поднявшись с места, приказал ему удалиться из города;
«Раз я,— сказал он,— действую словом, а ты оружием, между
нами должна быть стена». Катилина, тотчас же выступив во
главе 300 вооруженных людей из города, окруженный, словно
военачальник, ликторами с секирами и сопровождаемый воен¬
ными знаменами, двинулся к Манлию. Собрав затем до 20 тысяч
войска, он стал обходить города, склонял их на свою сторону и
призывал к восстанию. И когда дело дошло таким образом до
открытой войны,	для борьбы	с Катилиной	был	послан Антоний.
XVII. Тех из	соблазненных Катилиной	людей, которые оста¬
лись в городе, собрал и ободрил Корнелий Лентул, по прозвищу
Сура, человек знатного рода, но дурной жизни, раньше изгнан¬
ный за распутное поведение из сената, а теперь вторично зани¬
мавший должность претора, как это было обычно для лиц, жела¬
343

ющих вернуть себе сенаторское звание. Говорят, что прозвище
Сура было дано ему по следующему поводу. Исполняя во время
Суллы должность квестора, он растратил большие суммы госу¬
дарственных денег. А когда разгневанный Сулла в сенате потре¬
бовал у него отчета, тот выступил, приняв самый беспечный и
небрежный вид, и заявил, что отчета он не даст, а выставит икру
ноги; так обычно делают мальчики, проиграв партию в мяч. По-
ртому-то он и прозван Сурой, так как римляне словом «сура»
обозначают икру ноги. Привлеченный к ответственности в другой
раз, он подкупил некоторых из судей и, будучи оправдан боль¬
шинством двух лишь голосов, заметил, что взятка, данная им од¬
ному из судей, оказалась лишней тратой: с него достаточно было
бы и того, если б он был оправдан большинством одного только
голоса. Человека этого, бывшего уже от природы таким и воз¬
бужденного к тому же Катилиной, окончательно совратили лже-
прорицатели и шарлатаны пустыми надеждами, читая ему стихи
и пророчества, ими же выдуманные, но якобы взятые из сивил-
лнных книг и предвещающие, что судьбою назначено трем Кор¬
нелиям единовластно править в Риме; из них двое уже исполнили
волю судеб — Цинна и Сулла, и теперь ему, остающемуся треть¬
ему Корнелию, божество готовит монархию, которую он должен
принять, не упуская из-за промедлений, подобно Катилине, бла¬
гоприятного случая.
XVIII.	Итак, Лентул строил не ничтожные какие-либо мелоч¬
ные планы, а хотел истребить весь сенат и кого окажется воз¬
можным из прочих граждан, а самый город сжечь и никого не
щадить, кроме детей Помпея: их намерен он был похитить, дер¬
жать при себе и оберегать как заложников, которые обеспечат
ему примирение с Помпеем: повсюду уже шли упорные слухи
о возвращении последнего из его большого похода. Для нападе¬
ния была назначена одна из ночей праздника Сатурналий. Мечи,
паклю и серу заговорщики спрятали, снеся все это в дом Цетега.
Выбрав сто человек и разделив город на столько же частей, они
в каждую из них назначили по жребию одного из этих людей,
чтобы поджигали сразу многие и город запылал одновременно со
всех сторон. Другие же должны были заградить водопроводы и
убивать тех, кто приходил бы за водой.
В то время, как делались эти приготовления, в Риме находи¬
лись двое послов от аллоброгов, народа, терпевшего тогда горь¬
кую участь и тяготившегося римским владычеством. Лентул с
314

товарищами, полагая, что послы могут пригодиться для побужде¬
ния Галлии к восстанию и отпадению от Рима, включили их в
число своих сообщников и дали им письма для их сената и дру¬
гие — для Катилины, в первых обещая аллоброгам независимость,
в последних призывая Катилину даровать свободу рабам и спе¬
шить в Рим. Послали они вместе с ними к Катилине и некоего
Тита, родом кротонца, которому поручено было нести письма. Но
За этими распоряжениями, исходившими от людей опрометчивых
и много раз собиравшихся вместе за вином и в обществе жен¬
щин, неустанно следил Цицерон, действовавший с трезвой обду^
манностью и во всем отлично разбиравшийся. Имея к тому же в
своем распоряжении множество людей, наблюдавших за тем, что
творилось вокруг, и помогавших ему в слежке, скрытно сносясь
и с многими доверенными лицами, которые считались участниками
заговора, Цицерон узнал и об условии, заключенном заговорщи¬
ками с иноземцами. Устроив ночью засаду, он задержал кротонца
с его письмами при тайном содействии тех же аллоброгов.
XIX.	Собрав на рассвете следующего дня сенат в храме Со¬
гласия, он ознакомил присутствующих с содержанием писем и
выслушал осведомителей. С сообщением выступил и Юний Силан:
некоторые люди слышали, как Цетег говорил, что предстоит убий¬
ство трех консулов и четырех преторов. Известие в этом же роде
передал и бывший консул Пизон, а Гай Сулышций, один из пре¬
торов, посланный в дом Цетега, нашел там много метательного
и другого оружия, особенно же много вновь отточенных мечей и
кинжалов. В конце концов, после того как сенат постановил обе¬
щать кротонцу безнаказанность в случае, если он все откроет.
Лентул был изобличен и отрекся от власти (ибо он был тогда
претором), снял с себя в сенате свою окаймленную пурпуром
тогу и заменил ее приличествовавшей его несчастию одеждой.
Как он, так и сообщники его были переданы преторам для со¬
держания их под домашним арестом.
Наступил уже вечер, и народ толпился в ожидании, когда
Цицерон вышел из сената. Обратясь к гражданам, он объяснил
им дело, а затем, провожаемый ими, вошел в дом жившего с ним
по соседству друга — собственный его дом заняли женщины,
справлявшие там таинственными священнодействиями праздник
той богини, которую римляне называют Доброй, а греки Женской
богиней: ей ежегодно приносятся жертвы в доме консула женой
или матерью последнего в присутствии дев-весталок. Итак, войдя
315

в дом и имея при себе лишь очень немногих лиц, Цицерон стал
обдумывать, как поступить ему с теми людьми. Применить к ним
высшую меру наказания, соответствовавшую столь великим пре¬
ступлениям, он остерегался и не решался на это, с одной сторо¬
ны, из врожденного чувства гуманности, а с другой — опасаясь,
как бы не показалось, что он злоупотребил своей властью, су¬
рово расправившись с людьми знатного происхождения и имев¬
шими в городе влиятельных друзей. Поступить же с ними мягче
мешал страх перед угрожавшей с их стороны опасностью. Ибо,
подвергшись каре более легкой, чем смертная казнь, они не оце¬
нят этого, но, соединив свою исконную порочность с новым при¬
ливом озлобления, возгорятся готовой на все решимостью; а сам
он, и без того не слывущий в народе человеком очень мужест¬
венным, покажется малодушным и слабым.
XX.	В то время, как Цицерон терзался этими сомнениями,
женщинам, совершавшим жертвоприношения, было явлено зна¬
мение: когда огонь, казалось, уже совсем затухал, алтарь выбро¬
сил из пепла и сожженной коры большое и яркое пламя. Про¬
чие женщины перепугались, а весталки велели жене Цицерона
Теренции, не медля, отправиться к мужу и сказать ему, чтобы
он делал то, что признал нужным для блага государства, так как
богиня даровала яркий свет, предвещающий ему благополучие и
славу. Теренция (а это была и в других случаях женщина от¬
нюдь не кроткая и не робкая по природе, но отличавшаяся че¬
столюбием и, по признанию самого Цицерона, больше входившая
в его заботы о государственных делах, чем делившаяся с ним
домашними заботами) не только передала ему это, но и сама
постаралась восстановить его против заключенных. То же делали
и Квинт, брат Цицерона, и один из товарищей его по научным
занятиям Публий Нигидий, содействием которого он пользовался
при решении очень многих важных государственных дел. Когда
на следующий день в сенате был поставлен на обсуждение во¬
прос о наказании тех людей и Силану первому было предложено
подать свое мнение, тот сказал, что их следует отвести в тюрьму
и применить высшую кару. Все, один за другим, присоединялись
к этому мнению, пока не настал черед Цезаря, который позясе
стал диктатором. Будучи тогда еще молод, тая в себе задатки
предстоящего величия, он своей политикой и замыслами уже
вступил на тот путь, следуя которым заменил римскую республи¬
ку монархией. От других он умел скрывать это, но в Цицероне
316

много раз возбуждал подозрения, хоть и не выдавал себя ничем;
что могло бы послужить уликой. Некоторые даже говорили, что
ой чуть не был уличен, но сумел вывернуться. Другие же гово¬
рят, что Цицерон умышленно оставил донос на Цезаря без вни¬
мания и без последствий, страшась его влияния и друзей, ибо
было совершенно ясно, что скорее ради этих последних Цезарь
будет избавлен от преследования, чем они из-за Цезаря подверг¬
нутся преследованию.
XXI. И вот, когда очередь дошла до него, Цезарь, встав с ме¬
ста, высказался за то, чтобы арестованных не казнить, а, обратив
их имущество в государственную собственность, самих удалить
в города, какие покажутся Цицерону подходящими, и держать
скованными под стражей, пока не будет побежден Катилина.
Мнению этому, отличавшемуся милосердием и высказанному го¬
ворившим с величайшей убедительностью, немалый вес придал и
Цицерон: поднявшись в свою очередь, он развил обе точки зре¬
ния, соглашаясь частью с первой из них, частью с тем, что ска¬
зал Цезарь. Да и все друзья, полагая, что предложение Цезаря
соответствует интересам Цицерона (ибо он меньше подвергнется
обвинениям, если не казнит тех людей), склонялись скорее на
сторону этого второго мнения, так что и Силан передумал и взял
обратно свои слова, заявив, что он за смертную казнь не стоял,
ибо для римского сенатора высшая кара — тюрьма. Когда это
мнение было высказано, первым против него восстал Лутаций Ка-
тул, а вслед за тем его поддержал и Катон: обратив всю силу сво¬
его красноречия на усиление подозрений против Цезаря, он напол¬
нил гневом сердца сенаторов, и обвиняемым был вынесен смерт¬
ный приговор. Тогда Цезарь выступил против конфискации иму¬
щества, считая несправедливым, чтобы сенат, отвергнув все, что
было милосердного в его, Цезаря, предложении, использовал лишь
Самую жестокую его часть. А так как многие сильно настаивали,
он обратился к народным трибунам, последние не вступились, но
Цицерон сам пошел на уступки и отказался от конфискации.
XXII. Вслед за тем он отправился вместе с сенаторами к
арестованным; они находились не все в одном и том же месте,
йо каждый из них под стражей у одного из преторов. Забрав
первым Лентула с Палатина, он повел его по Священной дороге
й через середину форума, окруженный кольцом охранявших его
высших должностных лиц, между тем как народ следовал за ним
в немом ужасе от совершавшегося; в особенности же была пора*
317

жена изумлением и страхом молодежь, которой представлялось,
что она присутствует при совершении какого-то древнего обряда
аристократии. Перейдя форум и прибыв к тюрьме, Цицерон пе¬
редал Лентула палачу с приказанием казнить его. Приведя вслед
за тем Цетега, равно как и каждого из прочих по очереди, он
предал их смерти. Заметив же еще многих из сообщников, стояв¬
ших кучкой на форуме в неведении о происшедшем и ожидавших
ночи в предположении, что арестованные еще живы и могут быть
освобождены, он громко крикнул им: «Они прожили». Так выра¬
жаются римляне о людях, которые умерли, когда не хотят про¬
износить зловещих слов.
Был уже вечер, и Цицерон направился через площадь домой,
но уже не среди шествующих с ним в тишине и порядке граж¬
дан, а встречаемый кликами и рукоплесканиями людей, громко
называвших его восстановителем и спасителем отечества; много¬
численные огни освещали улицы: у дверей все ставили светиль¬
ники и факелы. А женщины освещали его путь с крыш в знак
почета, глядя, как он с великим торжеством возвращается в со¬
провождении знатнейших людей. Почти все они завершили вели¬
кие войны, въезжали в город триумфаторами, присоединили к
Риму немало земель и морей, но, шествуя с Цицероном, едино¬
душно говорили, что многим полководцам народ римский обязан
благодарностью за богатства, военную добычу и за свое могуще¬
ство, но за безопасность и спасение — одному только Цицерону,
отвратившему от него столь великую и грозную опасность. Ибо
не то казалось достойным удивления, что он помешал осущест¬
влению плана и покарал исполнителей, а то, что самый обшир¬
ный по замыслу из всех когда-либо бывших мятежей был им
подавлен с помощью наименее бедственных мер, без волнений и
смут: стекшиеся к Катилине люди, лишь только узнали о том, что
случилось с Лентулом и Цетегом, в громадном большинстве по¬
кинули его и разбежались, а сам он, вступив во главе оставшихся
при нем в битву с Антонием, погиб; отряд же его был уничтожен.
XXIII.	Однако ж были и лица, готовые и хулить действия
Цицерона, и вредить ему. Имели они вождей из числа выбран¬
ных на следующий год магистратов — претора Цезаря и народ¬
ных трибунов Метелла и Бестию. Приняв власть в то время, как
до окончания полномочий Цицерона оставалось лишь несколько
дней, они не позволили ему выступать перед народом и, поста¬
вив на рострах скамьи, не пускали его туда и не давали возмож¬
Ζ18

ности говорить; единственное, что они ему предложили,— это
выступить лишь для клятвенного отречения от должности, если
бы он того пожелал. Под этим условием и выступил Цицерон —
как бы для присяги, и, когда вокруг него водворилась тишина, он
произнес клятву, но не ту, которую установили предки, а свою,
особенную, еще не слыханную: поклялся он в том, что спас оте¬
чество и сохранил в полной неприкосновенности его господство.
И весь народ единодушно повторил за ним его клятву. Цезарь же
и народные трибуны, еще более ожесточившись после этого, го¬
товили Цицерону новые тревоги: они вынесли закон, согласно
которому Помпей с войском призывался в Рим с целью положить
конец властвованию Цицерона. Но в это время великую пользу
принес и ему и всему государству Катон: он был тогда народ¬
ным трибуном и противился декретам своих сотоварищей, буду¬
чи облечен равной с ними властью, но пользуясь большей сла¬
вой. Легко разрешив и другие затруднения и выступив перед
народом, он так возвеличил в своей речи консульство Цицерона,
что народ постановил оказать последнему еще не бывалые поче¬
сти и приветствовать его как отца отечества. Насколько известно,
Цицерону первому досталась честь этого имени, которое Катон
дал ему в Народном собрании.
XXIV.	Великую приобрел он тогда силу в городе, но и мно¬
гих заставил ненавидеть себя, и не дурным каким-либо поступ¬
ком, а потому лишь, что возбуждал общее недовольство постоян¬
ным самовосхвалением и самовозвеличиванием. Ибо ни сенат, ни
суд не могли собраться без того, чтобы не услышать его разгла¬
гольствований о Катилине и Лентуле. Даже свои книги и писания
он стал наполнять похвалами самому себе. Эта некрасивая при¬
вычка завладела им, словно какая-то порча, почему и речь его,
полная прелести и грации, сделалась тягостной и неприятной для
тех, кто ее слышал. В то же время, несмотря на столь неумерен¬
ное его честолюбие, он был далек от того, чтобы завидовать дру¬
гим. Как видно из его сочинений, он без малейшей зависти вос¬
хваляет людей, живших как до него, так и в его время. Но мно¬
гое из того, что он сказал, передается и по памяти: об Аристо¬
теле, например, что он — река струящегося золота, о диалогах
Платона — что это речи Зевса, если ему свойствен человеческий
язык. Феофраста же он называл «своей усладой», а на вопрос,
какая из речей Демосфена кажется ему наилучшей, он ответил:
«Самая длинная».
310

Некоторые лица, выдающие себя за поклонников Демосфена,
придираются к словам Цицерона, попавшим в письмо к одному
из друзей, где сказано, что Демосфен иногда дремлет над своими
речами, но они забывают о великих и восторженных похвалах,
которые Цицерон часто воздает этому оратору, забывают и о том,
что те из речей, над которыми он ревностнее всего трудился, а
именно речи против Антония, названы им «Филиппинами». Из
современников же его, прославившихся даром слова или мудро¬
стью, нет ни одного, кого он не сделал бы еще более славным,
доброжелательно отзываясь о каждом и в речах своих, и в писа¬
ниях. Перипатетику Кратиппу выхлопотал он римское граждан¬
ство у Цезаря, бывшего тогда уже диктатором, а у Ареопага —
постановление о том, чтобы просить того же Кратиппа остаться
в Афинах, дабы он вел собеседования с юношеством и служил
украшением города. Есть и письма Цицерона к Геродоту и дру¬
гие — к сыну, в которых он уговаривает их учиться у Кратиппа.
Ритора же Горгия обвиняет он в том, что тот поощряет молодого
человека к чувственным удовольствиям и попойкам, а сыну ве¬
лит избегать общения с Горгием. Из греческих писем Цицерона
Это почти единственное, написанное в несколько раздраженном
тоне, если не считать еще другого — к византийцу Пелопу. На
Горгия он нападает заслуженно, если тот в самом деле был тем
дурным и распутным человеком, каким казался. С Пелопом же
он сводит мелочные счеты, упрекая последнего в том, что тот не
постарался исходатайствовать для него у византийцев какие-то
почести и декреты.
XXV.	Не только это говорит о его надменности, но и то, что,
увлекаясь своим красноречием, он часто выходил из границ до¬
зволенного. Так, например, он защитил однажды в суде Муна-
тия, и когда тот после своего оправдания возбудил судебное пре¬
следование против Сабина, друга Цицерона, последний, говорят,
настолько забылся от гнева, что сказал: «Разве ты, Мунатий, сам
добился своего оправдания, а не я окутал густым мраком суд,
когда все было ясно?» Расхвалив с трибуны Марка Красса, он
имел большой успех, а потом через несколько дней стал поносить
его. «Не ты ли сам хвалил меня недавно на этом же месте?»—
спросил его Красе. «Да, для практики,— отвечал Цицерон,— я
упражнялся в речи на неблагодарную тему». В другой раз Красе
заявил, что никто из Крассов не прожил в Риме долее шестиде¬
сяти лет, а позднее отрицал это, говоря: «Зачем стал бы я это
320

говорить?» — «Ты знал,— ответил Цицерон,— что римляне с радо¬
стью услышат об этом, и заискивал перед ними». Тот же Красе
уверял однажды, будто ему нравятся стоики, утверждающие, что
богат тот, кто добродетелен. «А не тем ли скорее они тебе нра¬
вятся,— заметил Цицерон,— что, согласно их учению, все при¬
надлежит мудрому». Красе же был известен своим сребролюбием.
А когда один из сыновей Красса, казавшийся похожим на не¬
коего Аксия и из-за сплетен насчет последнего навлекавший этим
сходством бесчестие на свою мать, выступил в сенате с речью,
имевшей успех, и Цицерона спросили, какого он о нем мнения,
тот ответил: «Достоин Красса».
XXVI.	Намереваясь отплыть в Сирию, Красе почел для себя
лучшим иметь в Цицероне друга, чем врага. Заверяя его в своей
дружбе, он выразил желание пообедать у него, и Цицерон лю¬
безно его принял. Немного дней спустя некоторые из друзей за¬
молвили перед ним слово за Ватиния, стремившегося, по их сло¬
вам, к примирению и восстановлению дружественных отношений
(Ватиний был его врагом). «Уж не хочет ли и Ватиний пообе¬
дать у меня?»—спросил Цицерон. Таков-то был он по отноше¬
нию к Крассу. Л самого Ватиния, страдавшего опухолью шейных
желез, он назвал, в то время как тот защищал свое дело перед
судом, надутым оратором. Прослышав же, что Ватиний умер, а
вскоре затем узнав достоверно, что он жив, Цицерон сказал:
«В таком случае, пусть умрет скверной смертью тот, кто солгал
так скверно». Когда Цезарь провел постановление о разделе меж¬
ду воинами земель в Кампании, в сенате многие стали высказы¬
вать недовольство. Луций же Геллий, едва ли не самый старый
из сенаторов, сказал, что этому не бывать, пока он жив. «Подо¬
ждем,— заметил на эго Цицерон,— ибо не велика отсрочка, ко¬
торую требует Геллий». Был в Риме некий Октавий, который
слыл за уроженца Ливии. На замечание его во время какого-то
процесса, что он не слышит Цицерона, последний ответил:
«А ведь нельзя сказать, что у тебя не проколото ухо». Метелл
Ненот сказал однажды, что Цицерон своими обвинительными ре¬
чами погубил больше людей, чем защитительными спас. «Вполне
согласен с тобою,— ответил Цицерон,— что во мне больше доб¬
росовестности, чем уменья говорить». Некий юноша, обвинявший¬
ся в том, что дал отцу своему яду в лепешке, держал себя дерзко
й говорил, что готовит поношение Цицерону; тот сказал на это:
«Охотнее приму от тебя это, чем лепешку». Публий Сестий, взяв
11 Плутарх
521

себе в качестве защитника в каком-то процессе Цицерона вместе
с некоторыми другими, хотел все время говорить сам и никому
не давал вымолвить слово. Когда стало ясно, что судьи его
оправдают, и они уже приступили к голосованию, Цицерон ска¬
зал: «Пользуйся сегодня возможностью, Сестий, ибо завтра ты не
будешь оратором». Публия Косту, человека невежественного и
бездарного, но претендовавшего на звание юриста, вызвал он од¬
нажды свидетелем по какому-то делу, и когда последний заявил,
что ничего не знает, Цицерон заметил ему: «Ты, верно, полага¬
ешь, что тебя спрашивают о чем-нибудь, касающемся законов».
Метелл Непот в каком-то споре все время повторял: «Кто твой
отец, Цицерон?» — «Ответ на такой вопрос,— сказал Цицерон,—
для тебя сделала более затруднительным твоя мать». Мать Непо-
та слыла женщиной распутной, а сам он — человеком взбалмош¬
ным. Однажды он, внезапно покинув должность народного три¬
буна, отплыл к Помпею в Сирию, а затем вернулся, что было
еще нелепее. Похоронив с великой заботливостью своего настав¬
ника Филагра, он поставил на его могиле каменного ворона.
«Очень мудро поступил ты,— заметил ему Цицерон,— он скорее вы¬
учил тебя летать, чем говорить». Марк Аппий, выступая в каком-
то процессе, заявил в виде предисловия, что друг просил его вы¬
казать заботливость, здравый смысл и добросовестность. «Неуже¬
ли,— спросил Цицерон,— ты такой жестокосердый человек, что
ничего не хочешь сделать из многого, о чем просил тебя друг?»
XXVII.	Можно признать, что применение колких шуток про¬
тив врагов или тяжущейся стороны допустимо в качестве ора¬
торского приема. Но Цицерону случалось обидно шутить над
людьми просто ради смеха, и это часто навлекало на него нена¬
висть. Упомяну о нескольких таких случаях. Марка Аквилия, два
зятя которого находились в изгнании, он прозвал Адрастом.
В цензорство же Луция Котты, человека, сверх меры любившего
вино, происходили выборы Цицерона в консулы. Ему захотелось
пить. Утоляя жажду, он сказал своим друзьям, обступившим его
со всех сторон: «Вы правы, опасаясь, как бы цензор не рассер¬
дился на меня за то, что я пью воду». Встретив же Викония, ко¬
торый вел с собою трех своих крайне некрасивых дочерей, он
воскликнул: «Без изволенья Феба он родил детей».
Марк Геллий, который, как полагают, происходил от роди¬
телей несвободнорожденных, читал однажды перед сенаторами
письма прекрасным и сильным голосом. «Не удивляйтесь,— про¬
322

молвил Цицерон. — II этот один из тех, которые были публич¬
ными крикунами». А когда Фавст, сын Суллы, неограниченно пра¬
вившего в Риме и предавшего многих смерти посредством публич¬
ных объявлении — проскрипций, оказался весь в долгах и, расто¬
чив большую часть своего имущества, объявил аукцион, Цицерон
заметил, что это объявление нравится ему больше, чем отцовское.
XXVIII. Из-за этого он и стал многим неприятен, и против него
сплотилась и партия Клодия по следующему поводу. Клодий, че¬
ловек знатного рода, был возрастом юн. правом же смел и свое¬
волен. Влюбленный в Помпею, жену Цезаря, он тайно проник в
его дом в одежде и с принадлежностями арфистки: женщины в
доме Цезаря совершали сокровенное, недоступное мужским взо¬
рам священнодействие, и из мужчин там не было никого. Но
Клодий, совсем еще юный и безбородый, надеялся незаметно
пробраться вместе с женщинами к Помпее. Он вошел ночью в
большой дом и заблудился в переходах. В то время, как он блуж¬
дал там, его увидела прислужница Аврелии, матери Цезаря, и
спросила его имя. Вынужденный сказать что-нибудь, Клодий от¬
ветил, что ищет служанку Помпеи, которую зовут Аброй, а та,
разобрав, что голос не женский, стала кричать и созывать жен¬
щин; женщины же заперли двери и, обыскав все помещение, за¬
хватили Клодия, укрывшегося в спальне рабыни, вместе с кото¬
рой он вошел в дом. Дело это получило широкую огласку, и Це¬
зарь развелся с Помпеей. Клодия же привлек к суду, обвиняя
его в нечестии.
XXIX. А Цицерон был другом Клодия и имел в нем во время
событий, связанных с именем Катилины, ревностнейшего помощ¬
ника и телохранителя. Однако в то время, как Клодий, возражая
против обвинения, утверждал, что он тогда в Риме не был, а
проживал в отдаленнейших местах, Цицерон засвидетельствовал,
что тот пришел к нему в дом и разговаривал о некоторых делах.
Но Цицерон, по-видимому, выступил свидетелем не правды ради,
а с тем, чтобы оправдаться перед женой своей Теренцией: она
ненавидела Клодия из-за сестры его Клодии, которая, по ее мне¬
нию, хотела вступить в брак с Цицероном и устраивала это дело
через посредство некоего Тулла. Этот последний был товарищем
и одним из самых близких друзей Цицерона, а в то же время
постоянно бывал у Клодии и оказывал ей услуги как близкой
соседке, чем и павлек на себя подозрения Теренции. Своенрав¬
ная и командовавшая своим мужем, она побудила его выступить
11*
525

вместе с другими против Клодия и дать свои показания. Свиде¬
тельствовали же против Клодия многие честные люди, обвиняя
его в клятвопреступлениях, плутовстве, подкупе черни, совраще¬
нии женщин. А Лукулл выставил и служанок свидетельницами
того, что Клодий был в связи с младшей из своих сестер в то
время, как она жила в замужестве с ним, Лукуллом. По мнению
многих, Клодий находился в близких: отношениях и с другими
двумя своими сестрами — Тертией, женой Марка Рекса, и Кло-
дией, женой Метелла Целера; последнюю прозвали Квадрантарией
за то, что кто-то из ее любовников, насыпав в кошелек медных
монет, послал ей это вместо серебра: самую мелкую из медных
монет римляне называют квадрантом. Из-за этой-το сестры и
пострадала больше всего репутация Клодия. Но так как, несмотря
на это, народ стал тогда во враждебные отношения к тем, кто
свидетельствовал и выступал против Клодия, судьи испугались и
поставили вокруг судилища стражу, а сами по большей части
подавали свои таблички с неразборчивыми начертаниями. Но все
же большинство из них высказалось, по-видимому, за его оправ¬
дание, а по слухам, имел место и подкуй. Поэтому Катул, встре¬
тив суд^й, сказал им: «Правильно поступили вы, потребовав себе
для безопасности стражу: вы боялись, как бы кто-нибудь не от¬
нял у вас денег». А Цицерон так ответил Клодию, попрекавшему
его тем, что судьи не дали веры его, Цицерона, показаниям: «Но
ведь мне поверили 25 судей, ибо столько было их, осудивших
тебя, а тебе не поверили 30, так как они оправдали тебя не рань¬
ше, как взяв деньги». Но Цезарь, вызванный в суд, показаний
против Клодия не дал, причем заявил, что он не подозревает
жену свою в прелюбодеянии и развелся с нею потому, что супру¬
жеская жизнь Цезаря должна быть чиста не только от постыдных
поступков, но и от порочащих слухов.
XXX.	Избегнув этой опасности, Клодий, избранный в народ¬
ные трибуны, тотчас же обратился против Цицерона, собирая и
используя ему во вред всякие дела и всяких людей. При этом
расположение народа снискивал он себе льготными законами, а
каждому из консулов дал по большой провинции, проведя соот¬
ветствующий закон в Народном собрании: Низону — Македонию
и Габинию — Сирию. Многих из бедняков он приобщил к своей
политике и окружил себя вооруженными рабами.
Из трех самых влиятельных в то время людей Красе открыто
враждовал с Цицероном, Помпей вел с тем и другим из них двой¬
524

ную игру, Цезарь собирался выступить с войском в Галлию*
С этим последним н стал искать сближения Цицерон, хоть тот
не только не был его другом, но оставался у него под подозре¬
нием со времени заговора Катилины: он выразил желание сопро¬
вождать Цезаря в походе в качестве его легата. А когда Цезарь
на это согласился, Клодий, видя, что Цицерон ускользает из-под
его власти как народного трибуна, сделал вид, что готов идти на
примирение. Возлагая большую часть вины на Теренцию, посто¬
янно упоминая о Цицероне с уважением, повторяя с наружным
благожелательством, что он не чувствует ни ненависти, ни враж¬
ды, и ограничиваясь мягкими дружескими упреками, он совер¬
шенно рассеял опасения Цицерона, и последний отказался от
должности легата у Цезаря и снова занялся общественными де¬
лами. Раздраженный этим отказом, Цезарь ободрил Клодия и за¬
ставил Помпея совершенно отвернуться от Цицерона, а сам сви¬
детельствовал против него перед народом, заявляя, что ему ка¬
жется беззаконным поступок Цицерона, казнившего не осужден¬
ных судом людей — Лентула и Цетега с товарищами. Таково
было обвинение, и по этому обвинению Цицерон был привлечен
к суду. Попав, таким образом, в опасное положение подсудимо¬
го, он переменил одежду, отпустил волосы и, обходя город, мо¬
лил народ о защите. А Клодий встречал его повсюду на улицах,
окруженный толпой наглых и дерзких людей, которые, всячески
осмеивая изменившийся вид его и одежду, а нередко бросая в
него грязью и камнями, препятствовали ему обращаться к народу.
XXXI.	Однако вместе с Цицероном переменили одежду и всад¬
ники, чуть ли не в полном составе, и не менее 20 000 юношей
следовали за ним, отпустив волосы и вторя его мольбам. Собрал¬
ся затем и сенат, чтобы вынести постановление, согласно кото¬
рому и народ должен был переменить, как бы в знак траура,
одежду, а когда консулы этому воспротивились, Клодий же окру¬
жил сенат вооруженными людьми, многие из сенаторов выбежали
оттуда, разрывая туники и громко крича. Но так как зрелище
Это не пробудило ни жалости, ни стыда и Цицерону приходилось
либо бежать, либо решить дело вооруженной борьбой с Клодием,
он обратился с просьбой о помощи к Помпею, преднамеренно
удалившемуся и проживающему за городом, в своей альбанской
вилле. Сначала он послал туда Пизона, своего зятя, который
должен был передать просьбу, а затем отправился и сам. Но из¬
вещенный об этом Помпей не посмел показаться ему на глаза,

ибо непреодолимый стыд испытывал он перед человеком, не раз
вступавшим ради него в великие бои и в своей политике многое
сделавшим ему в угоду. Л теперь, став зятем Цезаря, он, по на¬
стоянию последнего, предал забвению эти давние услуги и, вы¬
скользнув через другие двери, уклонился от свидания. Преданный
таким образом Помпеем и оставшись одиноким, Цицерон прибег
к консулам. Но Габиний выказал недоступность, Пизон же обо¬
шелся с ним в разговоре мягче, советуя ему удалиться, уступить
натиску Клодия, претерпеть превратности судьбы и снова стать
спасителем отечества, из-за него же находящегося теперь в со¬
стоянии смуты и терпящего бедствия. Получив такой ответ, Ци¬
церон стал советоваться с друзьями. Из них Лукулл предлагал
ему остаться, рассчитывая, что он одержит верх, прочие же пред¬
лагали бежать, говоря, что народ скоро соскучится по нем, пре¬
сытившись безумством Клодия. С этим согласился и Цицерон.
Перенеся на Капитолий особо чтимую им статую Минервы, ко¬
торая была поставлена в его доме и долгое время находилась
у него, он посвятил ее, сделав следующую надпись: Минерве,
охранительнице Рима. Приняв затем от друзей провожатых, он
незаметно, глубокой ночью, вышел из города и направился су¬
хим путем, через Луканию, с намерением добраться до Сицилии.
XXXII.	Когда обнаружилось, что он бежал, Клодий провел
постановление о его изгнании и обнародовал эдикт, повелевавший
отказывать ему в огне и воде и не давать приюта ближе, чем за
500 миль от Италии. Почти все придавали очень мало значения
этому эдикту из уважения к Цицерону. Всячески выказывая ему
радушие, его провожали дальше. Однако в лука иском городе
Гнппонни, ныне называемом Вибоном, некий Вибий, сицилиец
родом, пользовавшийся большим расположением Цицерона и во
время консульства его бывший начальником рабочих-строителей,
не принял его к себе в дом, а объявил, что отведет ему место за
городом. Также и Гай Вергилий, сицилийский претор, один из
наиболее близких к Цицерону людей, письменно просил его воз¬
держаться от приезда в Сицилию. Удрученный этим, он отпра¬
вился в Брундизий. Направясь туда при попутном ветре к Дирра-
хию и встретив на море противный ветер, он на следующий день
возвратился, но затем вновь отплыл. Говорят, что, когда он при¬
был в Диррахий и собирался сойти на берег, произошло земле¬
трясение и в то же время поднялось волнение на море. Гадатели
заключили из этого, что изгнание его не будет длительным, ибо
326

явления эти знаменуют перемену. Несмотря на то что многие
дружественно его навещали, а греческие города наперерыв на¬
правляли к нему депутации, Цицерон проводил большую часть
времени в унынии и глубокой грусти, устремляя свои взоры, по¬
добно безнадежно влюбленному, к Италии, через меру преда¬
ваясь малодушию в своем несчастий, подавленпый и униженный,
чего едва ли кто мог ожидать от человека, прошедшего школу
столь высокой учености; да и сам он часто просил друзей назы¬
вать его не оратором, а философом: философия избрана им как
основное занятие, красноречием же пользуется он лишь по мере
надобности, как орудием общественной деятельности. Но често¬
любие способно смывать с души, как краску, всякое учение и
накладывать на людей, занимающихся общественными делами,
отпечаток страстей, свойственных толпе, с которой они общаются
и свыкаются, если только не оберечь себя от этого должным об¬
разом, стараясь в сношениях с посторонними приобщаться только
к самым делам, но не к сопутствующим им страстям.
XXXIII.	А Клодий, изгнав Цицерона, сжег его виллы, сжег
его дом и построил на этом месте храм Свободы. Остальное же
имущество он назначил к распродаже и ежедневно объявлял о ней
через глашатая, но никто ничего не покупал. Нагнав этим страх
на оптимистов и увлекая вслед за собою разнуздавшийся народ
на путь крайних, дерзких бесчинств, он стал нападать и на Пом¬
пея и отменять некоторые из распоряжений, сделанных им во
время похода. Униженный этим, Помпей порицал себя за то, что
покинул Цицерона, и начал усиленно действовать в обратном на¬
правлении, подготовляя с помощью друзей его возвращение в
отечество. А когда Клодий стал этому противиться, сенат с своей
стороны постановил не утверждать ни одного решения и не за¬
ниматься государственными делами, если Цицерону не будет
дана возможность вернуться. Но в год, когда у власти стоял кон¬
сул Лентул с своей партией, когда волнения распространились
настолько, что на форуме были ранены народные трибуны,
а Квинт, брат Цицерона, вынужден был укрыться, лежа, как мерт¬
вый, среди трупов,— настроение народа начало меняться. Один
из народных трибунов, Анний Милон, первый отважился при¬
влечь Клодия к суду за насилия. К Помпею же присоединились
многие из народа и из жителей окрестных городов. Выступив с
ними и прогнав Клодия с форума, он пригласил граждан при¬
ступить к голосованию. Еще никогда, говорят, ни по какому делу
327

не голосовал народ с таким единодушием. А сенат, соревнуясь
с народом, предложил воздать благодарность всем городам, ока¬
завшим Цицерону услуги во время его изгнания, и восстановить
на государственные средства его дом и виллы, которые уничто¬
жил Клодий.
Возвратился я;е Цицерон на шестнадцатый месяц после из¬
гнания. И такова была радость городов, столь велико усердие
встречавших его людей, что и сказанные им впоследствии по это¬
му поводу слова не выражают всей правды. А сказал он, что вся
Италия несла его на плечах и так внесла его в Рим. Даже Красе,
враждебный ему до изгнания, и тот с готовностью вышел тогда
ему навстречу и помирился с ним, чтобы, как говорил он, доста¬
вить удовольствие своему сыну Публию, почитателю Цицерона.
XXXIV7. Несколько времени спустя Цицерон, дождавшись от¬
лучки Клодия и явившись в сопровождении многих граждан на
Капитолий, сорвал и уничтожил таблички трибунов, содержавшие
записи постановлений. Когда Клодий обвинял по этому поводу
Цицерона, а последний указывал, что тот незаконно попал из
патрициев в народные трибуны и, следовательно, ничто из сде¬
ланного им не имеет законной силы, Катон вознегодовал и вы¬
ступил с возражениями: Клодия он не хвалил, а, наоборот, был
возмущен его деятельностью, но вместе с тем называл опасным и
насильственным актом постановление сената об уничтожении
столь великого множества решений и дел, в числе которых нахо¬
дились и его собственные распоряжения, относящиеся к Кипру и
Византию. Цицерон оскорбился выступлением Катона, однако ж
чувство это не дошло до открытой неприязни, и они стали лишь
сдержаннее в изъявлении друг другу своего расположения.
XXXV.	После этих событий Милон убивает Клодия. Привле¬
ченный к суду за убийство, он выставил Цицерона защит¬
ником. Сенат же, боясь, как бы из-за преследования, которому
подвергается столь известный и вместе с тем пылкий но харак¬
теру человек, каким был Милон, не произошло в городе вол пе¬
ни ii. поручил Помпею руководить как эгим процессом, так и дру¬
гими, дабы обеспечить безопасность городу и судам. Помпей еще
с ночи занял воинскими отрядами окружающие форум возвышен¬
ности, и Милон, опасаясь, как бы Цицерон, смутившись столь
непривычным для него зрелищем, не провел защиты хуже обык¬
новенного, уговорил его отправиться на форум в носилках н спо¬
койно ждать там, пока соберутся судьи и наполнится людьми
328

судилище. А Цицерон, как известно, не только был робок на вои¬
не, но и говорить начинал со страхом: во многих процессах он с
трудом переставал трястись и дрожать только тогда, когда доходил
в речи до высшего подъема, становясь уже более уверенным в
себе. Приняв же на себя однажды защиту Лициния Мурены, при¬
влеченного к суду Катоном, и стремясь из честолюбия превзойти
пользовавшегося успехом Гортензия, он не дал себе ни часу от¬
дыха ночью и в результате, изнуренный умственным напряжени¬
ем и бдением, произвел меньше впечатления, чем Гортензий.
Итак, сойдя с носилок, Цицерон направился к месту суда над
Милоном. Увидя же расположившегося как бы лагерем на высо¬
тах Помпея, а вокруг всей площади ярко блестевшее орудие, он
настолько смутился, что с трудом мог начать свою речь преры¬
вающимся голосом и трясясь всем телом, между тем как сам Ми¬
лон явился в суд с видом непоколебимого мужества, не сочтя
даже нужным отпустить волосы и переменить одежду на траур¬
ную. Надо полагать, что именно это обстоятельство в значитель¬
ной мере способствовало его осуждению. Но Цицерон в этом про¬
цессе показался скорее человеком преданным интересам своих
друзей, чем трусливым.
XXXVI.	Цицерон вступил в число жрецов, которых римляне
называют авгурами, на место Красса-младшего, после того как
последний погиб в земле парфян. Затем, получив по жребию про¬
винцию Киликию и войско, состоявшее из 12 ООО тяжеловоору
женных и 1600 всадников, он отплыл по назначению. Поручено
ему также было устроить дела в Каппадокии, сделав ее дружест¬
венной и покорной царю Ариобарзану. Он подчинил и умиротво¬
рил эти области, не навлекая на себя нм с чьей стороны упреков
и не прибегая к военным действиям. Обратив затем внимание на
начинавшиеся среди киликийцев, под влиянием парфянской не¬
удачи римлян, волнения и на возмущения в Сирии, он успокоил
их кротостью своего управления. Он не принимал даров даже в
тех случаях, когда их давали цари, жителей же провинции осво¬
бодил от пиров в свою честь, а сам ежедневно приглашал прият¬
ных ему лиц к столу, угощая без роскоши, но радушно. При
доме его не было привратника, а самого его никто не заставал
лежащим: с раннего утра он принимал являвшихся к нему с при¬
ветствиями, стоя или прохаживаясь перед спальней. Говорят, что
он ни розгами никого не сек, ни одежд не разрывал, не поносил
никого словами и не налагал взысканий в оскорбительной форме.
320

Раскрыв же многочисленные случаи хищения народных денег, он
поднял этим благосостояние городов, причем виновные, возвра¬
тив похищенное, ничего больше не претерпели и сохранили свои
гражданские права. Вел он также войну, обратив в бегство раз¬
бойников, живших в окрестностях Амана, за что был провозгла¬
шен солдатами императором. А когда оратор Целий просил Цице¬
рона прислать из Киликии в Рим для какого-то зрелища барсов,
тот написал ему, рисуясь своими деяниями, что барсов в Кили¬
кии нет: они убежали в Карию, рассердившись на то, что с ними
одними воюют, между тем как все пользуются миром.
Отплыв от своей провинции, Цицерон сначала пристал к Ро¬
досу, а затем с удовольствием провел некоторое время в Афинах,
стосковавшись по былым своим занятиям. Сойдясь здесь с са¬
мыми видными представителями греческой образованности, при¬
ветливо встретившись с прежними своими друзьями и знакомы¬
ми, он вернулся из почтившей его подобающим образом Греции
в Рим в то самое врвхмя, как республика, переживая как бы вос¬
палительный процесс, вовлеклась в междоусобную войну.
XXXVII.	И вот, когда в сенате был поставлен на голосование
вопрос о награждении его триумфом, Цицерон заявил, что ему
приятнее было бы сопровождать в триумфальном шествии Це¬
заря, если бы прекратился раздор. То же советовал он и частным
образом: много раз писал Цезарю, настойчиво просил и Помпея,
успокаивая и уговаривая каждого из них. А когда дело стало уже
непоправимым, и Цезарь перешел в наступление, Помпей же не
остался на месте, а покинул город в сопровождении многих луч¬
ших людей,— Цицерон не присоединился к ним в этом бегстве,
и можно было думать, что он перейдет на сторону Цезаря. Впол¬
не очевидно, что в поисках решения он долго бросался из сто¬
роны в сторону и жестоко страдал. Ибо в своих письмах он го¬
ворит, что не знает, в какую сторону должно ему обратиться,—
если у Помпея есть прекрасное, заслуживающее уважения осно¬
вание вести войну, то Цезарь удачнее пользуется обстоятельст¬
вами и лучше умеет спасать и себя, и своих друзей: в этих усло¬
виях ясно, от кого надо бежать, но неясно, к кому бежать. В то
же время Требатий, один из товарищей Цезаря, написал ему
письмо, в котором говорилось, что ему, Цицерону, скорее всего
надлежало бы, как полагает Цезарь, примкнуть к партии послед¬
него и разделить с ним его надежды; если же он отказывается от
Этого из-за преклонного возраста, то лучше бы было ему ехать
350

в Грецию н, оставаясь там, жить спокойно в стороне от обеих
партий. Удивленный тем, что Цезарь не написал ему сам, Цице¬
рон ответил в сердцах, что он не совершит ничего, что было бы не¬
достойно прежних его дел. Так говорится об этом в его письмах.
XXXVIII.	Лишь только Цезарь отправился в Испанию, Цице¬
рон отплыл к Помпею, где его встретили с радостью все, кроме
Катона: последний, увидев Цицерона наедине, сильно порицал
его за то, что он присоединился к Помпею; ибо ему, Катону, не
к лицу было бы изменить тому направлению в политике, кото¬
рого он держался с самого начала, тогда как Цицерон принес бы
большую пользу отечеству и друзьям, если б оставался в Риме
нейтральным, сообразуясь в своих действиях с ходом событии;
а теперь он явился сюда, крайне неосмотрительно, без всякой
нужды сделавшись врагом Цезаря, чтобы подвергнуться вместе
с другими столь великой опасности. Слова эти изменили намере¬
ния Цицерона; повлияло на него и то обстоятельство, что Помпей
не поручал ему никакого важного дела. Но в этом виноват был
он сам: не скрывая того, что он раскаивается, Цицерон порочил
приготовления Помпея, с затаенным недоброжелательством кри¬
тиковал его распоряжения и не мог воздержаться от насмешки и
острословия, направленных против его соратников. Сам он ходил
по лагерю угрюмый и печальный, других же заставлял смеяться,
хоть им было вовсе не до смеху. Но лучше приведу здесь не¬
сколько примеров таких острот. Так, Домитий, продвигая на
командную должность человека, к военному делу не способного,
говорил про него, что он отличается прекрасным нравом и бла¬
горазумием. «Почему же,— спросил Цицерон,— ты не прибере¬
гаешь его для опеки над твоими детьми?» Некоторые хвалили
лесбосца Феофана, который был начальником лагерных рабочих,
за то, что он хорошо успокоил родосцев, потерявших свой флот.
«Какое это великое благо иметь начальником грека!»—восклик¬
нул Цицерон. А в то время, как Цезарь имел почти во всем успех
и как бы уже держал Помпея в осаде, Цицерон так ответил
Лентулу, сказавшему, что друзья Цезаря, как слышно, настроены
мрачно: «Ты хочешь сказать, что они сердятся на Цезаря». Не¬
кий Марций, только что явившийся из Рима, рассказывал, что
там ходят упорные слухи, будто Помпей осажден. «Так ты для
того и отплыл оттуда, чтобы удостовериться в этом собственными
глазами?»— спросил Цицерон. После поражения Ноннин сказал,
что следует надеяться на лучшее, ибо в лагере Помпея остались
55/

семь орлов. «Прекрасен был бы твой совет,— возразил Цице¬
рон,— если б мы воевали с галками». Лабиен же, полагаясь на
какие-то предсказания, уверял, что Помпею суждено одержать
верх. «Так, значит,— сказал Цицерон,— это была хитрость, что
мы потеряли свой лагерь».
XXXIX.	После битвы при Фарсале, в которой он не принимал
участия по болезни, когда Помпей бежал, Катон, располагавший
в Диррахии многочисленным войском и большим флотом, потре¬
бовал от Цицерона, чтобы он принял на себя обязанности ко¬
мандующего, согласно с законом и как лицо, облеченное ранее
консульским достоинством. Цицерон отказался от командования
и вообще от участия в войне. Тут молодой Помпей и друзья его,
называя Цицерона изменником, уже выхватили было мечи и он
едва ли избег бы гибели, если б не вступился Катон, который с
трудом отстоял его от них и проводил из лагеря. Прибыв же в
Брундизий, он прожил здесь некоторое время в ожидании Цеза¬
ря, которого задерживали дела в Азии и Египте. А когда стало
известно, что Цезарь причалил в Таренте и переходит оттуда су¬
хим путем в Брундизий, Цицерон поспешил ему навстречу, не
теряя окончательно надежды, но все же боясь испытать в при¬
сутствии многих настроение человека, ему враждебного и одер¬
жавшего верх. Но ему ничего не пришлось ни сделать, ни ска¬
зать, что было бы противно его достоинству. Ибо Цезарь, увидя
Цицерона, шедшего ему навстречу далеко впереди других, лас¬
ково приветствовал его, сойдя с коня, и прошел много стадиев
пути, беседуя с ним одним. С того времени он не переставал ока¬
зывать Цицерону знаки уважения и благосклонности, и когда тот
написал хвалебное слово в честь Катона, Цезарь в ответном сло¬
ве воздал хвалу красноречию Цицерона и всей его жизни, находя
в нем величайшее сходство с Периклом и Фераменом. Сочинение
Цицерона носит заглавие «Катон», Цезаря же —«Антнкатон».
Рассказывают также, что когда Квинт Лигарий был обвинен в
том, что стал одним из врагов Цезаря, и Цицерон принял на себя
его защиту, Цезарь сказал своим друзьям: «Что мешает нам по¬
слушать после долгого перерыва речь Цицерона, если Лигарий
уже давно признан нами негодяем и врагом?» Но Цицерон с са¬
мого начала своей речи взволновал Цезаря необычайно, в даль¬
нейшем же своем развитии его речь стала столь разнообразна в
выражении чувств и исполнилась столь удивительного очарова¬
ния, что Цезарь много раз менялся в лице; ясно было, что н

душевное его состояние постоянно меняется. А под конец, когда
оратор коснулся сражения под Фарсалом, Цезарь, охваченный
волнением, задрожал всем телом и выронил записки, которые
держал в руках. Так, покоренный, он оправдал Лигария.
XL. В дальнейшем же, после того как республика преврати¬
лась в монархию, Цицерон, отстранившись от общественных дел,
посвятил свои досуги молодым людям, желавшим заниматься фи¬
лософией, а так как они принадлежали к числу самых родовитых
и знатных, он снова, благодаря знакомству с ними, приобрел
очень большое влияние в городе. Основным же его делом было
составлять и переводить философские диалоги, а также перела¬
гать на латинский язык отдельные термины, принятые в диалек¬
тике и физике. Ибо, как говорят, он первый, или преимущест¬
венно он, дал латинские названия таким понятиям, как «пред¬
ставление», «согласие», «воздержание от суждения», «восприя¬
тие», а также «неделимое», «не имеющее частей», «пустота» н
многое другое в этом же роде, сумев с помощью отчасти метафор,
отчасти собственных значений сделать их понятными и легко¬
усвояемыми. Способностью же своею легко сочинять стихи он поль¬
зовался для развлечения, и всякий раз, как ему случалось увлечься
Этим занятием, он, говорят, сочинял в одну ночь до 500 стихов.
Проводя тогда большую часть времени в своем тускуланском
поместье, Цицерон писал друзьям, что он живет жизнью Лаэрта;
быть может, он шутил, по своему обыкновению, быть может,
страстно стремился к государственной деятельности, побуждаемый
честолюбием и печалясь о тогдашних порядках. Изредка приезжал
он в город ради того, чтобы приветствовать Цезаря, причём бы¬
вал первым среди людей, готовых назначать Цезарю почести и ста¬
равшихся всегда сказать что-нибудь новое в похвалу ему и его
деяниям. Таковы, например, слова его о статуях Йомпея; они
были сняты и брошены на землю, Цезарь же приказал поставить
их на прежние места, и они были поставлены. По этому-то по¬
воду Цицерон и сказал, что Цезарь, столь великодушно восста¬
ла кли пая статуи Помпея, воздвигает свои собственные.
XLT. Говорят, что он задумал написать всю отечественную
историю, со включением в нес многого из истории Греции и с
добавлением цельных греческих рассказов и мифов, но его удер¬
жали от этого как многочисленные общественные дела, так и
многие личные неприятности и беды, большая часть которых при¬
ключилась, как кажется, по его собственной вине. Во-первых, он
353

развелся со своей женой Теренцией на том основании, что она
нисколько не заботилась о нем во время войны, так что ему при¬
шлось отправиться в путь, нуждаясь в необходимых дорожных
припасах, да и по возвращении в Италию он не нашел в ней ни¬
какого к себе благожелательства. Ибо она не явилась к нему ни
разу в течение всего долгого времени, проведенного им в Брун-
дизии, а когда отправилась туда, в этот дальний путь, дочь-под¬
росток, та не дала ей ни приличествующих случаю провожатых,
ни припасов на дорогу. Да и дом передала она ему в совершенно
заброшенном виде и пустым, при множестве долгов. Таковы были,
говорят, наиболее благовидные предлоги для развода. Но он сам
же блистательным образом оправдал отрицавшую все это Терен¬
цию, женившись вскоре на девушке, прельстившей его своею мо¬
лодостью, как говорила об этом повсюду Теренция, а как пишет
о том же Тирон, вольноотпущенник Цицерона,— ради денег для
уплаты долгов. Девица была очень богата, Цицерон же, назна¬
ченный, по доверенности, ее опекуном, охранял ее имущество, а
так как долгов у него было на сумму в несколько десятков ты¬
сяч, он поддался убеждениям друзей и домашних вступить с нею
в брак, несмотря на разницу лет, и, воспользовавшись ее день¬
гами, удовлетворить кредиторов. Вспоминая об этом браке в
речи, написанной в ответ на «Филиппики», Антоний говорит, что
Цицерон прогнал жену, возле которой состарился,— остроумная
насмешка над домоседством Цицерона как человека бездеятель¬
ного и не воинственного. Вскоре после этой женитьбы умерла от
родов его дочь, в доме Лентула, за которого она была выдана
после смерти ее первого мужа, Пизона. Для утешения Цицерона
к нему отовсюду собрались философы, но он был так сильно
огорчен случившимся, что развелся со своей молодой женой
из-за того, что та, как ему показалось, была рада смерти Туллии.
XLII. Так обстояли домашние дела Цицерона. В заговоре же
против Цезаря он участия не принял, хотя был связан самыми
тесными узами дружбы с Брутом и, по-видимому, тяготясь на¬
стоящим положением дел, тосковал, как никто другой, о старых
порядках. Но участники заговора боялись его характера, как не¬
достаточно смелого, да и преклонных лет его — возраста, когда
и в самых сильных натурах иссякает отвага.
После того как Брут и Кассий с товарищами привели в испол¬
нение свой замысел, друзья же Цезаря объединились против
них — снова возникли опасепня, как бы город не был ввергнут
33ί

в междоусобную войну. Антоний, бывший тогда консулом, собрал
сенат и в краткой речи призывал к единомыслию, а Цицерон,
приведя множество подобавших к случаю доводов, убедил сенат
принять, по примеру афинян, решение об амнистии по делам,
имевшим отношение к Цезарю, Бруту же и Кассию дать провин¬
ции. Но ничего из этого не вышло. Ибо народ, уже сам по себе
жалевший о Цезаре, лишь только увидел покойника, выносимого
через площадь, между тем как Антоний показывал собравшимся
обагренную кровью и исколотую мечами одежду, бросился вне
себя от гнева разыскивать по форуму убийц и побежал к их
домам с огнем, чтобы поджечь их. А те, приняв заранее меры
предосторожности, избежали этого, но, предвидя много других
опасностей, покинули город.
XLIII. Антоний же тотчас поднял голову и, как человек,
имевший намерение править единовластно, стал страшен всем, а
Цицерону в особенности. Ибо, видя вновь возрастающее влияние
последнего в республике и близость его к Бруту, Антоний тяго¬
тился его присутствием. Надо полагать, что они и раньше отно¬
сились друг к другу с некоторой подозрительностью, вследствие
полнейшего несходства их во всем жизненном укладе. Опасаясь
всего этого, Цицерон хотел было отправиться в Сирию с Долабел-
лой, в качестве его легата, но Гиртий и Панса, которым пред¬
стояло быть консулами после Антония, люди честные ii привер¬
женные Цицерону, просили его не покидать их, обещая, что при
нем они лишат власти Антония. Цицерон же не отнесся к ним
с недоверием, но и не совсем поверил им; он распрощался с До-
лабеллой, а с Гиртием условился, что проведет лето в Афинах и
вернется, когда тот примет консульскую должность, после чего
отплыл один. Но плавание его затянулось, а из Рима, как это
часто бывает, стали доходить до него неожиданные вести, будто
с Антонием произошла удивительная перемена, что он все делает
и решает в угоду сенату и что недостает лишь его, Цицерона,
присутствия, чтобы дела устроились наилучшим образом. Браня
свою чрезмерную осторожность, Цицерон повернул назад в Рим.
На первых порах надежды не обманули его: навстречу ему сте¬
клось такое множество народу, что рукопожатия и дружеские
приветствия близ ворот и при въезде заняли почти весь день.
Но когда на следующий день Антоний собрал сенат и пригласил
его туда, Цицерон не пошел и пролежал в постели, ссылаясь на
то, что чувствует себя слабым от усталости. На самом же деле
353

то был, очевидно, страх перед злым умыслом, вызванный в нем
некоторыми подозрениями и предупреждением, полученным нм
в пути. Раздраженный этим, Антоний послал воинов с приказа¬
нием привести Цицерона или сжечь его дом, но, во внимание к
многочисленным возражениям и просьбам, удовлетворился тем,
что взял с него залог. После этого они не здоровались при встре¬
чах и остерегались друг друга, и в таких отношениях и застал их
приехавший из Аполлонии молодой Цезарь. Он объявил себя на¬
следником умершего Цезаря и вступил в спор с Антонием из-за
25 миллионов, которые тот взял себе из имущества покойного.
XLIV. Ввиду этого Филипп, женатый на матери молодого
Цезаря, и Марцелл, муж его сестры, явившись вместе с юношей
к Цицерону, условились с ним, что он будет поддерживать Цезаря
н в сенате, и перед народом силою своего красноречия и своим
влиянием в делах государственного управления, а тот с помощью
денег и войска обеспечит безопасность Цицерона: молодой чело¬
век уже располагал немалым числом воинов, служивших под на¬
чальством Цезаря. Была, по-видимому, еще более важная причи¬
на, в силу которой Цицерон охотно согласился заключить дружбу
с молодым Цезарем. Кажется, еще при жизни Помпея и Цезаря
ему привиделось во сне, будто некто позвал на Капитолий сена¬
торских сыновей, так как Юпитер должен был объявить одного
из них властителем Рима; поспешно сбежавшиеся граждане стоя¬
ли вокруг храма, а мальчики, храня молчание, сидели в окайм¬
ленных пурпуром тогах. Внезапно открылись двери, и мальчики,
вставая поодиночке, торжественно проходили вокруг бога. Ози¬
рая каждого, бог отсылал их назад, и они уходили огорченные.
Но когда приблизился молодой Цезарь, он простер руку и изрек:
«Римляне, наступит конец вашим междоусобиям, когда этот ста¬
нет властителем». Таково, говорят, было сновидение Цицерона,
причем наружность мальчика ясно запечатлелась и сохранилась
в его памяти, но самого мальчика он во сне не опознал. На сле¬
дующий же день, в то время как Цицерон спускался к Марсову
нолю, а мальчики возвращались оттуда с гимнастических упраж¬
нений, первым из них попался ему на глаза именно тот, кто
ему приснился. Пораженный этим, Цицерон спросил, кто его ро¬
дители. Оказалось, что это был сын Октавия, человека не очень
знатного, и Аттии, племянницы Цезаря, вследствие чего Це¬
зарь, не имевший собственных детей, и оставил ему но завеща¬
нию свое имущество и дом. С этих пор, говорят, Цицерон при
336

встречах с мальчиком оказывал ему большое внимание, а тот
дружелюбно принимал его расположение. К тому же случилось
так, что год его рождения совпал с годом консульства Цицерона.
XLV. Вот те видимые причины их дружбы, на которые обыч¬
но указывают. Но прежде всего Цицерона сблизила с Цезарем
ненависть к Антонию, а затем его прирожденная слабость к по¬
честям: он рассчитывал использовать в своей политике силы
Цезаря, а юноша подольщался к нему, называя его своим отцом.
Негодуя по этому поводу, Брут в письмах своих к Аттику
обвиняет Цицерона в том, что тот, прислуживаясь к Цезарю из
страха перед Антонием, явно ищет не свободы для отечества, а
для себя милостивого господина. Однако ж сына его, занимав¬
шегося в Афинах у философов, Брут принял к себе, назначил на
командную должность и много раз давал ему поручения, успешно
выполнявшиеся последним.
В это время могущество Цицерона в городе достигло высшего
подъема. Распоряжаясь всем, чем хотел, он изгнал Антония, вос¬
становил против него всех и отправил для борьбы с ним обоих
консулов, Гиртия и Пансу. Вместе с тем он убедил сенат предо¬
ставить Цезарю ликторов и знаки преторской власти, как борцу
за отечество. Но когда Антоний был побежден, а оба консула
были убиты и войска их, прибыв с поля битвы, примкнули к Це¬
зарю, сенат, убоявшись молодого человека, которому столь бли¬
стательно благоприятствовала судьба, попытался почестями и по¬
дарками склонить войска к уходу от Цезаря, лишив его таким
образом военных сил, под тем предлогом, что после бегства Ан¬
тония в защитниках уж нет надобности. С своей стороны, Цезарь,
устрашенный таким оборотом дел, подослал к Цицерону людей
с тем, чтобы они просили и убедили его одновременно добивать¬
ся консульства для обоих, а затем, приняв власть, распоряжаться
делами как ему вздумается и руководить юношей, который доби¬
вается лишь этого титула и славы. Цезарь сам признается, что
он боялся роспуска войск и рисковал остаться одиноким, почему
и воспользовался вовремя властолюбием Цицерона, побудив его
домогаться консульства и обещав поддержать его на выборах.
XLVI. Цицерон — старик, вконец обольщенный и обманутый
юношей, поддержавший его кандидатуру и сделавший сенат ему
послушным,— тогда же подвергся за это обвинениям со стороны
друзей, а немного позже и сам почувствовал, что погубил себя и
пожертвовал свободой народа. Ибо Цезарь, усилившись п приняв
оо7

консульскую должность, от Цицерона отошел, а стал другом Ан¬
тонию и Лепнду и, соединив воедино их войска со своими, поде¬
лил между ними верховное управление, словно какую-нибудь
частную собственность; они внесли в проскрипционные списки
более 200 человек, которых решено было умертвить. Из всех
спорных вопросов наиболее продолжительные препирательства
вызывал вопрос о включении в этот список Цицерона. Антоний
не шел ни на какие соглашения, если только Цицерон не будет
убит первым, Лепид поддерживал Антония, Цезарь же противил¬
ся обоим. Три дня продолжались их тайные переговоры в уедине¬
нии, близ города Бононии, причем сходились они на месте, рас¬
положенном поодаль лагерей и окруженном рекой. Первые два
дня Цезарь, говорят, боролся за Цицерона, на третий же уступил
и пожертвовал им. Обменялись же они следующим образом: Це¬
зарь уступил Цицерона, Лепид — своего брата Павла и Антоний —
Луция Цезаря, который приходился ему дядей с материнской сто¬
роны. Так лишились они от бешеной злобы способности мыслить
по-человечески или, лучше сказать, показали, что нет зверя сви¬
репее человека, совмещающего в себе дурные страсти и власть.
XLVII. В то время как творились эти дела, Цицерон нахо¬
дился вместе с братом в своем поместье близ Тускула. Узнав же
о проскрипциях, они решили перейти в Астуру, приморское по¬
местье Цицерона, а оттуда отплыть в Македонию к Бруту, ибо
уже ходили слухи, что он располагает большими силами. Отпра¬
вились они, удрученные горем, в носилках; останавливаясь в пути
и располагая носилки рядом, они горько сетовали друг перед
другом. Особенно беспокоился Квинт, думая об их беспомощно¬
сти, ибо, говорил Квинт, он ничего не взял с собой, да и у Цице¬
рона запас был скуден. Итак, лучше будет, если Цицерон опе¬
редит его в бегстве, а он догонит его, захватив из дому необхо¬
димое. Так они и порешили, а затем обнялись на прощание и в
слезах расстались. И вот, несколько дней спустя, Квинт, выдан¬
ный рабами людям, искавшим его, был умерщвлен вместе с сы¬
ном. А Цицерон, принесенный в Астуру и найдя там судно, тот¬
час сел на него и плыл, пользуясь попутным ветром, до Цирцея.
Кормчие хотели немедля отплыть оттуда, но Цицерон, потому ли,
что боялся моря или не совсем еще потерял веру в Цезаря, со¬
шел с судна и прошел пешком 100 стадиев, как бы направляясь
в Рим, а затем, в смятении, снова изменил намерение и спу¬
стился к морю в Астуру. Здесь провел он ночь в ужасных мыс¬
558

лях о безвыходном своем положении, так что ему приходило
даже в голову тайно пробраться к Цезарю в дом и, покончив с
собою у его очага, навлечь на него духа мести; и от этого шага
отвлек его страх мучений. И опять, хватаясь за другие придумы¬
ваемые нм беспорядочные планы, он предоставил своим рабам
везти его морем в Кайету, где у него было имение — приятное
убежище в летнюю пору, когда так ласково веют пассатные
ветры. В этом месте находится и небольшой храм Аполлона, воз¬
вышающийся над морем. В то время, как судно Цицерона под¬
ходило на веслах к берегу, навстречу ему налетела, каркая, под¬
нявшаяся с храма стая воронов. Рассевшись по обеим сторонам
реки, одни из них продолжали каркать, другие клевали крепле¬
ния снастей, и это показалось всем дурным предзнаменованием.
Итак, Цицерон сошел на берег и, войдя в свою виллу, прилег
отдохнуть. Множество воронов сели на окно, издавая громкие
крики, а один из них, слетев на постель, стал понемногу стаски¬
вать с лица Цицерона плащ, которым он укрылся. А рабы, видя
Это, с укором спрашивали себя, неужели будут они ждать, пока
не станут свидетелями убийства их господина и не защитят его,
тогда как животные оказывают ему помощь и заботятся о нем
в не заслуженном им несчастий. Действуя то просьбами, то по¬
нуждением, они понесли его в носилках к морю.
XLVIII. В это же время явились убийцы, центурион Герен-
ний и военный трибун Пониллий, которого Цицерон некогда
защищал в процессе по обвинению его в отцеубийстве; были при
них и слуги. Найдя двери запертыми, они взломали их. Цице¬
рона на месте не оказалось, да и люди, находившиеся в доме,
утверждали, что не видели его. Тогда, говорят, некий юноша,
вольноотпущенник Квинта, брата Цицерона, по имени Филолог,
воспитанный Цицероном в занятиях литературой и науками, ука¬
зал трибуну на людей с носилками, по густо обсаженным тени¬
стым дорожкам направлявшихся к морю. Трибун, взяв с собою
несколько человек, побежал вокруг сада к выходу; Цицерон же,
увидев бегущего по дорожкам Геренния, приказал рабам поста¬
вить носилки тут же, а сам, взявшись по своей привычке левой
рукой за подбородок, упорно смотрел на убийц; его запущенный
вид, отросшие волосы и изможденное от забот лицо внушали со¬
жаление, так что почти все присутствовавшие закрыли свои лица
в то время, как его убивал Геренний. Он выставил шею из носи¬
лок и был зарезан. Умер он на шестьдесят четвертом году от
559

рождения. Затем Геренний, следуя приказу Антония, отрубил
Цицерону голову и руки, которыми он написал «Филиппики»:
Цицерон сам назвал свои речи против Антония «Филиппинами»,
«Филиппинами» они называются и поныне.
XLTX. Антонию случилось быть в комициях в то самое время,
как в Рим были привезены отрубленные части тела Цицерона.
Услышав об этом и увидя их, он закричал, что проскрипции те¬
перь кончились. Голову же и руки приказал он выставить на три¬
буне над рострами — зрелище, от которого римляне содрогнулись,
думая про себя, что они видят не лицо Цицерона, а образ души
Антония. Только в одном показал он себя справедливым, не в
пример всему прочему, выдав Филолога жене Квинта Помпонии.
А та, получив полную власть над этим человеком, заставила его,
помимо других примененных ею страшных мучений, вырезывать
но кускам собственное мясо, жарить и есть. Так, по крайней
мере, рассказывают некоторые из историков. Но вольноотпущен¬
ник самого Цицерона Тирон совсем не упоминает даже о преда¬
тельстве Филолога.
Я слышал, что много лет спустя Цезарь вошел однажды к
одному из своих внуков. Последний держал в руках книгу Ци¬
церона и в испуге спрятал ее под одежду. Цезарь заметил это,
взял книгу и стоя прочел значительную ее часть; возвращая же
ее мальчику, сказал: «Ученый то был муж, дитя мое, ученый и
любивший свое отечество». Победив же вскоре после этого Анто¬
ния и вступив в консульскую должность, он взял себе в сотова¬
рищи сына Цицерона, в консульство которого сенат уничтожил
статуи Антония, отменил присвоенные ему почести и постановил,
чтобы впредь никто из Антониев не носил имени Марка. Таким
образом божество предоставило дому Цицерона довершить нака¬
зание Антония.

СОПОСТАВЛЕНИЕ
I.	Итак, все достойное внимания, что нам удалось разыскать
из написанного о Демосфене и Цицероне, изложено. Оставляя
в стороне их ораторские качества, не могу, однако же, не заме¬
тить, что Демосфен все дарование, какое имел от природы или
приобрел упражнениями, посвятил одному красноречию, зато
ясностью и силой превзошел всех, кто соперничал с ним в судах
и собраниях: великолепием слога и пышностью — мастеров тор¬
жественного красноречия, точностью и умением — софистов. Ци¬
церон же, усердно работавший над собою как оратор, усвоил
вместе с тем обширные, разнообразные познания и не только
оставил множество собственных философских сочинений в духе
учения академиков, но и в речах своих, как судебных, так и го¬
сударственных, обнаруживает явное стремление выставить свою
ученость напоказ. Виден по их речам и характер обоих. Демос-
феново красноречие, чуждое шуток и прикрас, сжатое, мощное
п суровое, не фитилем отдает, как острил Пифей, но воздержным
образом жизни, неустанными размышлениями и снискавшим на¬
смешки угрюмым, желчным его нравом. Цицерон же в погоне за
341

остротами нередко впадал в шутовство и даже серьезные пред¬
меты, выступая в суде, высмеивал с выгодой для себя, но пере¬
ходя при этом границы дозволенного. Так, в речи за Целия он
заявил, что нет ничего странного, если в этот век, склонный
к расточительству и роскоши, его подзащитный предается на¬
слаждениям, ибо не пользоваться тем, что доступно, может
только безумен, тем более что самые знаменитые философы в
наслаждении усматривают высшее благо. Рассказывают также,
что, защищая в свое консульство Мурену, привлеченного к суду
Катоном, он, чтобы поддеть Катона, долго издевался над уче¬
нием стоиков за нелепость так называемых «парадоксов», и слу¬
шатели хохотали так заразительно, что даже судьи не выдер¬
жали, на что Катон, слегка улыбнувшись, заметил сидевшим
с ним рядом: «До чего смешной у нас консул!» Любовь к смеху
и шуткам, похоже, вообще была свойственна Цицерону, потому
и лицо у него всегда было ясным и улыбающимся. Демосфен же
был неизменно серьезен, и выражение хмурой озабоченности
почти не покидало его, за что враги, по его же словам, называли
его не иначе как «Угрюмец» и «Упрямец».
II.	И еще, насколько можно судить по их произведениям,
один хвалил себя умеренно, неназойливо и не ради самих по¬
хвал, но исключительно для других, более высоких целей, во¬
обще же был сдержан и осмотрителен, между тем как неумерен¬
ные самовосхваления Цицерона изобличают в нем неуемное тще¬
славие, когда, например, он восклицает, что оружие должно
склониться пред тогой и триумфальный лавр — пред ораторским
словом. Наконец, не только свои деяния и поступки, но даже
речи, им произнесенные и написанные, он восхваляет, словно
задиристый мальчишка, который пытается соперничать с софи¬
стами Исократом и Анаксименом, а не муж, призванный вести
за собою и наставлять римлян,
бойцов могучих, гибельных противнику.
Красноречие государственному деятелю, разумеется, необходимо,
но искать и жаждать от красноречия славы — дело недостойное.
В этом отношении несравненно больших похвал заслуживает Де¬
мосфен, который говорил, что его ораторские способности — все¬
го лишь некоторый навык, да и то требующий большой снисхо¬
дительности со стороны слушателей, а тех, кто такими способ¬
ностями кичится, справедливо считал грубыми ремесленниками.
542

III.	В речах перед народом и в делах государственных оба
они были настолько влиятельны, что даже те, кто имел под
своей командой войска и армии, искали их поддержки: у Демос¬
фена — Харет, Диопиф и Леосфен, у Цицерона — Помпей и
юный Цезарь, о чем сам Цезарь свидетельствует в записках,
посвященных Агриппе и Меценату. Что же касается того, в чем,
по всеобщему убеждению, нрав человека подвергается наиболь¬
шему испытанию и выявляется ярче всего, а именно — полномо¬
чий и власти, пробуждающей каждую из потаенных страстей и
раскрывающей все пороки, то у Демосфена ее никогда не было,
и возможности судить о себе в этом отношении он не оставил,
ибо ни одной видной должности не занимал и даже теми войска¬
ми, которые собрал для борьбы с Филиппом, не командовал. Ци¬
церон же, которого посылали квестором в Сицилию, проконсулом
в Киликию и Каппадокию, в ту пору, когда корыстолюбие про¬
цветало, когда военачальники и наместники не просто воровали,
но прямо-таки грабили провинции, когда брать взятки не счита¬
лось зазорным и уже тот заслуживал любви и восхищения, кто
делал это умеренно,— Цицерон дал ясные доказательства своего
равнодушия к наживе, своей человечности и добропорядочности.
А в самом Риме, избранный формально консулом, но по существу
получив неограниченные, диктаторские полномочия для борьбы
с Катилиной и его сообщниками, он подтвердил вещие слова
Платона о том, что лишь тогда избавятся государства от зла,
когда волею благого случая сойдутся воедино сильная власть,
мудрость и справедливость. Демосфена порицают за то, что свое
красноречие он сделал источником наживы, тайком сочиняя речи
для судившихся друг с другом Формиона к Аполлодора, за то,
что он покрыл себя позором, принявши деньги от царя, и, нако¬
нец, был осужден за взятку от Гарпала. Даже если признать лже¬
цами тех, кто это пишет,— а таких немало,— невозможно все-
таки отрицать, что смотреть равнодушно на царские дары, при¬
сылаемые в знак благодарности и почета, у Демосфена мужества
не хватало, да и не мог поступить иначе человек, который
ссужал деньги под залог кораблей и груза; о бескорыстии же Ци¬
церона, который, отвергая настоятельные просьбы, ни разу не
принял щедрых подарков ни от сицилийцев, будучи у них эди¬
лом, ни от царя Каппадокии в бытность свою проконсулом, ни
от друзей в Риме, когда он покидал город, отправляясь в изгна¬
ние, мы уже говорили.
545

IV. II даже изгнание для одного, изобличенного в лихоим¬
стве, обернулось позором, а другому стяжало славу как человеку,
пострадавшему за прекраснейший подвиг — избавление отечества
от злодеев. Поэтому о бегстве Демосфена никто не сожалел, а из
расположения к Цицерону даже сенат облачился в траур и от¬
казался рассматривать какие-либо вопросы до тех пор, пока Ци¬
церону не будет разрешено вернуться обратно. Зат<> само изгна¬
ние Цицерон провел в бездействии, праздно сидя в Македонии,
тогда как Демосфен свое изгнание ознаменовал выдающимися дея¬
ниями. Сражаясь, как уже было сказано, за дело эллинов, он
объезжал города, прогоняя македонских послов, и проявил себя
в этом намного лучшим гражданином, чем при тех же обстоятель¬
ствах Фемистокл и Алкивиад. Но и вернувшись в отечество, он
продолжал прежнюю деятельность и до конца сражался против
Антипатра и македонян. А Цицерона Лелий упрекал в сенате за
то, что он сидит молча, в то время как Цезарь, еще безбородый
мальчишка, противозаконно добивается консулата. Порицал его
в письмах и Брут, обвиняя в том, что он взрастил еще большую
тиранию, чем ниспровергнутая им, Брутом.
V. И наконец, о смерти обоих. Нельзя не пожалеть Цице¬
рона, вспоминая, как его, старика, обезумевшего от страха, рабы
таскали в носилках из одного места в другое, как, пытаясь из¬
бежать смерти, он прятался от убийц, настигших его чуть раньше
назначенного природою срока, и все-таки был зарезан. Что же
касается Демосфена, то, хотя он и проявил некоторую слабость,
прибегнув к убежищу, восхищения достойно и то, что он береж¬
но хранил при себе яд, и то, как воспользовался им: раз уж сам
бог не позаботился о его неприкосновенности, спасение себе он
нашел у другого, более величественного алтаря, ускользнув от
наемных копейщиков и торжествуя над жестокостью Антипатра.

ТРАКТАТЫ
И ДИАЛОГИ

НАСТАВЛЕНИЕ СУПРУГАМ
Плутарх Поллиану н Евриднке шлет наилучшие пожелания!
После старинного песнопения, что вам, как новобрачным, по¬
святила жрица Деметры, надеюсь, и моя речь, что вас касается
и с брачной песней сливается, окажет действие полезное и на¬
певу созвучное. У музыкантов один из свирельных напевов ко¬
гда-то назывался «конским», вероятно за то, что у коней эта
мелодия возбуждает любовный пыл и подстрекает их к совокуп¬
лению. А у философии хоть и есть множество прекрасных речей,
ни одной из них не уступит по важности именно эта, свадебная,
ибо тех, кто решил связать себя супружескими узами, она заво¬
раживает, делая нежными и ласковыми в отношениях друг с дру¬
гом. И вот, в кратких, чтобы легче было запомнить, сравнениях
изложив основное из того, что вам, вкушая от философии, уже
не раз приходилось слышать, посылаю обоим общий подарок,
умоляя Муз оказать Афродите помощь и содействие: ведь супру¬
жество и семейный очаг куда более, чем какую-то лиру или ки¬
фару, подобает им приводить к согласию и созвучию при помощи
красноречия, искусства и философии. Недаром древние рядом со
347

статуями Афродиты воздвигали изваяния Гермеса, намекая на то,
что наслаждения, связанные с браком, прежде всего нуждаются
в здравом размышлении, воздвигали также статуи Пито и Харнт,
дабы всего, что желают, супруги добивались друг от друга не
ссорами и перебранками, но убеждением.
(1.) Солон предписывал новобрачной, прежде чем уединиться
с женихом в спальне, съесть плод айвы, вероятно, загем, чтобы
первое впечатление от лица ее и голоса было сладостным и ча¬
рующим.
(2.) В Беотии новобрачную целиком закутывают, а голову
украшают венком из спаржи: ведь это растение с весьма жест¬
кими колючками приносит нежнейшие на вкус плоды, так и мо¬
лодая жена того, кто не сбежит от нее, отчаявшись от поначалу
строптивого, несносного ее нрава, вознаградит потом кротостью
и послушанием в супружеской жизни. А те, кто не сумели вы¬
держать первых же ссор с юной супругой, ничем не отличаются
от таких, кто виноград оставляет другому лишь потому, что он
недозрел. Да и невесты, которые, едва успев выйти замуж, уже
недовольны мужьями, подобны тем, кто пчелиные укусы пере¬
терпел, а медовые соты бросил.
(3.) Поначалу особенно следует молодоженам остерегаться
разногласий и стычек, глядя на то, как даже склеенные горшки
сперва легко рассыпаются от малейшего толчка; зато со време¬
нем, когда места скреплений станут прочными, ни огонь, ни
железо их не берут.
(4.) Подобно огню, который в тростнике, соломе и заячьем
волосе легко вспыхивает, но быстро угасает, если не найдет себе
другой пищи, любовь ярко воспламеняется цветущей молодостью
и телесной привлекательностью, но скоро угаснет, если ее не бу¬
дут питать душевные достоинства и добрый нрав юных супругов.
(5.) Ловля с помощью отравы позволяет легко и быстро до¬
быть рыбу, но портит ее, делая несъедобной; так и жены, ко¬
торые ворожбою и приворотными зельями стараются удержать
при себе мужей, чувственными наслаждениями пленяют их, но
живут потом с умалишенными и безумными. Даже Кирке ника¬
кой не было пользы от заколдованных ею, и не знала она, что
с ними делать, превращенными в ослов и свиней, зато в Одис¬
сея, который оставался в здравом уме и держался с нею осмот¬
рительно, влюбилась до беспамятства.
348

(6.) Жены, которые предпочитают помыкать глупым мужем,
нежели слушаться умного, напоминают таких, кто в пути пред¬
почитает вести за собою слепца, чем идти за человеком зрячим
и знающим дорогу.
(7.) Женщины не верят, что Пасифая могла влюбиться в бы¬
ка, будучи супругою царя, хоть и видят сами, что иные замуж¬
ние женщины тяготятся своими строгими, воздержными мужья¬
ми, зато с распущенными сластолюбцами, словно с псами или
козлами, сходятся весьма охотно.
(8.) Кто по болезни или слабости не может взбираться на
коня, обучает его самого приседать, подгибая колени; так и
иной, женившись на богатой или знатной, вместо того чтобы
облагораживаться самому, унижает ее, чтобы легче было помы¬
кать ею, покорной и робкой. А следовало бы, как и с конем, по¬
беречь ее честь и достоинство, прибегая всего лишь к узде.
(9.) Удаляясь от солнца, луна сияет ярко и отчетливо, но
меркнет и становится невидимой, оказавшись рядом; целомуд¬
ренная же супруга, напротив, должна показываться на людях
не иначе как с мужем, а когда он в отъезде, оставаться неви¬
димой, сидя дома.
(10.) Неправ был Геродот, сказав, что вместе с одеждой
женщина совлекает с себя стыд; напротив, женщина целомудрен¬
ная, снимая одежду, облекается в стыд, и чем больше стыдли¬
вости между супругами, тем большую любовь это означает.
(11.) Когда два голоса образуют созвучие, окраску мело¬
дии определяет тот из них, который ниже; всякое дело у разум¬
ных супругов решается с обоюдного согласия, но так, чтобы гла¬
венство мужа было очевидным и последнее слово оставалось
за ним.
(12.) Солнце одержало победу над бореем. Когда порывистый
ветер пытался силой сорвать с человека плащ, тот плотнее за¬
пахнул его и не дал себя раздеть; когда же вслед за ветром
начало припекать солнце и человеку стало тепло, а потом и жар¬
ко, он не только плащ, но и хитон снял. Так поступает и боль¬
шинство женщин: когда мужья пытаются силой ограничить их
расходы на роскошь, они негодуют и яростно сопротивляются,
но если убедить их разумными доводами, легко соглашаются и
становятся бережливыми.
(13.) Катон исключил кого-то из сената за то, что в присут¬
ствии дочери гот поцеловал собственную жену. Может, это было
340

и слишком сурово, но если неприлично (а так опо и есть) при
посторонних любезничать, целоваться и обниматься, то разве
не больший стыд при посторонних браниться и ссориться, неж¬
ность и ласку к жене проявлять втихомолку, зато читать ей нра¬
воучения и делать замечания откровенно и во всеуслышание?
(14.) ЗеРквло, даже украшенное золотом и драгоценными
камнями, совершенно бесполезно, если не дает похожего изо¬
бражения; так и от богатой жены проку никакого, если своим
поведением и настроением она не проявляет с мужем единоду¬
шия и сходства. Ведь такое зеркало, в котором лицо веселое вы¬
глядит хмурым, а мрачное и хмурое смотрится радостпым и
сияющим, испорчено и негодно; значит, и жена невыносима та¬
кая, что хмурится, когда муж не прочь с ней поиграть и полю¬
безничать, а когда он занят серьезным делом, резвится и хохо¬
чет: первое означает, что муж ей противен, второе — что она
к нему равнодушна. Геометры утверждают, что линии и пло¬
скости сами по себе неподвижны, а движутся вместе с телами;
так и жене следует своих чувств не иметь, но вместе с мужем
и печалиться, и веселиться, и тревожиться, и смеяться.
(15.) Мужья, которые не любрт, чтобы жены с ними ели за
одним столом, приучают их утолять голод в одиночку. Точно
так же, кто держится с женой слишком сурово, не удостаивая
шуток и смеха, тот принуждает ее искать удовольствий на сто¬
роне.
(16.) За трапезою персидских царей их законные супруги
восседают рядом и едят с ними вместе, когда же цари хотят
пить и веселиться, тогда, отсылая законных жен своих, призы¬
вают музыкантш и наложниц, и правильно делают, что не допу¬
скают жен до участия в своих развратных попойках. Но если обык¬
новенный муж, к тому же сластолюбивый и распущенный, иной
раз и согрешит со служанкой или гетерой, жена пусть не бра¬
нится и не возмущается, считая, что именно из уважения к ней
участницей непристойной, разнузданной пьянки он делает
другую.
(17.) Если цари любят музыку, их царствование производит
множество музыкантов, если любят ученость — расцветают на¬
уки, если любят борцовские состязания — умножается число ат¬
летов. Так и муж, который слишком заботится о своей внеш¬
ности, жену приучает к неумеренности в нарядах; сластолюби¬
вый муж делает жену распутной и похотливой; супруга поря¬
550

дочного и добродетельного человека становится скромной и це¬
ломудренной.
(18.) Молоденькую девушку-спартанку однажды кто-то спро¬
сил, приходилось ли ей спать с мужчиной. «О нет! — отвечала
она. — Это ему со мной приходилось». Именно так, я считаю,
должна себя вести замужняя женщина: не уклоняться, не вы¬
ражать недовольства, когда муж затевает нечто подобное, ибо
Это говорит о высокомерии и холодности, но и самой не напра¬
шиваться, ибо так поступают только бесстыжие распутницы.
(19.) Заводить собственных друзей жена не должна; хватит
с нее и друзей мужа. Но самые главные и самые могуществен¬
ные из них — это боги, а потому только тех богов супруге подо¬
бает чтить и признавать, коим поклоняется муж, для бесполез¬
ных же обрядов и чужеземных суеверий держать двери дома
Запертыми. Ни одному из богов не могут быть приятны обряды,
если жена совершает их тайком и украдкой.
(20.) Платон говорит, что блаженно и счастливо то госу¬
дарство, где «мое» и «не мое» считаются наихудшими словами
и все рвение, какое только есть, граждане употребляют на общее
дело. Но куда больше такие слова необходимо исключить из се¬
мейной жизни. Как ушибы левой стороны, по словам врачей,
отдаются болью справа, так и жене следует болеть за дела мужа,
а мужу за дела жены, и как путы, переплетаясь между собой,
становятся прочнее, так и супруги крепче привязываются друг
к другу, если на проявление заботы каждый из них отвечает
другому тем же. Сама природа, телесно соединяя нас, берет долю
от каждого и смешивает воедино, так что порождаемое на свет
получается общим для обоих, и никто не в состоянии отделить
и различить в нем собственные черты от черт другого. Именно
такая общность имущества украшает и супругов, все сливших
и переплавивших в одно общее достояние, чтобы не различать
свое и чужое, а, наоборот, своим считать все, чужим — ничего.
Подобно тому как разбавленное вино мы называем вином, хотя
вода в нем составляет большую часть, так и дом со всем, что
в нем есть, следует считать собственностью мужа, даже если
большую часть принесла в приданое жена.
(21.) Алчной была Елена, сластолюбив был Парис, разумен
Одиссей, верна Пенелопа. Потому и оказался один брак счастли¬
вым и подражания достойным, другой же Илиаду бедствий при¬
нес как эллинам, так и варварам.
35f

(22.) Римлянин, которого друзья упрекали за то, что он
развелся с целомудренной, богатой и красивой женой, выставил
вперед ногу и сказал им: «На вид этот башмак тоже красив и
ничуть не изношен, но никто не знает, где он мне жмет!» Зна¬
чит, не на приданое, не на знатность, не на красоту свою сле¬
дует полагаться жене, а на то, чем по-настоящему можно при¬
вязать к себе мужа: на любезность, добронравие и уступчивость,
и качества эти проявлять каждодневно не через силу, как бы
нехотя, но с готовностью, радостно и охотно. Лихорадку, возни¬
кающую незаметно и набирающую силу постепенно, врачи счи¬
тают более опасной, нежели та, причины которой ясны и очевид¬
ны; так и скрытые от окружающих мелкие, непрерывные, повсе¬
дневные ссоры жены с мужем как ничто другое приводят в раз¬
лад и расстройство их совместную жизнь.
(23.) Царь Филипп влюбился в некую уроженку Фессалии,
которая, как поговаривали, околдовала его приворотным зельем*.
Олимпиада приложила все силы, чтобы заполучить эту женщину*
в свои руки. Когда же ее привели на глаза царице и оказалось,
что она не только замечательно красива, но и в разговоре дер¬
жится разумно и с достоинством, «Прочь, клевета! — восклик¬
нула Олимпиада. — Приворотное зелье твое в тебе самой». Итак,
законной супруге не страшно соперничество, если мужа она
пленяет нравом и добродетелью, в самой себе соединяя все: и
приданое, и знатность, и приворотные зелья, и даже сам пояс Аф¬
родиты.
(24.) Та же Олимпиада про какого-то молоденького флей¬
тиста, который женился на женщине красивой, но пользовавшейся
дурной славой, сказала: «Он потерял рассудок, иначе бы не же¬
нился глазами». Жениться и в самом деле следует не глазами
и не пальцами, как это делают некоторые, подсчитывая, сколько
за невестой приданого, вместо того чтобы выяснить, какова она
будет в совместной жизни.
(25.) Сократ советовал молодым людям чаще смотреться в
зеркало, безобразным — чтобы скрасить безобразие добродетелью,
красивым — чтобы не позорить красоты злонравием. Хорошо бы
и замужней женщине, держа в руках зеркало, говорить себе,
если она некрасива: «Какова же буду, если стану еще и не¬
скромной?»,— а если красива: «Какова же буду, если стану еще
и скромной?» Дурнушке делает честь, если за добронравие ее
любят больше, чем любили бы за красоту.
352

(20.) Дочерям Лисандра сицилийский тиран прислал дорогие
плащи и ожерелья, но Лисандр эти дары отверг, сказавши: «Та¬
кие украшения скорее опозорят, нежели украсят моих дочерей».
Но еще раньше Лисандра это сказал Софокл:
О нет, не украшением то было бы,
напротив — лишь позором и безумием!
Ведь «украшение», как говорил Кратет, «есть то, что украшает»,
а украшает женщину то, что делает ее более красивой, но де¬
лает ее таковою не золото, изумруды и пурпур, а скромность,
благопристойность и стыдливость.
(27.) Принося жертвы Гере Браковершительнице, желчь от¬
деляют от остальных внутренностей и закапывают возле алтаря;
тем самым законодатель намекает, что злобе и вспыльчивости
не место в супружеской жизни. ЗамУжней женщине к лицу стро¬
гость, но пусть эта резкость будет полезной и сладкой, как у вина,
а не горькой, как у алоэ, и неприятной, словно лекарство.
(28.) Ксенократу, отличавшемуся несколько угрюмым нра¬
вом, но в остальном безупречному, Платон советовал приносить
жертвы Харитам. И целомудренной жене, я полагаю, очень важ¬
но держаться с мужем приветливо, чтобы, как говорил Метро-
дор, быть ему приятной супругой и «не досаждать своей добро¬
детелью». Скромнице не следует пренебрегать чистоплотностью,
а любящей мужа — проявлениями нежности; ведь суровость де¬
лает отталкивающим целомудрие жены, равно как и неопрят¬
ность — ее простоту.
(29.) Та, что не решается в присутствии мужа смеяться
η шутить из боязни показаться дерзкой и распущенной, подобна
той, что даже маслом не смазывает головы, чтобы не показалось,
будто она умащена благовониями, и не умывает лица, чтобы не
показалось, будто оно нарумянено. Поэты и ораторы, избегая
слов простонародных, грубых и низменных, стараются увлечь и
взволновать слушателя стройностью изложения и нравственностью
содержания. И замужняя женщина поступит разумно, если от¬
кажется от распутных, развязных, уличных манер и будет пле¬
нять мужа житейскими и нравственными достоинствами, стараясь
расположить его к себе добродетелью в сочетании с приятностью.
Если же она от природы надменна и неласкова, муж к этому
должен относиться снисходительно и, подобно Фокиону, сказав¬
шему, когда Антипатр потребовал от него некрасивого, недостой¬
12 Плутарх
5 о 3

ного поступка: «Нельзя во мне иметь н друга, и льстеца», рас¬
суждать о своей целомудренной, но суровой жене так: «Нельзя
в одной и той же иметь и супругу, и гетеру».
(30.) По древнему обычаю женщины в Египте не носили баш¬
маков, чтобы больше сидеть дома. Если у наших женщин ото¬
брать расшитые золотом сандалии, ожерелья и браслеты, пурпур¬
ные одежды и жемчуг, большинство из них перестанет ходить
в гости.
(31.) Феано, набрасывая на себя плащ, нечаянно обнажила
руку до локтя. «Какая красивая рука!» — воскликнул кто-то. «Но
не каждому доступная!»—возразила она. Порядочная женщина
не только руку свою, но даже разговоры не должна выставлять
напоказ, и подавать голос при посторонних должно быть ей
так же стыдно, как раздеваться при них, ибо голос выдает и
нрав говорящей, и свойства ее души, и настроение.
(32.) Фидий, сделав для элейцев статую Афродиты, изобра¬
зил ее попирающей черепаху, в знак того что женщинам прили¬
чествует домоседство и молчание. Разговаривать жена должна
только с мужем, а с другими людьми — через мужа, и пусть
Этим не огорчается, ибо, подобно флейтисту, она издает звуки
хоть и не своими устами, зато более внушительные.
(33.) Богачи и пари, оказывая почет философам, делают
честь и им, и себе, но философы, заискивая перед богачами, им
славы не прибавляют, а вот себя бесчестят. То же самое можно
сказать и о женщинах: повинуясь мужьям, они заслуживают по¬
хвалу и уважение, а добиваясь над ними власти, позорят не
только их, но еще больше самих себя. Справедливый же муж
повелевает женою не как хозяин собственностью, но как душа
телом; считаясь с ее чувствами, и неизменно благожелательно.
О теле можно по-настоящему заботиться, не потворствуя, однако,
его вожделениям и прихотям; и женою можно управлять так,
чтобы это ей доставляло радость и удовольствие.
(34.) Тела, как утверждают философы, бывают трех видов:
одни состоят из обособленных частей, как, например, флот или
стоящее лагерем войско; другие — из сопряженных частей, как
дом или корабль; третьи образуют единое, сросшееся целое, как
всякое животное. Примерно так же и супружеский союз, если
он основан на взаимной любви, образует единое, сросшееся це¬
лое; если он заключен ради приданого или продолжения рода,
то состоит из сопряженных частей; если же — только затем,
354

чтобы вместе спать, то состоит из частей обособленных, и такой
брак правильнее считать не совместной жизнью, а проживанием
под одной крышей. Словно жидкости, которые, по словам есте¬
ствоиспытателей, смешиваясь, растворяются друг в друге без
остатка, вступающие в брак должны соединить и тела, и иму¬
щество, и друзей, и знакомых. Недаром римский законодатель
воспретил супругам обмениваться подарками: для того чтобы они
не могли иметь своего личного имущества и все считали общим.
(35.) В ливийском городе Лепта есть старинный обычай, по
которому молодая супруга на следующий день после свадьбы
посылает к матери мужа просить кухонный горшок, а та не дает,
отвечая, что горшка у нее нет, и делается это для того, чтобы
невестка сразу узнала, что свекровь ласковой не бывает, и по¬
том, если случится между ними что-нибудь более серьезное, пе¬
реносила это спокойно и сдержанно. Помня об этом, жене сле¬
дует избегать стычек со свекровью, ведь матерям вообще свой¬
ственно ревновать сына к невестке, и помочь здесь может только
одно: добиваться расположения мужа так, чтобы любовь его
к матери не уменьшалась и не слабела.
(36.) Матери, кажется, больше любят сыновей, за то что те
способны быть им помощниками и защитниками, отцы же — до¬
черей, за то что те сами нуждаются в их защите и покровитель¬
стве, но если супруги одинаково уважают друг друга, то один
из них с радостью и удовольствием отдаст предпочтение склон¬
ности другого. Впрочем, это не так уж и важно, зато очень слав¬
но, когда родителям мужа жена старается выказать больше ува¬
жения, нежели своим собственным, и стоит произойти какой-
нибудь неприятности, рассказывает о ней родителям мужа, а от
своих скрывает. Ведь знаки доверия порождают обратное дове¬
рие и проявления любви — такую же любовь.
(37.) Эллинам, служившим в войске ν Кира, военачальники
приказали встречать врага молча, если он нападает с криком,
и, наоборот, бросаться на него с криками, если враг молчит.
Умная жена, пока разгневанный муж кричит и бранится, хранит
молчание, и лишь когда он умолкает, заводит с ним разговор,
чтобы смягчить его и успокоить.
(38.) Прав Еврипид, порицая тех, кто играет на лире во
время попойки: не затем нужна музыка, чтобы расслаблять тех,
кто и без того получает удовольствие, а скорее затем, чтобы
укрощать гнев и смягчать горе. Считайте же, что неправильно
12*

поступают те супруги, которые, желая получить удовольствие,
спят вместе, но стоит им разругаться и поссориться* ложатся
врозь; ведь именно тогда им нужно призвать на помощь Афро¬
диту, наилучшую целительницу такого рода огорчений. Даже
порт нас этому поучает, выводя где-то Геру говорящей:
...и окончу их давнюю распрю
тем, что на одр возведу, дабы вновь сочетались любовью.
(39.) Избегать столкновений мужу с женой и жене с мужем
следует везде и всегда, но больше всего этого нужно остере¬
гаться на супружеском ложе. Та, что, рожая, стонала и мучи¬
лась, говорила укладывавшим ее в постель: «Разве поможет по¬
стель в беде, которую она породила?» Ссорам, перебранкам и
взаимному озлоблению, если они начались на ложе, нелегко по¬
ложить конец в другое время и в другом месте.
(40.) Гермиона, похоже, была права, когда говорила:
Меня сгубило общество дурных подруг.
Впрочем, так происходит не всегда, а только в тех случаях,
когда раздоры с мужем и ревность распахивают не только двери,
но и уши перед такого рода женщинами. Тут-то и надо разум¬
ной жене закрывать уши, остерегаясь нашептываний, чтобы
к огню не добавлять огня, и пусть она следует изречению Фи¬
липпа. Когда друзья подстрекали его против эллинов, с кото¬
рыми он, дескать, хорошо обошелся и которые его же хулят,
Филипп, говорят, ответил: «Что же было бы, если б мы с ними
еще и плохо обошлись?» Поэтому, когда клеветницы говорят:
«Ты любишь мужа и хранишь ему верность, а он тебе причиняет
только огорчения», им надо отвечать: «Что же будет, если я
начну еще оскорблять его и ненавидеть?»
(41.) Увидев беглого раба, хозяин пустился за ним в по¬
гоню, а когда тот, удирая, спрятался на мельнице, воскликнул:
«Где, как не здесь, мне приятнее всего видеть тебя?» Так и
жена, из ревности затеявшая развод и мучительно переживаю¬
щая это, пусть скажет тебе: «Чем же еще и как доставлю моей
сопернице радость, если не тем, что, терзаясь от горя и вос¬
ставая против мужа, покину свой дом и брачное ложе?»
(42.) У афинян три пахоты справляются как священные
праздники: первая на Скиросе, в память о древнейшем посеве
хлеба, вторая в Рарии, третья, именуемая Бузигием, у подножия
556

Пелия. Но еще более священны брачная пахота и посев, и пре¬
красно сказал об Афродите Софокл, назвав ее «плодоносной
Кифереей». А потому муж и жена должны к этому относиться
с особым благоговением, не осквернять себя нечестивыми и без¬
законными внебрачными связями, не сеять там, где не желают
иметь плода, чтобы не пришлось его стыдиться и прятать.
(43.) Когда оратор Горгий держал в Олимпии речь о согла¬
сии между эллинами, Меланфий воскликнул: «Это он-то нам со¬
ветует быть единодушными — он, кто не может добиться согла¬
сия всего между тремя людьми: собою, женой и служанкой?»
(Кажется, Горгий был в любовной связи со служанкой, и жена
его ревновала к ней.) И в самом деле, тому, кто хочет улажи¬
вать дела друзей или дела общественные, сперва нужно уладить
отношения в собственном доме; ведь проступки жен, похоже, лег¬
че скрыть от толпы, нежели проступки по отношению к женам.
(44.) Говорят, что кошки от запаха благовоний свирепеют
и бесятся, а если бы и женам хоть раз случилось от благовоний
прийти в такую же ярость и бешенство, мужья побоялись бы
впредь умащаться и так сильно их озлоблять ради пустячного
для себя удовольствия. Поскольку, однако, с женами это слу¬
чается не оттого, что мужья умащаются, а оттого, что изменяют
им с другими женщинами, несправедливо ради мимолетной при¬
хоти причинять женам столько горя и страданий, и приближаться
к ним следует только непорочным, чистым от прикосновений дру¬
гих женщин, словно к пчелам, которые, как утверждает поверье,
негодуют и бросаются на тех, кто только что имел дело с жен¬
щиной.
(45.) К слонам нельзя приближаться в белой одежде, и к
быкам в красной, ибо от названных цветов эти животные при¬
ходят в сильнейшую ярость, а тигрицы, говорят, от звуков тим¬
пана безумеют настолько, что разрывают себя на части. Раз
уж и мужья бывают такие, что не переносят вида багряных и
пурпурных одежд или звуков кимвала и тимпана, разве трудно
женам обойтись без этого и не раздражать мужей, вместо того
чтобы жить с ними в мире и спокойствии?
(46.) Некая женщина, которую Филипп хотел силком при¬
вести к себе, взмолилась: «Отпусти меня! В темноте все жен¬
щины одинаковы». Слова эти, если их отнести к развратным и
похотливым, вполне справедливы; что же касается законной
супруги, то она, после того как гаснет светильник, менее всего

должна походить на первых встречных женщин, но напротив,
пока ее тело невидимо, должна сиять стыдливостью, послушанием
и такой нежностью, какая подобает единственно мужу.
(47.) Платон советовал старикам по отношению к юношам
вести себя особенно скромно, чтобы и юноши к ним относились
с почтением, ибо там, где бесстыдны старики, юношам невоз¬
можно быть скромными и почтительными. Помня об этом, и муж
пусть ведет себя по отношению к жене не менее скромно, по¬
нимая, что спальня для нее может стать школою как доброде¬
тели, так и распущенности. А тот, кто сам предается наслажде¬
ниям, кои запрещает супруге, подобен воину, который, отдав¬
шись в плен к неприятелю, советует другому воину сражаться
до последнего.
(48.) Ты, Евридика, читала то, что написано Тимоксеною
к Аристилле о любви к украшениям: старайся же помнить об
этом. А ты, Поллиан, не надейся, что супруга твоя откажется
от излишней роскоши, если заметит твою расточительность в
другом: страсть к позолоченным кубкам, настенной живописи,
блестящей сбруе и дорогим попонам для мулов и лошадей. Не¬
возможно изгнать роскошь из женской половины, если в мужских
покоях она процветает.
По летам своим, Поллиан, ты уже созрел для философии;
украшай же свой нрав тонкой ученостью, общаясь и беседуя
с теми, кто может быть в этом полезен; для супруги же отовсюду
собирай, словно пчела, все хорошее и, принося домой, делись
с нею и беседуй, знакомя со всем лучшим, что доведется тебе
читать или слышать. Ты ей теперь «и отец, и брат, и почтен¬
ная матерь», но не менее важно услышать от супруги слова:
«Муж, ты отныне единственный мой наставник, философ и учи¬
тель во всем, что касается прекрасного и божественного». Та¬
кого рода учение лучше всего отвлекает женщин от ненужного
и вредного: учась геометрии, жена постыдится плясать и не
даст обмануть себя заклинаньям чародеев, коль зачарована тво¬
рениями Платона и Ксенофонта. А если кто и пообещает похи¬
тить с неба луну, она лишь посмеется невежеству и глупости
женщин, которые этому верят, ибо, не чуждая астрономии, слы¬
хала про Аглаонику, дочь фессалийца Гегетора, которая была
сведуща в лунных затмениях и, заранее расчисляя время, когда
это светило скроется в тени, обманывала женщин, уверяя их,
будто луну с неба свела она. Ребенка, как утверждают, еще ни
358

одна женщина не родила без общения с мужчиной, а плод, кото¬
рый у женщин во чреве из-за неправильного развития затверде¬
вает в виде бесформенного комочка плоти, зовется «жерновом».
Того же следует остерегаться и в отношении женской души.
Если не получает она семени разумных поучений, не просве¬
щается, общаясь с мужем, то, предоставленная самой себе, ро¬
дит множество предрассудков, дурных мыслей и желаний.
А ты, Евридика, старайся следовать мудрым и полезным из¬
речениям, почаще тверди слова, усвоенные от нас еще в девиче¬
стве, чтобы супруга радовать, а других женщин приводить в восг
хищение великолепным, пышным убранством, не стоящим ни
малейших денег. Приобрести жемчуга, такие как у этой богачки,
или облачиться в шелка, как у той иноземки, без крупных за¬
трат никак невозможно, зато убранствами Феано, Клеобулины,
жены Леонида Горго, сестры Феагена Тимоклеи, знаменитой не¬
когда Клавдии, дочери Сципиона Корнелии и прочих жен име¬
нитых и славных обзавестись можно даром и, украсившись ими,
жизнь прожить столь же славную, сколь и счастливую. Если
Сапфо изяществом песен своих гордилась настолько, что некой
богачке писала:
После смерти ждет тебя мрак забвенья:
не причастна ты к Ниерийским розам,—
то разве не больше у тебя будет оснований гордиться, если не
к розам будешь причастна, но к плодам, коими Музы со всею
щедростию награждают почитателей наук и философии?

ПИР СЕМИ МУДРЕЦОВ
1. Вижу я, дорогой мой Никарх, что впрямь течение времени
погружает события во мрак и скрывает от взгляда, если даже
о делах недавних и памятных выдуманные россказни выслуши¬
ваются с доверием. Не семеро было застольников на том пиру,
как вам рассказывали, а вдвое больше, и я сам был среди них,
Иериандру будучи знаком по искусству моему, а Фалесу будучи
гостенриимцем, так как Периандр ему предложил остановиться
у меня. И разговоры на том пиру пересказчик вам передал не¬
правильно, кто бы он ни был,— ибо сам-το он заведомо не был
среди собравшихся. Поэтому расскажу вам об этом все с самого
начала по вашему желанию: времени у меня достаточно, а откла¬
дывать такой рассказ на будущее в преклонные мои годы было
бы ненадежно.
2. Периандр приготовил для гостей прием не в городе, а в
особенном пиршественном покое в Лехее близ храма Афродиты,
в честь которой он справлял жертвоприношение. После того как
мать его от любви сама покончила с собою, он перестал было
560

жертвовать Афродите, и теперь в первый раз, побужденный Ме¬
лиссою, явившейся ему во сие, вновь решился чтить и служить
Этой богине. Каждому из приглашенных подана была повозка
в достойном убранстве; но время было летнее, и от множества
людей и повозок по всей дороге до самого моря стояли пыль
и толкотня. Поэтому Фалес, увидав повозку у дверей наших,
только улыбнулся и отпустил ее. И мы спокойно пошли пешком
стороною через поля.
Третьим с нами был Нилоксен из Навкратиса, достойнейший
муж, познакомившийся с Солоном и Фалесом еще в бытность их
в Египте. Теперь его вновь посылали к Бианту; а зачем, этого
и сам он не знал и лишь подозревал, что нужно было отнести
Бианту запечатанную в свитке вторую задачу; если же Биант
откажется, то ему велено было открыть ее мудрейшим из эл¬
линов.
«Повезло мне,— сказал Нилоксен — что застал я вас всех
Здесь в сборе; вот и несу я этот свиток к вам на пир»,— и он
показал нам свиток.
Но Фалес засмеялся. «Стало быть, опять,— сказал он,— на
Приену все беды валятся? Ну что ж, Биант решит вам эту за¬
дачу, как решил и первую».
«А какая была первая?»— спросил я.
«(Царь Амасис),— сказал Фалес,— послал ему жертвенное жи¬
вотное и просил вырезать и прислать обратно самую лучшую
и самую худшую часть его, а наш Биант, превосходно рассу¬
дивши, вырезал и отослал ему язык жертвы; и за это все громко
хвалят его и восхищаются им».
«Не только за это,— сказал Нилоксен,— а и за то, что он не
избегает быть и слыть другом царей, как это делаешь ты. Царя
многое в тебе восхищает, но особенно ему понравилось, как из¬
мерил ты высоту пирамиды, не приложив никакого труда и не
пользуясь никаким орудием. Ты поставил свой посох там, где
кончалась тень от пирамиды, так что солнечный луч, касаясь их
вершин, образовывал два треугольника; и ты показал, что как
длина одной тени относится к длине другой тени, так и высота
пирамиды к высоте посоха. И все-таки, как сказал я, тебя перед
царем оклеветали, будто ты — враг царям, и передали ему над¬
менные твои изречения о тиранах: будто на вопрос Молпагора
Ионийского, что ты видел самое удивительное, ты ответил: «Ти¬
рана в старости», и будто однажды на пиру в беседе о живот¬
361

ных ты сказал: «Из диких хуже всех тиран, из домашних—*
льстец». А ведь хоть пари и очень притворяются, будто вовсе
они не похожи на тиранов, но слышать такое им не по нраву»*
«Нет,— сказал Фалес,— слова эти — Питтаковы, и обращены
они были в шутку к Мирсилу. А я говорил, что мне удивительно
было видеть не тирана, а корабельного кормчего в старости. Но
и о таком перетолковании я могу сказать, как тот мальчишка,
который бросил камнем в собаку, а попал в мачеху и промолвил:
«И то неплохо». Потому я и Солона почитаю премудрым, что. ему
предлагали тираническую власть, а он отказался. И сам Питтак
не иначе как в ответ на предложение единовластия сказал свои
слова: «Трудно быть хорошим». А Периандру его тирания доста¬
лась как наследственная болезнь, но до сих пор он неплохо с нею
справлялся, потому что ему на пользу были целебные беседы
и общение с людьми здравомыслящими; и когда земляк мой Фра-
сибул советовал ему «срезать верхушки», он не послушался.
Тиран, предпочитающий властвовать над рабами, а не над свобод¬
ными людьми,— разве это не то же, что мужик, пожелавший
вместе с ячменем и пшеницею свезти в амбар и саранчу, и жад¬
ных птиц? Власть многим нехороша, а хороша одним только —
честью и славою, да и то лишь если это власть лучшего над хо¬
рошими и величайшего над великими. А кто думает не о до¬
стоинстве, а только о своей безопасности, тот пускай пасет овец,
лошадей и коров, а не людей».
«Впрочем,— продолжал Фалес,— вряд ли нынче своевремен¬
ны эти рассуждения, на которые вызвал нас товарищ, а лучше
бы нам говорить и думать о предметах более уместных по до¬
роге на пир. Разве, Нилоксен, тебе не кажется, что не только
хозяин должен к пиру приготовиться, но и гости? Сибариты,
говорят, рассылали своим женщинам приглашения за год, чтобы
нм достало времени принарядиться для пира платьями и украше¬
ниями. А я так думаю, что и этого мало хорошему застольнику
для настоящего приготовления к пиру,— потому что труднее
подыскать душе пристойное убранство, чем телу непомерное и
ненужное. Человек достойный идет на пир не с тем, чтобы до
краев наполнить себя, как пустой сосуд, а с тем, чтобы и пошу¬
тить, и всерьез поговорить, и послушать, и сказать, что подобает
случаю, лишь бы это было и другим приятно. Ведь и кушанье
дурное можно отстранить, и от вина невкусного можно перей¬
ти на воду; но если застольник попадается грубый, неучтивый
562

и тоску нагоняющий, то он портит и губит всякое удовольствие
и от еды, и от питья, и от музыки; отделаться от такой докуки
нелегко, и у некоторых эта обида на соседей остается на душе
всю жизнь, словно похмелье от застольного тщеславия и раздра¬
жения. Поэтому прекрасно поступил Хилон, который не прежде
принял вчерашнее приглашение, чем расспросил обо всех, кто
будет на нашем пиру. «С кем приходится плыть на корабле или
служить на войне,— сказал он,— тех мы поневоле терпим и на
борту и в шатре; но в застолье сходиться с кем попало не по¬
зволит себе никакой разумный человек». Недаром египтяне на
пиры свои приносят скелет, дабы напоминать пирующим, что
скоро и они такими же будут: гость это неприятный и несвоевре¬
менный, но смысл в его присутствии есть — он побуждает нас
не к питью и наслаждению, а к уважению и взаимной любви, он
Зовет нас не превращать нашу кратковременную жизнь разными
неприятностями в тягучую и долгую».
3.	В таких-то попутных разговорах дошли мы наконец до
пиршественных покоев. От омовения Фалес отказался, потому
что мы уже были умащены, а пошел осматривать и дорожки, и
палестры, и пышную рощу на берегу моря, но не потому, что
Это так уж его восхищало, а для того, чтобы его не заподозрили
в презрении к Периандру и в пренебрежении его честолюбивой
роскошью. Остальных гостей тем временем, омыв и умастив их,
слуги вводили в мужскую половину дома через портик. А в пор¬
тике этом сидел Анахарсис, а перед ним стояла девушка и
своими руками расчесывала ему волосы. Увидевши Фалеса, она
без смущения подбежала к нему, а он поцеловал ее н сказал
с улыбкою:
«Отлично! прихорашивай его, чтобы добрый наш гость не по¬
казался нам лицом зол и страшен!»
Я спросил его, что это за девушка, а он ответил:
«Неужели не узнал ты нашу мудрую и славную Евметиду?
Так зовет ее отец; а остальные обычно по отцу называют ее
Клеобулиною».
«Наверное, ты так ее хвалишь за ее искусные и мудрые за¬
гадки? — спросил Нилоксен. — Некоторые из загаданных ею до¬
шли и до нашего Египта!»
«Не в этом дело,— отвечал Фалес,— загадками она лишь за¬
бавляется при случае, словно игрою в бабки, и ставит ими
в тупик собеседников; но душа у нее удивления достойна, ум
363

государственный, а нрав добрый, и это она отца своего побуждает
мягче править гражданами и быть милостивым к народу».
«Оно и видно,— сказал Нилоксен,— как посмотреть на про¬
стоту и скромность ее облика; но почему она с такою нежностью
ухаживает за Анахарсисом?»
«Анахарсис,— отвечал Фалес,— человек здравомыслящий и
многознающий, и он рассказал ей охотно и подробно, чем у них
в Скифии люди питаются и какими очищениями спасаются в бо¬
лезнях; вот и сейчас, я полагаю, она за ним ухаживает и ласкает
его, а сама слушает его разговоры и учится».
Мы уже подходили к мужской половине дома, как навстречу
нЯхМ вышел Алексидем Милетский, побочный сын тирана Фрасн-
була; был он взволнован и сердито что-то говорил про себя,
а что именно, мы не могли разобрать. Завидев Фалеса, он не¬
много опомнился, остановился и сказал:
«Как меня обидел Периандр! Он не позволил мне уехать,
принудил остаться на пир, а когда я пришел, то отвел мне такое
непочетное ложе, что и эоляне, и островитяне, и еще кто-то —
все оказались выше Фрасибула! Не иначе как он хочет опозо¬
рить и принизить в моем лице пославшего меня Фрасибула,
оказав такое неуважение».
«Что же? — спросил его Фалес. — Египтяне, помнится, гово¬
рят. будто звезды, проходя в небе поверху или понизу, оттого
и сами становятся лучше или хуже; так и ты боишься, что бу¬
дешь ярким или тусклым оттого, на каком окажешься месте?
Неужели ты глупей, чем тот лаконец, которого хороначальник
поставил в хоре с самого краю, а он сказал: «Молодец, что при¬
думал, как и это место сделать почетным!» Не на то надо смот¬
реть со своего места, вслед за кем ты лежишь, а на то, чтобы
по-хорошему прийтись тем, с кем ты рядом; а здесь лучшая за¬
вязка и начало всякой дружбы в том, чтобы сразу показать, что на
хозяина ты не сердит, а рад, что свел он тебя с такими соседями.
Ведь кто недоволен местом своим за столом, тот обижает не
столько хозяина, сколько соседа, и врагами ему делаются оба».
«Все это — слова! — сказал Алексидем. — А на деле-το и вы,
философы, гоняетесь за почетом: сам видел!»—и он двинулся
дальше мимо нас.
Мы подивились на его невежливость, а Фалес сказал:
«Чудачлив он и придурковат! Еще ведь мальчиком, когда при¬
несли Фрасибулу отменное масло для притирания, он вылил его
364

в большую охладительную чашу, смешал с чистым вином и вы¬
пил; и за это даже Фрасибул сменил к нему любовь на не¬
приязнь».
Тут к нам подошел слуга.
«Периандр тебе с Фалесом и товарищем вашим предлагает,—
сказал он мне,— пойти и посмотреть, что к нему сейчас при¬
несли: что это, знаменье и чудо или нет? Сам он, кажется, силь¬
но напуган, полагая, что это скверна, которая может омрачить
ега> празднество».
Он повел нас в хижину, что была позади сада. Там какой-то
юноша, видимо пастух, еще безбородый и недурного вида, отки¬
нул край шкуры и показал нам детеныша, который, по словам
его, родился от кобылицы. Сверху до шеи и до рук был он чело¬
веческого образа, а ниже — лошадного и пищал таким голоском,
как новорожденные дети.
«Боги-хранители!»—вскричал Нилоксен и отвел глаза.
Но Фалес внимательно посмотрел на юношу, потом улыб¬
нулся и сказал мне (о моем искусстве он всегда со мною гово¬
рил подшучивая):
«Как, Диокл? Не устроить ли тебе очищение и не обратить¬
ся ли к богам-хранителям? Вдруг это случилось что-то грозное
и великое!»
«Как же не устроить! — ответил я. — Это знаменье раздора
и мятежа, и я боюсь, не грозит ли оно Периандрову супружеству
н потомству: ведь не успели мы искупить первую обиду богини,
между тем как она уже воочию изъявляет нам вторую».
Фалес на это ничего не ответил, а только засмеялся и пошел
прочь. У дверей нас встретил Периандр с вопросом, каково вам
показалось то, что мы видели. Тут Фалес меня отпустил, а его
взял за руку и сказал:
«Что Диокл тебе скажет, то ты и делай себе спокойно; а я
тебе только скажу, что надо или не приставлять к кобылицам
таких молодых пастухов, или не оставлять этих пастухов без
женщин».
Периандру такие слова, по-моему, очень понравились; он рас¬
хохотался, обнял Фалеса и поцеловал его. А Фалес, оборотясь
ко мне, сказал:
«Впрочем, боюсь я, Диокл, что знаменье твое уже сбыва¬
ется! Ты ведь сам видишь, какое с нами приключилось несчастье:
Алексидем не хочет с нами ужинать!»
365

4.	А когда мы вошли, Фалес воскликнул еще громче:
«Где же это ложе, которое погнушался занять наш гость?»
Ему показали, и он тотчас и сам возлег там, и нас при себе
расположил, прибавив:
«Да я бы и заплатить готов за то, чтобы разделять мой стол
с Ардалом!»
Ар дал этот был из Трезены, славный флейтщик и жрец при
храме Ардалийских Муз, что воздвиг Ардал Трезенский Старший,
А Эзоп, который сидел тут же на низеньком стульчике близ Со¬
лона, лежавшего повыше, и только что приехавший от царя Кре¬
за посланцем к Периандру и к дельфийскому оракулу,— Эзоп
сказал так:
«Увидел лидийский мул отражение свое в реке, обрадовался,
какой он большой и красивый, и пустился вскачь, взмахивая гри¬
вою, точно лошадь; но тут-то он и понял, что родился от осла,
придержал свою прыть и унял в себе спесь свою и чванство».
Но Хилон по-лаконски возразил ему:
«Сам бежишь, как мул, да спотыкаешься!»
Тут вошла Мелисса и возлегла рядом с Периандром, и Евме-
тида тоже подсела к столу. Между тем Фалес окликнул меня,—■
а я лежал повыше Бианта,— вот какими словами:
«Что же ты, Диокл, не скажешь Бианту, что у навкратнсского
гостя есть к нему новая царская задача, чтобы он выслушал ее
трезвый и внимательный?»
«Он меня уж запугал своими предложениями!—отозвался
Биант. — Но я знаю: Дионис — во всем великий бог, и недаром
он за мудрость зовется Разрешителем; потому мне и не страшно,
что, исполнясь им, я оробею в состязании!»
Так перешучивались они, угощаясь; а я, приметив, что уго¬
щение было подано проще обычного, подумал о том, что, при¬
глашая и принимая мужей мудрых и добродетельных, мы не
вводим себя в расходы, а напротив того, сберегаем и на ненуж¬
ных приправах, и на привозных умащениях, и на разных лаком¬
ствах, и на дорогом вине,— ведь обычно все это у Периандра
подавалось так, как это подобало и тиранской власти его, и бо¬
гатству, и положению, а здесь он старался перед такими гостями
блеснуть своею простотою и умеренностью. В самом деле: не го¬
воря уже об остальном, он даже с жены своей снял и скрыл
обычное ее убранство, чтобы показать ее гостям в наряде скром¬
ном и нероскошном.
Звв

5. Нам переменили столы, Мелисса оделила нас венками, мы
совершили возлияния, и пока мы это делали, флейтщица поигра¬
ла немного нам на флейте, а потом отошла в сторонку. Тогда
Ардал, оборотясь к Анахарсису, спросил его, а есть ли у скифов
флейтщицы.
«У нас виноград не растет»,— коротко ответил Анахарсис.
«А боги у скифов есть?»— не отставал Ардал.
«Конечно, есть,— ответил тот,— и они у нас даже человече¬
ский язык понимают. Это ведь эллины, хотя и мнят себя речи¬
стей скифов, но почему-то думают, что богам приятней звук
костей и деревяшек».
Эзоп на это откликнулся:
«Посмотрел бы ты, чужеземец, из чего у нас нынче флейты
делают! Оленьи кости не берут, а берут ослиные и говорят: «От
них звуку больше». Оттого и Клеобулина сочинила загадку о фри¬
гийской флейте: «Мертвый осел роговою ногой сокрушает мне
ухо». Не диво ли, что осел, самое грубое и бесчувственное жи¬
вотное, кости имеет самые тонкие и самые чуткие к музыке!»
Нилоксен поддержал его:
«Недаром и нас, навкратийцев, попрекают бусирийцы, что
флейты мы делаем из ослиных костей; а у них грехом почита¬
ется даже слушать трубный звук, если он похож на ослиный
рев,— вы ведь знаете, что осел в Египте — животное презренное,
так как (посвящен) Тифону».
6. Тут разговор оборвался, и Периандр, заметив, что Ннло-
ксен хочет заговорить и не решается, начал так:
«Почтенные мои гости, мне всегда нравилось, что города и
правители, принимая приходящих к ним, сперва отвечают ино¬
земцам, а потом уже согражданам. Так и теперь я думаю, что
наши речи, здешние и привычные, могли бы и повременить, от¬
крыв дорогу, как в Собрании, речам египетским и царским, с ко¬
торыми приехал к Бианту наш славный друг Нилоксен, а Биант
пожелал их выслушать вместе с нами».
«Конечно,— сказал Биант,— где же и с кем же, как не с
вамп, уверенней приму я такой вызов? Да и сам царь велел,
начавши спрос с меня, обойти им потом и всех вас».
Нилоксен на это вручил ему царскую грамоту, но Биант по¬
просил распечатать ее и прочесть при всех. И вот что там было
написано:
567

«Амасис, царь египетский, Бианту, мудрейшему из эллинов.
Со мною соревнуется в мудрости эфиопский царь; и хоть я его
во всем превзошел, однако напоследок задал он мне задачу
странную и нелепую: выпить море! Если я разрешу ее, то получу
от него много деревень и городов; если не разрешу, то должен
уступить ему города при Элефантине. Размысли же об этом
и тотчас уведоми меня через Нилоксена. А за это друзьям тво¬
им и согражданам ни в какой подмоге не будет от меня от¬
каза».
Прочитавши это, Биант не замешкался: малое время пораз¬
мыслив про себя и малое время потолковав с возлежащим рядом
Клеобулом, спросил он так:
«Что ты говоришь, навкратиец? неужели Амасис, царь над
многолюдным народом, владетель столь прекрасной земли, за¬
хочет выпить море ради каких-то жалких и негодных дереву¬
шек?»
Нилоксен на это только засмеялся:
«А ты вообрази, Биант, что он этого захочет, да подумай
о том, что можно сделать».
«Пусть же он велит эфиопу,— сказал Биант,— запереть все
реки, впадающие в море, пока царь его будет пить,— потому что
речь ведь шла о том море, которое есть, а не о том, которое
прибудет».
На такие Биантовы слова Нилоксен от удовольствия так и
бросился к нему, обнял его и поцеловал. Все стали одобрять
и хвалить такой ответ; а Хилон сказал:
«Навкратийский гость! Пока море не выпито, доплыви, поя;а-
лунста, к Амасису и скажи ему, чтобы не о том думал, как по¬
глотить столько соленой воды, а о том, как сделать для под¬
данных сладкой свою власть. Биант и в этом искусней всех, и
лучшего наставника не надобно; если этому Амасис у него на¬
учится, то не потребуется ему и золотого таза для ног, чтобы
вразумить египтян,— все и сами станут любить его и служить
его достоинствам, будь он хоть в десять тысяч раз безроднее».
«Что ж! — молвил Периандр. — А теперь достойным образом
поднесем царю первины «всем нашим поголовьем», как говорится
у Гомера, так и для него это приношение будет дороже торго¬
вых прибылей, и для нас всего полезнее».
7.	«Тогда,— заявил Хилон,— справедливее всего начинать
разговор Солону, потому что он не только годами старше и ло¬
368

жем выше, но и властью владеет наибольшею и наилучшею:
он дал законы афинянам».
Услышав это, Нилоксен тихо сказал мне так:
«Ах, Диокл, сколько вздора принимаем мы на веру н с какой
радостью измышляют и выслушивают иные люди неподобные
слухи о мудрых мужах! Ведь даже у нас в Египте рассказывали
о--Хи-лоне, будто он с Солоном порвал и дружбу и товарищество
за то, что тот сказал, что и законам перемена бывает».
«Вот смешная сплетня! — ответил я. — Если так, то ему сле¬
довало бы прежде отречься от самого Ликурга, потому что он
не только законам перемену учинил, но и всему государству ла¬
кедемонскому!»
Солон между тем, недолго подумавши, молвил:
«Я так полагаю, что более всего стяжает славы царь или ти¬
ран тогда, когда он единовластие над гражданами обратит в на¬
родовластие».
Вторым заговорил Биант:
«И когда он первый явит образец покорности законам».
За ним — Фалес:
«Счастье правителя — в том, чтобы умереть своею смертью и
в преклонном возрасте».
Четвертым — Анахарсис:
«И не один среди всех будет разумен».
Пятым — Клеобул:
«И не будет легковерен к речам ближних».
Шестым — Питтак:
«И добьется, чтобы подданные боялись не его, а за него».
Последним — Хилон:
«Дело правителя — помышлять не о смертном, а о бессмерт¬
ном».
После этих слов все мы пожелали, чтобы что-нибудь сказал
и сам Периандр. И он сказал — не радостно, а нахмурив
брови:
«Одно могу добавить: все, что сказано, едва ли не должно
всякого человека разумного отвратить от власти!»
Эзоп, по обличительскому своему обыкновению, откликнулся:
«Видно, следовало здесь каждому говорить за себя, а не так,
чтобы назваться друзьями и советниками правителей, а ока¬
заться их обвинителями!»
Улыбнувшись, Солон потрепал его по голове и сказал:
369

«А разве не станет, по-твоему, сдержаннее правитель и спра¬
ведливее тиран, если убедить его, что лучше не властвовать,
чем властвовать?»
«Кто же тебе поверит,— возразил Эзоп,— и не поверит богу,
который тебе же и провещал:
Благо, ежели град единому голосу внемлет!»
«Но вот в Афинах,— сказал Солон,— хоть и утвердилось на¬
родовластие, однако голосу и правителю внемлют только одному:
закону. Ты же хоть и славно разбираешься в речах ворон и га¬
лок, но собственного своего голоса слышать не умеешь: веришь,
что город по божьему слову стоит крепче всего, когда послушен
одному, но полагаешь, что пир хорош тогда, когда на нем бол¬
тают все и обо всем».
«Послушай, Солон,— отвечал Эзоп,— ты ведь здесь еще не
издал указа, чтобы рабы не напивались, как издал в Афинах,
чтобы рабы не любились и не умащались насухо!»
Солон рассмеялся, а врачеватель Клеодор откликнулся:
«Что умащаться насухо, что увлажнять болтовню вином —
разницы мало: и то и другое приятно».
«Тем более нужно воздерживаться»,— сказал Хилон.
«То-то, помнится, и Фалес говорил: а то скоро состаришь¬
ся!»— снова вмешался Эзоп.
8.	Периандр на это засмеялся и молвил:
«Поделом нам, Эзоп, что мы отвлеклись на сторонние речи,
не дослушав тех, которые прислал нам Амасис. Посмотри же,
Нилоксен, что еще там написано в письме, и все здесь присут¬
ствующие мужи к твоим услугам».
«Да,— сказал Нилоксен,— эфиопский спрос по праву можно
было бы назвать по-архилоховски «скорбной палкой для раз¬
гадки»; гостеприимен же твой Амасис в таких задачах гораздо
его изысканнее и родственнее Музам. Он попросил эфиопа на¬
звать ему: что всего старше? что всего прекрасней? что всего
больше? что всего разумней? что всего неотъемлемее? и даже
более того: что всего полезнее? что всего вреднее? что всего
сильнее? и что всего легче?»
«Что ж? — спросил Периандр. — Дал ли он ответ? Разгадал
ли каждую загадку?»
«Я скажу вам,— ответил Нилоксен,— а вы послушайте и ре¬
шите сами, ибо парь наш полагает немаловажным, как чтобы
370

никто злонамеренный не поймал его на слове, так и чтобы ни¬
какая ошибка в ответе не осталась незамеченной. Итак, я про¬
читаю вам, что он ответил: «Что всего старше? Время. Что всего
больше? Мироздание. Что всего разумней? Истина. Что всего
прекрасней? Свет. Что всего неотъемлемее? Смерть. Что всего
полезнее? Бог. Что всего вреднее? Демон. Что всего сильнее? Уда¬
ча. Что всего легче? Сладость».
9.	Когда это было прочитано, дорогой Никарх, и все при¬
умолкли, то Фалес обратился к Нилоксену с вопросом, принял ли
Амасис такие ответы. Тот сказал, что иные принял, а иные от¬
верг.
«Все они небезупречны,— сказал Фалес,— и во всех много
заблуждений и невежества. Например, можно ли сказать, что
время всего старше? Ведь время есть и прошедшее, и настоящее,
и будущее; и то время, которое для нас будущее, несомненно
моложе нынешних людей и предметов. А не отличать истину от
разума — не все ли равно, что не отличать свет от глаза?
А если свет он почитает (и по справедливости) прекрасным, то
почему же он ничего не сказал о самом солнце? Что до прочего,
то ответ его о богах и демонах дерзостен и опасен; ответ об
удаче сам с собой не вяжется — что крепче всего и сильнее все¬
го, то не бывает так переменчиво; и даже смерть не всем прису¬
ща — в тех, кто жив, ее нет. Но чтобы не казалось, что мы лишь
поучать других умеем, предложим на то и наши ответы; и я го¬
тов, если Нилоксену угодно, чтобы он меня спрашивал первого»*
Расскажу теперь и я, как это было: и вопросы, и ответы на
них. «Что всего старше?»—«Бог,— ответил Фалес,— ибо он без¬
начален».— «Что всего больше?»—«Пространство: ибо мирозда¬
ние объемлет все остальное, а оно объемлет и само мирозда¬
ние». — «Что всего прекрасней?» — «Мироздание: ибо все, что
стройно, входит в него, как часть». —«Что всего разумнее?»—
«Время: ибо иное оно уже открыло, а иное еще откроет». —
«Что всего неотъемлемей?»—«Надежда: ибо она есть и у тех,
у кого больше ничего нет».—«Что всего полезнее?»—«Доброде¬
тель: ибо, если пользоваться ею во благо, она и все остальное
делает полезным».—«Что всего вреднее?»—«Порок: ибо он боль¬
ше всего вещей портит своим присутствием». —«Что всего силь¬
нее?»—«Неизбежность:	она	одна неколебима».—«Что всего
легче?»—«Естественное: ибо даже приятное часто вызывает от¬
вращение».
571

10.	Все одобрили Фалесовы ответы, а Клеодор сказал:
«Вот такие, Нилоксен, давать вопросы и ответы — это дело
царское; а тому варвару, который предложил Амасису выпить
море, достаточно ответить коротко, как Питтак ответил Алиатту*
когда тот прислал лесбиянам надменное письмо с каким-то тре¬
бованием, а Питтак в ответ только посоветовал царю есть лук
да теплый хлеб».
«Нет, Клеодор,— перебил его Периандр,— и у эллинов в ста¬
рину был обычай задавать друг другу такие замысловатыов^а-
дачи. Слышали мы, например, как сошлись в Халкиду на Амфи-
дамантову тризну славнейшие поэты из тогдашних мудрецов;
а был этот Амфидамант мужем государственным, много заботы
причинил эретриянам и погиб в войне за Лелант. И как песни
у поэтов были искусные, то суд о предмете состязания был тя¬
жел и непрост, а слава состязавшихся Гомера и Гесиода, вну¬
шая почтение судящим, приводила их в немалое затруднение.
Вот тогда-то и обратились они к вопросам такого рода, и, как
рассказывают, так спросил Гомер:
Муза, поведай о том, чего никогда не бывало
И никогда не будет? —
а Гесиод тотчас ему ответил:
Истинно так: никогда не погонят коней в состязанье
Люди, справляя помин над гробницей великого З^аса.
И, говорят, это так понравилось, что он и получил тренож¬
ник».
«Но чем же это отличается от загадок Евметиды? — возразил
Клеодор. — Как иные выплетают пояски и сеточки, так она —
свои загадки, и складные и веселые, чтобы загадывать их жен¬
щинам; но мужам, хоть сколько-нибудь разумным, смешно бы¬
ло бы над ними задумываться!»
Евметида, казалось, хотела что-то учтиво возразить ему, но
застыдилась и сдержалась, покрасневши. Однако Эзоп, словно
заступаясь за нее, сказал так:
«Не смешнее ли, когда мы не умеем их разгадывать? Ну вот,
знаешь ли ты, что это такое — то, что нам Евметида загадала
незадолго перед пиром:
Видел я мужа, огнем припаявшего медь к человеку?»
572

«И знать не хочу»,— отвечал Клеодор.
«А все-таки знаешь и умеешь это лучше, чем кто бы то ни
было,— сказал Эзоп,— если даже скажешь: нет,— то те банки,
которые ты ставишь, скажут: да».
Клеодор расхохотался: он действительно ставил банки чаще
всех тогдашних врачевателей, и через него-то это средство и
вошло в славу.
11.	Тут заговорил Мнесифил Афинский, товарищ и привер¬
женец Солона.
«Я так полагаю, Периандр,— сказал он,— что речь на пиру, как
вино, должна распределяться не по богатству или знатности,
а поровну между всеми и быть общей, как при народо¬
властии. То, что было до сих пор говорено о царстве и влады¬
честве, к нашему народному правлению не относится; поэтому,
я думаю, не лишне будет, чтобы снова каждый из вас высказал
свое суждение, на этот раз — о государстве, где все равны перед
законами; а начнет пускай опять Солон».
Все были согласны, и Солон начал:
«Ты, Мнесифил, слышал сам со всеми афинянами, какого я
мнения о делах государственных, но если хочешь вновь услы¬
шать, то повторю: в том государстве лучше всего правление и
крепче всего народовластие, где обидчика к суду и расправе при¬
влекает не только обиженный, но и необиженный».
Вторым сказал Биант:
«Крепче всего народовластие там, где закона страшатся,
словно тирана».
За ним — Фалес:
«То, в котором нет ни бедных граждан, ни безмерно бога¬
тых».
Затем — Анахарсис:
«То, где лучшее воздается добродетели, худшее — пороку,
а все остальное — поровну».
Пятым — Клеобул:
«Самый разумный тот народ, в котором граждане боятся
больше порицания, чем закона».
Шестым — Питтак:
«То, где дурным людям нельзя править, а хорошим нельзя
пе править».
А Хилон, оборотясь, откликнулся:
373

«Лучшее государство — то, где больше слушают законы, мень¬
ше — ораторов».
И последним опять сказал свое суждение Периандр:
«Кажется мне, что все здесь хвалят такое народовластие, ка¬
кое более всего подобно власти лучших граждан».
12.	Когда и эта беседа завершилась, я обратился к мужам
с просьбою сказать и о том, как надобно управлять домом,— ибо
водительствовать царствами и государствами случается немно¬
гим, а домом и очагом его — каждому.
«Если и каждому,— рассмеялся на это Эзоп,— то, уж верно,
ты не берешь в счет Анахарсиса. Дома у него нет, и бездом¬
ностью своею он гордится; а живет он в повозке, как Солнце,
которое, говорят, в своей колеснице объезжает то одну, то дру¬
гую сторону неба».
«Поэтому-то,— сказал Анахарсис,— этот бог или единственный
свободный, или хотя бы самый свободный среди богов: он живет
по собственному закону, он всевластен и никому не подвластен,
он царствует и держит бразды. А как колесница его безмерно
прекрасна и величественна, этого ты, верно, и не заметил, иначе
не стал бы на смех сравнивать ее с нашими. Ты же, Эзоп, как
видно, считаешь домом вот эти земляные, деревянные и глиняные
заслоны,— все равно как если бы ты считал улиткою только ра¬
ковину, а не ту, кто в ней живет. Оттого и стал ты смеяться над
Солоном, который при виде пышного убранства Крезова дворца
не объявил сразу же обладателя его счастливым и блаженным,
желая более увидеть то хорошее, что в нем, а не то, что вокруг
него. Видно, ты забыл про твою собственную лисицу, которая спо¬
рила о пестроте с барсом и сказала судьбе, чтобы заглянул он ей
внутрь — там она пестрее. Ты же смотришь на изделия каменщи¬
ков и плотников и говоришь, будто именно это дом, а не то, что
обретается внутри,— дети, супруги, друзья, служители и все про¬
чее, что, будучи устроено сообща, разумно и здравомысленно,
даже в муравьиной куче или птичьем гнезде называлось бы хо¬
рошим и счастливым домом. Этим я Эзопу отвечаю, а Диоклу
намек даю; остальные же по справедливости пусть каждый вы¬
скажет свое суждение».
Солон сказал так:
«Лучший дом, полагаю я, тот, где добро приобретается без
несправедливости, сохраняется без недоверчивости и тратится без
раскаяния».
574

Биант:
«Тот, в котором хозяин так же ведет себя по доброй воле,
как вне дома — по воле законов».
Фалес:
«Тот, в котором у хозяина меньше всего дела».
Клеобул:
«Тот, в котором больше тех, кто любит хозяина, чем тех, кто
боится его».
Питтак:
«Лучший дом — тот, где нет ни потребности в излишнем, ни
нехватки в необходимом».
А Хилон сказал:
«Дому следует более всего походить на город, управляемый
царем»,— и добавил, как Ликургу кто-то посоветовал установить
в государстве народовластие, а он ответил: «Сперва установи на¬
родовластие в собственном доме».
13.	Когда и этой беседе наступил конец, Евметида с Мелис¬
сою удалились. Тогда Периандр выпил большую чашу за здо¬
ровье Хилона, а Хилон за здоровье Бианта; Ардал же, (видя это),
встал ii окликнул Эзопа так:
«Не передашь ли вашу чашу нам сюда? А то видишь, как
они свои Бафиклов сосуд передают из рук в руки, а никого дру¬
гого до него не допускают!»
«Эта чаша тоже не общая,— отозвался Эзоп,— а предназна¬
чена она с давних пор одному Солоиу».
«Почему же тогда Солон не пьет? — спросил Питтак, обра¬
щаясь к Мнесифилу. — Этнм он ведь перечит собственным сти¬
хам:
Ныне мне милы труды рожденной на Кипре богини,
И Диониса, и Муз: в этом веселье мужей».
«Не иначе, Питтак,— перебил Анахарсис,— это он боится
тебя и твоего нелегкого закона, где сказано:	«Кто	совер¬
шит проступок во хмелю, с того взыскание вдвое против
трезвого».
«Сам ты надругался над этим законом,— отозвался Питтак,—
в прошлом году в Дельфах, когда, напившись, требовал награды
и венка».
«А почему бы мне и не требовать победных наград? — возра¬
зил Анахарсис. — Ведь они обещаны были тому, кто больше
373

выпьет, а я напился первым: ибо зачем же еще, скажите на ми¬
лость, пить чистое вино, как не затем, чтобы напиться допьяна?»
Питтак рассмеялся, а Эзоп произнес такую басню:
«Увидел волк, как пастухи в шалаше ели овцу, подошел по¬
ближе и сказал: «А сделай это я, какой бы вы подняли шум!»
Тут заговорил Хилон:
«Хорошо Эзоп отомстил за себя: мы ему только что заткнули
рот, а теперь у него на глазах сами не даем слова сказать Мне-
снфилу, которого спросили, почему Солон не пьет».	ее	*
«Я готов сказать! — ответил Мнесифил. — Я знаю: Солон по¬
лагает, что во всяком искусстве и умении человеческом и божес¬
ком главное — не то, из чего творится, а то, что творится, и то,
зачем творится и как. В самом деле, ведь, наверное, ткач скорее
скажет, что он делает плащ или покрывало, а не скажет, что он
натягивает основу и пропускает уток; кузнец скажет, что он к^ет
железо и выделывает топоры, а не станет перечислять все, что
для этого надобно, как он разжигает угли или готовит известь; и
уж подавно рассердится строитель, если мы объявим, что не ко¬
рабль он строит и не дом, а обтесывает бревна да замешивает
глину. Тем более должны разгневаться на нас Музы, если мы бу¬
дем думать, будто дело их — флейта да кифара, а не воспитание
нравов и не умиротворение страстей в тех, кто слышит их музы¬
ку и пение; равным образом и Афродита печется не о плотском
соитии и Дионис не о винном похмелье, но стремятся они к тому
взаимовлечению, доброжелательности, обходительности и свычно-
стн, которые этим достигаются; вот об этих трудах и говорит Со¬
лон, что они божественны, к ним и объявляет он любовь свою и
охоту, в старости же лет — особенную. Афродита трудами своими
вершит взаимную приязнь и любовь между мужчинами и женщи¬
нами, сливая и сплавляя наслаждением их тела, чтобы слить ду¬
ши; а Дионис, своим огненным вином смиряя и умягчая наше
сердце, полагает в нем начало приязни и сближения со многими,
прежде нам не близкими и даже почти незнакомыми. Ну, а когда
собираются вкупе такие мужи, каких созвал здесь Периандр, то
не надобны, мне кажется, ни кувшин, ни чаша, ибо сами Музы
вместо них предлагают нам беседу, как некий трезвенный сосуд,
в котором и услада, и забава, и польза, которым они разливают,
орошают, оживляют в нас взаимную приязнь, а «ковш при чаше»
надолго оставляют без движения — то, от чего Гесиод предостере¬
гает людей, умеющих пить лучше, чем разговаривать. Да и над
376

вином, я слышал, древние говорили заздравные слова, а пили они,
по Гомерову слову, «твердою мерою каждый»,— подобно тому,
как Аянт передавал свою долю соседу своему».
Когда Мнесифил окончил свою речь, заговорил стихотворец
Херсий — тот, которого Периандр недавно оправдал от обвинения
и по Хилоновой просьбе вновь приблизил к себе:
«Не так ли и Зевс Для богов, и Агамемнон для героев «твер¬
дою мерою» изливает вино, чтобы они в застолье у хозяина пи¬
ли за здравье друг друга?»
«Уж не думаешь ли ты, Херсий,— возразил на это Клеодор,—
что если, по вашим словам, амвросию ЗевсУ приносят голубки,
еле-еле с трудом минуя Блуждающие скалы, то и нектар у него
малодоступен и необилен, так что приходится ему быть бережли¬
вым и отмеривать каждому его долю?»
14.	«А почему бы и не так? — сказал Херсий. — Впрочем, раз
уж речь пошла о делах хозяйственных, то, может быть, недоска¬
занное нам скажет кто-нибудь из вас? Недосказано же осталось,
по-моему, о том, какова есть необходимая и достаточная мера
всякому приобретению».
«Для мудрых,— сказал Клеобул,— меру рту предписывает за¬
кон; а для глупых расскажу я басню, которую дочь моя сказыва¬
ла брату своему. Однажды, говорят, Луна попросила свою мать:
«Сшей мне платье по моей мерке». Но та ответила: «Как же я
сошью его по мерке? ведь сейчас ты полная, а скоро станешь ху¬
денькой, а потом и вовсе изогнешься в другую сторону». Вот
так же, любезный Херсий, и человеку дурному и неразумному
никакое приобретение не будет по мерке. Всякий раз у него иные
потребности из-за разных случайностей и прихотей; он подобен
Эзоповой собаке, которая, как говорится в басне, захотела од¬
нажды зимой, ежась и сворачиваясь клубком от холода, выстро¬
ить себе дом; но как пришло лето и можно стало спать, растя¬
нувшись во всю длину, то она рассудила, что слишком уж она
велика и дом ей вовсе не нужен, да и построить такое большое
жилье будет нелегко. Разве ты не видишь, Херсий, как люди то
копят крохи и живут в обрез, по-лаконски, то решают, что нет
им жизни, коли не в их руках все добро царей и простона¬
родья?»
Херсий промолчал, и тогда опять заговорил Клеодор:
«Но ведь и вы, мудрецы, как мы видим, распределяете при¬
обретения свои не равными мерами?»
577

«Добрый человек! — ответил ему Блеобул,— закон, как порт¬
ной, каждому из нас предлагает то, что для нас соразмерно,
уместно и складно; ведь когда ты кормишь, подкрепляешь и ле¬
чишь бессильных, то ты даешь каждому не поровну, а по столь¬
ку, сколько пужно, следуя расчету, как мы — закону».
«Значит,— перебил его Ардал,— этот закон велит 3™мениду,
вашему товарищу и Солонову гостеприимцу, ничего не брать
в рот, кроме малого кусочка собственного приготовления для
избавления от голода, и дни свои проводить без завтрака и
обеда?»
На таких словах застолье приостановилось, а Фалес пошутил,
что тем лучше для Эиименида, если он не хочет ни молоть, ни
печь себе хлеб, как приходится Питтаку. «Потому что в бытность
мою в Эресе,— сказал он,— слышал я, как хозяйка моя пела над
своею мельницею:
Мели, мельница, мели:
Так ведь мелет и Питтак,
Царь великих Митилен!»
А Солон сказал:
«Странно мне, что Ардал не приметил, что закон, указующий
Этому мужу образ его питания, записан в стихах Гесиода: это
Гесиод первый посеял для Зпименида семена его пищи, научив
его изыскивать,
Сколько нам мальвы полезны и сколько нужны асфодели».
«Значит, по-твоему, вот какие намеки делал здесь Гесиод,—
сказал Периандр,— а не просто восхвалял, как всегда, бережли¬
вость и поэтому предлагал самое простое кушанье как самое
вкусное? Мальва и впрямь кушанье полезное, а асфодель — при¬
ятное; оба они, как я слышал, не столько питают, сколько голод
и жажду отгоняют, а есть их можно с медом, с чужеземным сы¬
ром и со многими редкими семенами. Почему бы тогда, в самом
деле, по Геснодову слову, не «запечатать дым на замок» —
И да погибнут труды и быков, н измученных мулов! —
если (остальная пища) требует такого приготовления? Странно
мне также, Солон, как это гость твой, совершая давеча на Делосе
великое очищение, не дознался, что у них в напоминание о пер¬
вобытной пище приносят в святилища вместе с прочими просты¬
578

ми дикорастущими зелиями и мальву и. асфодель? Вот за эту
простоту и полезность и приветствует их, как думается, Гесиод».
«Не только за это,— добавил Анахарсис,— а и за то, что из
всех овощей они более всего способствуют здоровью».
«Ты дело говоришь,— подтвердил Клеодор,— ибо Гесиод за¬
ведомо был во врачевании сведущ, опытен и небеспечен, рассуж¬
дая и о составе пищи, и о смешении вина, и о свойствах хоро¬
шей воды, и об омовении у женщин, и о времени для соития, и
о зачатии младенцев. Однако, думается мне, больше, нежели Эпи-
менид, имеет права зваться выучеником Гесиодовым наш Эзоп —
ибо вся его мудрость, прекрасная, пестрая и разноязычная, нача¬
ло свое берет в той притче, которую Гесиод сказывает о соловье
и ястребе. Но не лучше ли нам послушать Солона? Он в Афинах
долго жил с Эпименидом и, наверное, знает, от каких он чувств
и размышлений пришел к такому образу питания».
15.	«Надобно ли об этом еще и спрашивать? — сказал Со¬
лон. — Очевидно ведь, что за высшим и лучшим из благ ближе
всего следует довольство скромнейшею пищею,— ибо высшее из
благ разве не в том, чтобы вовсе в пище не нуждаться».
«Никак не могу согласиться! — откликнулся Клеодор. —
А здесь, перед этими столами, особенно пагубно отвергать пищу:
ибо что такое стол, как не алтарь богов, пекущихся о дружестве
и гостеприимстве? Как Фалес говорит, что с исчезновением Зем_
ли пришло бы в смешение все мироздание, так и в доме: вместе
с пищею отменится и очажный огонь, и сам очаг, и чаши, и го¬
стевания, и странноприимство — эта самая главная и самая чело¬
вечная связь между людьми, а проще сказать — вся жизнь, если
только жизнь есть последовательность человеческих дел, большая
часть которых имеет предметом добывание и приготовление пищи.
Беда наступит и для землепашества, друг мой,— оно заглохнет, и
Земля останется непригожей и неухоженной и от праздности за¬
растет бесплодными порослями и размоется разливами; а вместе
с этим погибнут и все искусства и ремесла, для которых пища
была и есть побуждением, предметом и основою и которые без
нее превратятся в ничто. Самое почитание богов — и оно иссяк¬
нет: меньше будет от людей честь Солнцу, еще меньше того —
Луне, если только и останется чтить их за свет и тепло; а Зев-
су-дожденосцу, а Деметре-пахотнице, а Посейдону-питателю сы¬
щется ли жертвенник, сыщутся ли жертвы? а Дионису Благодат¬
ному будут ли от нас начатки, будут ли возлияния, будут ли за¬
579

клания, если никакие дары его будут нам не надобны? Вот какие
кроются во всем этом перевороты и смуты. Неразумен тот, кто
всецело предан всяческим наслаждениям; но бесчувствен тот, кто
избегает их всех и каждого. Пусть же располагает душа своими
высшими ей присущими наслаждениями; но для тела нет наслаж¬
дения законней, чем от пищи, ибо вершится оно на глазах у лю¬
дей и предаются ему среди пиров и застолий, а не так, как лю¬
бовным утехам, в ночном глубоком мраке; и как похотливцы по¬
читаются меж людей бесстыдными и звероподобными, так жен точ¬
но и те, что чуждаются застолья».
Когда Клеодор кончил, то заговорил я.
«Ты еще упустил,— сказал я,— что, отвергая пищу, мы отвер¬
гаем и сон; а без сна нет и сновидений, а без них мы лишаемся
стариннейшего из гаданий о будущем. Одностороннею станет
тогда жизнь, и без пользы будет тело облекать душу: ведь боль¬
ше всего и главнее всего в нем те части, которые служат пита¬
нию,— зубы, язык, желудок и печень, все не бездеятельны и не
предназначены ни для чего иного. Стало быть, если в пище нет
нужды, то и в теле нет нужды, а это значит, что и в самом себе
нет нужды, потому что не бывает человека без тела. Таково на¬
ше заступничество в пользу утробы,— закончил я,— если же Со¬
лон или кто другой хочет высказаться против, то послушаем его».
16.	«Конечно! — сказал Солон. — А не то мы покажемся не¬
разумнее, чем египтяне: ведь даже они своих покойников вскры¬
вают, выставляют на солнце, потом внутренности бросают в реку,
а остальное тело считают после этого очищенным и заботятся
о нем. В самом деле, именно внутренности — скверна нашего те¬
ла, подлинный его тартар, подобно Аидову, полный страшными
потоками, огненными ветрами и трупами. Живое живым не кор¬
мится; а мы убиваем животных и растения, которые тоже живут,
ибо растут и питаются, и такое убиение неправедно: ведь пре¬
образиться во что-то совсем иное значит погибнуть, а пойти
кому-то в пищу значит погибнуть вконец. Воздержание от мясной
пищи, которое, говорят, соблюдал древний Орфей, есть лишь
увертка, а не избавление от всех нечестий, порождаемых пищею.
Истинное же избавление и очищение есть одно: в совершенной
праведности достичь самодовления и безнуждности. Кому бог не
дал способности выжить без вреда для других, тому он в самую
природу его заложил начало неправедности. Так не лучше ли,
друг мой, исторгая из себя неправедность, исторгнуть и желудок,
880

н печень, и внутренности? Ведь они нам не дают ни чувства пре¬
красного, ни побуждения к прекрасному, а похожи разве что на
кухонную утварь — ножи, котлы, жернова, квашни, очаги, коло¬
дезные лопаты. Без труда можно видеть, как у многих душа
в теле заточена, словно на мельнице, и только и знает, что кру¬
жить в поисках пищи. Так и мы сами только что не видели и не
слышали друг друга, и потребность в пище каждому из нас гнула
спину, словно рабу; но теперь столы отодвинуты, мы свободны, и
ты*видишь: на головах у нас венки, мы ведем беседу, никуда не
торопимся и поистине наслаждаемся друг другом, и все потому,
что избавились от нужды в пище. Скажи: если бы это нынешнее
наше состояние могло продлиться без помех всю жизнь, разве мы
не обрадовались бы этому досугу быть друг с другом, не думая
о бедности, не ведая богатства? Ведь с потребностью в необхо¬
димом вместе и вслед идет жажда избыточного.
Вот наш Клеодор полагает, что пища нам нужна, чтобы были
у нас столы и чаши и чтобы приносили мы жертвы Деметре и Ко¬
ре. Но тогда, пожалуй, другой кто-нибудь скажет, что и воина
и битвы нам нужны, чтобы были у нас стены, верфи да оружен-
ии и чтобы приносили мы жертвы за каждую сотню убитых вра¬
гов, как принято это у мессенян. А третий огорчится, что все мы
здоровы: никто, мол, не болен, а оттого и постели-то не нужны и
мягкие подстилки, и Асклепию мы жертв не приносим, ни богам-
хранителям, и все врачебное дело с его снадобьями и лекарства¬
ми заброшено в небрежении. Разве это не одно и то же? Ведь и
нища принимается как лекарство от голода, и все питающиеся
могли бы сказать, что принимают ее не для сласти и удоволь¬
ствия, а потому, что она необходима их природе. И подлинно:
можно насчитать от пищи больше тягот, чем удовольствий, при¬
чем удовольствиям этим в теле и место дано малое, и время не¬
долгое, тогда как заботы и хлопоты о добывании пищи столькими
переполняют нас мучениями и унижениями! Это, думается, и Го¬
мер имел в виду, когда указывал, что боги бессмертны оттого,
что ничего не едят:
Ибо пн брашн не едят, ни от гроздий вина не вкушают;
Тем и бескровны они, и бессмертными их нарицают,—
то есть пища нам не только средство к жизни, но и средство
к смерти. От нее и болезни вскармливаются в нашем теле, одина¬
ково страдающем и от недоедания, и от переполнения; часто да¬
381

же нам не так трудно бывает раздобыть и собрать пищу, как те¬
лу усвоить ее и разнести по членам. Но как если бы спросить
Данаид, что они будут делать и как жить, коли избавят их от
трудов над пустою бочкою, так и мы не знали бы, что делать,
если не нужно стапет тащить столько даров земли и моря в не¬
насытное наше тело; а все оттого, что мы не знаем истинно пре¬
красного и поэтому любим жизнь, служащую лишь насущностям.
Как рабы, получив волю, начинают делать сами для себя то, что
прежде делали на пользу господ, так душа наша, ныне питающая
тело пеной многих трудов и забот, по избавлении от этого служе¬
ния будет питать сама себя и будет жить со взором, обращенным
лишь на самое себя и истину, ничем не отвлекаемая и не отвра¬
щаемая».
Вот что, дорогой Никарх, сказано было о пище.
17. Солон еще не кончил свою речь, как вдруг вошел Горг,
брат Периандра, который по указанию божественных вещаний по¬
слан был на Тенарский мыс со священным посольством и жерт¬
вами Посейдону. Все мы его приветствовали, а Периандр обнял и
поцеловал; после этого он сел на ложе к Периандру и сказал ему
что-то так, чтобы больше никто не слышал. Периандр слушал и,
казалось, был от его слов взволнован многими чувствами: он ка¬
зался то удрученным, то возмущенным, порою недоверчивым,
а порою изумленным; наконец, рассмеявшись, он обратился к нам
так:
«Мне бы очень хотелось тотчас рассказать вам то, что я
услышал, но я не решаюсь: ведь Фалес было сказал, что говорить
надобно о правдоподобном, а о невероятном лучше молчать!»
«У Фалеса есть и другое мудрое слово,— возразил ему Би¬
ант,— «врагам и в вероятном не верь, друзьям и в невероятном
верь»; причем врагами он зовет, по-моему, людей дурных и глу¬
пых, а друзьями — добрых и разумных».
«Что ж! — сказал Периандр,— значит, надобно, Горг, повто¬
рить рассказ передо всеми, а лучше сказать, переложить прине¬
сенное тобой известие на лад новейших дифирамбов».
18. И вот что рассказал тогда Горг.
Три дня он справлял священный праздник, а на последнюю
ночь было бдение на морском берегу с хороводами и играми; лу¬
на сияла над морем, ветра не было, небо и море были спокойны.
Тогда-то явилась на море зыбь, катящаяся к мысу, вся в пене и
с громким шумом, так что все в удивлении сбежались к тому ме¬
382

сту, куда она шла. Не успели все догадаться — так быстро она
приближалась,— как уже можно было различить дельфинов: одни
шли стадом, образуя круг, другие впереди, ведя к самому удоб¬
ному месту берега, третьи позади, как сопровождающие. А посе¬
редине их над морем виднелись очертания какого-то тела, кото¬
рое они несли; они были смутными и непонятными, пока дель¬
фины не сомкнулись теснее, не подплыли к берегу и не вынесли
на сушу шевелящегося и дышащего человека, а сами опять по¬
неслись в сторону мыса, подпрыгивая над водою выше обычного,
словно они веселились и плясали от избытка радости. «Многие из
нас,— сказал Горг,— испугались и бросились от моря прочь, но
некоторые, и с ними я, набравшись храбрости, подошли поближе
и узнали в этом человеке кифареда Ариона: он и сам назвал себя
по имени, и по одежде это было видно — на нем был тот наряд,
в котором он являлся в лирных состязаниях. Мы перенесли его
в хижину; и так как он был невредим, а только утомлен и обес¬
силен быстротою плавания и шумом моря, то мы услышали от
него рассказ, которому никто не поверил бы, кроме нас, своими
глазами видевших развязку.
Арион сказал нам, что давно уже хотел воротиться из Италии,
а после письма от Периандра — еще решительнее; и как только
из Коринфа пришел грузовой корабль, он тотчас взошел на него
и отплыл. Три дня плыли они под ровным ветром, как вдруг он
заметил, что корабельщики замышляют погубить его, а затем
кормчий тайно рассказал ему, что они решили сделать задуман¬
ное в эту же ночь. Беспомощный и недоумевающий, он послу¬
шался тогда божественного побуждения: заживо нарядиться на
смерть, как на последнее лирное состязание, и пропеть, умирая,
свою последнюю песнь, чтобы и в этом быть не хуже лебедя. И
вот, изготовясь и объявив, что он намерен пропеть Пифийскую
песнь во спасение себя, корабля и корабельщиков, он встал у бор¬
та на носу и, воззвавши для начала к морским божествам, повел
песнь. Не успел он допеть до середины, как солнце кануло в мо¬
ре, а впереди показался Пелопоннес. Видя, что корабельщики, не
дожидаясь ночи, двинулись вперед, чтобы его убить, и мечи их
обнажены, а кормчий закрыл лицо плащом, он побежал и бросил¬
ся в море как можно дальше от корабля.
Но не успел он погрузиться с головою, как к нему сплылись
дельфины и подхватили его на спины, растерянного, недоумеваю¬
щего и поначалу перепуганного. Лишь когда он увидел, что дель¬
383

фины несут его легко, что собралось их вокруг него многое мно¬
жество, что передают они его друг другу охотно, словно выпол¬
няя поочередную общую обязанность, и плывут они так быстро,
что корабль уже остался далеко позади,— то не столько (так го¬
ворил он) почувствовал он страх смерти или желание жить, сколь¬
ко гордость и твердую веру в богов, ибо такое спасение доказы¬
вало, что он любим богами. А видя небо, полное звезд, и встаю¬
щую луну, сияющую и чистую, и морскую гладь, стлавшуюся до¬
рогою вслед их пути, он задумался о том, что не единым оком
смотрит Правда, но всеми и со всех сторон взирает бог на то, что
вершится на суше и на море; и мысли эти, по словам его, умеря¬
ли тяготу его телесного утомления. Когда же под конец встал
перед ними высокий обрывистый мыс и дельфины осторожно
обогнули его и понеслись вдоль изгибающегося берега, словно ве¬
дя корабль в безопасную гавань, то он вполне уверился, что это
бог направляет его путь».
«Когда Арион это рассказал нам,— продолжал Горг,— я спро¬
сил его, где, по его мнению, должен был причалить корабль. Он
ответил, что, конечно, в Коринфе, но гораздо позже: в море он
бросился вечером, плыл не менее пятисот стадиев, и тотчас за¬
тем наступило сковывающее безветрие». Тем не менее Горг спро¬
сил у него, как звали и судовладельца, и кормчего, и самый ко¬
рабль, а потом выслал лодки и воинов, чтобы стеречь его у при¬
станей; Арнона он взял с собою, но переодетого, чтобы те, узнав
о его спасении, не сбежали. И оказалось, что иоистине дело было
не без божественного случая: только они прибыли сюда, как
услышали, что сторожевые воины уже задержали корабль и схва¬
тили купцов и гребцов.
19.	Нериандр приказал Горгу тотчас пойти и заключить плен¬
ников в темницу и чтобы никто не мог к ним прийти и расска¬
зать о спасении Ариона. А Эзоп сказал:
«Вот вы надо мною смеетесь, что у меня галки и вороны раз¬
говаривают; а оказывается, ваши дельфины не хуже того повес¬
ничают?»
«Я еще и не то расскажу тебе, Эзоп,— сказал я. — Эт<>й ис¬
тории, записанной в книгах и заслуживающей доверия...1 ...про¬
шло более тысячи лет со времен Ино и Атаманта».
1 Текст испорчен.
384

«Однако, Диокл,— возразил мне Солон,— это слишком уж
близко к богам и выше людей; а вот то, что случилось с Гесио¬
дом,— оно и людское дело, и нас касающееся. Ты, верно, об этом
слышал?»
«Нимало!» — сказал я.
«Тогда об этом стоит узнать. Один человек (кажется, миле-
тянин), вместе с Гесиодом гостивший в Локриде, вступил в тай¬
ную связь с хозяйской дочерью; это открылось, и на Гесиода
пало подозрение, что он знал о преступлении с самого начала,
но скрывал. На самом же деле никакой вины на нем не было,
а стал он жертвой неправедного гнева и клеветы: братья девуш¬
ки, засев в засаде близ святилища Зевса Немейского, что в Ло¬
криде, умертвили и его, и его спутника, имя которого было Тро¬
ил. Тела их бросили в море; Троилово тело с моря занесло
в устье реки Дафна и там прибило к утесу, невысоко поднимаю¬
щемуся из воды, и утес этот доныне называется Троилом; Ге-
сиодово же тело, как упало оно с берега, тотчас подхватила стая
дельфинов и отнесла к Рию, что напротив Моликрия. Там как
раз сошлись тогда локрийцы к жертвам на Рийский праздник, ко¬
торый и теперь пышно справляется в тех же самых местах; зави¬
дев несущееся к ним тело, они, понятным образом, изумились,
сбежались к берегу, узнали мертвого (он был еще узнаваем) и,
забыв обо всем, занялись расследованием убийства,— ибо такова
была Гесиодова слава. Быстро доискавшись, они обнаружили
убийц, бросили их заживо в море, а дом их срыли; Гесиода же
погребли возле Немейского святилища, но иноземцы о его гроб¬
нице по большей части не знают — ее скрывают, так как орхо-
меняне будто бы хотят по велению оракула похитить его останки
и схоронить их у себя. Ежели дельфины так добры и бережны
с мертвыми, то подавно не приходится удивляться, что они помо¬
гают живым, особенно когда очарованы каким-нибудь пеньем
или флейтою. Мы ведь все знаем, что животные эти любят му¬
зыку, и когда корабли в безветрие гребут под песню и флейту,
то они их догоняют, плывут рядом и рады такому плаванию;
а когда в море плавают и ныряют мальчики, то они любят с ни¬
ми состязаться взапуски. Поэтому есть даже неписаный закон об
их неприкосновенности: на дельфинов не охотятся и не делают
им вреда — только если они попадутся в невод и погубят улов,
то их наказывают розгами, как провинившихся мальчишек. Пом¬
нится, и на Лесбосе я слышал, как какую-то девушку дельфин
13 Плутарх
385

спас из моря; но Питтак об этом знает лучше, так что пусть рас¬
скажет он».
20. Питтак подтвердил, что рассказ этот очень известный и
многие его помнят. Жителям Лесбоса был оракул: когда в пла¬
ваниях они встретят мыс, называемый Месогей, то принести на
нем жертву, бросив в море Посейдону быка, а нереидам с Амфи¬
тритою — живую девушку. Вождей и царей у лесбосцев было
семь, а восьмой, Зхелай, назначенный оракулом в начальники пе¬
реселения, был еще не женат. Те из семерых, у которых были
незамужние дочери, бросили жребий, и он пал на дочь Сминфия.
Ее нарядили, украсили золотом и когда достигли назначенного
места, то хотели, помолясь, бросить в море. Но среди переселен¬
цев был юноша, влюбленный в эту девушку,— рода он был, по-
видимому, знатного, а звали его, помнится, Энал. Он, воспылав
неодолимым желанием помочь девушке в ее беде, в последний
миг бросился к ней, обнял ее и вместе с нею упал в море. Вот
тогда и распространилась быстрая молва, ничем не подтверждае¬
мая, но многих в народе убедившая, что оба они были спасены
и вынесены на берег; говорили, что потом Энал явился на Лес¬
босе и рассказал, будто их подхватили в море дельфины и невре¬
димо донесли до твердой земли. Есть и еще более чудесные рас¬
сказы, поражающие и пленящие народ, но поверить им нелегко.
Говорят, например, что вокруг острова встала высокая волна,
люди были перепуганы, и только Энал вышел навстречу морю;
из моря вслед за ним ко храму Посейдона потянулись осьминоги,
самый большой из них нес камень, этот камень Энал посвятил
Посейдону, и до сей поры этот камень называется Эналом. ^Во¬
обще же,— сказал Питтак,— если бы люди понимали разницу
между невозможным и необычным, между противным природе и
противным нашим представлениям, тогда бы они не впадали ни
в доверчивость, ни в недоверчивость, а соблюдали бы твое прави¬
ло, Хил он: «Ничего сверх меры!»
21. После этого Анахарсис заговорил о том, что как по пре¬
восходному предположению Фалеса душа присутствует во всех
важнейших и величайших частях мироздания, то не приходится
удивляться, что самые замечательные события происходят по бо-
жией воле. Тело есть орудие души, а душа орудие бога; и как
тело многие движения производит своею силою, но больше всего
и лучше всего — силою души, так и душа некоторые движения
586

совершает сама по себе, некоторые же вверяет богу, чтобы он об¬
ращал и направлял ее по своей воле; и из всех орудий душа —
самое послушное. В самом деле, сказал Анахарсис, если и
огонь есть орудие бога, и вода, и ветер, и облака, и дожди, кото¬
рыми он одних спасает и питает, а других уничтожает и губит,
то было бы удивительно, если бы только животные были во всех
его делах совершенно ему бесполезны. Гораздо вероятнее, что и
они зависят от божьей силы и служат ей, отвечая движениям бо¬
жества точно так я;е, как луки — скифам, а лиры и флейты —
Эллинам.
Затем стихотворец Херсий напомнил, что среди таких нега¬
данно спасшихся мужей был и Кипсел, отец самого Периандра:
его, новорожденного, должны были убить, но когда он улыбнулся
посланным, они поколебались; а когда, собравшись с духом,
они снова стали искать его, то не нашли, потому что мать укры¬
ла его в ларце. За то Кипсел и поставил потом в Дельфах сокро¬
вищницу, что бог сдержал его младенческий плач, чтобы его не
обнаружили искавшие.
Тут Питтак, обратясь к Периандру, сказал:
«Хорошо, что Херсий напомнил об этой сокровищнице, Пери-
аидр: я часто хотел тебя спросить, почему там у подножия паль¬
мы изображено на металле множество лягушек: какое они отно¬
шение имеют к жертвователю или к богу?»
Периандр предложил ему спросить об этом Херсия: тот знает
и сам был при Кипселе, когда он освящал свою сокровищницу.
Но Херсий только улыбнулся.
«Прежде чем объяснять,— сказал он,— я бы сам хотел спро¬
сить у собравшихся здесь: а что значат их слова «Ничего сверх
меры» или «Познай себя»? или, наконец, те, из-за которых мно¬
гие отказывались жениться, многие — доверять, а некоторые да¬
же разговаривать: «За ручательством — расплата»?»
«Что ж нам тут тебе объяснять? — возразил Питтак. — Ведь
Эзоп давно уже на каждое из этих речений сочинил по басне, и
ты их, кажется, похваливал?»
«Похваливал, но в шутку,— отозвался Эзоп,— а всерьез он
мне доказывал, что настоящий создатель этих правил — Гомер;
что Гектор, например, «знал себя», когда нападал на других,
Но с Аяксом борьбы избегал, с Теламоновым сыном;
13*
587

что Одиссей советует Диомеду следовать именно правилу «ничего
сверх меры»:
Слишком меня не хвали, не хули, Диомед благородный;
а за то, что ручательство, по-видимому, он считает делом пус¬
тым и ненадежным, его даже многие порицают:
Знаешь ты сам, что всегда неверна за неверных порука.
Впрочем, наш Херсий говорит, что Расплату обрушил на землю
сам З^вс за то, что она была при поручительстве Зевса о Ге¬
ракловом рождении, когда его обманули».
«Что ж! — сказал тогда Солон. — Последуем тогда премудро¬
му Гомеру и в том, что
Уж приближается ночь; покориться и ночи приятно.
Совершим же возлияния Музам, Посейдону и Амфитрите — и не
пора ли нам на этом и кончить пир?»
Вот как, Никарх, закончилось это собрание».

О СУЕВЕРИИ
(1.) Невежество и незнание природы богов издавна разли¬
вается как бы на два потока: один, попадая в неподатливые, уп¬
рямые души, словно на каменистую почву, порождает безбожие;
другой в душах робких и чувствительных, словно на мягкой и
влажной земле, растит суеверие. Всякое заблуждение пагубно,
тем паче в таких-то вещах, но там, где к нему примешивается
страсть, оно пагубнее вдвое. Любая страсть похожа на лихорад¬
ку, и, подобно воспалившейся ране, особо опасны те болезни
души, что сопровождаются смятением. Один считает, что в осно¬
ве всего суть атомы и пустота? Мнение, конечно, ошибочное, од¬
нако ни страданий, ни волнений, ни горестей оно за собою не
влечет. Другой полагает, что величайшее благо в богатстве? Вот
Это заблуждение ядом разъедает душу, выводит человека из рав¬
новесия, не дает ему спокойно спать, подстрекает и разжигает,
толкает в пропасть, бросает в петлю, лишает мужества. Опять-
589

таки, одни считают, что порок и добродетель телесны? Постыдное
заблуждение, что и говорить, но причитаний и слез не заслужи¬
вает. Но есть высказывания и другого рода:
О добродетель жалкая! Напрасно я
тебе служил так ревностно,
отвергая «неправедные пути к богатству» и «распущенность, су¬
лящую всевозможные наслаждения». Такие суждения достойны
сожалений и негодования, потому что стоит им запасть в душу,
как она начинает кишеть, словно личинками и червями, болез¬
нями и страданиями.
(2.) Так вот, из двух заблуждений, о которых идет у нас речь,
безбожие есть ошибочное мнение о том, что блаженных, бес¬
смертных существ не бывает, и такое неверие в божество, похо¬
же, приводит человека к своего рода бесчувствию, и отрицать
богов ему нужно затем, чтобы не бояться их. Суеверие же, как
показывает само название, есть извращенное представление, все¬
ляющее в человека унизительный, гнетущий страх: в существова¬
ние богов он, правда, верит, но думает, что от них бывают толь¬
ко несчастья и неприятности. Безбожного мысли о божестве, ви¬
димо, ничуть не волнуют, а суеверного волнуют настолько, что он
впадает в нечестие. Одному недомыслие внушило неверие в то,
что полезно и благодетельно, другого же убедило, что оно вредо¬
носно и пагубно. Следовательно, безбожие — не более чем заблуж¬
дение, зато суеверие — порожденная заблуждением болезнь.
(3.) Все душевные пороки и страсти безобразны, но если го¬
ворить о гордыне, то она, как и чванство с высокомерием, по¬
рождается в некоторых людях легкомыслием, и решительности,
предприимчивости ей, как говорится, не занимать. Да и другие
страсти повинны в том, что к решительным действиям подстре¬
кают, но рассудок парализуют и сковывают. И только страху ре¬
шительность столь же неведома, как здравый смысл, и безрассуд¬
ство в нем сочетается с бездействием, робостью и бессилием; по¬
тому и зовется он «дейма» и «тарбос», то есть «связывающий»
и «расстраивающий» душу. Но из всех видов страха самый не¬
преодолимый и неисцелимый тот, который присущ суеверию. Кто
не плавает на корабле, тот не боится моря, кто не несет военной
службы — не страшится войны, домосед не боится грабителей, бед¬
няк — доносчика, честный человек — зависти, галаты — землетря¬
сения, эфиопы — молнии. Но кто боится богов, тот боится всего:
390

земли, моря, воздуха, неба, темноты, света, предзнаменования,
молчания, сна. Засыпая, рабы забывают о господах, колодникам
сон облегчает оковы, во сне нас перестают мучить воспаленные
раны, болезненные опухоли и злокачественные язвы.
Волшебный сон, отрадный и целительный,
как вовремя пришел ко мне ты, сладостный! —*
сказать такое не позволяет суеверие; только оно не мирится со
сном, не позволяет душе облегченно вздохнуть и приободриться,
стряхнув с себя тягостные, мрачные мысли о божестве. Напротив,
населяя сон суеверных, словно обитель нечестивых, жуткими при¬
зраками и зрелищем адских мучений, оно терзает несчастную ду¬
шу, сновидениями лишает ее сна, так что она сама себя истязает
и мучит, повинуясь его чудовищным и нелепым распоряжениям.
Но и проснувшись, суеверный не отмахнется от всего этого, не
рассмеется, радуясь тому, что все его страхи оказались напрас¬
ными; наоборот, спасаясь от обмана призрачного и, в сущности,
безобидного, он обманывает себя уже наяву и по-настоящему,
трепеща от страха и тратя деньги на нищих прорицателей, кото¬
рые говорят ему:
Если сон ты увидел зловещий — толпу
привидений, посланцев Гекаты ночной,—
то зови старуху-знахарку, соверши омовение в море и просиди
целый день на земле.
О, как погрязли в варварстве вы, эллины! —
из суеверия вы пачкаетесь глиной, валяетесь в нечистотах, празд¬
нуете субботу, падаете ниц, восседаете в непристойной позе, не¬
лепо кланяетесь. Праведными устами приказывали древние петь
кифаредам, видимо, для того, чтобы сохранить неизменным ста¬
ринный строй музыки; а мы полагаем, что непорочными и пра¬
ведными устами следует молить богов и не у жертвы исследовать
язык, чист ли он и не имеет ли пороков, а свой собственный не
грязнить и не выворачивать, не сквернить его диковинными име¬
нами и варварскими речениями, нарушая освященные древностию
правила богочестия. Остроумно сказал где-то комический поэт
о тех, кто отделывает свое ложе серебром и золотом:
Один лишь сон бесплатно дали боги нам—<
и тот себе в убыток ббращаешь ты.
591

То же самое сказать можно и про суеверного: «Во сне даруют
нам боги покой и забвение бедствий. Зачем же ты превращаешь
его в непрерывную, мучительную пытку? Ведь у несчастной ду¬
ши нет другого сна, где она могла бы найти убежище». По сло¬
вам Гераклита, для всех бодрствующих существует один, общий
мир, во сне же каждый устремляется в свой собственный. Но
для суеверного нет ни такого мира, который бы он разделял с
другими, ни такого, которым владел бы сам: даже бодрствуя, он
не способен здраво мыслить, даже во сне не находит покоя; рас¬
судок его спит, зато страх всегда бодрствует, и нет от него ни
спасения, ни избавления.
(4.) На Самосе боялись тирана Поликрата, в Коринфе — Пе-
риандра, но не страшны они были тем, кто переселился в город
свободный и народоуправляемый. Но куда бежать, куда скрыться
тому, кто власти богов боится как тирании, мрачной и беспощад¬
ной, где найти такую землю, такое море, куда бы эта власть не
простиралась? В какую часть мира сумеешь ты, злосчастный, за¬
биться и спрятаться, чтобы поверить, будто ты ускользнул от бо¬
га? Даже рабам, если они отчаялись дождаться свободы, закон
позволяет требовать, чтобы их продали другому, менее жестокому
господину, но суеверие сменить богов не позволяет, да и невозмож¬
но найти бога, которого не будет бояться тот, кто боится богов
родовых и отеческих, страшится спасающих и милостивых, дро¬
жит и трепещет перед теми, у кого мы просим богатства, изоби¬
лия, мира и согласия, прямого пути к наилучшим словам и поступ¬
кам. Сами же суеверные считают рабство несчастьем и говорят:
Для мужа и жены превратность тяжкая —
рабами стать хозяев привередливых.
Насколько же тяжелее быть рабами таких господ, от которых
нельзя ни скрыться, ни бежать, ни откупиться? Раб может ис¬
кать защиты у алтаря, для разбойников многие храмы служат
убежищем, кто спасается от врага, тот знает, что он в безопас¬
ности, если обхватит кумир или святыню; но суеверный пуще все¬
го страшится, трепещет и пугается того, на что надеется даже
тот, кто опасается самого худшего. Не выволакивай суеверного
из храма: уже там он несет свое наказание. Да что долго рас¬
суждать! «Для всех людей смерть — это конец жизни», но преде¬
ла суеверию не кладет даже она. Нет, оно простирает свои гра¬
ницы даже по ту сторону жизни, и страх для суеверного тянется
392

дольше, чем жизнь, ибо за смертью ему видятся бессмертные му¬
ки, и окончание забот ему мнится началом забот нескончаемых.
Отверзаются в некой глубине врата Аида, разливаются пылающие
реки и бурлящие потоки Стикса, сгущается мрак, кишащий при¬
видениями: здесь и зловещие призраки, испускающие жалобные
вопли, здесь судьи и палачи, здесь пещеры и пропасти, полные
неисчислимых казней. Таково злополучное суеверие: даже те му¬
чения, которых ему еще не пришлось испытать, оно уже перено¬
сит, мучительно ожидая их.
(5.) Безбожие всего этого лишено. Правда, пагубное неведение,
близорукость и слепота в вещах столь важных суть большое не¬
счастье души, ибо угасло как бы светлейшее, наиглавнейшее из
многих очей ее — знание божества. Зато волнений и страстей,
смятения и подавленности такой образ мыслей, как уже было ска¬
зано, за собою не влечет. Музыка, этот источник соразмерности и
гармонии, по словам Платона, дана от богов людям не ради
услаждения слуха, но для того, чтобы разладившееся круговраще¬
ние души, которое у человека, лишенного тонкости и изящества,
часто проявляется в виде распущенности и дерзости, восстанав¬
ливать и приводить в надлежащий порядок.
Но те, кого ЗеБС невзлюбил,—
сказал Пиндар,—
слыша глас Пиерид, беснуются,
свирепеют и злобствуют; говорят, что тигрицы от звуков тимпа¬
на безумеют и возбуждаются настолько, что под конец разрыва¬
ют себя на части. Значит, меньше зла тем, кто из-за глухоты или
тупоумия равнодушен и нечувствителен к музыке. Несчастен был
Тиресий, не видя своих детей и близких, но еще более несчаст¬
ны Атамант и Агава, которые, видя своих детей, приняли их за
львов и оленей. Да и Гераклу, когда он безумствовал, было бы
лучше не замечать и не чувствовать присутствия любимых сыно¬
вей, нежели обойтись с ними как со злейшими врагами.
(6.) Так что же? Не кажется ли тебе, что между безбожным
и суеверным различие состоит именно в этом? Те вовсе не видят
богов, эти видят, но искаженно; те не признают их существова¬
ния, эти в благодетеле видят страшилище, в отце — тирана, в за¬
щитнике — врага, в кротком и милосердном — свирепого и же¬
стокого. Больше того, поверив медникам, каменотесам и ваяте¬
лям, изображающим богов в человеческом облике, они поклоня¬
393

ются статуям, которые те воздвигают и разукрашивают, а мнение
философов и государственных мужей, утверждающих, что вели¬
чие божества неотделимо от доброты, великодушия, благосклон¬
ности и заботы, они презирают. И вот получается, что одни не
понимают и не замечают того, что для них благодетельно, другие
его страшатся и опасаются. Словом, безбожие — это нечувстви¬
тельность к божеству и незнание блага, а суеверие — чрезмерная
чувствительность, которая в благе видит только зло. Суеверные
боятся богов, и у них же ищут защиты, заискивают перед ними,
и их же хулят, молятся им, и на них же жалуются. Недолговечно
счастье человеческое. Только боги, как выразился Пиндар,
ни болезней, ни старости,
ни страданий не ведают,
избежав Ахеронта глухо ревущего,
а в делах человеческих удача так или иначе смешана с горем
и несчастьями.
(7.) Давай же посмотрим, как ведет себя безбожник, когда
с ним случается беда. Если он достаточно терпелив, то молча пе¬
реносит все, что ему выпало, находя себе поддержку и утешение
в чем-нибудь ином; а если это человек, не привыкший переносить
трудности, то он обрушивается с жалобами на судьбу и слепой
случай, вопит, что нет ни справедливости, ни промысла в делах
человеческих, но во всем только произвол, беспорядок и бессмыс¬
лица. Совсем иначе себя ведет суеверный: при малейшей непри¬
ятности он впадает в отчаяние, усугубляя свое горе еще более
тяжкими, нестерпимыми переживаниями, терзаясь от страха и
ужаса, боязни и подозрений, обливаясь слезами и причитая; при¬
том не людей, не судьбу, не стечение обстоятельств, не себя са¬
мого, но во всем он винит только божество. Именно отсюда, по
его словам, низвергается на него и обрушивается губительный
поток бедствий, а сам он не просто неудачник, но ненавистный
богам человек: боги его казнят и преследуют, и все эти кары, как
он подозревает, вполне им заслужены. Разболевшись и размышляя
о причинах болезни, безбожник припоминает свое чревоугодие,
пьянство и беспорядочный образ жизни, переутомление или пере¬
мену местности и климата. Потерпев неудачу в государственных
делах — впав в немилость у толпы или будучи оклеветан перед пра¬
вителем,— причину этого он ищет в себе самом и своих поступках:
Что упустил? Все ли сделал? И все ли довел до конца я?
394

Суеверный же любую болезнь или денежный убыток, смерть де¬
тей, поражения и неудачи на государственном поприще считает
карою свыше и приписывает гневу божества. Поэтому он не сме¬
ет искать у кого-нибудь помощи или выпутываться из беды само¬
му, принимать лечение и бороться с болезнью, чтобы не показа¬
лось, что он сопротивляется божеству, отвергая его наказание.
И вот больной не пускает к себе в дом врача, а горюющий запи¬
рает двери перед философом, несущим ему совет и утешение.
«Позволь уж,— говорит он,— понести мне наказание, мне, нечес¬
тивцу, над которым тяготеет проклятие, который ненавистен бо¬
гам и демонам». Человек, не верящий в богов, даже если он в
большом горе, через какое-то время утрет слезы, острижет воло¬
сы и снимет плащ. Но как подступиться к суеверному? Чем ему
помочь? Он сидит у дверей своего дома, одетый в рубище или
грязные лохмотья, а нередко нагишом катается по грязи, громко
вопя о своих проступках и прегрешениях: и ел он не то, и пил
он не то, и по той дороге ходил, где не велит божество. А если
дела его процветают и суеверие его мучит не так сильно, то он,
сидя дома, без конца приносит жертвы, окуривая все вокруг се¬
рой, а старухи, по выражению Биона, отовсюду «тащат и, словно
на гвоздь, вешают ему на шею все, что им подвернется под руку».
(8.) Рассказывают, что Тирибаз, когда персы пришли его
схватить, вытащил меч и, поскольку человек он был крепкий,
стал защищаться, но как только они закричали, уверяя, что хва¬
тают его по приказу царя, немедля бросил оружие и дал связать
себе руки. Разве не то же самое мы видим и здесь? Все прочие
люди сражаются с несчастьями и преодолевают трудности, из¬
мышляя любые уловки, чтобы избежать неприятностей; но суе¬
верный, не желая ничего слушать и сказав себе: «Все это, зло¬
получный, ты терпишь не случайно, но волею божества», заранее
оставил всякую надежду, махнул на себя рукой, избегая и оттал¬
кивая всех, кто хочет ему помочь. Даже незначительное зло суе¬
верие часто превращает в смертельное. Знаменитый некогда Ми-
дас каким-то сновидением, говорят, был так потрясен и подавлен,
что решил покончить с собою и выпил бычьей крови. Царь Мес-
сены Аристодем во время войны со Спартою под влиянием дур¬
ных знамений, испугавших гадателей — когда собаки завыли по-
волчьи и вокруг его очага проросла болотная трава,— отчаялся и
пал духом настолько, что заколол себя. Да, пожалуй, и Никию,
афинскому полководцу, куда лучше было бы избавиться от
305

суеверия по примеру Мидаса или Аристодема, нежели из страха
перед лунным затмением сидеть сложа руки, пока враги его окру¬
жали, а потом, после того как сорок тысяч человек было истреб¬
лено или захвачено живьем, попасть к ним в плен и бесславно
умереть. Не то страшно, что Земля иногда заслоняет собою Луну
и отбрасывает на нее тень, а то ужасно, что тьма суеверия, об¬
рушиваясь на человека, ослепляет и помрачает его рассудок
именно в тех обстоятельствах, когда он требуется больше всего.
Главк, взгляни: уже вздымает море черные валы
и клубится грозно туча над Гирейскою скалой,
предвещающая бурю.
Желая этой бури избежать, кормчий молится и призывает богов
Спасителей, но, молясь, он тем не менее вытаскивает кормовое
весло, пригибает к палубе мачту и,
свернув широкий нарус, прочь бежит стихии грозной.
Гесиод советует земледельцу перед началом сева и пахоты, взяв¬
шись за рукоять плуга, страстно взмолиться «к подземному Зевсу
и к чистой Деметре»; и у Гомера Аякс, готовясь к поединку
с Гектором, велит эллинам молить за него богов и, пока они
молятся, облачается в доспехи. Агамемнон, приказавши воинам,
чтобы
каждый копье заострил и к бою свой щит изготовил,
тоже обращается с мольбою к Зевсу:
Дай мне низвергнуть во прах и разрушить чертоги Приама.
Ведь бог — это надежда для храброго, а не оправдание для тру¬
сливого. Между тем иудеи во время субботы сидят, сложа руки,
в грязных одеждах, и пока враг, приставив лестницы, штурмует
их стены, не шелохнутся, не двинутся с места, опутанные суеве¬
рием, точно сетью.
(9.) Таков суеверный, когда случаются с ним неприятности
или находится он, что называется, на волосок от гибели, но и
в более приятных обстоятельствах он держится ничуть не лучше
безбожника. Ничто так не радует людей, как праздники, жерт-
венные пиршества, посвящения в таинства и мистерии, вознесение
молитв и поклонение богам. Взгляни в это время на безбожника,
и увидишь, что он над этим смеется безумным, сардоническим
396

смехом или изредка спокойным тоном замечает своим близким,
что только самонадеянные сумасброды могут думать, что угожда¬
ют этим богу; но никакого другого зла ты в безбожнике не най¬
дешь. А суеверный и хотел бы, да не может ни радоваться, ни
веселиться:
весь город полон воскурений жертвенных,
и нет конца молитвам и стенаниям
суеверного. Увенчав себе голову и начиная жертвоприношение,
он бледнеет от страха, молитву произносит дрожащим голосом,
благовоние воскуряет трясущимися руками — словом, изобличает
всю глупость Пифагора, болтавшего, будто, «приближаясь к бо¬
гам, мы становимся совершенными»: именно тогда хуже всего
чувствует себя суеверный, и к храмам, к святилищам богов он
приближается точно к медвежьим берлогам, змеиным гнездам
или логовам морских чудищ.
(10.) Потому и удивляюсь я тем, кто безбожников называет
нечестивцами, а суеверных — нет. В самом деле: Анаксагора об¬
винили в нечестии и привлекли к суду за то, что солнце он на¬
звал камнем, но киммерийцев никто еще не назвал нечестивцами,
хотя солнца, по их мнению, вовсе не существует. Ты утвержда¬
ешь, что отрицающий богов кощунствует? Но разве не в большее
кощунство впадает тот, кто признает их такими, каковыми счи¬
тают их суеверные? Да я предпочел бы, чтоб люди говорили, что
Плутарха вовсе нет и никогда не было, чем говорили бы, что
Плутарх человек непостоянный, легкомысленный, раздражитель¬
ный и вспыльчивый, мелочно мстительный, злопамятный — сло¬
вом, такой, что если обойдешь его приглашением на обед, если
за недостатком времени не явишься к нему в гости или не за¬
говоришь с ним при встрече, то он тебя начнет со света сживать:
или поймает и забьет до смерти твоего раба, или выпустит тебе
на поля скотину и потравит весь урожай. Когда Тимофей, высту¬
пая в Афинах с хвалебной песнью Артемиде, назвал ее «исступ¬
ленной, неистовой, бешеной, яростной», сидевший среди зрителей
мелический поэт Кинесий выкрикнул: «Тебе бы дочь такую!»
А ведь суеверные об Артемиде думают еще и не такое: «Иль ро¬
женицу ты только что мучила, иль удавиться кого-то заставила,
или явилась от трупа нечистою, или с распутия, кровью запятна¬
на и злодеянием душегубительным». Ничуть не лучше их пред¬
ставления об Аполлоне, Гере и Афродите: этих богов они тоже
397

страшатся и опасаются. Что кощунственного в словах Ниобы о
Латоне по сравнению с тем, что внушило глупцам суеверие: буд¬
то оскорбленная богиня отняла у несчастной женщины, поразив
своими стрелами,
шесть младых сыновей и шесть дочерей расцветавших,-^
настолько она была неумолима и жестока! Да если бы и в самом
деле богиня гневалась, ненавидела порок и болезненно восприни¬
мала оскорбления, если бы не смех, а ярость вызывали в ней
людская глупость и невежество, то эту ярость она обратила бы
на тех, кто лжет, приписывая ей такую кровожадность и мсти¬
тельность в своих сочинениях или просто в разговорах. Даже Ге¬
кубу мы упрекаем в звериной, варварской жестокости, когда она
говорит:
О, как мне хотелось бы печень
рвать ему прямо зубами! —
а вот суеверные считают, что всякому, кто съест кильку или
салаку, Сирийская богиня изъедает голени, покрывает язвами
тело, иссушает печень.
(11.) Итак, если нечестиво хулить богов, то неужели благо¬
честиво считать их дурными? Не правильнее ли сказать, что
именно убеждения богохульствующего делают непристойными ре¬
чи его? За то и не любим мы злословие, что оно свидетельствует
о неприязни к нам, и тех, кто дурно о нас говорит, мы считаем
своими врагами, как и тех, кто дурно о нас думает. Ты сам ви¬
дишь, что суеверные думают о богах, считая их непостоянными,
вероломными, переменчивыми, мстительными, жестокими, мелоч¬
ными, а из этого неопровержимо следует, что богов суеверный
ненавидит и боится. Да и может ли быть иначе, если он думает,
что по их вине произошли и будут происходить наихудшие его
беды и несчастья? Но если богов он ненавидит и боится, значит,
он им враг, и вовсе не удивительно, если, опасаясь их, он им по¬
клоняется, приносит жертвы, посещает храмы: тиранам тоже воз¬
дают почести, ставят золотые статуи, но втихомолку их ненави¬
дят и осуждают, «головою качая». Гермолай прислуживал Алек¬
сандру, Павсаний охранял жизнь Филиппа, Херей — жизнь Гая,
но каждый из них, сопровождая всюду своего повелителя, повто¬
рял про себя:
Ты мне заплатишь за все, едва лишь возможность предстанет!
508

Безбожник всего лишь полагает, что богов нет, а суеверный
страстно желает, чтобы их не было, и верит он в них против во¬
ли, потому что боится не верить. Словно Тантал из-под нависшей
над ним скалы, суеверный, угнетаемый и мучимый страхом, хотел
бы выскользнуть из-под своих убеждений, и образ мыслей без¬
божника он перенял бы с радостью и ликованием, как долгождан¬
ную свободу, а пока что безбожник с суеверием ничего общего
не имеет, зато суеверный по своим наклонностям — тот же без¬
божник, только ему не хватает смелости думать о богах то, что
он хочет.
(12.) Мало того, безбожие не дает ни малейшего повода
к суеверию, зато суеверие способствует возникновению безбожия
и, порождая его, снабжает оправданием, правда ложным и обман¬
ным, но не лишенным убедительности. Не потому люди пришли
к отрицанию богов, что им не понравилось что-то в небесах, не
потому, что усмотрели неупорядоченность или нестройность в рас¬
положении звезд, в чередовании времен года, в круговращении
луны и движении солнца вокруг земли, этой «созидательницы дня
и ночи», в выкармливании детенышей животных или произраста¬
нии плодов. Именно суеверие с его нелепыми заботами и страстя¬
ми, его словечки и телодвижения, колдовство и волхвование, по
кругу беготня и тимпанов громыхание, нечистые очищения и
грязные омовения, вместо жертв изуверские истязания, вместо
обрядов чудовищные глумления,— вот что позволяет некоторым
говорить, что лучше пусть вовсе не будет богов, если все это им
нравится, если от этого они получают удовольствие, если они на¬
столько злобны, ничтожны и мелочны.
(13.) Не лучше ли было бы пресловутым галатам и скифам
вовсе не знать о богах, не имея о них ни малейшего представ¬
ления, чем полагать, что они существуют и радуются крови за¬
каляемых людей, что для них это наилучший жертвенный обряд
и самое приятное священнодействие? Не полезней ли было бы
карфагенянам, взяв себе законодателем Крития или Диагора, по¬
становить, что не существует ни богов, ни демонов, чем прино¬
сить такие жертвы, какие они приносили Крону? Не по неведе¬
нию, как говорит Эмпедокл, осуждая ритуальное умерщвление
животных,
В облике жертвы нередко пронзает собственноручно
сына отец и при этом, безумец, возносит молитвы,
399

но сознательно и намеренно они приносили в жертву своих соб¬
ственных детей, а те, у кого детей для заклания не было, поку¬
пали их, словно птенцов или ягнят, у бедняков, и мать ребенка
хладнокровно стояла рядом, не издавая ни единого стона, а если
даже рыдала и плакала, то вызывала этим только презрение, ди¬
тя же ее все равно приносили в жертву, и больше того — все про¬
странство перед идолом наполняли звуками флейт и грохотом
тимпанов, чтобы заглушить вопли и рыдания. А если бы властво¬
вали над нами, свергнув богов, скажем, Тифоны или Гиганты,
какие бы им были приятны жертвы, каких бы они требовали об¬
рядов? Аместрида, жена Ксеркса, живьем закопала в землю две¬
надцать человек как приношение Аиду, тому самому, который,
по словам Платона, человеколюбив, мудр и богат, который само
имя «Аид» получил оттого, что души пленяет и удерживает при
себе искусством убеждения и силою слова. А физик Ксенофан,
видя, как египтяне во время празднеств ударяют себя в грудь, жа¬
лобно причитая, справедливо заметил им: «Если это боги, не оп¬
лакивайте их, а если это люди — не поклоняйтесь им».
(14.) Нет, ни одна болезнь не порождает такого множества
заблуждений и волнений, противоречивых и запутанных взгля¬
дов, как болезнь суеверия. А потому ее следует остерегаться, но
не так, как остерегаются нападения разбойников или хищных зве¬
рей, не бежать от нее без оглядки, сломя голову, как от пожара,
чтобы не угодить в непроходимые дебри болот и трясин. Ведь
именно так иные, спасаясь от суеверия, впадают в упорное, не¬
излечимое безбожие, проскочив мимо лежащего посередине бла¬
гочестия.

О ДОБЛЕСТЯХ ЖЕНЩИН
В том, что касается женской добродетели, Клея, я не согласен
с Фукидидом: ведь, по его суждению, наилучшая из женщин —
та, о которой меньше всего говорят чужие, безразлично, в пори¬
цание или в похвалу. Иными словами, он полагает, что имя чест¬
ной женщины, как и она сама, должно таиться под замком и на
люди не выходить. Но мне кажется более тонкой мысль Горгия,
предписавшего, чтобы женщину знали многие, однако же не в ли¬
цо, но будучи наслышаны о ее добронравии. Прекрасным пред¬
ставляется мне и тот римский закон, по которому и женщинам
наравне с мужчинами назначено после смерти похвальное слово
в меру их заслуг. Вот причина, по которой вскоре после кончин.л
достойнейшей Леонтиды мы вели с тобою немало бесед, причаст¬
ных философскому утешению. Так и пыне, исполняя твое поже¬
лание, я записал для тебя то, что осталось привести в подтвер¬
ждение единства и тождественности мужской и женской доброде¬
тели, пользуясь при этом историей.
Я не отделывал своего сочинения так, чтобы оно льстило
слуху; и все же, коль скоро в самой природе моих примеров
404

заложено свойство не только убеждать, но и доставлять удовольст¬
вие, мое рассуждение не оттолкнет помощи, предлагаемой преле¬
стью рассказов, и не убоится
На помощь Музам сладостных Харит призвать,
Прекраснейшим союзом сочетать богинь,
как говорит Еврипид, хотя прежде всего оно будет взывать о до¬
верии к той части души, где обитает любовь к нравственно-пре¬
красному. Скажи, если бы мы выдвигали положение, что мужчины
и женщины в равной степени владеют искусством живописи, и в ка¬
честве доказательства представили бы выполненные женщинами
картины, которые не уступали бы по достоинству Апеллесовым,
Зевксидовым, Никомаховым,— упрекнул бы нас кто-нибудь в том,
что мы скорее воздействуем на чувство, нежели на разум? Не
думаю. Ну, а если бы мы в доказательство того, что поэтический
или пророческий дар не является одним для мужчин, другим для
женщин, но один и тот же и у тех и у других, сравнили бы
с песнями Анакреонта — песни Сапфо, а с бакидовыми прорица¬
ниями — сивиллины, смог бы кто-нибудь по справедливости бро¬
сить нашему способу доказывать упрек в том, что он вкрадыва¬
ется в доверие слушателя своей приятностью и завлекатель¬
ностью? Нет, этого нельзя было бы сказать. Так и для того,
чтобы исследовать сходство и различие женской и мужской до¬
бродетели, не найти лучшего средства, нежели сопоставлять
с жизнью и деяниями одних — жизнь и деяния других, как срав¬
нивают творения большого мастерства, и рассмотреть, одинако¬
вый ли облик и черты имело стремление к великим делам —
у Семирамиды и Сесостриса, проворство ума — у Танаквили и
царя Сервия, душевное величие — у Порции и Брута, у Тимоклеи
и Пелопида; при этом мы должны смотреть на сходство и силу
их доблести в самом существенном. Что же касается до иных,
малозначительных различий, вроде тех, какие наблюдаются меж¬
ду оттенками кожи, то они от природы присущи добродетелям
разных людей, завися от их нравов, телосложения, пищи и об¬
раза жизни. Так, по-своему отважен Ахилл, по-своему — Аянт;
Одиссеева рассудительность не похожа на Несторову, не на один
и тот же лад справедливы Катон и Агесилай, и Зйрена в супруже¬
ской любви не повторяла Алкестиду, а Корнелия в душевном вели¬
чии — Олимпиаду. Однако ведь это не причина для того, чтобы при¬
знавать множество отличных друг от друга видов отваги, рассуди¬
402

тельности и справедливости, коль скоро частные различия не отнима¬
ют ни у одной из этих добродетелей присущего ей наименования.
Вещи избитые, которые, как я полагаю, достаточно знакомы
тебе по достойным доверия сочинениям, я на этот раз опущу,
выбирая лишь то, что заслуживает изложения, но ускользнуло от
внимания тех наших предшественников, чьи рассказы пользу¬
ются всеобщей известностью. Поскольку же много таких дел,
о которых стоит сказать, совершено женщинами сообща, а мно¬
го — поодиночке, то уместно будет для начала вкратце изложить
совместные подвиги.
АРГИВЯНКИ
Никакому другому подвигу, совершенному женщинами сообща,
не уступит та борьба за родной город с Клеоменом, которую ве¬
ли аргивянки по почину поэтессы Телесиллы. Об этой последней
сообщают, что она родом была знатна, но телом болезненна: по¬
слали вопросить бога о ее исцелении, и прорицание повелело ей
служить Музам. Она повиновалась божеству и занялась песнями
и созвучиями; вскоре она избавилась от недуга и снискала своим
искусством восхищение со стороны женщин Аргоса.
Когда спартанский царь Клеомен, перебив множество арги¬
вян (но уж, конечно, не семь тысяч семьсот семьдесят семь чело¬
век, как передают иные), пошел на город, единый порыв и свыше
внушенная отвага побудили женщин, которые по возрасту были
в расцвете сил, сразиться с врагами за отчизну. Под началом Те¬
лесиллы они взялись за оружие и заняли посты на стенах, окру¬
жив город как бы венком, врагам на изумление. И вот они отра¬
зили Клеомена, уложив немало из его воинов. Второго царя,
Демарата, который, по словам Сократа, ворвался в город и засел
в Памфилиаке, они выбили оттуда. Когда город был таким об
разом спасен, павших в битве женщин они схоронили у Аргос¬
ской дороги, а спасшимся было позволено в воспоминание об их
подвиге воздвигнуть святилище Эниалия. Что касается самой бит¬
вы, то она происходила по одним сведениям — седьмого числа,
по другим — в новолуние месяца, который теперь является чет¬
вертым и который в старину назывался у аргивян гермеем.
В этот день они и поныне совершают «Обидные» празднества:
женщины надевают мужские хитоны и хламиды, а мужчины —
женские пеплосы и покрывала.
403

Недостачу мужчин аргивяне восполнили не за счет рабов, как
рассказывает Геродот, но приняли в граждане лучших из числа
неполноправных поселенцев и выдали за них женщин. А те, как
оказалось, ни во что не ставили своих мужей и смотрели на них
сверху вниз, как на слабейших. Поэтому был установлен з$кон,
по которому замужняя женщина должна была нацеплять бороду,
ложась почивать с мужем.
ПЕРСИДСКИЕ ЖЕНЩИНЫ
Когда Кир поднял персов против царя Астиага и мидян, он
проиграл сражение. Персы бежали в город; и вот, когда враги
уже готовы были ворваться вместе с ними, навстречу им из го¬
родских ворот вышли женщины и, задрав подолы, принялись кри¬
чать: «Куда вы бежите, негоднейшие из людей? Туда-то вам уже
не укрыться, откуда вы явились на свет!» Персы были пристыже¬
ны и этим зрелищем, и криками; обругав самих себя, они повер¬
нулись, возобновили сражение и обратили врагов в бегство.
В память об этом, по почину Кира, был установлен закон,
чтобы всякий раз, как в этот город будет вступать царь, каждой
женщине выдавать по золотому. При этом рассказывают про Оха,
что он, в придачу ко всем своим порокам и самый жадный из
царей, всю жизнь объезжал этот город стороной и ни разу в
него не входил, чтобы лишить-таки женщин их подарка. Но Алек¬
сандр вступал в город дважды и беременных женщин при этом
одаривал вдвойне,
МИККА И МЕГИСТО
Аристотим, сев в Элиде тираном, оставался в силе по милости
царя Антигона. Не для добрых и пристойных дел пользовался он
своей властью. И сам он имел нрав зверский, и к тому же заис¬
кивал из трусости перед варварским сбродом — стражами своей
власти и жизни. Много дерзких и кровавых насилий над гражда¬
нами ой спускал им с рук.
Такого рода беда постигла и Филодема. У него была краса¬
вица дочь, по имени Микка; и вот некий предводитель наемни¬
ков— звали его Левкий,— влекомый скорее наглостью, нежели
404

любовью, возымел намерение овладеть ею. Он послал за ней и
велел прийти к нему. Родители, понимая безвыходность положе¬
ния, посоветовали ей идти. Но дитя их, девушка благородная ро¬
дом и душою, стала умолять отца, обнимая его и припадая к его
стопам, чтобы он лучше согласился на ее смерть, нежели на столь
позорное и беззаконное насилие над ее девственностью.
Проходит время; Левкий, обуреваемый похотью и вином, сам
в ярости встал и ушел с попойки. Придя и увидев Микку, поло¬
жившую голову на колени отцу, он велел ей идти с ним. Она не
хотела этого делать — он сорвал с нее хитон и бичевал нагую.
Она молча переносила страдания; отец и мать, ничего не добив¬
шись мольбами и слезами, призывали богов и людей в свидетели
того, что над ними совершается дело страшное и беззаконное.
Варвар же, окончательно обезумев от бешенства и вина, закалы¬
вает девушку, припавшую лицом к груди отца!
Тирана такие вещи нимало не трогали. Много народу он каз¬
нил, еще больше отправил в изгнание; как передают, восемьсот
изгнанников бежали к ртолийцам и молили, чтобы им помогли
увести из-под власти тирана жен и детей, находившихся еще
в младенческом возрасте. Немного времени спустя Аристотим сам
объявил через глашатая разрешение женам изгнанников отпра¬
виться к мужьям, взяв с собою сколько захотят из приданого.
Когда он узнал, что все они приняли указ с радостью,— а имен¬
но, желающих оказалось свыше шестисот,— он приказал идти
всем вместе в назначенный день, якобы ради их безопасности.
Когда этот день наступил, женщины собрались у ворот, уложив
пожитки и взяв детей, кто на руках, кто на телегах, и поджида¬
ли друг друга. Внезапно появилось множество людей тирана;
еще издали они кричали, чтобы те стояли на месте. Приблизив¬
шись, они велели женщинам идти назад, а повозки и телеги по¬
вернули, направили на женщин и без всякой жалости погнали
через толпу. Они не давали женщинам ни идти, ни стоять, ни
спасать младенцев — а те погибали, или выпадая из телег, или
попадая под колеса. Наемники гнали женщин, как стадо овец,
окриками и бичами, валили их друг на друга, пока не загнали
всех в темницу. Их добро было отдано в казну Аристотима.
Это вызвало негодование элейцев. Посвятившие себя Дионису
женщины, которых называют «Шестнадцать», взяв масличные
ветви и повязки божества, вышли на площадь навстречу Аристо-
тиму и, когда копьеносцы почтительно расступились, вначале
405

стояли в молчании, по обряду простирая священные ветви. Когда
же выяснилось, что они просят и заступаются за тех самых жен¬
щин, тиран, в ярости выбранив копьеносцев за то, что они до¬
пустили жриц подойти к нему, заставил пинками и ударами
разогнать их с площади; на каждую он наложил пеню в два
таланта.
Когда это произошло, в самом городе начал готовить заговор
против тирана Гелланик, человек уже старый и потерявший двух
своих сыновей; поэтому тиран не обращал на него внимания,
считая бессильным. Изгнанники же из Этолии перешли в Элиду,
захватили там местность Эмимону, удобный оплот для ведения
военных действий, и принимали толпами сбегавшихся к ним граж¬
дан Элиды.
Устрашенный этим, Аристотим пришел к узницам и, пред¬
почтя действовать угрозами, нежели ласкою, приказал написать
мужьям, чтобы они ушли из страны. В противном случае он при¬
грозил всех перерезать, подвергнув истязаниям и убив еще при
их жизни их детей. И вот, пока он в течение долгого времени
стоял перед ними и требовал ответа, сделают ли они что-нибудь
из приказанного, все они ничего ему не отвечали, но молча пе¬
реглядывались между собою и кивали друг другу в знак того,
что нимало не боятся и не устрашены угрозою. А Мегисто, су¬
пруга Тимолеонта, из-за своего мужа и благодаря собственной
доблести пользовавшаяся авторитетом руководительницы, не соч¬
ла должным встать перед ним и другим не разрешила — сидя от¬
вечала она ему: «Будь ты человек разумный, ты не вел бы
о мужчинах переговоров с их женами, но послал бы вестника
к ним самим, имеющим над нами власть, да придумал бы речь
получше той, которой ты обманул нас. Если же ты отчаялся
сам убедить их и потому намерен их опутать с нашей помощью,—
не надейся, что мы снова дадимся в обман; ими же да не овла¬
деет такое безумие, чтобы они из жалости к малым детям и
женам предали свободу отчизны! Не такая уж беда для них по¬
терять нас,— нас, которых они и так лишены,— но сколь вели¬
ким благом было бы избавить сограждан от твоей свирепости и
наглости!»
Когда Мегисто молвила это, Аристотим, не владея собой, ве¬
лел привести ее ребенка, чтобы убить на глазах у матери. Когда
стражи разыскивали его между другими детьми, резвившимися и
боровшимися друг с другом, мать позвала его по имени и крик¬
406

нула: «Иди сюда, дитя мое, и избавься от горькой тирании преж¬
де, чем ты научился чувствовать и понимать! Мне горше было
бы увидеть твое незаслуженное рабство, нежели смерть». Аристо-
тим извлек меч и в бешенстве бросился уже на нее самое. Однако
один из его приближенных, по имени Килон, пользовавшийся его
доверием, но на деле ненавидевший его и бывший в заговоре
с Геллаником, воспротивился и удержал его, упрашивая и угова¬
ривая, что это было бы неблагородно, по-женски и недостойно-де
его власти и опытности. Так он с трудом привел Аристотима
в разум, и тот ушел.
Тирану было великое знамение. Был полдень, он почивал
с женой; готовили пир; вдруг в небе показался орел, который
кружил над дворцом, а затем, словно с разумным намерением,
выпустил из лап изрядной величины камень на ту часть крыши,
где была спальня и где как раз лежал Аристотим. Одновременно
и сверху раздался сильный грохот, и на улице закричали те, кто
видел птицу. Тиран был поражен шумом; узнав, что случилось,
он призвал предсказателя, услугами которого всегда пользовался
на агоре, и в смятении расспрашивал его о значении знамения;
а тот его обнадеживал, говоря, что это-де Зевс его ободряет и
приходит к нему на помощь. Тем же из граждан, кому он дове¬
рял, он возвестил, что уже не сегодня-завтра падет на голову ти¬
рана нависшая над ним кара.
Поэтому и товарищи Гелланика решили не медлить, но высту¬
пать на следующий же день. В ту ночь Гелланику приснилось,
будто один из его умерших сыновей предстал перед ним со сло¬
вами: «Что ты спишь, отец? ЗавтРа должно тебе стать главой
граждан!» Ободренный сновидением, Гелл аник обнадеживал това¬
рищей. Аристотим же, услышав, что Кратер выступил ему на по¬
мощь с большими силами и стал лагерем в Олимпии, проникся
такой уверенностью в своем положении, что без копьеносцев вы¬
шел на площадь в сопровождении Килона. И вот, когда Гелланик
увидел представившийся случай, он не стал давать условленного
знака к началу действий, но закричал громким голосом, прости¬
рая руки: «Что вы медлите, храбрые мужи? Прекрасная сцена
в самой средине отчизны предложена нашей борьбе!»
И вот первым Килон, выхватив меч, поражает одного из сви¬
ты Аристотима; когда же налетели с обеих сторон Фрасибул и
Лампид, Аристотим бежал в святилище Зевса. Загов°РЩики уби-
ли его там, выставили труп на площади и призвали народ к
407

свободе. Ненамного опередили они своих жен: те тотчас же при¬
бежали с криками ликования и, окружив мужей, стали их увен¬
чивать.
Затем толпа ринулась на дворец тирана. Его жена заперлась
в спальне и удавилась. Было у него еще две дочери, незамужние,
очень красивые и по возрасту на выданье. Ворвавшиеся схватили
их и потащили из дворца, намереваясь предать смерти, но спер¬
ва подвергнуть истязаниям и надругательствам. Однако попавшая¬
ся им навстречу с другими женщинами Мегисто возопила, что
они творят ужасное дело, если, считая себя свободным народом,
отваживаются на такие же гнусности, что и тиран. Почтение к
откровенности и слезам этой женщины пристыдило многих; было
решено отказаться от насилий и разрешить девушкам самим
умертвить себя.
Их повели обратно в дом и приказали немедленно приступить
к самоубийству. Старшая сестра, Миро, развязав пояс и затянув
петлю, обнимала сестру и увещевала ее следить со вниманием и
делать то, что на ее глазах сделает она сама. «Пусть мы окончим
нашу жизнь,— молвила она,— но без унижений и бесчестия!»
Когда же младшая стала просить, чтобы та дозволила ей умереть
первой, и сама взялась за пояс, Миро ответила: «Я еще никогда
не отказывала тебе ни в одной твоей просьбе; прими же и этот
подарок, а я подожду и снесу то, что тяжелее смерти,— видеть,
как ты, милая сестра моя, умираешь первой». Затем она сама
научила сестру, как накинуть петлю на шею; когда она увидела,
что та мертва, она сама вынула ее из петли и накрыла. Позабо¬
титься о ней самой и не допустить, чтобы ее тело бросили непри¬
стойным образом, она попросила Мегисто.
Поэтому не нашлось среди присутствовавших такого жестоко¬
сердного человека или такого ненавистника тиранов, который не
прослезился бы и не пожалел этих благородных девушек.
КАММА
Жили некогда в Галатии Синат и Синорикс, первые по могу¬
ществу из тетрархов и по происхождению родня друг другу.
У Сината была жена, вступившая в брак девой, по имени Камма,
привлекавшая взгляды цветущей красотой своего тела, но еще
большее восхищение вызывавшая своей добродетелью. Она отли¬
408

чалась не только целомудрием и любовью к супругу, но также
умом и душевным величием, и ее необычайно любили подданные
за ее благожелательность и доброту. Еще большую славу принес¬
ло ей то, что она была жрицей Артемиды, которую га латы чтят
превыше всего, и ее постоянно видели при шествиях и жертво¬
приношениях в великолепном облачении.
И вот Синорикс воспылал к ней страстью. Убедившись в не¬
возможности овладеть ею обольщением или насилием при жизни
мужа, он совершил страшное дело — обманом убил Сината и не¬
много времени спустя посватался к Камме. Она теперь проводила
дни в храме и сносила свое горе без слабодушных жалоб, сохра¬
няя ясность рассудка и поджидая возможности отомстить Сино-
риксу. А тот не прекращал своих неотвязных просьб, и речь его
была не совсем лишена внешней благопристойности. Он говорил,
что-де во всем прочем превосходит Сината, убил же его из любви
к Камме, а не по какой нибудь иной, низкой причине. И что ж! —
Уже вначале ее отказы были не слишком суровыми, затем она,
казалось, начала мало-помалу смягчаться; и то сказать, ее роди¬
чи и друзья, всячески угождавшие Синориксу, первому по могу¬
ществу человеку, упрашивали и принуждали ее к этому. На¬
конец она дала согласие и пригласила его к себе, дабы со¬
гласие на брак и клятвы верности даны были перед лицом
богини.
Когда он пришел, она ласково встретила его и подвела к ал¬
тарю, затем совершила возлияние из фиала, а оставшееся отпила
сама и предложила отпить ему. То был отравленный медовый на¬
питок. Когда она увидела, что он выпил, она испустила громкий
вопль ликования, поверглась на колени перед богиней и молвила:
«Тебя зову я в свидетели, о многочтимое божество, что единст¬
венно ради этого дня я осталась жить после гибели Сината,
столько времени ничего доброго в жизни своей не видя, кроме
надежды на мщение. Добившись его, я ухожу к моему супругу.
А тебе, гнуснейший из людей, пусть твои близкие готовят могилу
взамен брака и свадьбы!»
Когда га лат услышал эти слова и в тот же миг почувствовал,
как яд начал действовать и разливаться по телу, он сел в повоз¬
ку, чтобы вылечить себя тряской. Однако вскоре же он вышел
и пересел в носилки, а вечером умер. Камма прожила еще до ут¬
ра; узнав, что с ним покончено, она умерла со светлой и радост¬
ной душой.
409

ТИМОКЛЕЯ
Фиванец Феаген, в делах государственных разделявший об¬
раз мыслей Эпаминонда, Пелопида и других лучших людей своей
отчизны, пал при Херонее, где свершалась общая судьба всей
Эллады. Он был убит после того, как уже одолел было врага и
преследовал тех, кто с ним бился. Ведь это именно он, когда враг
вскричал: «Да до каких же пор ты будешь меня гнать?», отве¬
чал: «До самой Македонии!» Погибнув, он оставил сестру, кото¬
рая доказала, что это природная доблесть их семейства сделала
его таким славным и великим. Самой же ей довелось вкусить
благой плод своей доблести, что облегчило для нее бремя ее доли
в общественных бедствиях.
Когда Александр овладел Фивами, воины грабили город, и
каждый брал, что попадет под руку. Случилось так, что дом Ти¬
моклеи захватил не порядочный и не сдержанный человек, но раз¬
нузданный насильник: он командовал каким-то фракийским от¬
рядом и был тезкой царя, ни в чем пе будучи с ним сходным.
Без всякого уважения к происхождению и к честной жизни этой
женщины он после ужина, напившись пьян, принудил ее прове¬
сти с ним ночь. Но и этого ему не было достаточно: он еще при¬
нялся требовать у нее золото и серебро, если она кое-что при¬
прятала. При этом он то угрожал, то обещал жить с ней всегда
как с женой.
Она ухватилась за предлог, который он же давал ей, и отве¬
тила: «О, если бы мне умереть, не дожив до этой ночи! Тогда я,
все потеряв, хоть тело свое уберегла бы от бесчестия. Но раз
уж это свершилось, раз мне остается только видеть в тебе богом
данного мне заступника, господина и мужа,— я не лишу тебя того,
что тебе принадлежит. Ведь я вижу, что и мне самой суждено
быть тем, чем ты пожелаешь. Были у меня женские украшения
и серебряные сосуды, было и золота немного и монет. Когда бра¬
ли город, я велела служанкам все собрать и побросала, или ско¬
рее сложила на хранение, в колодец, в котором нет воды и кото¬
рый мало кому известен; он сверху накрыт, и его со всех сторон
окружает густая роща. Бери все, и тебе пусть это будет на
счастье! Для меня же это послужит перед тобой доказательством
того, что семья наша была богатой и знатной».
Когда македонянин это услыхал, он не стал ждать и дня, но
незамедлительно пошел на то место, куда повела его Тимоклея;
440

велев даже запереть сад, чтобы никто ничего не проведал, он
в хитоне спустился в колодец. Вела же его грозная Клото-От-
мстительница в образе Тимоклеи, стоявшей над ним. Когда она
услышала, что его голос доносится со дна, она сама стала сбра¬
сывать на него камень за камнем; много, и пребольших, навали¬
вали и служанки, пока не прикончили и не завалили его.
Когда македоняне узнали об этом и извлекли труп, то, по¬
скольку было уже объявлено о запрещении убивать фиванцев, ее
схватили, повели к царю и рассказали ему, на что она дерзнула.
Александр, приметив в ней по невозмутимости лица и спокойст¬
вию походки нечто, свидетельствующее о достоинстве и благород¬
стве, прежде всего спросил ее, что она за женщина. Она отвечала
с полным самообладанием и бесстрашием: «Братом моим был
Феаген; он пал при Херонее, сражаясь с вами как полководец
и воин за свободу Эллады, за то, чтобы нам не приходилось
терпеть таких бед. Ныне, когда я претерпела недостойное моего
рода унижение, я готова принять смерть. Нисколько не лучше
было бы для меня, оставшись в живых, испытать, быть может,
другую подобную ночь, если ты этому не воспрепятствуешь!»
Наиболее благородные сердцем люди из числа присутствовав¬
ших прослезились, Александр же не стал выражать жалости к
ней,— нет, он счел ее выше этого и восхищался ее доблестью
и произнесенной ею речью, в которой она так смело обвиняла его.
Начальникам он повелел позаботиться и принять меры, дабы не
было вторично нанесено подобное оскорбление славной семье,
а Тимоклею отпустил — ее самое и всех ее родичей, сколько их
ни оказалось.

О СУДЬБЕ И ДОБЛЕСТИ АЛЕКСАНДРА
речь первая:
...Такова речь Судьбы, утверждающей, что ей, и только ей,
обязан Александр своими деяниями. На это притязание необхо¬
димо возразить в защиту философии, а еще более — самого
Александра, для которого будет оскорбительно, если мы сочтем,
что его власть досталась ему как подарок Судьбы: в действи¬
тельности он приобрел ее ценой кровопролитных войн и ран,
сменяющих одна другую,
сколько ночей проводил оп бессонных,
сколько дней кровавых на сечах жестоких окончил,
покоряя не знавшие поражений войска, бесчисленные племена,
неприступные реки, непроходимые скалы, сопутствуемый прозор¬
ливостью, мужеством, выносливостью, здравым суждением.
2.	Думаю, что он сам так сказал бы Судьбе, приписывающей
себе его подвиги: «Не порочь мою доблесть и не присваивай от¬
нятую у меня славу. Твоим созданием был Дарий, которого ты
сделала из раба и царского гонца властителем персов; или Сар-
данапал, которого ты увенчала царской диадемой, когда он ткал
412

порфиру. А я, одержав победу при Арбелах, дошел до Суз, и
Киликия раскрыла передо мной во всю ширь Египет, Киликию
же — Гранин, который я перешел, переступив через трупы Мит-
ридата и Спитридата. Красуйся и величайся перед царями, не про¬
ливавшими своей крови, не знавшими ран: вот кто тебе обязан
своей благоуспешностью — Охи и Артаксерксы, которых ты от
самого их рождения возвела на трон Кира. А мое тело носит
много следов Судьбы не содействующей, а враждебной. Прежде
всего в Иллирии я получил удар камнем в голову и булавой в
шею; потом при Гранине был ранен варварским кинжалом в го¬
лову, а под Иссом — мечом в бедро; при осаде Газы мне в ло¬
дыжку попала стрела и на плечо свалилась тяжелая глыба; у ма-
ракандийцев вражеская стрела повредила мне берцовую кость; за
Этим последовали ранения, которым я подвергся в Индии: в обла¬
сти аспасийцев — стрелой в плечо, у гандридов — в ногу; у мал-
лийцев стрела вонзилась мне в грудь и оставила в ране желез¬
ный наконечник; там же мне нанесли удар булавой по шее,
когда сломались лестницы, приставленные к стенам, и Судьба
послала мне такую милость, как встреча в уединении не с каки¬
ми-либо знаменитыми противниками, а с безвестными варварами;
и если бы подоспевший Птолемей не прикрыл меня своим щитом,
Лимней не пал за меня, сраженный тысячами стрел, и македо¬
няне, воодушевившись, не обрушили стену, то эта глухая вар¬
варская деревня стала бы могилой Александра».
3.	А трудности самого похода — ненастья, зной, глубокие
реки, недоступные птицам высоты скал, невиданные образы зве¬
рей, скудное питание, смены властителей, предательства; и об¬
становка, в которой начинался поход: в Греции еще не улегся
трепет войн с Филиппом, Фивы отрясали со своего оружия хе-
ронейскую пыль, подымаясь из постигшего их падения, им про¬
тягивали руку помощи Афины, вся Македония таила в себе опас¬
ность, тяготея к Аминте и сыновьям Аэропа, неспокойно было
в Иллирии, скифы сближались с соседями, ищущими переворота,
персидское золото через многочисленных демагогов приводило в
движение весь Пелопоннес, тогда как казна Филиппа была не
только истощена, но и отягощена долгом в двести талантов, как
сообщает Онесикрит. И вот в этой нужде и столь тревожной об¬
становке молодой человек, едва вышедший из детского возраста,
решился посягнуть на Вавилон и Сузы, и более того, возмечтать
о власти над всем человечеством, опираясь на войско из три¬
4/3

дцати тысяч пехотинцев и четырех тысяч всадников — принимаю
численность, сообщаемую Аристобулом; по свидетельству царя
Птолемея, пехотинцев было тридцать тысяч, а всадников пять
тысяч; а по свидетельству Анаксимена — сорок три тысячи пехо¬
тинцев и пятьдесят пять тысяч всадников. А богатая сумма де¬
нежных средств, щедро отпущенных Александру Судьбой на этот
поход, составила семьдесят талантов, как сообщает Аристобул;
по сообщению же Дуриса, денег у Александра было лишь на
тридцать дней содержания войска.
4. Что же, значит, Александр проявил неблагоразумие и опро¬
метчивость, выступив с такими скудными средствами против
столь мощной державы? Никоим образом. Действительно, кто
отправлялся от больших и лучших задатков величия духа, мудро¬
сти, здравомыслия, мужества, чем те, которыми напутствовала
Александра в этот поход философия? Он выступал против пер¬
сов, почерпнув для этого больше в учении своего наставника Ари¬
стотеля, чем в наследии своего отца Филиппа. Вместе с тем, вы¬
соко почитая Гомера, мы верим сообщениям, что, по словам са¬
мого Александра, «Илиада» и «Одиссея» сопровождали его в по¬
ходе как напутствие, но отвергнем мнение тех, кто скажет, что
«Илиада» и «Одиссея» были для него только отдохновением от
воинских трудов и занятием отрадного досуга, а подлинное на¬
путствие он находил в философских рассуждениях, в сочинениях
о бесстрашии, о мужестве, о здравомыслии, о величии духа: ведь
общеизвестно, что он ничего не писал о силлогизмах или о ка¬
ких-либо философских положениях, не был участником прогулок
в Ликее или философских собеседований в Академии: ведь имен¬
но так определяют философию те, кто видит ее в словах, а не
в делах. Но ведь ничего не писали и знаменитейшие философы —
Пифагор, Сократ, Аркесилай, Карнеад, хотя их не отвлекали та¬
кие войны и они не проходили далекие земли, укрощая варвар¬
ских царей, основывая греческие города среди диких племен,
научая первобытные народности законам и мирной жизни; даже
имея досуг, они предоставили писание софистам. На каком же
основании их считают философами? На основании того, что они
говорили, как жили, чему учили. Из этого же надо исходить и
в суждении об Александре: из того, что он говорил, что совер¬
шил, как воспитывал, мы увидим, что он был философ.
5. И прежде всего, самое неожиданное: рассмотри, если угод¬
но, учеников Александра, сравнивая их с учениками Платона и
414

Сократа. И Платон и Сократ воспитывали восприимчивых и еди¬
ноязычных людей, по меньшей мере понимавших греческую речь.
И все же многих им не удалось убедить: находились Критии,
Алкивиады, Клитофонты, которые, как бы отбросив узду рассуж¬
дения, уклонялись в сторону. Если же мы обратимся к делам
Александра, то увидим, что он воспитал гирканцев для браков,
научил арахосийцев земледелию, согдианцев убедил не убивать
отцов, а питать их, персов — почитать матерей, а не жениться на
них. Изумление вызывает философия, благодаря которой индий¬
цы поклоняются греческим богам, скифы хоронят умерших, а не
съедают их. Мы удивляемся убедительной силе Карнеада, кото¬
рый побудил Клитомаха, карфагенянина по происхождению,
носившего прежде имя Гасдрубала, усвоить эллинство; удивляемся
и Зенону, убедившему вавилонянина Диогена заниматься фило¬
софией; но Александр просветил Азию, читая Гомера, а сыновья
персов и сузиан распевали трагедии Еврипида и Софокла. Со¬
крат, вводя новые божества, подвергся судебному преследованию,
обвиненный афинскими соглядатаями, а благодаря Александру
Бактрия и Кавказ стали поклоняться греческим богам. Платон,
написав единственное «Государство», никого не убедил восполь¬
зоваться этой книгой по причине ее чрезвычайной суровости,
Александр же, основав свыше семидесяти городов среди варвар¬
ских племен и посеяв в Азии греческие нравы, победил там ди¬
кий и звероподобный образ жизни. Нас, читающих «Законы» Пла¬
тона, немного, а законами Александра воспользовались и поль¬
зуются десятки тысяч людей, и покорение их Александром сде¬
лало их счастливее избегнувших этого покорения: тех никто не
избавил от жалкого существования, а этих победитель заставил
благоденствовать. Так что, если Фемистокл, бежав с родины и
получив от персидского царя богатые дары, в том числе города,
обязанные податью — один на хлеб, другой на вино, третий на
остальное продовольствие, сказал, обращаясь к детям: «Мы по¬
гибли бы, если бы не погибли», то с большим основанием можно
было бы сказать о покоренных Александром: «Они не вышли бы
из дикости, если бы не были покорены». Египет не имел бы
Александрии, Месопотамия — Селевкии, Согдиана — Профтасии,
Индия — Букефалии, Кавказ — соседствующего греческого горо¬
да; а развитие этих городов угасило дикость и содействовало вы¬
теснению дурных нравов лучшими. И если философы считают
своей величайшей заслугой укрощение в человеческих нравах
4П

первобытной жестокости, то Александр, перевоспитавший великое
множество племен, по справедливости должен считаться вели¬
чайшим философом.
6. Действительно, вызывающая общее удивление государствен¬
ная система основателя стоической школы Зенон& сводится к
единственному положению,— чтобы мы жили не особыми горо¬
дами и общинами, управляемыми различными уставами, а счи¬
тали бы всех людей своими земляками и согражданами, так чтобы
у нас была общая жизнь и единый распорядок, как у стада, па¬
сущегося на общем пастбище. Зенон представил это в своих пи¬
саниях как мечту, как образ философского благозакония и госу¬
дарственного устройства, а Александр претворил слова в дело.
Он не последовал совету Аристотеля обращаться с греками как
предводитель, заботясь о них как о друзьях и близких, а с вар¬
варами как господин, относясь к ним как к животным или ра¬
стениям, что преисполнило бы его царство войнами, бегством
и тайно назревающими восстаниями. Видя в себе поставленного
богами всеобщего устроителя и примирителя, он применял силу
оружия к тем, на кого не удавалось воздействовать словом, и
сводил воедино различные племена, смешивая, как бы в некоем
сосуде дружбы, жизненные уклады, обычаи, брачные отношения
и заставляя всех считать родиной вселенную, крепостью — ла¬
герь, единоплеменными — добрых, иноплеменными — злых; раз¬
личать между греком и варваром не по щиту, мечу, одежде, а ви¬
деть признак грека в доблести и признак варвара — в порочности;
считать общими одежду, стол, брачные обычаи, все получившее
смешение в крови и потомстве.
7. Коринфянин Демарат, один из гостеприимцев и друзей
Филиппа, увидев Александра в Сузах, очень обрадовался и, про¬
слезившись, сказал, что великой радости были лишены эллины,
умершие раньше, чем они могли увидеть Александра, восседаю¬
щего на троне Дария; я же, клянусь Зевсом, нисколько не зави¬
дую тем, кто имел возможность приобщиться к этому зрелищу:
ведь это было только делом удачи, и притом такой, какую имели
наравне с Александром и другие цари; но я хотел бы оказаться
зрителем того прекрасного и священного свадебного торжества,
когда Александр, собрав под одним златоверхим шатром за об¬
щим столом и божественным покровительством сто персиянок
невест и сто македонян и греков — женихов, сам жених одной,
а для всех остальных сват, покровитель и отец, увенчанный, пер¬
446

вым запел свадебный гимн — как бы песнь любви и дружбы
между сочетающимися знатнейшими и могущественнейшими ро¬
дами. Сладостно было бы мне сказать: о неразумный варвар
Ксеркс, тщетно трудившийся над сооружением моста через Гел¬
леспонт, вот как соединяют Азию с Европой мудрые цари — не
бревнами, не плотами, не бездушными и бесчувственными свя¬
зями, а связывающими племена узами честной любви, законных
браков и общностью потомства.
8.	Ставя перед собой столь высокую цель, Александр ввел
не мидийскую одежду, а персидскую, гораздо более простую.
Отказавшись от всего необычного и притязательного, как тиара,
кандий, анаксириды, он, по свидетельству Эратосфена, стал но
сить одежду, сочетавшую в себе персидское с македонским: отно¬
сясь к безразличным вещам как философ, он, как общий повели¬
тель и милостивый царь, отнесся с уважением к одежде поко¬
ренных и тем восстановил их расположение к македонянам, ко¬
торых они стали почитать как начальствующих, а не ненавидеть
как врагов. Напротив того, было бы проявлением неразумия и
косности преклоняться перед одноцветной хламидой и отвергать
хитон, украшенный пурпуром, наподобие неразумного ребенка
придерживаясь того одеяния, которое воспринято, словно от кор¬
милицы, от унаследованного обычая отцов. Люди, охотящиеся на
Зверей, одеваются в оленьи шкуры, птицеловы украшают свон
хитоны птичьими перьями. Надо остерегаться красной одежды,
показываясь быкам, и белой — показываясь слонам: ибо от этих
цветов они раздражаются и свирепеют. Если же великий царь,
укрощая и умиротворяя воинственные и беспокойные народы,
достиг этого при помощи местной одежды и привычного образа
жизни, преодолевая у побежденных подавленность и мрачные
настроения, то неужели это вызовет упреки? Не следует ли ско¬
рее удивляться мудрости того, кто незначительным изменением
внешнего облика повел за собой Азию — оружием покорив тела,
а одеждой привлекши к себе души? Удивляются сократику Ари¬
стиппу, который и в простом плаще, и в милетской хламиде оди¬
наково сохранял благообразие; а Александру вменяют в вину, что
он* украшая отечественную одежду, не пренебрег и одеждой
побежденных, полагая основания великих дел. Ведь не разбойни¬
чий набег совершил он на Азию, не имел намерения растерзать
и ограбить ее как посланную благоприятной случайностью не¬
ожиданную добычу — с каким намерением впоследствии пошел
14 Плутарх
4/7

на Италию Ганнибал, а ранее треры на Ионию и скифы на Ми¬
дию, но желая показать, что все на земле подчинено единому
разуму и единой гражданственности, что все люди составляют
единый народ, он и принял такое убранство. II если бы божество,
пославшее в наш мир душу Александра, не отозвало ее вскоре,
то единый закон управлял бы всеми людьми и они взирали бы
на единую справедливость как на общий свет. Ныне же лишена
Этого света та часть земли, которая не видела Александра.
9.	Итак, уже основная цель похода показывает Александра
как философа: он стремился не к собственному обогащению и
роскоши, а к установлению среди всех людей согласия, мира и
дружественного общения. Далее, рассмотрим его высказывания,
ибо нравы и других царей и властителей более всего отражены
в их высказываниях. Старик Антигон, когда некий софист под¬
нес ему сочинение о справедливости, сказал: «Ты глуп, если,
видя, как я расправляюсь с чужими городами, говоришь мне о
справедливости». Тиран Дионисий говорил, что мальчиков надо
обманывать игорными костями, а взрослых — клятвами. А на
памятнике Сарданапала была надпись: «Сколько я съел и наблу¬
дил, таково мое достояние». Кто не признает, что из этих изре¬
чений одно выражает сластолюбие, другое — безбожность, тре¬
тье — несправедливость и корыстолюбие? А речи Александра, если
устранить диадему, Аммона и божественное происхождение, по¬
кажутся речами Сократа, или Платона, или Пифагора. Ибо мы
не должны учитывать те велеречивости, которыми поэты снаб¬
дили изображения и изваяния Александра, соразмеряясь не с его
скромностью, а с могуществом:
Речь на устах у кумира, вперившего па небо взоры:
Я господин на земле; Зевс на Олимпе цари.
Или: «Я Александр, сын Зевсв>>* Все это, как я сказал, примыс¬
лили поэты, льстиво возвеличивая судьбу Александра; а рассмот¬
рение подлинных слов Александра надо начать с тех, которые
относятся к его детству. Он был самым быстроногим среди своих
сверстников, и товарищи советовали ему выступить на олимпий¬
ских состязаниях. Он спросил, участвуют ли в них цари, и, по¬
лучив ответ, что не участвуют, сказал, что в таком случае усло¬
вия для него будут несправедливыми: победить он сможет только
простых граждан, а понести поражение — только как царь.
А когда его отец Филипп в области трибаллов был ранен копьем
418

в бедро и, хотя опасность для жизни миновала, тяготился остав¬
шейся хромотой, Александр сказал ему: «Не унывай, отец, и вы¬
ступай бодро, получая на каждом шагу напоминание о твоей
доблести». Разве не свидетельствует это о философской направ¬
ленности ума и о воодушевляющем восхищении нравственной
красотой, господствующей над телесным ущербом? Как же он
должен был гордитьбя своими собственными ранами, напоминав¬
шими ему о победах, о взятых городах, о сдавшихся парях: не
закрывать рубцы приходилось ему, а носить их как почетные
знаки воинской доблести.
10.	И вот если когда в застольной беседе предлагалось срав¬
нить стихи Гомера — кто какой ставит выше, то Александр отда¬
вал предпочтение перед всеми прочими такому стиху:
Славный в Элладе как мудрый царь и как доблестный воин,—
похвалу, которую другой предвосхитил по времени, он рассмат¬
ривал как закон для себя; так что можно сказать, что Гомер
одним и тем же стихом прославил доблесть Агамемнона и пред¬
рек доблесть Александра. Переправившись через Геллеспонт,
Александр осмотрел Трою, мысленно воспроизводя геройские
подвиги. Когда один из местных жителей предложил подарить ему
лиру Париса, если он пожелает, он ответил: «Его лира мне не
нужна: у меня есть лира Ахилла, под звуки которой он отдыхал,
воспевая славу героев»,
а лира Париса, с ее любовным напевом, звучала слишком изне¬
женной и женственной музыкой. Философской душе свойствен¬
но любить мудрость и восхищаться мудрецами; и Александр
отличался этим, как ни один царь. Уже говорилось о том, как он
относился к Аристотелю; известно также, что он считал иссле¬
дователя гармонии Анаксарха своим ближайшим другом; элейпу
Пиррону он при первой встрече с ним подарил десять тысяч
золотых монет; ученику Платона Ксенократу послал в дар пять¬
десят талантов; Онесикрита, ученика киника Диогена, как сооб¬
щают многие историки, он назначил начальником кормчих. С са¬
мим Диогеном он беседовал в Коринфе и был так поражен его
жизнью, почувствовал к нему такое уважение, что часто, вспо¬
миная его, говорил: «Если бы я не был Александром, то был бы
Диогеном»; то есть «если бы я не философствовал деяниями, то
занимался бы философскими рассуждениями». Он не сказал:
14*
419

«если бы я не был царем, то был бы Диогеном», и не сказал:
«если бы я не был богатым и Аргеадом» (ибо он не отдавал
предпочтение счастливой судьбе перед мудростью и порфире с
диадемой перед сумой и плащом); но сказал: «если бы я был не
Александром, то был бы Диогеном», то есть: «если бы я не за¬
мыслил смешать воедино варварство и эллинство, и, пройдя весь
материк, замерить его, и, исследуя пределы земли и моря, сомк¬
нуть Македонию с океаном, и посеять там Элладу и распростра¬
нить всякого рода правосудие и мир, то я не сидел бы в празд¬
ном могуществе, а соревновал бы Диогену в образе жизни. Ныне
же, прости меня, Диоген, я подражаю Гераклу и соревную Пер¬
сею и иду по следам Диониса, бога-родоначальника и прадеда.
Я хочу, чтобы эллины снова одержали победу в Индии и плясали
там и напомнили кавказским горным и диким племенам о вак¬
хических шествиях. Говорят, что и там есть мужи, искушенные
в некоей суровой пренебрегающей одеждами мудрости, священ¬
ные и своезаконные, преданные божеству, неприхотливостью
превосходящие Диогена, не нуждающиеся и в суме: ибо они не
откладывают пищу, а получают ее всегда готовую и свежую от
самой земли; питьем для них текут реки, а ложе для отдыха им
дают листья, опавшие с деревьев, и трава. Благодаря мне и они
узнают Диогена и Диоген узнает их. Надо и мне перечеканить
монету, преобразовав варварство эллинской гражданственностью».
11.	Это так. Но что показывают сами деяния Александра —
произвол судьбы, воинственность, господство силы? Или же боль¬
шое мужество и справедливость, большое здравомыслие и сдер¬
жанность, разумную последовательность, трезвый и проницатель¬
ный расчет во всех поступках? Ведь я не могу, клянусь богами,
сказать, что такой-то из них я, рассудив, отношу к мужеству
Александра, тот — к человеколюбию, тот — к воздержности: в
каждом его действии мы видим смешение всех добродетелей, так
что он подкрепляет утверждение стоиков, что во всем, что де¬
лает мудрец, он действует сообразно со всеми добродетелями и
в каждом действии главенствует одна какая-либо добродетель, но
она призывает и прочие и направляет их к той же цели. И дей¬
ствительно, мы видим, что у Александра воинственность сочета¬
лась с человеколюбием, терпимость — с твердостью, щедрость —
с бережливостью; в гневе он был отходчив, в любви сдержан;
его отдых не бывал бездеятельным, а трудолюбие не препятство¬
вало утехам. Кто сочетал войны с празднествами, песенное ше-
420

ствие — с воинским походом, осаду городов — с вакхическими
священнодействиями и свадебными торжествами? Кто так строг
к нарушениям справедливости и участлив к бедствующим? Кто
так грозен для врагов и так благосклонен к просящим пощады?
Мне вспоминается здесь слово, сказанное Лором. Когда Пор
был взят в плен и приведен к Александру, тот спросил у не¬
го, как должен с ним поступить. «По-царски»,— сказал Пор. И на
вопрос Александра «Ничего более?» ответил: «Ничего, все осталь¬
ное заключено в слове «по-царски». А мне, говоря о деяниях
Александра, хочется всегда повторять оценку «по-философски».
Влюбившись в Роксану, дочь Оксиарта, которая плясала в хоре
пленниц, он не оскорбил ее насилием, а женился на ней: по-фи¬
лософски. Увидав убитого Дария, он не принес благодарственную
жертву и не стал ликовать по поводу окончания долгой войны,
но, сняв с себя хламиду, накинул ее на мертвого, как бы покры¬
вая этот пример царской судьбы: по-философски. А однажды он
читал секретное письмо от матери, и случайно сидевший с ним
рядом Гефестион в простоте стал одновременно читать его; и
Александр не препятствовал ему, а только приложил свое кольцо
к его губам, дружески предписывая ему хранить молчание: по-
философски. И в самом деле, если все это не по-философски, то
что же другое мы признаем философским?
12. Сопоставим с поведением Александра примеры общепри¬
знанных философов. Сократ проявил сдержанность, когда спал
вместе с Алкивиадом: Александр, когда префект побережья Фи-
локсен, сообщая ему, что в Ионии есть мальчик невиданной кра¬
соты, запросил, распорядится ли он прислать его к себе, ответил
с горечью: «Что такого ты узнал обо мне, негоднейший из людей,
что подольщаешься ко мне такими предложениями?» Мы восхи¬
щаемся тем, что Ксенократ не принял посланные ему в дар Алек¬
сандром пятьдесят талантов; а тем, что Александр их послал, не
будем восхищаться? Разве мы не согласимся, что одинаково пре¬
небрегают деньгами и тот, кто отклоняет такой подарок, и тот,
кто его предлагает? Ксенократа философия научила не нуж¬
даться в богатстве; Александра же она научила нуждаться в нем,
чтобы щедро одарять таких, как Ксенократ. Анаксарх, при виде
крови, текущей из раны Александра, сказал: «А ведь это не влага,
а кровь», но сколько раз это говорил сам Александр, получая
раны? Впрочем, правильные суждения, как мы полагаем, прису¬
щи всем людям — ведь природа сама но себе указывает путь
421

к подобающему,— но философы отличаются от большинства тем,
что у них эти суждения твердо противостоят неблагоприятным
обстоятельствам. Ведь не всегда люди руководствуются в своей
жизни такими положениями, как
Знаменье лучшее всех — за отечество храбро сражаться
или «последний предел для всех людей — смерть»; но сила об¬
стоятельств ломает здравые суждения и мысль о близкой опас¬
ности заглушает голос разума. Ибо страх не только «поражает
память», по слову Фукидида, но подавляет всякие руководящие
правила, честолюбие, стремления, если философия не предоста¬
вила им своей опоры.

О СУДЬБЕ И ДОБЛЕСТИ АЛЕКСАНДРА
РЕЧЬ ВТОРАЯ
1.	Во вчерашней речи я, кажется, упустил сказать, что веку
Александра счастливая судьба послала и много приобретений в
искусствах, и много выдающихся дарований, или, может быть, в
Этом счастливая судьба не Александра, а тех, кому довелось
иметь своим современником человека, способного и наилучшим об¬
разом оценить сделанное ими, и достойно вознаградить за это. Не¬
даром в более позднее время, как передают, кто-то сказал Архе-
страту, хорошему поэту, но жившему в нужде и безвестности:
«Если бы ты родился при Александре, то он за каждый стих да¬
рил бы тебе Кипр или Финикию». Но я думаю, что лучшие из
тогдашних мастеров были не только современниками, но и созда¬
нием Александра. Ведь как прекрасное плодоношение бывает
следствием благорастворения и тонкости окружающего воздуха,
так возрастание искусств и счастливых дарований вызывает бла¬
госклонность уважительностью и широтой интересов царя; и на¬
против, все это угашается и подавляется завистливостью, мелоч¬
ностью и недоброжелательством властителей. Говорят, что тиран
Дионисий, слушая знаменитого кифареда, пообещал ему в награ¬
423

ду талант серебра. Когда на следующий день тот попросил обе¬
щанного, он ответил: «Вчера ты порадовал меня своим пением,
а я тебя — поданной тебе надеждой; так что ты уже получил на¬
граду за доставленное удовольствие». Александр, ферейский ти¬
ран — лучше было бы только так и называть его, чтобы не оск¬
вернять имя Александра,— присутствуя на представлении траге¬
дии, разжалобился. Вскочив с места, он поспешно удалился из
театра, говоря, что нельзя допустить, чтобы его, убийцу столь¬
ких граждан, увидели проливающим слезы над бедствиями Ге¬
кубы и Поликсены. Мало того, он чуть не подверг судебному пре¬
следованию актера, который лишил его душу присущей ей желез¬
ной твердости. Архелаю, который был известен своей скупостью
на подарки, поэт Тимофей часто намекал на это, повторяя в своем
пении стих
У тебя земнородный в почете металл,
на что Архелай не без остроумия откликнулся: «У тебя ж на
примете все тот же металл». Скифский царь Антей велел плен¬
ному флейтисту Исмению играть во время пирушки. Все осталь¬
ные восхищались и рукоплескали, сам же он поклялся, что ему
приятнее слушать ржание коня. Так далеко обитали его уши от
Муз: его душевный склад больше подходил к тому, чтобы слу¬
шать в стойлах не лошадей, а ослов. Какого же приращения ис¬
кусств и какого почета для них можно ожидать при таких царях
и под покровительством такой Музы? Но нет места для искусств
и при царях, бездарных любителях, преследующих истинных
художников своей завистью и недоброжелательством. Таким был
тот же Дионисий, сославший поэта Филоксена в каменоломни за
то, что он, получив приказание выправить написанную Диони¬
сием трагедию, перечеркнул ее всю от начала до конца. Да и
Филипп был таков же: поздно обратившись к учению, он остал¬
ся ниже своих природных способностей и был склонен к юноше*
скому самомнению. Передают, что он, заспорив с одним музы¬
кантом о некоторых вопросах гармонии, думал, что убедил его.
Однако тот, слегка улыбнувшись, сказал: «Да не постигнет тебя,
царь, такая беда, чтобы ты лучше меня понимал это».
2.	Но Александр, понимая, в чем ему надо быть только зри¬
телем и слушателем, а в чем участником и исполнителем, всегда
старался в совершенстве владеть оружием, как
мощный доспехом гоплит, в битве гроза для врагов,
424

по слову Эсхила. Это искусство он унаследовал от предков Эаки-
дов и Геракла, а остальным искусствам уделял уважение, сооб¬
разное с их достоинством и привлекательностью, но без соревно¬
вания: доставляемое ими удовольствие не вызывало у него жела¬
ния подражать. Современниками Александра были трагические
актеры Фессал и Афинодор с товарищами, состязавшиеся между
собой. Хорегами были кипрские цари, а судьями наиболее выда¬
ющиеся из стратегов. Когда победа была присуждена Афинодору,
Александр сказал: «Я предпочел бы потерять часть царства, чем
видеть Фессал а побежденным». Однако он не искал встречи с
судьями и не возражал против вынесенного ими решения, счи¬
тая, что должен быть выше всего остального, но подчиняться
справедливости. Комическими актерами были скарфиец Ликон с
товарищами. Когда Ликон вставил в одну комедию просительный
стих, Александр, рассмеявшись, подарил ему десять талантов.
Среди кифаредов был Аристоник, который, придя на помощь
своим в битве, пал, доблестно сражаясь. Александр приказал
воздвигнуть ему медную статую в Дельфах, изобразив его с ки¬
фарой и с копьем: этим он воздал почесть не только музыканту,
но и музыке как искусству, вселяющему воинскую доблесть и
воодушевляющему тех, кто в нем должным образом воспитан.
Сам Александр однажды, слушая военный напев в исполнении
флейтиста Антигенида, так воспламенился духом под впечат¬
лением музыки, что, схватив лежавшее рядом оружие, явил при¬
мер того, о чем поют спартанцы:
Звон кифары благозвучной множит силы у бойцов.
Веку Александра принадлежат также яшвописец Апеллес и вая¬
тель Лисипп. Первый написал Александра с перуном в руке так
выразительно и соразмерно, что, как говорилось, из двух Алек¬
сандров рожденный Филиппом был непобедим, а созданный
Апеллесом неподражаем. Лисипп же изваял Александра смотря¬
щим ввысь, с лицом, обращенным к небу (как и в действительно¬
сти Александр имел обыкновение держать голову, слегка закинув
ее), так что под статуей была сделана меткая надпись:
Речь на устах у кумира, вперившего на небо взоры:
Я господин на земле; Зевс на Олимпе цари.
Поэтому Александр только Лисиппу предоставил изготовлять его
изображение: только он один показывал в меди характер и вме¬
425

сте с внешностью выявлял и доблесть; тогда как другие, стара¬
ясь подражать наклону шеи и переливчатой мягкости взора, не
могли сохранить мужественного и львиного выражения в облике
Александра. В числе прочих мастеров был и архитектор Стаси-
крат, который задумал произведение, не пленяющее зрителя при¬
ятностью красок и очертаний, но величественное и рассчитанное
на щедрую царскую поддержку в его осуществлении. Явившись
к Александру, он резко осудил существующие изображения его
в живописи и скульптуре как произведения робких и слабых
мастеров. «Я же решил,— сказал он,— сложить подобие твоего
тела, царь, в живую и неистребимую материю, имеющую вечные
корни и недвижимую, неколебимую тяжесть. Фракийский Афон
в том месте, где он выше всего и где вокруг него открывается
самый широкий кругозор, имеет соразмерные долины, вершины,
члены, сочленения, близкие к человеческому образу, и может,
при подобающей обработке, стать и называться изображением
Александра, стопами касающегося моря, одной рукой объемлю¬
щего и поддерживающего город с десятитысячным населением, а
правой возлиющего из чаши вечную реку, впадающую в море.
Золото, медь, слоновую кость, дерево, краски, всякую рыночную
мелочь, подверженную и уничтожению и кражам, мы отвергнем».
Выслушав его, Александр воздал полную хвалу богатству и смело¬
сти такого замысла, но добавил: «Все же оставь Афон спокойно
пребывать на месте: довольно ему и одного царя, воздвигшего на
нем памятник своего нечестивого высокомерия; а меня покажут
Кавказ, Эмодские горы, Танаис и Каспийское море — это образы
моих деяний».
3.	Но, ради богов, предположим, что такое сооружение могло
бы быть завершено и явлено свету. Допустил ли бы кто-нибудь,
что оно возникло случайно, само собой — в таком виде, располо¬
жении, состоянии? Никто, думаю я. А перуноносная статуя?
А носящая название по копью? Что же, изваяние, какой бы ве¬
личины оно ни было, не могло быть создано без участия искус¬
ства, силою судьбы, собравшей и обратившей на это золото, медь,
слоновую кость и много других драгоценных материалов; а это
мы сочтем возможным, чтобы великий муж, лучше сказать — ве¬
личайший из всех когда-либо бывших, возник без собственной
доблести, силою судьбы, предоставившей оружие, деньги, войска,
лошадей? Все это для не умеющего воспользоваться — не сила,
42в

а опасность, не украшение, а изобличение его бессилия и ничто¬
жества. Правильно сказал Антисфен: «Всех благ надо желать не¬
приятелям, кроме мужества: ведь так они обратятся в блага не
для обладателей, а для победителей». По этой причине, полагают,
и природа вырастила у трусливейшего животного оленя удиви¬
тельные по величине и крепости рога, поучая нас, что сила и
оружие не принесут никакой пользы тем, кто не обладает стой¬
костью и смелостью. Так и судьба, часто предоставляя робким и
неразумным командные и начальственные обязанности, в которых
обнаруживается их несостоятельность, тем самым возвышает и
утверждает значение доблести как единственного, что придает
человеку величие и достоинство. Если, как говорит ЭпихаРм»
Ум и видит, ум и слышит, неразумный глух и слеп,—
то все в человеке опирается на разум. Конечно, чувства имеют
свои отправные начала, но что ум их поддерживает и упорядо¬
чивает, что ум составляет преобладающее, направляющее и гос¬
подствующее начало, а все остальное, что в человеке слепо, глу¬
хо и бездушно, увлекает в сторону, и отягчает, и приносит по¬
срамление, если нет доблести,— это легко усмотреть в самой дей¬
ствительности. Располагая одной и той же воинской силой и
командованием, Семирамида, будучи женщиной, снаряжала по¬
ходы, вооружала войска, строила Вавилон, покоряла эфиопов и
арабов, переплывала Красное море, а Сарданапал, родившись
мужчиной, ткал порфиру, восседая дома среди наложниц; а по
смерти ему поставили каменный памятник, который изображал
его пляшущим на варварский лад и прищелкивающим пальцами
у себя над головой, с такой надписью: «Ешь, пей, служи Афро¬
дите: все остальное ничто». Кратет, увидев в Дельфах золотое
изображение гетеры Фрины, воскликнул: «Это трофей, воздвиг¬
нутый распущенности эллинов». Так и при виде могилы (или
жизни — разницы, я думаю, никакой нет) Сарданапала можно
было бы сказать, что это трофей даров Судьбы. Что же, мы пре¬
доставим Судьбе после Сарданапала коснуться и Александра, при¬
сваивая себе его величие и могущество? Чего дала она ему
больше, чем получили от нее другие цари? Оружия, коней, стрел,
телохранителей? Пусть же она, если может, сделает при помощи
всего этого великим Арридея, или Оха, или Оарса, или арме-
нийского Тиграна, или вифинского Никомеда, из которых Тиг¬
ран, бросив венец под ноги Помпею, постыдно воспринял новое
427

царство, превратившееся в римский удел, а Никомед, обрив голову
и надев колпак, объявил себя вольноотпущенником римского наг
рода.
4.	Итак, скажем, что Судьба создает людей мелких, боязли¬
вых и малодушных? Нет, одинаково несправедливо и трусость
относить к несчастливой судьбе, и мужественную рассудитель¬
ность — к счастливой. Скорее сама Судьба велика тем, что по¬
ставила Александра во главе царства: в нем она обрела славу,
непобедимость, великодушие, сдержанность, человеколюбие. По¬
этому сразу после смерти Александра Леосфен имел основание
сказать, что его войско, блуждая, натыкается само на себя, по¬
добно циклопу, который после ослепления протягивал руки вовсе
стороны, нигде не находя цели: так, не находя дороги и оступа¬
ясь, блуждало это огромное войско, лишенное начальника. Или
скорее как мертвое тело, лишенное души, теряет свой состав и
связь, распадается, истлевает, исчезает, уходит, так, утратив
Александра, воинство содрогалось, трепетало, воспалялось Пер-
дикками, Мелеаграми, Селевками, Антигонами, как горячими вих¬
рями и волнениями, сталкивающимися и спорящими между со¬
бой; и наконец, увядая и разлагаясь, оно, как могильными чер¬
вями, вскипело множеством ничтожных царей и готовых испус¬
тить последнее дыхание военачальников. Сам Александр, когда
Гефестион поссорился с Кратером, сказал ему с упреком: «Что
останется от твоей силы и твоих деяний, если у тебя отнять
Александра?» А я не поколеблюсь обратиться с такими же сло¬
вами к тогдашней Судьбе: «Что твое величие, что твоя слава, где
твоя сила, где непобедимость, если у тебя отнять Александра?»
То есть «если отнять от твоего оружия опытность, от богатства —
честолюбие, от роскоши — умеренность, от воинственности — сме¬
лость, от властности — сдержанность? Сделай, если можешь, дру¬
гого великим — в богатстве не благодетельного, в сражениях не
идущего первым навстречу опасности, друзей не почитающего,
к пленным не милосердного, в наслаждениях не здравомысля¬
щего, в трудных обстоятельствах не бодрствующего, в победах не
знающего примиримости, в подвигах не помнящего человеколю¬
бия. Может ли быть назван великим человек, занимающий высо¬
кое положение, но неразумный и порочный? Отними доблесть у
преуспевающего, и он везде обнаружит свое ничтожество: в про¬
явлениях благодарности — мелочность, в трудах — слабость, пе¬
ред богами — суеверие, к добрым — завистливость, с мужчинами —
428

робость, с женщинами — любострастие». Ибо подобно тому как
слабые мастера, возводя слишком большие подножия для малых
посвящений, тем самым выказывают их малость, так и
Судьба, вознося низменный характер делами большой важности,
раскрывает его несостоятельность, приводящую к постыдным
неудачам.
5.	Итак, главное состоит не в обладании благами, а в их ис¬
пользовании: ведь иногда и бессловесные младенцы наследуют
от отцов царское достоинство и власть, например Харилл, кото¬
рого Ликург в пеленках принес в фидитий и объявил вместо себя
царем Спарты: велик был не младенец, а тот, кто отдал ему от¬
цовское достоинство, а не присвоил его себе, отняв у законного
наследника. А кто мог бы придать величие ничем не отличающе¬
муся от младенца Арридею, которого Мелеагр, только что не
завернув в порфиру вместо пеленок, посадил на трон Алексан¬
дра — да и хорошо сделал, показав в течение нескольких дней
разницу между царем по доблести и царем по произволу Судь¬
бы. Ведь он на место подлинного вождя привел актера; или, луч¬
ше сказать, на сцене вселенной роль вождя досталась лицу без
речей. Сказано:
груз понесет и жена, если муж поудобней возложит.
Можно было бы сказать и иначе — что принять и возложить на
себя груз власти, богатства и начальствования может быть де¬
лом и женщины, и ребенка: евнух Багой захватил и отдал Оарсу
и Дарию Персидское царство; но, приняв великую власть, не уро¬
нить ее и понести, не изнемогая под бременем царских обязан¬
ностей, может только человек выдающейся доблести, ума и даро¬
ваний, и таков был Александр. Ему некоторые ставят в упрек
чрезмерную склонность к вину, но в своей деятельности он оста¬
вался трезвым, и его не опьяняла власть, вкусив которой другие
не могут совладать с собой самими:
Кто, низкий, возвеличен выше должного
Богатством ли, гражданскою ли почестью,
Тот наглостью докучен всем согражданам.
Клит, опрокинув под Аморгосом три или четыре греческие трие¬
ры, стал именоваться Посейдоном и носить трезубец. А Демет¬
рий, которому Судьба уделила малую частицу воинской мощи
429

Александра, охотно воспринял данное ему прозвание Громовер¬
жца; города отправляли к нему не послов, а феоров, и его ответы
назывались оракулами. Лисимах, достигнув во Фракии как бы
последних окраин державы Александра, дошел до такого высоко¬
мерия и дерзости, что сказал: «Теперь византийцы пришли ко
мне, когда я копьем касаюсь неба». На это отозвался присутст¬
вовавший в числе византийцев Пасиад: «Уйдем отсюда, чтобы он
не проткнул небо своим копьем». Да и что говорить об этих, ко¬
торым давало повод возноситься наследие Александра, когда
Клеарх, сделавшись тираном Гераклеи, посил перун и одного из
своих сыновей назвал Неравном? А Дионисий назвал себя сыном
Аполлона в такой надписи:
Мать мне Дорида, отец — Аполлон, ее посетивший.
А его отец, который истребил десять тысяч, если не более, граж¬
дан, предал врагам собственного брата из зависти к нему, заду¬
шив старуху мать, не желая хотя бы немного дней дожидаться
ее смерти, сам написал в трагедии:
Ведь тирания — мать несправедливости,
тем не менее назвал своих дочерей одну Добродетелью, дру¬
гую — Мудростью, третью — Справедливостью. А иные сами себя
прозвали Благодетелями, Спасителями, Великими, Победителями.
Перечислить же все следующие один за другим, как в конском та¬
буне, бракосочетания с непрестанно толпящимися женщинами,
развращения мальчиков, пляски с бубнами среди скопцов, цело-
дневные игры в кости, флейты, оглашающие театры, обеды, для
которых не хватает ночи, и завтраки, для которых не хватает
дня,— ни у кого нет возможности.
6.	Александр же завтракал на рассвете, сидя, а обедал поздно
вечером, пил вино, принося жертву богам, в кости играл с Ми-
дием, когда был болен лихорадкой, забавлялся во время похо¬
дов упражнениями в стрельбе и в соскакивании с колесницы.
Женился он один раз по любви — на Роксане, а на дочери Да¬
рия Статире — ради государственных дел, ибо важно было до¬
стигнуть слияния обоих народов. По отношению же к остальным
персиянкам он проявил столько же сдержанности, сколько муже¬
ства в войне с персами: ни на одну из пих он даже не посмот¬
рел против ее желания, а на кого и посмотрел, тех обходил еще
430

старательнее, чем остальных. И, будучи со всеми приветлив, он
только с теми, кто выделялся красотой, держал себя надменно.
А о жене Дария, прославленной красавице, он не хотел и слу¬
шать тех, кто восхвалял ее красоту. Но когда она умерла, то он
так по-царски ее почтил и так искренно оплакивал, что поколе¬
бал доверие к скромности его чувств, и выраженное им уваже¬
ние к памяти скончавшейся навлекло на него несправедливые
упреки: сам Дарий поддался таким подозрениям, зная возраст и
властность Александра (ведь он принадлежал к числу тех, кто
объяснял могущество Александра своеволием Судьбы). Но, поняв
правду из всесторонних расследований, он сказал: «Не так уж,
значит, унижены персы, и никто не скажет, что мы показали
себя слабосильными и трусливыми, понеся поражение от такого
противника. Прошу богов послать мне благополучие и силу, чтобы
превзойти Александра в добре, и полагаю свою честь в том, чтобы
оказаться миролюбивее его. Если же мой жизненный путь окон¬
чен, о З^вс наших отцов и боги — покровители Персидской дер¬
жавы, то да не воссядет на трон Кира кто-либо иной, кроме Алек¬
сандра». Такое завещание он оставил Александру, призвав богов
в свидетели. Так побеждают доблестью.
7.	Приписывай же, кто хочет, Судьбе и Арбелы, и Киликию,
и все прочее, что было делом военных подвигов: Судьба ниспро¬
вергла Тир, и Судьба раскрыла перед Александром Египет, во¬
лею Судьбы пал Галикарнасе, пленен Милет, Мазей оставил без
обороны Евфрат, и равнины Вавилона покрылись телами убитых;
но ведь не Судьба же послала Александру здравомыслие, воздер¬
жность, недоступность страстям, не она оградила его душу от
низменных увлечений. А именно этим он и победил Дария. Были
потери вооружения, лошадей, битвы, в которых падали убитыми
и обращались в бегство люди; но великое и бесспорное пораже¬
ние потерпел сам Дарий, который преклонился перед великоду¬
шием, справедливостью и мужеством Александра, пораженный
его пренебрежением к страстям, стойкостью в воинских трудах и
величием в щедротах. Ведь во владении щитом и копьем, в гроз*
ном кличе и вооруженных схватках был превосходен и Атаррий,
сын Диномена, и Антиген из Пеллены, и Филот, сын Парменио¬
на, но в страсти к наслаждениям, в женолюбии и сребролюбии
они были не лучше любого из рленных: когда Александр осво¬
бождал македонян от задолженности, расплачиваясь за всех с их
заимодавцами, то Атаррий ложно объявил себя должником и при¬
451

вел кого-то к расчетному столу под видом заимодавца. Изобли¬
ченный в обмане, он был близок к тому, чтобы покончить с со¬
бой, но Александр, узнав об этом, простил его и оставил ему
полученные деньги, в память того, что он, при осаде Филиппом
Перинта раненный в глаз, не дал извлечь стрелу из раны, пока
вылазка противника не была отбита. А Антигена по его заявлению
включили в список возвращаемых в Македонию больных и увеч¬
ных, но обнаружилось, что он ссылается на нездоровье, не имея
для этого никаких оснований. Александра огорчило, что так по¬
ступил воинственный муж, тело которого было покрыто рубцами
от многих ранений, и он спросил Антигена, что побудило его к
обману. Тот признался, что влюблен в Телесиппу и хотел прово¬
дить ее до моря, так как она уезжает, а он не в силах с ней
расстаться. «Кому же принадлежит эта женщина,— спросил
Александр,— и с кем надо говорить о ней? — и, получив ответ,
что она свободная, сказал: — В таком случае подарками и обе¬
щаниями убедим ее остаться». Настолько легче прощал он лю¬
бовное увлечение другим, чем себе. У Филота, сына Парменио¬
на, несдержанность проявилась и в другом. Среди дамасских
пленных была одна женщина по имени Антигона, происходившая
из Пеллы, но переселившаяся в Самофракию и там попавшая в
плен к Автофрадату. Она была красива и крепко привязала
к себе влюбившегося в нее Филота. И вот этот железный человек
так размягчился среди наслаждений, что утратил здравый рассу¬
док и меру дозволенного в речах. «Чем был бы прославленный
Филипп, не будь Пармениона? И чем этот Александр, не будь
Филота? И что останется от Аммона и драконов, если мы их не
признаем?» Эти речи Антигона доверила одной своей приятель¬
нице, а та Кратеру; Кратер же тайно привел Антигону к Алек¬
сандру, который воздержался от телесного сближения с ней, но
благодаря ей стал обладателем всех тайных помыслов Филота.
И вот он на протяжении более чем семи лет ничем не обнаружил
какого-либо подозрения, ни за вином — этот пьяница! — ни в гне¬
ве— этот гневливец!—ни перед кем из друзей — этот человек,
во всем доверявшийся Гефестиону и всем с ним делившийся!
Ведь передают, что однажды, когда он, распечатав доверитель¬
ное письмо матери, читал его про себя, Гефестион, слегка на¬
клонив голову, стал читать одновременно: Александр же не ре¬
шился ему препятствовать и только, сняв свой перстень с печа¬
тью, приложил ее к губам Гефестиона.
432

8. Но было бы утомительно перечислять все, что показывает,
как прекрасно, подлинно по-царски он применял свою власть.
Ведь если даже согласиться, что великим его сделала Судьба,
то еще большее величие — так прекрасно ею воспользоваться, и
чем больше кто станет восхвалять его Судьбу, тем выше возне¬
сет доблесть, которая сделала его достойным такой Судьбы. По¬
этому я обращаюсь к первоисточнику его возрастания, к самым
началам его могущества, и рассмотрю, каково было участие
Судьбы в тех обстоятельствах, которые послужили поводом для
утверждений, будто Александра сделала великим Судьба. Как же!
Без единой раны, Зевс свидетель, без пролития своей крови, без
воинских трудов он был возведен на трон Кира ржанием коня,
как некогда Дарий, сын Гистаспа, или женскими происками, как
позднее Ксеркс, который унаследовал этот трон от Дария, усту¬
пившего настояниям Атоссы? Царский венец Азии постучался в
дверь Александра — как в дверь Оарса, принесенный Багоем — и
он сменил убор царского гонца на царскую тиару? Или неждан¬
но-негаданно воцарился над вселенной по жребию, как в Афинах
жребий назначает законодателей и архонтов? Хочешь знать, как
делает людей царями Судьба? Когда-то у аргивян угас род Ге-
раклидов, которые царствовали у них по дедовскому укладу. Они
обратились к оракулу, и бог вещал, что орел укажет им царя.
А через несколько дней появившийся в выси орел опустился и
сел на дом Эгона, Эгон и был избран царем. На Пафосе, где
правивший там царь оказался дурным и несправедливым, Алек¬
сандр низложил его и подыскивал другого, полагая, что род Ки-
нирадов уже иссякает. Но ему сказали, что остался еще один
человек, принадлежащий к этому роду, бедняк, живущий в без¬
вестности и добывающий себе пропитание работой на огороде.
Посланные к нему застали его поливающим свои грядки, и он
встревожился, когда воины предложили ему идти с ними. Но,
приведенный к Александру в дешевом рубище, он был провозгла¬
шен царем, надел порфиру и стал одним из носивших звание
«товарищей». Имя его было Абдалоним. Так судьбы делают царей,
переодевая и переименовывая тех, кто этого и не ожидал.
9. Александру же такое величие выпало не по заслугам, без
пота и крови, даром? Он пил воду из рек, окрашенных кровью,
переходил реки по телам павших, голодая, ел первую попавшую¬
ся траву, проникал к племенам, скрытым глубокими снегами, и
к городам, погруженным под землю, плыл по бушующим морям,
433

проходя по безводиым пескам Гедрозии и Арахосии, раньше уви¬
дел растительность в море, чем на земле. Если бы могла, полу¬
чив человеческий образ, возвысить голос за Александра Свобо-
доречивость против Судьбы, то она сказала бы: «Где и когда ты
открыла дорогу деяниям Александра? Какую скалу он при твоей
помощи взял без крови? Какой город ты оставила для него неза¬
щищенным и какой воинский отряд безоружным? Какой царь
оказался легкомысленным, или военачальник беспечным, или
стража спящей? Не было ни реки легко переходимой, ни зимы
умеренной, ни лета бестягостного. Иди к Антиоху, сыну Селевка,
к Артаксерксу, брату Кира; ступай к Птолемею Филадельфу:
отцы еще при жизни провозгласили их царями, они одерживали
победы в бесслезных битвах, они проводили жизнь в празднест¬
вах и театральных зрелищах, каждый из них состарился в бла¬
гополучном царствовании. А у Александра, не говоря уже о дру¬
гом, взгляни, как изранено все тело: с головы до ног оно изруб¬
лено и изломано ударами врагов,
и копьем, и мечом, и огромными камнями бьющих:
при Гранине его шлем был разрублен мечом, проникшим до во¬
лос; под Газой он был ранен дротиком в плечо, под Марацан-
дой — стрелой в голень, так что расколотая кость выступила из
раны; в Гиркании — камнем в затылок, после чего ухудшилось
Зрение и в течение нескольких дней он оставался под угрозой
слепоты; в области ассакапов — индийским копьем в лодыжку;
именно тогда он с улыбкой сказал, обращаясь к своим льстецам:
«А ведь это кровь, а не
Влага, какая струится у жителей неба счастливых»;
под Иссом — мечом в бедро; как сообщает Харет, эту рану на¬
нес Александру Дарий, встретившийся с ним в рукопашной схват¬
ке; сам же Александр пишет об этом Антипатру просто и со всей
справедливостью: «Пришлось мне и самому получить кинжаль¬
ную рану в бедро; но ничего тяжелого от этой раны не последо¬
вало». В области маллов стрела длиною в два локтя, пробив пан¬
цирь, ранила его в грудь; там же, как сообщает Аристобул, ему
нанесли удар булавой по шее. Перейдя Дон и обратившись против
скифов, он преследовал их конницей на протяжении ста пятиде¬
сяти стадиев, хотя и страдал от поноса.
454

10. Превосходно же ты, Судьба, помогаешь Александру и де¬
лаешь его великим, отовсюду подкапываясь, давая подножку,
открывая для ударов все его тело: не то что Афина, которая, от¬
клонив направленную в Менелая стрелу на самые крепкие части
вооружения — панцирь, митру и пояс, отняла силу удара, так что
рапа была лишь поводом к тому, чтобы показалось немного кро¬
ви; нет, ты оставляла обнаженными самые уязвимые места на
теле Александра; направляла удары в кости; высматривая ото¬
всюду, нападала то на глаза, то на стопы; затрудпяла преследо¬
вание неприятеля, оттягивала победы, опрокидывала надежды.
Мне, но крайней мере, представляется, что ни у одного из па¬
рей не было столь тяжелой судьбы; хотя для многих она была
неблагоприятна, но других она поражала и губила, как громовой
удар, Александра же постоянно преследовала неистребимым и
неотвратимым недоброжелательством, как она преследовала и Ге¬
ракла. Каких только Тифонов, каких чудовищных Гигантов она
не поднимала против него? Кого из противников Александра она
не поддерживала изобилием оружия, глубиной рек, неприступ¬
ностью гор, свирепостью невиданных зверей? Если бы величие
духа, движимого великой доблестью, не побудило Александра пе¬
реносить все невзгоды, противоборствуя Судьбе, то неужели он
не утомился бы и не отказался снова и снова вступать в сраже¬
ния, вооружать войско, осаждать города, идти войной на Бакт-
ры, Мараканду, Согдиану, встречая препятствия в тысячах отпа¬
дений, мятежах покоренных народностей, неповиновении побеж¬
денных царей, среди коварных и враждебных племен, обезглавли¬
вая гидру, возрождающуюся в новых войнах?
11. Странным покажется то, что я скажу, но я скажу правду:
Судьба почти подорвала доверие к происхождению Александра от
Аммона. Действительно, кто, рожденный богом, вынес такие
опасные, многотрудные и тягостные испытания, кто, кроме Ге¬
ракла, Зевсова сына? Но Геракла какой-то наглый царь понуж¬
дал охотиться на львов, преследовать вепрей, отпугивать птиц,
чтобы не оставить ему времени для более важных дел — в своих
странствиях наказывать Антеев, усмирять запятнанных убийст¬
вами Бусирисов; Александру же сама Доблесть поручила царст¬
венное и божественное испытание, целью которого было не зо¬
лото, навьюченное па десять тысяч верблюдов, не мидийская
роскошь, пиршества и женщины, не халибонское вино и не гир-
капские рыбы, а решение великой задачи — дать всем людям
435

единый государственный строй, подчинить их единому начальст¬
вованию, приучить к единому жизненному укладу. Эта страсть
была у Александра прирожденной и возрастала вместе с ним.
Когда к Филиппу пришли послы от персидского царя, а он был
в отъезде, то Александр, оказывая гостям дружественный прием,
не задавал им детских вопросов, подобно другим мальчикам,— о
золотой виноградной лозе, о висячих садах, об одеянии персид¬
ского царя,— а был весь погружен в важнейшие вопросы управ¬
ления: какова численность персидских воинских сил, где нахо¬
дится персидский царь, участвуя в сражениях (подобно гомеров¬
скому Одиссею:
Где у него боевые доспехи, быстрые кони?),
какие кратчайшие пути ведут от моря в глубь материка, так что
пораженные послы говорили: «Этот мальчик великий царь, а наш
парь только богач». Когда же, по смерти Филиппа, он был охва¬
чен мыслью о походе и все посвятил подготовке ко вторжению в
Азию, тогда-то и стала на его пути Судьба, отвращая и отвлекая
его назад и усердно опутывая всевозможными препятствиями и
задержками: прежде всего она возмутила соседние варварские
племена, навязывая Александру войны с иллирийцами и трибал-
лами, отвлекшие его вплоть до придунайской Скифии, в сторону
от азиатских деяний. Пройдя этот путь и закончив дело, в кото¬
ром пришлось встретить большие опасности и трудности, он сно¬
ва устремился к азиатскому походу, но и тут Судьба обрушила
на него Фивы и войну в Греции — страшпую необходимость
кровью, железом и огнем вести оборону против единоплеменни¬
ков, имевшую горестный исход. Только после этого он перешел
в Азию, имея запас средств на содержание войска, по сообщению
Филарха, на тридцать дней, а по сообщению Аристобула — семь¬
десят талантов. Большую часть своего имущества на родине и
царских доходов он роздал своим товарищам. Только один Нер-
дикка не принял подарка и спросил: «А что ты, Александр, остав¬
ляешь себе?»—и на ответ его: «Надежды»,— сказал: «В таком
случае и мы будем в них участвовать: ведь несправедливо было
бы, приняв твои подарки, ждать их еще и от Дария».
12.	Каковы же были те надежды, которые побудили Алексан¬
дра предпринять поход в Азию? Не мощь, измеряемая стенами
городов с многотысячным населением, не войска, плывущие
сквозь горы, не бичи и оковы — варварское и безумное наказа-
430

нне моря, но вне самого Александра — большое воодушевление
и соревнование между сверстниками в небольшом войске, сопер¬
ничество в славе и доблести между сподвижниками Александ¬
ра; в самом же себе ему внушало великие надежды почитание бо¬
гов, доверие к друзьям, скромность, воздержность, самообладание,
бесстрашие, пренебрежение к смерти, приветливость, обходитель¬
ность, уважительность, правдивость, обдуманность в решениях и
быстрота в действиях, славолюбие, неуклонность в достижении
прекрасной цели. Ведь Гомер неподобающе и неубедительно по¬
казал красоту Агамемнона в трех сравнениях:
Зевсу, метателю грома, главой и очами подобный,
Станом — Арею великому, персями — Энносигею.
А говоря об Александре, не будет ли справедливо признать, что
родивший его бог вложил в него сочетание многих доблестей, и
он обладал самоуважением Кира, скромностью Агесилая, мудро¬
стью Фемистокла, опытностью Филиппа, отвагой Брасида, крас¬
норечием и государственным умом Перикла? Если же сравнить
его с героями древности, то мы увидим, что он сдержаннее Ага¬
мемнона: тот предпочел пленницу законной супруге, а он и до
женитьбы не сближался с пленницами; великодушнее Ахилла: тот
взял какие-то деньги за выдачу непогребенного тела Гектора —
он же устроил Дарию торжественные похороны; и тот принял от
друзей богатые дары в уплату за прекращение своего гнева, а он
обогащал побежденных врагов; благочестивее Диомеда: тот был
готов сражаться с богами, а он считал себя всеми своими свер¬
шениями обязанным богам; своим близким желаннее Одиссея:
от скорби по Одиссею умерла его мать, а смерти Александра не
смогла перенести умершая вслед за ним мать Дария.
13.	Подводя итог, я скажу: если и Солон в своей государст¬
венной деятельности, и Мильтиад как военачальник, и Аристид
во всех проявлениях своей справедливости были руководимы
Судьбой, то не остается никакого места для Доблести, и это
прославленное имя и понятие всуе шествует но жизни, разукра¬
шиваемое софистами и законодателями. Если же каждый из на¬
званных или подобных им людей определением Судьбы беден,
или богат, или слаб, или силен, или безобразен, или красив, или
благостаростен, или кратковечен, а великим военачальником, или
великим законодателем, или великим в государственных делах
каждый оказал себя своей доблестью и разуменьем, то что же,
437

посмотрим и на Александра, сравнивая его с ними всеми. Солон
произвел в Афинах отмену задолженности, назвав ее сейсахфией.
Александр же сам заплатил заимодавцам за их должников. Пе¬
рикл, обложив афинян податями, на собранные деньги украсил
храмами акрополь; Александр же, добыв деньги у варваров, по¬
слал их в Грецию с повелением построить храмы богам на де¬
сять тысяч талантов. Брасида сделал знаменитым в Греции про¬
рыв сквозь вражеское войско под приморской Метоной, но с чем
можно сравнить этот невероятный для слушателей и страшный
для зрителей прыжок Александра в Оксидраках, когда он бро¬
сился со стены на врагов, встречающих его копьями, стрелами и
обнаженными мечами, с чем, как не с пламенным перуном,
в буре низвергающимся на землю подобно призраку Феба, сверка¬
ющего огненным доспехом? И враги, пораженные, сначала за¬
трепетали и отступили, но когда увидели, что на них несется
только один человек, обратились против него. Вот где, значит,
Судьба показала великий и блистательный образец своей благо¬
склонности к Александру: приведя его в глухое и безвестное вар¬
варское селение, замкнула его в стенах, а тем, кто усердно пы¬
тался прийти на помощь и поднимался на стену, подставила
ножку, сломав лестницу. А из тех единственных трех воинов, ко¬
торые успели ухватиться за стену и, соскочив, стать рядом с ца¬
рем, одного она сразу же похитила и уничтожила, а другой,
пронзенный множеством стрел, остался в живых лишь настолько,
чтобы видеть и сострадать; тщетными были возгласы и натиски
находившихся за стеной македонян, которым приходилось, не
имея ни лестниц, ни необходимых орудий, прорубать стену ме¬
чами, разламывать голыми руками и чуть ли не прогрызать зу¬
бами. А этот благополучный царь, всегда охраняемый и споспе-
шествуемый Судьбой, как зверь, пойманный в тенета, оставался
одиноким и беспомощным, сражаясь не за Сузы или Вавилон, не
за взятие Бактр или покорение могучего Пора — ведь в много¬
славных и великих состязаниях даже и неудача не бывает по¬
стыдной; нет, такой враждебной и злокозненной была Судьба,
такой покровительницей варваров и ненавистницей Александра,
что ополчилась не только против его тела и жизни, но устреми¬
лась, насколько это от нее зависело, повредить его чести и доб¬
рой славе. Ведь не так ужасно было бы Александру пасть у Ев¬
фрата или Гидаспа и не было бы недостойно его умереть в схват¬
ке с Дарием, или быть сраженным конницей и оружием персов,
458

защищающих своего паря; или, попирая степы Вавилона, пасть
вместе со всей великой надеждой. Так пали Пелопид и Эпами¬
нонд: их смерть среди таких же деяний обсуждаемой нами Судь¬
бы была подвигом, а не бедствием. Но каково же деяние обсуж¬
даемой нами Судьбы — заключить паря и властелина вселенной
в стены бесславного городишки в далеком варварском между¬
речье, чтобы он там погиб под ударами первого попавшего под
руку врагам низменного оружия: топором ранили его в голову,
разрубив шлем; стрела из лука пробила ему панцирь и вонзи¬
лась в грудь, так что стержень стрелы остался висеть снаружи,
а железный наконечник в четыре пальца шириной засел между
ребрами. И вот самое ужасное: в то время как Александр про¬
должал обороняться лицом к лицу и, упреждая пустившего стре¬
лу, который отважился наступать с мечом, убил его ударом кин¬
жала, кто-то, подбежав с мельницы, нанес ему сзади удар дуби¬
ной по шее, помутивший у него сознание. Но па стороне Алек¬
сандра была Доблесть, которая вселила в него отвагу, в окружаю¬
щих его македонян — силу и рвение. Ибо Лимней, Птолемей,
Леоннат и другие преодолевшие стену создали стену доблести,
из любви и уважения к царю пренебрегая собственной жизнью.
Ведь не Судьба заставляет товарищей доброго царя принимать
на себя его опасности и умирать за него, а влечение к Доблести;
подобное тем чарам, которые заставляют пчел жертвовать собой,
защищая главу семьи. Кто, присутствующий в Оксидраках как
свободный от опасности созерцатель, не сказал бы, что видит
великое состязание Судьбы и Доблести и что варвары одолевают
сверх своих заслуг, ведомые Судьбой, а эллины сопротивляются
сверх своих сил, ведомые Доблестью, и что если победят варва¬
ры, то это будет делом Судьбы и злого демона, взывающим о
возмездии; если же верх одержат эллины, то победный венок
будет принадлежать доблести, отваге, дружбе и верности? Только
Эти помощники были у Александра, остальной же военной силе
и снаряжению, флотам, коннице поставила преграду Судьба.
И все же разбили македоняне варваров и павших погребли под
развалинами города. Но Александру это не помогло. Его унесли
со стрелой, проникшей до внутренностей и как гвоздь связавшей
панцирь с телом. И стараниям извлечь ее из раны противилось
железо, засевшее за костями грудной клетки. Отпилить же вы¬
ступающую часть стрелы не решались, опасаясь, что это повре¬
дит кость и вызовет чрезмерную боль и сильное кровотечение.
459

Сам Александр, видя общее замешательство, хотел кинжалом от¬
сечь стрелу у поверхности панциря, но ослабевшая от воспале¬
ния рука оцепенела и не повиновалась. Тогда он велел другим
сделать это без боязни и ободрял здоровых: одних он бранил за
слезы и излишнее волнение, других называл трусами, не решаю¬
щимися ему помочь. Громко взывал он к товарищам: «Пусть ни¬
кто из вас не будет трусом, даже боясь за меня. Не могу верить,
что вы не страшитесь своей смерти, если вы страшитесь моей»...

О ПОДАВЛЕНИИ ГНЕВА
Участники беседы: Сулла и Фундан
1.	Сулла. Правильно, Фундан, поступают, думается мне,
живописцы, оставляя на некоторое время свои произведения,
прежде чем завершить их: такие перерывы, возобновляя остроту
зрительной оценки, позволяют уловить мелкие черты различия,
которые делает незаметными привычка, создаваемая непрерыв¬
ным восприятием. И вот, так как никто не может на время отой¬
ти от себя, чтобы отрешиться от непрерывности самовосприятия,
что более всего и делает каждого худшим судьей самого себя,
чем других, то ближайшая замена этого — посещая время от вре¬
мени друзей и вглядываясь в них, предоставлять им такую же
возможность судить и о тебе самом — не о том, не постарел ли
ты более должного, лучше или хуже выглядишь внешне, а о
твоем нраве и характере, принесло ли время в этом что-либо хо¬
рошее и унесло ли что-либо дурное. Так я, вернувшись в Рим
после годичного отсутствия и общаясь с тобой уже пятый месяц,
не удивляюсь такому развитию присущих тебе от природы доб¬
441

рых качеств; но когда я вижу, что твоя пылкость и гневливая
резкость сменилась кротостью и умением обуздать гаев разум-
ным суждением, мне приходит на ум стих
О! несравненно теперь к осязанию мягче сей Гектор...
И эта мягкость не означает бездеятельную вялость, нет, вместо
прежней несдержанной горячности она, подобно хорошо возде¬
ланной почве, создает глубинную проницаемость, необходимую
для произрастания добрых дел. Поэтому для меня ясно, что твоя
гневливость — она не сама собой утихает вследствие свойственной
возрасту убыли сил, а поддаваясь воздействию некоего здравого
рассуждения. А ведь, откровенно говоря, когда наш товарищ Эрот
рассказывал мне это о тебе, то у меня возникло подозрение, не
приписывает ли он тебе по доброжелательности те подобающие хо¬
рошему человеку качества, которых нет в действительности, хотя
он и не склонен, как ты знаешь, из любезности поступаться сво¬
им подлинным мнением. Но вот теперь с него снято подозрение в
лжесвидетельстве; поведай же нам, раз путешествие предоставляет
для этого досуг, каким врачеванием ты сделал свой дух столь мяг¬
ким и податливым, столь доступным и послушным голосу разума.
2.	Ф у н д а н. Смотри, любезный мой Сулла, как бы не оказа¬
лось, что дружеское расположение побудило тебя оставить без вни¬
мания кое-что в моем характере. А Эроту, который, в своей нетер¬
пимости ко всему злому, сам не всегда сдерживает дух, подобно
гомеровскому Одиссею, я легко мог показаться более кротким, чем
в действительности, подобно тому как в музыкальной гамме высо¬
кий тон по отношению к более высокому получает значение низкого.
Сулла. И то и другое не так, дорогой Фундан. Сделай же
нам милость, исполни мою просьбу.
Фундан. Ну вот, Сулла. Одно из запомнившихся мне пре¬
красных наставлений Мусония таково: кто хочет пребывать в
благополучии, тот должен всю жизнь проводить как нуждающий¬
ся во врачевании. Ведь здравый рассудок не должен, полагаю я,
покидать человека вместе с болезнью, подобно чемерице, а дол¬
жен, оставаясь в душе, соблюдать и охранять здравость сужде¬
ний; ибо его силу, приводящую к доброму состоянию тех, кому
она стала привычной, можно уподобить не лекарствам, а здоро¬
вой пище; а уговоры и нравоучения, в применении против раз¬
бушевавшихся страстей, лишь с большим трудом и в малой мере
достигают своей цели, ничем не превосходя те ароматические
442

средства, которые возвращают эпилептика к сознанию после при¬
падка, но не излечивают его от болезни. И если другие страсти,
даже и в разгаре, допускают в душу разумное убеждение извне
и в известной мере поддаются ему, то гнев не то что
Ум в сторону уводит и беды творит,
по слову Меланфия, но, полностью изгнав и выключив ум и
уподобляясь сжигающим себя в собственном доме, наполняет
внутренний мир смятением, дымом и шумом, так что человек не
видит и не слышит того, кто хотел бы ему помочь. Поэтому ско¬
рее одинокий корабль в бушующем море найдет где-нибудь корм¬
чего, чем человек, носимый волнами гнева, воспримет чужие
речи, если его собственный разум не будет к этому подготовлен.
И как защитники города, которому угрожает осада, не надеясь
на помощь извне, накопляют все жизненно необходимое, так
надлежит, воспринимая от философии наставления против гнев¬
ливости, откладывать их в душе, помня, что, когда придет надоб¬
ность ими воспользоваться, нелегко будет ввести их в душу из¬
вне. Ибо когда она исполнена смятения, то глуха ко всему
внешнему, если ее собственный рассудок не вступит как коман¬
дир гребли, чутко воспринимая и передавая ей каждое из этих
наставлений: тем, что говорят ей другие кротко и дружелюбно,
она пренебрегает, а более суровые настояния встречает с раз¬
дражением. Но не поддаваясь в своем высокомерии и упорстве
никакому внешнему воздействию, гневный дух, как мощная ти¬
рания, в себе самом должен заключать нечто ему прирожденное,
с ним растущее и его разлагающее.
3.	И вот частота приступов гнева создает дурное душевное
расположение, называемое гневливостью, и приводит к желчной
раздражительности, резкости и неуживчивости: человек становит¬
ся мелочно обидчивым, придирчивым, по малейшему поводу утра¬
чивает душевное равновесие, подобно тому как на тонкой пла¬
стинке мягкого железа всякая мелочь оставляет царапину. Но
если своевременно вступает в силу противодействующее и подав¬
ляющее суждение, то оно не только излечивает наличный при¬
ступ гнева, но делает душу и на будущее время благонастроен¬
ной и не подверженной таким приступам. Мне, по крайней мере,
довелось, два или три раза оказав сопротивление гневной вспыш¬
ке, испытать нечто подобное тому, что произошло с фиванцами,
которые, отразив в первый раз лакедемонян, считавшихся ранее
443

непобедимыми, не проиграли им после этого ни одного сражения:
я пришел к гордому сознанию, что здравый рассудок может по¬
беждать. Я видел, что не только холодные обливания прекра¬
щают гнев, как нашел Аристотель, но он угасает и под воздейст¬
вием страха; и, видит Зевс» У многих, при внезапной радости,
по слову Гомера, согрелся и утешился гневный дух.
Не всегда и причина гнева бывает значительной. Многих приво¬
дит в раздражение шуточная насмешка, улыбка, кивок и тому по¬
добное. Так Электра на дружеское обращение своей тетки Елены:
Электра, в долгом детстве мне любезная,—
раздраженно отвечает:
Ты поздно спохватилась для любезности;
так и Александра разгневала шутка Каллисфена, который, когда
до него дошла очередь выпить большой кубок, сказал: «Как бы
мне не пришлось, выпив за здоровье Александра, искать помощи
у Асклепия»
4.	И вот, подобно тому как огонь, разгорающийся в заячь¬
ем мехе, пакле или тряпке, легко сдержать, но когда он охватит
объемистые и плотные предметы, то быстро,
Взъярившись, рушит все труды строителей,
как говорит Эсхил,— так человек, желающий побороть в себе
гнев, не встречает трудности, пока имеет дело только с дымом от
тления, порожденного шуточной болтовней: часто бывает доста¬
точно промолчать, оставив без внимания неудачно сказанное. Кто
оставляет огонь без пищи, гасит его: так и тот, кто лишает пищи
гневную вспышку в самом начале, не раздувая ее в себе, подав¬
ляет и устраняет ее. Поэтому я не согласен с тем, что говорит
о гневе Иероним, хотя и дающий в остальном много полезных
наставлений: по его словам, человек ощущает гнев не тогда,
когда он только возникает, а когда он уже возник,— такова ско¬
рость его развития. Напротив того, ни одна другая страсть не
обнаруживает столь явно свое накопление и рост. Так и Гомер
с большой точностью говорит о внезапно охватившей Ахилла
скорби при получении горестной вести:
Рек,— и Пелида покрыло мрачное облако скорби;
тогда как его гнев против Агамемнона разгорается медленно, на
протяжении долгих речей: если бы кто-нибудь воспрепятствовал
444

им, пресекши их в самом начале, то ссора не получила бы тако¬
го развития. По этой-то причине Сократ, когда ему случалось
почувствовать раздражение против кого-либо из друзей, стараясь
до бури к спасительной гавани выплыть,
снижал голос, с кроткой улыбкой смотрел собеседнику в глаза
и таким образом, настроив себя в противоположном направлении,
оставался победителем в борьбе с гневом.
5.	Первый шаг к низвержению тирании гнева, дорогой друг,
состоит в том, чтобы не выполнять его требование — громко кри¬
чать, грозно глядеть, ударять себя в грудь,— а хранить спокойст¬
вие и не разжигать эту болезненную страсть судорожными мета¬
ниями и выкриками. Вот поведение влюбленного — устроить
шествие к дому предмета любви, пропеть серенаду, украсить
дверь венком — все это приносит ему некоторое удовлетворение
и не лишено изящества:
Кто и откуда -ты, я не спросил, и только на двери
Запечатлел поцелуй; грешен я, если то грех.
Так же и у погруженных в траур, если они уступают стрем¬
лению оплакать свою утрату, слезы уносят с собой большую часть
горя. А проявления гнева в речах и поведении тех, кто им охва¬
чен, только раздувают его. Поэтому, ощущая в себе возникнове¬
ние гнева — как будто бы приближение эпилептического припад¬
ка,— лучше всего хранить спокойствие — надежное убежище,
которое не даст нам упасть, вернее напасть: нападаем же мы
чаще всего на близких и друзей; ведь любовь, ненависть, страх
вызывают у нас не все люди, а для гнева нет ничего неприкосно¬
венного и непосягаемого: гневаемся мы и на врагов, и на друзей,
и на детей, и на родителей, и — видит Зевс — на богов, и на
животных, и на неодушевленные предметы. Так Фамир
лиры звонкопоющей
рог разбил золоченый;
так Пандар клятвенно призывает на себя бедствие, если он не
сожжет свой лук, изломав его собственными руками; Ксеркс
подверг море клеймению и бичеванию, а к горе Афону обратился
с таким посланием:	«Божественный Афон, возвышающийся
главой до неба, не ставь больших и труднопреодолимых камней
на пути моих дел, иначе я тебя самого разрою и сброшу в море».
445

Да, много в гневе страшного, но много и смешного: поэтому он
заслуживает и наибольшей ненависти, и наибольшего презрения
среди всех страстей. Полезно внимательно рассмотреть то и дру¬
гое.
6.	Начал я свое самоврачевание от гневливости — не знаю,
правильно или нет,— наблюдая гнев на других, наподобие того
как лаконяне на примере илотов показывали, что такое опьяне¬
ние. Гиппократ говорит, что самая тяжелая болезнь та, при ко¬
торой человек более всего изменяется в лице. Вот и я прежде
всего, заметив, что гнев особенно изменяет и искажает черты и
цвет лица, походку, голос, приобрел отчетливый образ этой стра¬
сти, и мне внушала отвращение мысль, что я могу показаться
друзьям, жене и дочерям таким страшным и обезображенным —
не только диким на вид, утратившим свой обычный облик, но и
приобретшим грубый, отталкивающий голос; именно такими я
видел своих знакомых, охваченных гневом: они не могли в этом
состоянии сохранить ни свой обычный нрав, ни благопристойную
внешность, ни изящество и убедительность речи, ни подобающую
манеру общения. У оратора Гая Гракха, сурового по своему
душевному складу и слишком пылкого в речи, была свирель, по¬
добная тем, которыми пользуются музыканты для задания нуж¬
ного тона. Во время его выступлений стоявший за трибуной раб
подавал на этой свирели тихие мелодичные сигналы, предупреж¬
давшие крик и призывавшие устранить в произношении все чрез¬
мерно резкое и возбужденное: подобно тому как у пастухов
воском связанный шлет тростник
стаду песнь усыиленья,
звуки этой свирели зачаровывали и умеряли гневное волнение
оратора. Я же не тяготился бы, если бы рядом со мной во время
приступов гнева находился внимательный и умный спутник, ко¬
торый подносил бы мне зеркало, как его иной раз подносят в
бане безо всякой надобности.
Говорят, что Афина, играя на свирели, не обратила внимания
на предостережение сатира:
Тебе свистать на дудке не к лицу совсем.
Надень доспехи, щеки пощади свои,—
но когда увидела в реке отражение своих надутых щек, то огор¬
чилась и отбросила свирель прочь. А ведь свирель за искажение
446

черт липа вознаграждает гармонией звуков; к тому же Марсий,
по преданию, связал посредством своего рода недоуздка избыток
дыхания и устранил искажение лица музыканта,
Золотом мягким сокрыв раздуваемых щек неприглядность
И на уста наложив ремешок, укрепляемый сзади.
А гнев, наоборот, надувая и безобразно искажая лицо, еще более
того обезображивает голос,
расстроив резко струн душевных лад.
Когда море, разбушевавшись от ветров, выбрасывает на берег
морской латук и другие водоросли, то говорят, что оно очища¬
ется; но когда гнев исторгает из взбудораженной души бесчин¬
ные, площадные слова, то это пятнает прежде всего самого го¬
ворящего и покрывает его бесславием как всегда переполненного
такими речами, которые гнев лишь частично приоткрыл. Так
люди за единое слово—«легковеснейшую вещь», по выражению
Платона,— несут тяжелое наказание, показав себя злоречивыми
и злонравными. (7.) Размышляя об этом на основании собствен¬
ных наблюдений, я нахожу полезным запомнить, что во время
приступов гнева еще важнее, чем при лихорадке, хранить язык
мягким и гладким. Если у лихорадящего язык оказывается в бо¬
лезненном состоянии, то это дурной признак, но не причина бо¬
лезни, если же у гневающегося язык становится грубым и нечи¬
стым, обратившись к неподобающим речам, то это проявление
нечестия, порождающее непримиримую вражду и изобличающее
скрытое зложелательство. Даже опьянение не ведет к такой злост¬
ной необузданности, как гнев: там выходки приправлены, словно
медом, смехом и шутками, здесь — желчью. В попойке молчали¬
вый тягостен для собутыльников, в гневе нет ничего пристойнее
спокойного молчания, о чем говорит и Сапфо:
Если в груди твоей гнев разгорится,
Ты воздержись от несносного лая.
8.	Но не только к этим выводам мы приходим, пристально
наблюдая поведение людей, оказавшихся в плену гнева: мы начи¬
наем понимать с различных сторон самую его природу. Нет в
нем ни благородства, ни мужества, ни достоинства, ни величия.
Между тем большинству его буйство кажется деловитостью,
угрозы — смелостью, упорство — твердостью; а иные в своем за¬
447

блуждении принимают его свирепость за геройство, неумоли¬
мость — за настойчивость, сварливость — за нетерпимость к поро¬
кам. В действительности же все поведение гневливца говорит о
мелочности и душевной слабости, и не только когда он дерет ма¬
лых ребят, ожесточается против жены, вымещает свою злобу
на собаках, лошадях и мулах, как поступал многоборец Ктеси-
фон, который считал уместным ответить лягающемуся мулу
тем же; не иначе обстоит дело и с кровавыми избиениями, кото¬
рые производят тираны: в их действиях сказывается то же мало¬
душное и болезненное озлобление, которое делает их сходными
с укусом змеи, изливающей яд в того, кто причинил ей боль,
наступив на нее. Подобно тому как сильный удар вызывает опухоль
на теле, так в слабых душах возможность причинить боль ведет к
тем более жестокому приступу гнева, чем тягостнее сознание соб¬
ственной слабости. Поэтому женщины гневливее мужчин, боль¬
ные — здоровых, старые — молодых, бедствующие — благополуч¬
ных. Скряга гневлив прежде всего по отношению к своему домопра¬
вителю, лакомка — к своему повару, ревнивец — к жене, тщеслав¬
ный — к злословящему. Но хуже всего тот, кто, по слову Пиндара,
домогается почестей в городе —
явная он для всех докука.
Так в слабой душе прежде всего из ущербных переживаний воз¬
никает гневливость, которую кто-то уподобил сухожилиям души,
но которая скорее вызывает образ судорожных усилий души в
своей самозащите.
9.	Только необходимость заставила меня показать столь непри¬
глядное зрелище, как эти дурные примеры. Но прежде чем перей¬
ти к услаждающим и зрение и слух примерам людей, спокойно
сдерживающих приступы гнева, я должен осудить тех, кто говорит:
Задел ты мужа: мужу ль безответным быть? —
или:
Наступи ему па выю, пригнети его к земле.
Такие низменные подстрекательские речи переносят гнев от жен¬
ского общения к мужскому. Ибо мужество, во всем прочем согла¬
суясь со справедливостью, в том только, по-моему, с ней расхо¬
дится, что ему в большей мере присуща сдержанность. Возобладать
над людьми случалось и худшим над лучшими, а вот в душевной
борьбе одержать верх над гневной страстью — против которой,
448

как говорит Гераклит, трудно бороться, «ибо чего она хочет, за
то готова отдать душу»,— свидетельство большой внутренней си¬
лы, поистине располагающей в своих суждениях как бы
мышцами и жилами, приносящими победу над страстями. Поэто¬
му я стараюсь находить примеры не только у философов, у ко¬
торых, говорят, нет желчи, но предпочтительно у парей и вла¬
стителей. Таков пример царя Антигона; когда воины, находясь
близ его палатки, бранили его, думая, что он этого не слышит,
он выбросил свой посох со словами: «Да не уберетесь ли вы по¬
дальше, чтобы поносить меня?» Ахеянин Аркадион постоянно
злословил Филиппа и давал каждому совет
Лучше страну поискать, где еще не знают Филиппа.
Когда он как-то появился в Македонии, друзья Филиппа го¬
ворили, что нельзя оставить такое его поведение безнаказанным.
Но он дружественно встретился с Аркадионом и послал ему гос-
теприимствеиные подарки. Когда он впоследствии спрашивал, как
теперь отзывается о нем Аркадион среди эллинов, от всех полу¬
чая ответ, что тот стал его самым преданным поклонником и
хвалителем, то сказал: «Значит, я лучший врач, чем вы». Когда
на Олимпийских играх раздались недружелюбные речи о Фи¬
липпе и окружающие говорили ему, что греки заслуживают на¬
казания за то, что бранят его, несмотря на его дружелюбное
обращение, он ответил: «Что же они сделают, если я стану обра¬
щаться с ними недружелюбно?» Превосходно обошелся Пи-
систрат с Фрасибулом и Порсена с Муцием. Заслуживает одобре¬
ние и поступок киренского царя Маги с поэтом Филемоном, ко¬
торый так подшутил над ним в одной из своих комедий:
— Вот, Мага, грамоту Египта царь тебе
Прислал. — Да Мага, на беду, неграмотен.
Позднее Мага захватил Филемона в свои руки, когда тот был
занесен морской бурей к Паретонию. Он приказал одному из сво¬
их воинов коснуться шеи Филемона обнаженным мечом, а затем
спокойно отойти. После этого он отпустил Филемона, подарив
ему бабки и мяч как неразумному ребенку. Птолемей, насмехаясь
над невежеством какого-то грамматика, спросил у него, кто
был отец Пелея; тот ответил: «Сначала ты скажи, кто был отец
Лага». Этот намек на незнатное происхождение Птолемея задел
его. Окружающие нашли такую насмешку дерзкой и неуместной,
15 Плутарх
449

но Птолемей сказал: «Если не подобает царю выносить насмеш¬
ки, то не подобает и самому насмехаться над другими». Алек¬
сандр же только в расправе с Каллисфеном и Клитом был более
жесток, чем обычно. Поэтому Пор, попав к нему в плен, просил
«обращаться с ним по-царски»; и на вопрос Александра: «И ни¬
чего более?»— ответил: «В словах «по-царски» заключено все».
И действительно, именно по этой причине одно из именований
царя богов — Ласковый. Наказание же — дело Эриний и демонов,
но не олимпийских богов.
10.	Когда Филипп разрушил дотла Олинф, кто-то сказал: «Но
вновь выстроить такой город он бы не мог». Точно так же можно
было бы сказать, и обращаясь к гневу: «Разрушить, погубить,
опрокинуть ты можешь, но восстановить, сохранить, пощадить,
выстоять — это дело кротости, прощения, умеренности; это до¬
ступно Камиллу, Метеллу, Аристиду, Сократу; а ужалить и
впиться в рану — слепням и клещам». Впрочем, обращаясь к
свойственным гневу способам самозащиты, я нахожу их мало¬
действительными. Часто он растрачивает себя на закусывание
губ, скрипение зубами, пустые наскоки и ругательства, сочетаю¬
щиеся с неразумными угрозами, и смехотворно падает, не до¬
стигнув цели, подобно неопытным бегунам, которые на состязании
не сумели рассчитать свои силы. Не без остроумия ответил один
родосец на похвальбу и грозные выкрики римского солдата: «Для
меня важно не то, что ты говоришь, а то, о чем твой командир мол¬
чит». Так и Софокл, вооружив Неоптолема и Еврипила, говорит:
Без похвальбы, без брани
К кругам прорвались медных лат они.
Некоторые варварские племена отравляют свое оружие, но муже¬
ство в желчи не нуждается, ибо закалено разумом. Гневное же
наступление есть нечто гнилое и хрупкое. Недаром лакедемоняне
успокаивают гнев бойцов звуками флейт и перед сражением при¬
носят жертвы Музам, молясь о твердости разума, и, опрокинув
неприятелей, не преследуют их, а с легкостью отзывают свое
воинственное воодушевление, словно вкладывая в ножны корот¬
кий кинжал. Гнев многим принес гибель прежде, чем они успели
защитить себя,— так были убиты Кир и фиванец Пелопид. Ага-
фокл же спокойно выслушивал насмешки, раздававшиеся из
осажденного им города, и когда один из них сказал: «Горшеч¬
ник, откуда ты возьмешь плату своим наемникам?», усмехнув¬
450

шись, ответил: «Вот только возьму этот город». А Антигон, когда
в подобной же обстановке со стен насмехались над его безобра¬
зием, ответил: «А я-то считал себя красавцем». И, захватив этот
город, продал насмешников в рабство, пригрозив, что обратится
к их господам, если они его еще раз заденут.
По моим наблюдениям, и ораторов гнев часто приводит к
серьезным ошибкам. Аристотель сообщает о самосце Сатире, что
он перед выступлением в суде замазывал себе уши воском, что¬
бы не испортить дело, увлекшись раздражением, которое вызы¬
вают бранные нападки противников. И разве мы сами не лишаем
себя часто возможности наказать рабов, которые убегают, устра¬
шенные нашими гневными угрозами? Слова, с которыми нянюш¬
ки обращаются к детям: «Перестань плакать, и ты это полу¬
чишь»,— можно не без пользы применить и по отношению к гневу:
«Не торопись, не кричи, не суетись, и ты скорее и легче достиг¬
нешь того, чего желаешь». Когда отец видит, что ребенок пыта¬
ется что-то разрезать или расколоть ножом, он отбирает нож и сам
делает это; так и разум должен, отняв у гнева возможность воз¬
мездия и не поступаясь безопасностью и пользой, наказать того,
кто это заслужил, а не самого себя, как это часто производит гнев.
11.	Все страсти необходимо укрощать и покорять, упражне¬
нием искореняя в них неразумное упорство, но ничто не требует
в такой степени этих усилий, как гневливость к рабам. Ведь в
нашем отношении к ним нет места ни ненависти, ни страху, ни
честолюбию, но постоянные вспышки гнева ведут к ошибкам, и
так как нет никого, кто мог бы вмешаться, чтобы им воспрепят¬
ствовать, то мы, как на скользкой дороге, часто оступаемся и
падавхМ. Ведь невозможно при такой свободе от какой-либо ответ¬
ственности уберечься от ошибок, не ограничив свою страсть кро¬
тостью нрава, способной противостоять голосам жены и друзей,
обвиняющих тебя в слабости и легкомыслии. Меня самого такое
воздействие настраивало против рабов, которых якобы развра¬
щает безнаказанность. Но впоследствии я понял, во-первых, что
лучше портить их снисходительностью, чем портить себя самого
раздражительностью и гневливостью ради исправления других,
во-вторых, я видел, что многих именно то, что они остались нена¬
казанными, заставляло стыдиться своих проступков и что одним
их рабы повиновались, клянусь Зевсом» охотнее по первому же
их молчаливому кивку, чем другим — устрашаемые бичами и
клеймением. Это убеждало меня, что разум более, чем гнев, нри-
15*
451

годен для управления людьми. Ибо неправильно сказал поэт:
«где страх, там и совесть»; наоборот, совесть порождает боязнь
нарушить благочестие, а постоянные неотвратимые побои ведут
не к раскаянию в проступках, а к стремлению более успешно
скрывать их. В-третьих, я всегда помню, что учитель стрельбы
из лука предостерегал нас не от стрельбы вообще, а от стрель¬
бы с промахами; подобно этому не будет исключать наказаний
вообще умение применять их тогда, когда для этого есть осно¬
вание, соблюдая умеренность, целесообразность и достоинство.
Учитывая это, я стараюсь устранить из наказания проявление
гнева, и более всего тем, что не лишаю наказываемого возмож¬
ности оправдаться, а выслушиваю его: уже само течение вре¬
мени дает гневу улечься, а разумное суждение позволяет найти
подходящий способ и должную меру наказания. К тому же у
наказываемого не остается повода упорствовать против исправ¬
ления, если он сознает, что наказан не в порыве гнева, а на
основании беспристрастного изобличения: и наконец, в этом слу¬
чае исключено самое постыдное — господину показать себя ме¬
нее справедливым, чем его раб.
Когда в Афины пришла весть о смерти Александра, то Фоки-
он удерживал граждан от преждевременного восстания, говоря,
что не следует торопиться с признанием достоверности этой
вести: «Если он мертв сегодня, афиняне, то останется мертвым
и завтра, и послезавтра». То же самое, полагаю я, должен ска¬
зать себе всякий, кого гнев побуждает к возмездию: «Если он
провинился сегодня, то останется провинившимся и завтра, и
послезавтра». Опасаться надо не того, что он будет наказан с
опозданием, а того, что, наказанный немедленно, он навсегда
окажется наказанным незаслуженно, как эго уже нередко слу¬
чалось. Кто из нас так жесток, чтобы на пятый или десятый день
подвергать раба побоям за то, что он пережарил блюдо, или
опрокинул стол, или был медлителен, выполняя приказание?
А ведь именно такие мелочи в тот момент, когда они произошли,
лишают нас душевного равновесия и наполняют непримиримо¬
стью. Ведь как видимые предметы сквозь туман, так и проступ¬
ки сквозь тучу гнева кажутся увеличенными.
Подобные соображения надо сразу же приводить себе на па¬
мять, и только когда в душе не останется и следов гнева, если
спокойное рассмотрение заставит признать тот или иной посту¬
пок дурным, не пренебречь этим и не оставить его без наказа¬
452

ния, как мы оставляем пищу, насытившись. Ведь ничто в такой
мере не бывает причиной наказаний, совершаемых в состоянии
гнева, как пренебрежение наказаниями, уместными по прекра¬
щении гнева. В этом случае мы уподобляемся ленивым гребцам,
которые при спокойной погоде отдыхают в гавани, а когда под¬
нимается ветер, пускаются в плавание: осуждая снисходительность
и мягкость разумного наказания, мы спешим воспользоваться
гневным порывом, словно порывом ветра. Ведь пищей голодный
пользуется по требованию природы, а к наказаниям человек обра¬
щается, не испытывая ни голода, ни жажды, призывающих его к
Этому; он не должен искать для них приправы в удовлетворений
своего гнева, а, напротив, применять их в полном преодолении
гневных чувств, опираясь только на необходимость, указываемую
разумом. Аристотель сообщает, что в его время в ЭТРУРИИ было
обыкновение бичевать рабов под звуки флейты. Не следует по это¬
му примеру превращать наказание в приятное зрелище и, нака¬
зывая, упиваться этим как местью, а наказав — раскаиваться; пер¬
вое по-зверски, второе — по-женски. Выполняющему наказание дол¬
жны быть одинаково чужды чувства удовольствия и неудовольст¬
вия, оно для него только дело разума и справедливости, не остав¬
ляющее никакого места гневу.
12.	Может показаться, что все эти советы — не столько ле¬
чение от гнева, сколько предупреждение тех ошибок, к которым
он ведет. Однако хотя опухание селезенки — симптом лихорадки,
оно облегчает лихорадку, как говорит Иероним. А исследуя про¬
исхождение самого гнева, я нашел, что хотя он у разных людей
вызывается разными причинами, почти всем им присуща мысль,
что им было оказано неуважение или пренебрежение. Поэтому
тем, кто борется с гневом, надо помогать, тщательно устраняя в
своих действиях все, в чем можно было бы заподозрить пренебре¬
жение или высокомерие, объясняя их скорее незнанием, необхо¬
димостью, увлечением, бедствием — как у Софокла:
Да, государь, кого постигнет бедствие,
У тех врожденный разум затмевается.
Агамемнон, объясняя увод Брисеиды губительным воздействием
Аты, все же
Сам то загладить готов и воздать многоценною мздою:
уже самч) обращение с просьбой — знак уважения, и, показав
свое смирение, обидчик снимает с себя пятно оказанного пре¬
453

небрежения. Но и разгневанный должен не дожидаться этого, а
усвоить себе образ мыслей Диогена: «Они тебя высмеивают, Дио¬
ген» — «Но я невысмеиваем»; и не думать о том, что им прене¬
брегают, а скорее самому пренебречь тем, кого неразумие, или
опрометчивость, или легкомыслие, или невоспитанность, или ста¬
рость, или ребячливость натолкнули на какое-то нарушение бла¬
гочиния. Особенно же необходимо прощать подобного рода упу¬
щения рабам и близким, которые допускают их по отношению
к нам не как слабым и не заслуживающим уважения, а полага¬
ясь на нашу снисходительность и благожелательность и считая
нас одни — людьми добрыми, другие — любящими. А мы не толь¬
ко с женой, рабами и друзьями бываем грубы из мелочной обид¬
чивости, но нередко гневно нападаем из-за недостатка почтитель¬
ности на трактирщиков, перевозчиков и пьяных погонщиков му¬
лов, сердимся на лающих собак и лягающихся ослов — как тот
человек, который вознамерился ударить погонщика, но когда тот
закричал: «Я афинянин», обратился к ослу со словами: «Уж ты-то
не афинянин»— и осыпал его ударами.
13.	Бывает, что себялюбие и сварливость в соединении с при¬
вередливостью и изнеженностью порождают в душе непрерывные
приступы гнева, которые понемногу накапливаются, как пчели¬
ный рой или осиное гнездо. Поэтому нет лучшего пути к кротости
по отношению к рабам, жене и друзьям, чем простота и нетребо¬
вательность, позволяющая довольствоваться тем, что имеешь, не
нуждаясь в изобильном и излишнем. Но вот
Кому не угодишь ни пережаренным,
Ни недожаренным, ни впору сваренным,
кто и вина не выпьет, если ему не подан снег, и хлеба, куплен¬
ного на рынке, есть не станет, ничего не отведает из простой гли¬
няной посуды, не ляжет в постель, если она не вспучена, как
волнующееся море, кто палочными ударами подгоняет прислужи-
ващих за столом рабов, которые бегают, покрываясь потом, как
будто должны подать компресс при опасном воспалении,— тот
рабствует своему бессильному, брюзгливому и ущербному нраву,
не замечая того, что своей гневливостью, словно приступами
упорного кашля, довел себя до крайне болезненного состоя¬
ния. Мы должны поэтому неприхотливостью в еде приучать
себя к нетребовательности и самодовлению: кто нуждается лишь
в немногом, того не тяготит отсутствие многого.
454

И ничего трудного нет в том, чтобы, начиная с еды, спокой¬
но довольствоваться чем пришлось и не предлагать себе и го¬
стям такую неприятную приправу, как собственное гневное раз¬
дражение. Трапеза, во время которой хозяин бьет рабов и бра¬
нит жену, если что-то пригорело, или пахнет дымом, или недо¬
солено, или хлеб остыл,—
ужин безрадостней всех, какие только бывают.
Аркесилай однажды угощал друзей, среди которых были и ино¬
земные гости, и когда был подан обед, то оказалось, что слуги,
по оплошности, не купили хлеба. Кто из нас в подобном случае
не потряс бы стены своим криком? Но Аркесилай только улыб¬
нулся и сказал: «Как хорошо, что умный человек не откажется
прежде всего выпить!»
Однажды Сократ привел к себе из палестры Евтидема. Ксан¬
типпа встретила их ожесточенной бранью и под конец опроки¬
нула стол, так что Евтидем в смущении поднялся и хотел уйти,
но Сократ остановил его: «У тебя недавно влетевшая курица про¬
извела то же самое, но мы ведь не волновались?» Друзей надо
принимать приветливо, с веселой улыбкой и не нахмуривать
брови, наводя страх и дрожь на рабов.
Надо приучить себя спокойно относиться и к домашней утва¬
ри, не отдавая в своем пользовании предпочтения одному пред¬
мету перед другим. Между тем есть люди, которые, избрав из
своих кубков какой-нибудь один, не станут и пить из другого —
сообщают это, например, о Марии. Другие относятся так же к
флакончикам для духов и скребницам. Если же излюбленный
предмет сломается или пропадет, то владелец очень горюет и су¬
рово наказывает виновных. Надо, значит, склонному к гневли¬
вости воздерживаться от пристрастия к редкостям, превосходящим
меру необходимого — кубкам, печатям, драгоценным камням:
их утрата волнует сильнее, чем потеря обычного и легкозаменимого.
Поэтому когда Нерон построил себе роскошный восьмиугольный
шатер, на диво разукрашенный, то Сенека сказал ему: «Ты по¬
казал себя бедняком: ведь если ты потеряешь этот шатер, то дру¬
гого такого уже не приобретешь». И этот шатер действительно
пропал при крушении перевозившего его корабля. Но Нерон, помня
о словах Сенеки, перенес эту потерю с достаточным спокойствием.
Благодушное отношение к вещам учит человека благодушию
и кротости к рабам, а если к рабам, то тем более к друзьям и
455

к подчиненным. А мы часто видим, что вновь купленные рабы
спрашивают не о том, не суеверен ли, или не завистлив ли хо¬
зяин, а только — не гневлив ли он; да и более того — что гнев
может сделать невыносимой для мужа супружескую преданность
жены, для жены — любовь мужа, для друзей — взаимную общи¬
тельность. Между тем, пока нет гнева, легко терпеть даже опья¬
нение: ведь чтобы укротить пьяного, достаточно и легкой тро¬
стинки Диониса, а гнев превращает неразбавленное вино из раз¬
решителя забот и вдохновителя танцев в источник свирепости и
безумия. Безумие само по себе излечивает чемерица, но в соеди¬
нении с гневом оно порождает трагедию.
14.	Не следует давать волю гневу ни в игре — ибо он вносит
вражду в дружескую приязнь; ни в ученом споре — ибо он пре¬
вращает этот спор в чуждое науке препирательство; ни в суде —
ибо он присоединяет к правосудию насилие; ни в воспитании —
ибо он подавляет волю и отталкивает от учения; ни в благопо¬
лучии — ибо он способствует завистливому недоброжелательству;
ни в несчастье — ибо поникает сочувствие, если человек негодует
и ополчается на сочувствующих, как Приам:
Прочь, проклятое племя презренное! Разве и дома
Мало печали для вас, что меня огорчать вы идете?
Приветливость же в одних обстоятельствах помогает, в иных —
утешает, в иных — радует; своей кротостью она преодолевает и
гнев, и всяческое дурное расположение. Когда у Евклида возник¬
ла ссора с братом и тот сказал: «Провалиться мне, если я с то¬
бой не рассчитаюсь», Евклид ответил: «А я готов провалиться,
если не уговорю тебя»— и этим немедленно изменил его настрое¬
ние. Полемон, когда его разбранил один страстный любитель
драгоценных камней и колец с печатями, ничего не отвечая, стал
внимательно присматриваться к одному из его колец. Тот, обра¬
дованный, сразу же заговорил по-другому: «Не так, Полемон,
рассмотри его в солнечном освещении, и оно покажется тебе еще
гораздо красивее». У Аристиппа однажды возникла ссора с Эс¬
хином, и кто-то сказал ему: «Куда же, Аристипп, девалась ваша
дружба?»—«Она спит, но я ее разбужу»,— отвечал он. И, отпра¬
вившись к Эсхину, сказал: «Неужели ты считаешь меня таким
жалким и неисправимым, что я в твоих глазах не заслу¬
живаю даже вразумления?» — «Нет ничего удивительного,— отве¬
456

чал Эсхин,— если ты, стоя настолько выше меня во всех отноше¬
ниях, первым понял и в этом случае, как следовало поступить».
Ведь вепря со щетиною взъерошенной
Ребенок малый, ласково погладивши,
Скорей спокойно лечь заставит на землю,
Чем грозный воин силой непреклонною.
Но мы приручаем и укрощаем диких зверей, носим на руках
волчат и львят, а вместе с тем грубо отталкиваем от себя детей,
друзей и близких, обрушиваем, как звери, наш гнев на рабов и
сограждан, прикрывая это громким названием «отвращения к по¬
рокам», подобно тому как не можем избавиться и от других бо¬
лезненных состояний души, называя их одно—«предусмотри¬
тельностью», другое —«щедростью», третье —«благочестием».
15. Если Зенон говорил, что семя состоит из смешения сил,
выделенных душой, то и о гневе можно сказать, что он пред¬
ставляется смешением различных страстей: в нем содержатся
семена и горести, и радости, и бесчинства. От зависти в нем зло¬
радство, и он хуже страха, ибо его устремление — не избегнуть
самому страдания, а ценой собственного страдания сокрушить
другого; и это составляющее его сущность влечение к чужой бо¬
ли — самое отвратительное из желаний.
Приближаясь к дому расточителя, мы уже с утра слышим зву¬
ки флейты, видим «отстой вина», как выразился один поэт, раз¬
бросанные обрывки венков и подвыпивших слуг у дверей; и следы
злонравного гневливца мы найдем на лицах его рабов, в их клей¬
мах и оковах; и
Одна лишь песня раздается здесь всегда —
Плач и стенанье
бичуемых рабов и терзаемых служанок; достойное жалости зре¬
лище человеческих страданий, в которых гнев находит свое удо¬
влетворение.
16. Однако бывает, что действительно возмущение против по¬
рочности заставляет поддаться гневу. Следует все же и тогда
сдерживать его в известных пределах, а вместе с тем отрешить¬
ся от чрезмерного доверия к окружающим. Ведь более, чем ка¬
кая-либо другая причина, вызывает гнев, если человек, которого
мы считали честным, оказывается негодяем или тот, кто казался
верным другом, проявляет недоброжелательство. Ты знаешь, как
я по своему нраву склонен придерживаться доброго мнения о
457

людях и доверять им. И вот чем более я опираюсь на дружеские
чувства людей, тем более грубые ошибки мне приходится совер¬
шать, подобно человеку, оступившемуся над ямой, и тем болез¬
неннее бывает мое падение. Искоренить все чрезмерное в своей
душевной склонности и дружеской любви мне, вероятно, уже
поздно; но в излишнем доверии к людям я, пожалуй, смогу вос¬
пользоваться, как уздой, примером благоразумной осмотритель¬
ности Платона: давая похвальный отзыв о математике Геликоне,
он сопровождает это оговоркой, что речь идет только о человеке,
то есть существе по природе переменчивом. Высказывается Пла¬
тон и так, что люди, получившие воспитание в городе, все же
остаются семенем людей, и всегда можно опасаться, что они где-
нибудь обнаружат слабость своей природы. Софокл, как мне
кажется, судит слишком сурово, когда говорит:
Вглядевшись в смертных, низость в них найдешь всегда.
Но это резкое суждение должно сделать нас более сдержанными
в гневе: ведь выводит из себя внезапное и неожиданное, а мы
должны, как советует Панетий, следовать примеру Анаксагора,
который, потеряв сына, сказал: «Я знал, что породил смертного».
Так надо и нам при каждом чьем-либо раздражившем нас про¬
ступке приговаривать: «я знал, что купил раба, а не мудреца»,
«я знал, что подружился не с безгрешным», «я знал, что моя
жена женщина». А кто направит свое внимание от внешнего мира
на самого себя, повторяя вслед за Платоном «А не таков ли и
я?» и присоединяя к упрекам, направленным против других,
собственную осмотрительность, тот не будет придирчиво требо¬
вательным, видя, что сам нуждается в большом снисхождении.
Между тем обычно каждый из нас, сердито поучая других, разра¬
жается возгласами, достойными Аристида и Катона: «Не кради!»,
«Не лги!», «Почему ты так ленив?». И что хуже всего, гневно
нападая на гневливость, мы поступаем не так, как врачи, которые
Лекарством горьким с горькой желчью борются,
и, наоборот, содействуем болезни, вызывая еще большее раздра¬
жение. Продолжая эти рассуждения, я прихожу к мысли о том,
что надо избегать и чрезмерной суетливости. Присматриваться к
каждой мелочи, учитывать каждый шаг раба, поступок друга,
времяпрепровождение сына, слово жены — все это приносит
много поводов к ежедневному раздражению и в конце концов
делает нрав человека придирчивым и сварливым. Ёврипид сказал:
Ш

Лишь важным уделяет бог внимание
Делам, судьбе же прочее вершить дает.
А я полагаю, что разумный человек ничего не должен предостав¬
лять судьбе, устраняя это из своего поля зрения, но должен до¬
верить одно жене, другое — рабам, третье — друзьям, пользуясь
их помощью, как начальник — помощью своих заместителей, сче¬
товодов и распорядителей, оставляя за собой важнейшее и глав¬
ное. Ибо как мелкое письмо утомляет зрение, так мелкие дела
своими уколами вызывают раздражение и гнев, переходящий в
дурную привычку, которая затрагивает и более важные дела.
Но выше всего в этих размышлениях я ставил великое и бо¬
жественное слово Эмпедокла—«пост соблюдайте беззлобный».
Одобряю я и другие обеты, даваемые в молитвах и не чуждые
философской привлекательности — воздерживаться в течение года
от любовного общения и от вина, воздавая этим почитание богу;
в течение определенного срока воздерживаться также от лжи,
строго следя за тем, чтобы оставаться правдивым и в серьезном
деле, и в шутке. Не менее богоугодным и священным нашел я и
мой собственный обет — проводить без гнева и без вина, как бы
совершая трезвенное возлияние медом, сначала несколько дней,
потом один или два месяца; и, так испытывая себя, я постепенно
достигал успеха в приобретении терпеливости. Я тщательно сле¬
дил за собой, стремясь оставаться благоречивым, снисходитель¬
ным и безгневным, чистым от злых слов и дурных поступков,
свободным от страсти, ведущей, вслед за малым и безрадостным
удовлетворением, к большому смятению и постыдному раская¬
нию. Мой опыт подтвердил, при божьей помощи, что такая сни¬
сходительность, кротость и дружелюбие никому из окружающих
не приносит такого удовлетворения и радости, как самим обла¬
дателям этих качеств.

О БОЛТЛИВОСТИ
1.	Непростое и тягостное дело — врачевание болтливости —
берет на себя философия. Ведь средство ее, слово,— для слушаю¬
щих, болтуны же никого не слышат, ибо сами говорят беспрерыв¬
но. И это-то и есть главное зло: неумеющий молчать не умеет
слушать. По доброй воле, полагаю, глухи люди, которые упрекают
природу в том, что язык у них один, а уха два. Так, если хорошо
сказал Еврипид неразумному слушателю:
Дырявый я наполнить не могу сосуд,
Речь мудрую свою изливши на глупца,—
то с большим основанием можно было бы сказать болтуну, вернее,
о болтуне:
Сосуд я не могу наполнить заткнутый,
Речь мудрую свою изливши на глупца,—
или, вернее, осыпая словами человека говорящего не внемлющим
и не внимающего говорящим. А если болтун услышит хоть самую
малость, то болтливость его подхватит ее, словно отлив, и тотчас
460

многократно умножит. Портик в Олимпии, что на один звук отве¬
чает множеством отголосков, называют «семизвучным»; самое
пустячное слово, коснувшись слуха болтливости, сразу разносит¬
ся кругом,
Струну в душе задев, дотоль недвижную.
Болтунам слышанное попадает ведь не в душу, а лишь на язык.
Все люди сохраняют услышанные речи, у болтунов же они уте¬
кают и летят дальше, подобные сосудам, лишенным разума, но
полным отзвуков.
2.	Если же мы увидим, что все уже испробовано, тогда
скажем болтуну:
Молчи, сынок! Есть много благ в молчании,
а два главнейших и величайших — слушать и быть выслушану.
Ни того ни другого не дано болтунам, и даже в самой страсти
своей терпят они неудачу. Ведь при иных болезнях души, как-то
сребролюбие, честолюбие, сластолюбие, возможно по крайней мере
овладеть предметом вожделения; для болтунов же вот это как раз
тяжелей всего: они жаждут слушателей, но не находят их, напро¬
тив: всякий от болтуна бежит без оглядки. Так, если люди, гуля¬
ющие или усевшиеся кружком, видят, что приближается к ним бол¬
тун, то немедля передают по цепи приказ: «разойдись!» И, как
говорят, что пришел Гермес, если посреди беседы вдруг воцаряет¬
ся молчание, точно так же на пиру или дружеском сборище все
замолкают при появлении болтуна, ибо не хотят давать повода
для разговора; а если уж он откроет рот, то спасаются все словно
в бурю, «когда борей вкруг скал морских бушует», боясь качки
и морской болезни. Потому и выходит, что никто с болтунами пи
на пиру рядом не возлежит, ни под одной кровлей в путешествии
или плавании не живет охотой, а только по принуждению: всюду
болтун лезет, хватает за одежду, трогает за подбородок, толкает
локтем в бок. И тут
высшая почесть ногам подобает,
если следовать Архилоху и, клянусь Зевсом, мудрому Аристотелю.
Он, измученный каким-то болтуном и раздраженный его неле¬
пыми россказнями, на многочисленные его: «Ну разве не удиви¬
тельно это, Аристотель?», ответил: «Не это удивительно, а то, что
кто-то, имея ноги, еще стоит рядом с тобой». А другому, после
464

долгой болтовни заявившему: «Заговорил я тебя, философ», он
отвечал: «Нет, клянусь Зевсом, я и не обратил внимания». А если
все-таки навязался болтун со своей трескотней, то слушатель по¬
зволяет ей лишь слегка задевать свой слух, а в глубине души в
иные мысли погружается, так что мало у болтунов внимательных
и доверчивых собеседников. Говорят, что семя мужей, склонных
к блуду, бесплодно, речь же болтливого человека бесцельна и бес¬
полезна.
3. А ведь ничто в нас природа не ограничила так, как язык,
поместив перед ним стражею зубы, дабы, если уму, натянув¬
шему «блестящие вожжи», он не подчинится и не уступит,
кровавыми укусами победили мы его несдержанность. Не сокро¬
вищницы и не кладовые незапертые величайшей бедою назвал
Еврипид, а уста. Те же, кто, полагая незапертые двери и незавя-
занные кошельки бесполезными для владельцев, собственные уста
держат незамкнутыми и незакрывающимися, изливая речи, словно
через устье Понта, считают, по-видимому, слово ничтожнейшим
из достояний. Потому-то и веры они не имеют, коей жаждет вся¬
кое слово: ведь подлинная цель его — снискать доверие слушаю¬
щих; болтунам же, и правду говорящим, не верят. Подобно тому
как пшеничное зерно, заключенное в сосуд, в размере приобретает,
а в качестве теряет, так и речь в устах болтливого человека из-за
лжи становится пространнее, но доверие губит.
4. Пожалуй, всякий умеренный и скромный человек избегает
напиваться: ведь если гнев, по мнению некоторых, тождествен
безумию, то опьянение от безумия совсем близко. Вернее, оно
тоже есть безумие, меньшее по длительности, но добровольное и
тем худшее, ибо люди прилежат ему по собственной охоте. А ведь
оцьянение ни за что так не ругают, как за бесконечную и несдер¬
жанную болтовню.
Сила вина несказанна: она и умнейшего громко
Петь, и безмерно смеяться, и даже плясать заставляет.
Хотя что, казалось бы, страшного в смехе, песне и пляске? Ни¬
чего непристойного в них нет. Но вот
слово такое, которое лучше б было сберечь про себя —
Это уже и страшно, и опасно. И разве некогда поэт не разрешил
вопроса, над коим бились мудрецы, определив разницу меж¬
ду состоянием хмельным и пьяным? Первому присуща рас-
462

слабленность, второму — неумеренная болтливость. Ибо что
у трезвого на уме, то у пьяного на языке, гласит пословица. По¬
тому, когда на одном пиру некий болтун обвинил в глупости мол¬
чаливого Бианта, тот воскликнул: «Да разве глупец смог бы мол¬
чать за чашей вина?» А в Афинах один человек, собираясь
угощать царских послов, решил, согласно их желанию, пригласить
к себе и философов; поскольку на пиру все гости в общей беседе
друг другу рассказывали о себе и лишь Зенон хранил безмолвие,
благожелательные и общительные чужеземцы, подняв за его здо¬
ровье чашу, спросили у него: «А о тебе, Зенон, что рассказать
царю?» — «Ничего,— отвечал он,— кроме того, что есть в Афинах
старик, умеющий молчать во время попойки». Глубина и значи¬
тельность присущи трезвости и молчанию, опьянение же болтливо:
оно и безумно, и безрассудно, а оттого и многословно. Философы,
определяя опьянение, называют его пустословием во хмелю, не по¬
рицая, таким образом, питье, если сопутствует ему молчание; но
вот глупые речи превращают захмелевшего в пьяного. Однако
пьяный только лишь за чашей несет вздор, а болтун языком мелет
всегда и везде: на площади, в театре, на прогулке, среди дня и
глубокой ночью. Выхаживая больного, он тяжелее недуга, по¬
путчик в плавании — противнее морской болезни, восхваляя — ху¬
же бранящего. С нечестными людьми, но немногословными прият¬
нее беседовать, чем с добрыми, но болтливыми. У Софокла Нестор,
пытаясь словами унять раздраженного Аякса, правильно говорит,
так, как велит нравственный закон:
Лишь речи злы твои, дела — прекрасны.
А с болтуном не так дело обстоит, ибо неуместные речи изго¬
няют и губят все хорошее, что есть в его поступке.
5.	Однажды Лисий передал какому-то человеку, имевшему
тяжбу, написанную для него речь, тот, прочтя ее несколько раз,
пришел к Лисию унылый и сказал, что при первом знакомстве
речь показалась ему превосходной, а после второго и третьего
чтения «вялой и никчемной, на что Лисий, засмеявшись, спро¬
сил: «А разве не один раз собираешься ты говорить ее перед
судьями?» И обрати внимание на красоту и убедительность Ли-
сиевых речей, ибо он
От самой фиалкокудрой Музы жребий взял благой.
463

А из всего сказанного о Гомере наиболее верно то, что он един¬
ственный угодил переменчивым человеческим вкусам, всегда но¬
вый и всем на радость неувядаемый; однако ведь и он, сказавший:
Весьма неразумно и скучно
Снова рассказывать то, что уж мы рассказали однажды,
боится и избегает грозящей любому повествованию чрезмерности,
когда ведет слушателя от рассказа к рассказу и смягчает избыток
новизною. А вот болтуны терзают уши повторением одного и того
же, будто снова марают старые рукописи.
6. Итак, прежде всего хотели бы мы напомнить болтунам,
что хотя вино придумано ради даруемого им удовольствия и ве¬
селья, но люди, которые принуждают других пить неумеренно и
много, лишь толкают их к безобразному бесчинству, так те, кто
дар речи, сладостный и людей сплачивающий, используют небла¬
горазумно и плохо — делают его для общения негодным и для
людей ненавистным, докучая тем, кому желали угодить; от тех,
кого думали поразить, получая насмешки; а тех, кому стремились
понравиться, раздражая. И как нелюбезен тот, кто кулаками го¬
нит прочь желающих с ним беседовать, так Музам и искусствам
чужд тот, кто речами своими других мучит и утомляет.
7. Из прочих пороков и болезней одни опасны, другие от¬
вратительны, третьи смешны, в болтливости же все это соедини¬
лось. Над болтунами потешаются, когда рассказывают они обще¬
известное, болтунов ненавидят как вестников дурного, они под¬
вергаются опасности за то, что не сохраняют тайн. Когда Анахар¬
сис, обедая у Солона, заснул, все увидели, что левой рукою при¬
крыл он срамное место, правою же — уста, ибо полагал, что более
крепкая узда требуется языку, и полагал справедливо. Нелегко,
пожалуй, насчитать столько людей, погубленных необузданной
похотью, сколько городов и государств, обращенных в прах раз¬
глашенной тайной. У Суллы, осадившего Афины, не было вре¬
мени задержаться там надолго, ибо «иная забота теснила»: Мит-
ридат захватил как раз Азию, а в Риме вновь властвовали мари-
анцы. Но афинские старики как-то разболтались в цирюльне,
что вот, дескать, Гептахалк не охраняется и как бы, мол, с той
стороны не захватили город, а лазутчики, услышав это, донесли
Сулле. Тот немедля стянул свои силы и ночью ввел войско в го¬
род, едва не сровняв его с землей и наполнив убийствами и тру¬
464

пами, так что Керамик купался в крови. А обрушился Сулла на
афинян больше за слова, нежели за дела: они злословили о нем
и о Метелле и, поднимаясь на стены, распевали:
Тутовник Сулла, да мукой присыпанный.
Болтая еще многое в том же роде, за слова — «легковеснейшую
вещь», как выразился Платон, подверглись они тяжелейшему на¬
казанию. И столице римлян несдержанность одного человека по¬
мешала достичь свободы и свергнуть Нерона. Оставалась всего
единственная ночь, но прошествии коей тиран должен был погиб¬
нуть, все уже было готово; но будущий тираноубийца, отправив¬
шись в театр и увидав там у входа одного из кандальников, кото¬
рого собирались вести к Нерону и оплакивавшего свою участь,
приблизился к этому человеку и прошептал: «Моли, чтоб только
Этот день прошел, а завтра поблагодаришь меня». А тот, схватив
скрытый смысл его речи и считая, по-видимому, что
Глуп, кто, надежную бросив, искал ненадежной дороги,
вернейший путь к спасению предпочел благороднейшему. Он от¬
крыл Нерону слова говорившего, того немедля схватили, и под
пытками, плетьми и огнем он по необходимости отрицал то, что
прежде открыл без всякой необходимости.
8.	Философ Зенон, дабы против его воли тело, измученное
пытками, не выдало какой-нибудь тайны, откусив язык, выплю¬
нул его в лицо тирану. И прекрасную награду за молчание полу¬
чила Львица: она была подругой Гармодия и Аристогитона, и на
нее, как на женщину, возлагали надежды заговорщики: ибо и са¬
ма славила Вакха с прекрасным кубком любви, и была посвящена
в его таинства. А когда после неудачной попытки заговорщики
были убиты, то и Львицу допрашивали и принуждали назвать
тех, кто сумел скрыться; она же все перенесла, никого не выдав,
и тем доказала, что мужи, любившие такую женщину, и тут не
уронили своего достоинства. Афиняне, сделав бронзовую львицу
без языка, поместили ее у входа на акрополь, смелостью живот¬
ного явив стойкость женщины, а отсутствием языка*—сдержан¬
ность ее и умение сохранить тайну. Ни одно произнесенное слово
не принесло столько пользы, сколько множество несказанных.
Ведь то, о чем умолчано, всегда можно сказать, а о чем сказа¬
но — не умолчишь, ибо оно уже разнеслось и распространилось.
Поэтому я считаю, что говорить учимся мы у людей, молчать —
465

у богов, ибо в обрядах и таинствах привыкаем мы к молчанию.
И сладкоречивого Одиссея создал поэт воздержанным на язык, и
сына его, и супругу, и няню. Ты ведь слышишь, как она говорит:
Все сохраню, постоянней, чем камень, целей, чем железо.
А сам Одиссей, сидя подле Пенелопы,
глубоко проникнутый горьким ее сокрушеньем
(Очи свои, как железо иль рог неподвижные, крепко
В темных ресницах сковав и в нее их вперив, не мигая),
Воли слезам не давал.
До того тело его отличалось всяческой умеренностью, а разуму
все готово было повиноваться, что он глазам приказал не пла¬
кать, языку — не издавать ни звука, сердцу — не трепетать и не
яриться.
Милое сердце ему покорилось,
ибо воля его разума простиралась вплоть до непроизвольных дви¬
жений, покоряя ему и подчиняя даже дыхание и кровь. Таково
же и большинство Одиссеевых товарищей: схваченные и разби¬
ваемые о землю Полифемом, они не назвали Одиссея, не сказали,
что он уже заготовил и обжег оружие против Полифемова глаза,
а предпочли быть съедены живьем, нежели выболтать что-нибудь
тайное, и явили тем самым избыток верности и стойкости. По¬
этому, когда египетский царь прислал Питтаку жертвенное живот¬
ное с просьбою отрезать лучший и худший кусок, тот поступил
правильно, вырезав и отослав обратно язык, орудие добра и ору¬
дие многих зол.
9.	Ино у Еврипида, рассказывая о себе откровенно, говорит,
что умеет
молчать в нужде, сказать, коль нет опасности.
А те, кто получает благородное и подлинно царское воспитание,
сперва учатся молчать, а затем легко говорить. Например, Анти¬
гон, тот, что был царем, на вопрос сына, когда же они выступят,
ответил: «Боишься, что ты один не услышишь трубы?» Неужели
же не доверил он тайного слова тому, кому собирался оставить
царство? Нет, он учил сына вести себя в таких обстоятельствах
сдержанно и осторожно. А когда в походе о чем-то подобном
спросили старика Метелла, он сказал:	«Если бы я по¬
дозревал, что эта тайна известна моей тунике, то я бросил бы
466

ее в огонь, как только снял с себя!» Услышав о наступлении Кра¬
тера, Евмен никому из друзей об этом не сказал, а солгал, что
подходит Неоптолем, потому что второго воины презирали, а пер¬
вого и чтили за добродетель, и восхищались его славой. Никто не
знал об обмане, и, завязав сражение, они победили, убили не¬
узнанного Кратера, а узнали лишь мертвого. Так молчание выиг¬
рало битву, скрыв имя грозного противника, и друзья больше вос¬
хищались Евменом за скрытность, чем упрекали за нее. А если
бы кто и упрекнул, так ведь лучше упрек в спасительном недо¬
верии, нежели обвинение в пагубной доверчивости.
10.	И кто не попустит себе, разболтав что-нибудь во вред тому,
кто сам не помолчал? Плохо, если другой услышал слово, кое
должно было оставаться в тайне: ведь, выпуская из уст своих и
передавая другому не подлежащее разглашению, полагаешься
ты на чужую верность, собственную свою губя? И если другой
окажется подобным тебе, то гибель ее тебе по заслугам, погу¬
бишь ты тайну; если лучше тебя, вопреки вероятию, спасешь ее,
попав на человека более верного, нежели ты сам. Пусть у ме¬
ня есть друг. А ему друг — кто-то еще, кому он верит, как я ему,
а тот, в свою очередь, кому-то еще, и вот — слова множатся и
разлетаются, попав на уста людей несдержанных. Так единица за
собственные пределы не выходит, а так единицей и остается, о
чем говорит и ее название, двойка же кладет начало бесконечно¬
му разнообразию, тотчас покидая собственные пределы и по при¬
чине своей двоичности обращаясь во множество. Точно так же
слово, доколе известно одному человеку, действительно останется
тайным, а перейдя ко второму, становится достоянием молвы.
«Слово крылато»,— сказал поэт; нелегкое дело снова схватить
выпущенную из рук птицу, невозможно и слово, слетевшее с язы¬
ка, поймать и удержать, ибо летит оно,
кружа на легких на крылах,
от одного к другому. Стремительный бег корабля, подхваченного
ветрами, обуздывают и удерживают канатами и якорями. А для
слова, вырвавшегося из уст словно из гавани, ни остановки не
существует, ни якоря; мчась с шумом и звоном, оно ввергает
сказавшего в великую и страшную опасность.
Йдейский лес от факела ничтожного
заняться может, так же то, что сказано
лишь одному, весь город знает.
467

И. Римский сенат держал тайный какой-то совет в течение
многих дней, и так как это казалось неясно и подозрительно, одна
женщина, во всем остальном порядочная, но все-таки женщина,
приступила к своему мужу с настойчивыми просьбами открыть ей
тайну, она и клятвы в молчании произносила и обещания, и лила
слезы, что не имеет доверия. А римлянин, желая доказать ее глу¬
пость, сказал: «Твоя взяла, жена! Так послушай же о неслыхан¬
ном и поразительном деле: сообщили нам жрецы, что видел кто-то
летящую птицу в золотом шлеме и с копьем. Вот и думаем мы об
Этом чуде, добро ли, зло ли оно предвещает, и советуемся с про¬
рицателями. Но только ты молчи!» Сказав это, он ушел на фо¬
рум. А жена, поймав первую попавшую служанку, начала бить
себя в грудь и рвать волосы с воплями: «Увы, муж мой, увы, моя
родина! Что с нами станет?», желая вынудить служанку к вопро¬
су: «Что случилось?» А когда та спросила, рассказала ей все с
обычной приговоркой болтунов: «Молчи! Никому об этом ни сло¬
ва!» Не успев выйти от нее, служанка выложила все той из своих
товарок, что оказалась посвободнее, а та разболтала своему любов¬
нику, как раз в это время ее навестившему. И басня докатилась
до форума, даже обогнала своего сочинителя. А там его спросил
один из встретившихся знакомых: «Ты прямо из дому?» — «Прямо
из дому»,— отвечал тот. «Значит, ты ничего не слышал?»—«Раз¬
ве есть новости?»—«Видели летящую птицу в золотом шлеме и с
копьем, и по этому поводу консулы хотят созвать сенат». Тогда,
смеясь, воскликнул римлянин: «Хвала, о жена, стремительности,
с коей слова мои, меня опередив, достигли форума!» И, подойдя
к сенаторам, успокоил их тревогу, а жену, возвратившись домой,
наказал. «Погубила ты меня, жена,— сказал он. — Обнаружилось,
что это из моего дома просочилась тайна, а теперь из-за твоей
несдержанности должен я бежать с родины». Она принялась все
отрицать и спросила: «А разве не узнали об этом с тобой вместе
триста человек?»—«Какие триста,— ответил муж,— когда, по¬
нуждаемый тобой, все это я выдумал, чтобы тебя испытать?» Так,
осмотрительно и осторожно, испытал он свою жену, как прохудив¬
шийся сосуд, в который прежде, чем налить вина или масла, льют
воду. А Фульвий, товарищ Цезаря Августа, услышал однажды, как
тот, уже старик, жаловался, что дом его опустел, что двое внуков,
сыновья дочери, погибли, а оставшийся в живых Постум, жертва
клеветы, находится в изгнании, и он вынужден преемником своим
сделать пасынка, хотя страдает из-за этого и желал бы вернуть
468

внука из дальних краев. Услышав это, Фульвий все рассказал
жене, та — Ливии. Ливия же сурово потребовала от Августа, что¬
бы он, если давно все решил, не посылал за внуком, а не то сде¬
лает ее предметом ненависти и вражды преемника власти. Когда,
по обыкновению, Фульвий утром пришел к Августу и приветство¬
вал его: «Доброго тебе здоровья, Цезарь!», тот отвечал ему:
«Здравого тебе рассудка, Фульвий!» Все поняв, Фульвий сразу
отправился домой и начал бранить жену, говоря: «Цезарь узнал,
что я не сдержал тайны, и потому должен я сейчас покончить с
собой!» На что жена сказала: «И по заслугам, коли, прожив со
мною столько лет, ты не узнал и не остерегся моей несдержан¬
ности, но первой умереть должна я!» И, схватив меч, закололась
прежде мужа.
12.	Правильно создатель комедий Филиппид, когда царь Ли-
симах, проникшись к нему расположением, спросил: «Что из моих
сокровищ подарить тебе?», отвечал: «Что пожелаешь, царь, но
только не тайну». Кроме всего прочего, болтливости сопутствует
другой, не меньший, порок — любопытство: болтуны жаждут много
услышать, чтобы потом много рассказывать. Особенно же доиски¬
ваются и дознаются до всего скрытого и тайного, словно поставляя
болтовне обветшавшее сырье для ее ноши; или словно ребенок, схва¬
тивший ледышку, не желают услышанного ни удержать, ни вы¬
пустить; или, еще вернее, с тайнами обходятся словно со змеями,
которых, поймав, прячут за пазуху, а потом, не сумев совладать, от
них же и погибают. Говорят, что гадюки и морские иглы, рожая,
разрываются; запретные слова, вырвавшись на волю, уничтожают
и губят упустившего их. Селевк Каллиник, потерявший в сражении
с галатами все войско, все свои силы, бежал, сняв царский венец,
с тремя или четырьмя спутниками, проделал длинный путь верхом
и, блуждая по бездорожью, ослабевший от голода и жажды,
подъехал к небольшому имению и, на свое счастье застав хозяина,
попросил у него хлеба и воды. А тот, узнав царя, с готовностью
и требуемое принес в изобилии, и все прочее, чем богата деревня.
Радуясь такому случаю, не стал он сдерживаться и притворяться
перед людьми, желавшими остаться неузнанными, а, проводив их
до самой дороги и прощаясь с ними, воскликнул: «Будь здоров,
царь Селевк!» Царь же, протянув правую руку, привлек его к себе,
словно желая с ним расцеловаться, и подал в это время знак одно¬
му из спутников мечом отрубить голову этому человеку:
Быстро еще с говорящего в прах голова соскочила.
469

А ежели бы промолчал, ненадолго сдержавшись, то немного
позднее, когда к царю вернулась удача и прежнее величие, по¬
лучил бы он, думаю, большую благодарность за молчание, не¬
жели за гостеприимство. Впрочем, несдержанность этого челове¬
ка еще оправдывают в какой-то мере надежда и благожелатель¬
ность.
13. А большинство болтунов губит себя вовсе без причины.
Так, когда в одной цирюльне толковали о владычестве Дионисия,
что, мол, незыблемо оно и несокрушимо, цирюльник, смеясь, за¬
явил: «И это вы говорите о Дионисии, который каждые несколько
дней подставляет горло моей бритве?» Услышав об этом, Дионисий
приказал распять цирюльника. Весь род цирюльников болтлив нес¬
проста: ведь у них собираются и засиживаются самые большие бол¬
туны, заражая дурной привычкой хозяев. Царь Архелай, когда
говорливый цирюльник, уже закутав его полотенцем, спросил:
«Как постричь тебя, царь?», остроумно ответил: «Молча». И о ве¬
ликом поражении афинян в Сицилии возвестил цирюльник из
Пирея, первым узнавший об этом от слуги одного из бежавших
оттуда. Тотчас, бросив цирюльню, устремился он по дороге в
Афины,
Славы 6 не отнял иной,
неся в город известие,
дабы вторым не явиться.
Поднялось, как водится, смятение, и народ, сбежавшись на собра¬
ние, стал доискиваться, откуда пошел слух. Привели и начали
допрашивать цирюльника, не знавшего даже имени рассказчика
и ссылавшегося на безымянного и никому не известного чело¬
века. В народе раздались гневные вопли: «Пытать злодея! Коле¬
совать! Сам придумал! Сам сочинил! Кто еще слыхал? Кто пове¬
рил?» Притащили колесо, привязали к нему цирюльника. А тут
как раз и явились с вестью о случившемся те, кому удалось спа¬
стись из похода. Все разбрелись, каждый со своею скорбью,
оставив беднягу привязанным к колесу. Поздно, уже под вечер,
освобожденный, он спросил стражника, слыхал ли тот, каким об¬
разом погиб полководец Никий. Вот так вот дурная привычка
превращает болтливость в неодолимое и непоправимое зло.
14. Подобно тому как больные, принимающие горькие, про¬
470

тивно пахнущие лекарства, чувствуют омерзение даже к посуде,
так сами вестники несчастья ненавистны и отвратительны тем,
кто их слышит. Верно сказал об ртом Софокл:
Слух или душу ты словами ранишь мпе?
Что вопрошаешь, где мое страдание?
Я мучу слух, а дух язвит содеявший.
Боль можно причинить и действием, и словами, однако для неу¬
томимого языка не существует ни узды, ни преграды. Однажды
спартанцы увидели, что храм Афины Меднобашенной ограблен и
посреди его лежит пустой сосуд. Все сбежавшиеся были в недоу¬
мении, а один из находившихся там сказал: «Если желаете, ска¬
жу вам, что я думаю об ртом сосуде. Грабители, идя на столь
опасное дело, выпили цикуты и принесли с собой вина, чтобы,
ежели останутся незамеченными, действие яда погасить и раство¬
рить чистым вином, если же их захватят, не пытки принять,
а легкую, безболезненную смерть от яда». Когда рассказал он,
как хитро все было задумано, стало ясно, что не просто догады¬
вается человек ртот, как было дело, а знает точно. И, обступив
его со всех сторон, люди стали кричать: «Кто ты? Тебя кто зна^
ет? Ты откуда узнал?» Допрашиваемый так, он сознался, что
был одним из грабителей. И разве не подобным образом были
пойманы убийцы Ивика, когда, сидя в театре, начали при виде
журавлей со смехом перешептываться, что, мол, явились Ивиковы
мстители? Между тем Ивик пропал уже давно, его разыскивали,
и те, кто, сидя поблизости, услыхали ртот шепот, тотчас ухвати¬
лись за рто и донесли властям. Так изобличенные, они были под¬
вергнуты пыткам, и наказали их не журавли, а болтливый зуДэ
заставивший, словно Зриния или Кара, проговориться в убийстве.
Как пораженные члены всегда влекут и тянут к себе соседние
части тела, так и язык болтуна, постоянно охваченный лихорад¬
кой и жаром, втягивает и вбирает все тайное и запрещенное, Пор-
тому, ставя преградою разум, всегда следует сдерживать и огра¬
ничивать его движение и напор, чтобы не оказаться глупее, чем
гуси, которые, минуя на пути из Киликии Тавр, где множество
орлов, взяли, говорят, в клюв по подходящего размера камню, по¬
служившему для голоса запором или пробкою, и ночью пролетели
незамеченными.
15.	Если спросить, кто наихудший и вреднейший из людей,
непременно любой назовет предателя. Однако Евтикрат, по выра¬
471

жению Демосфена, македонским лесом крыл дом, Филократ, по¬
лучив много золота, «покупал себе рыб и наложниц», Евфорбу и
Филагру, предавшим Эретрию, царь пожаловал землю. Болтун
же — предатель добровольный и бескорыстный, не крепости или
конные отряды продающий, а выносящий тайны из судов, из за¬
говоров, из государственных споров, причем ни от кого не полу¬
чает он благодарности, а сам благодарен уже за то, что его слу¬
шают. И то, что сказано о человеке, бездумно и как попало да¬
рившем и расточавшем свое добро:
Нет, ты не щедр, болезнь у тебя: ты ликуешь, давая,—*
весьма подходит и к пустослову: «Нет, сообщая об этом, не друг
ты, не доброжелатель; то лишь болезнь у тебя: пустословя, бол¬
тая, ликуешь».
16. Впрочем, все это следует понять не для порицания болт¬
ливости, но для излечения от нее: ведь от пороков избавляет нас
осознание их и упражнение, но первым идет осознание. Ибо ни¬
кто не станет искоренять и гнать из души своей то, что не раз¬
дражает его. А раздражают нас пороки, когда мы постигаем ра¬
зумом, какой вред и позор они приносят. Так подумаем же
о болтунах, кои вызывают ненависть, думая понравиться, доку¬
чают, стремясь угодить, подвергаются насмешкам, желая удив¬
лять, тратятся, не получая прибыли; друзей обижают, врагам при¬
носят пользу, себя губят. И первейшее средство для излечения
названного порока — понять все беды, что от него приключаются.
17. Второе же средство — доводы обратного свойства: те
похвалы молчаливости, которые и слушаются, и запоминаются,
и всегда наготове; то, что в молчании есть нечто величавое и
священное, нечто от таинств; то, что говорящих кратко и сжато,
умеющих важную мысль выразить немногими словами всегда лю¬
били и почитали больше, чем распущенных и необузданных бол¬
тунов. Платон хвалит тех, чьи речи коротки, насыщенны и плот¬
ны, уподобляя их искусным копейщикам. А Ликург, заставляя
своих сограждан молчать, с самого детства преподавал им искус¬
ство говорить сжато и по существу. И как кельтиберы получают
закаленное железо, зарывая его в землю, а затем счищая грязь,
так и слово спартанца лишено шелухи и закаливается очищением
от всего лишнего ради высшей меткости. Краткость и острота их
ответов рождаются из многого молчания. Особенно следует ука¬
зать болтунам, какова сила и красота этих свойств. Не таковы ли
472

слова спартанцев Филиппу: «Дионисий в Коринфе». А когда на
Это написал им Филипп: «Вот вторгнусь в Лаконику, всех вас из¬
гоню!», отвечали ему: «Если». Когда же царь Деметрий в негодо¬
вании вскричал: «Одного лишь посла прислали ко мне спартан¬
цы!», посол, нимало не испугавшись, сказал: «К одному одного».
И древними мы восхищаемся за их немногословие. Ведь не стихи
«Илиады» или «Одиссеи», не песни Пиндара начертали на храме
Аполлона Пифийского амфиктионы, а «Познай самого себя»,
«Ничего слишком», «Избегай ручаться», ибо восхищались весо¬
мостью и простотой этих изречений, в кратких словах запечат¬
левших чеканный смысл. Сам бог разве не бывает немногословен
и краток в своих вещаниях? И Локсий зовется так оттого, что
больше чем неясности избегает многословия. И разве особенно не
превозносят и не восхищаются теми, кто, обходясь вовсе без слов,
то, что требуется, выражают знаками? Когда народ заставлял
Гераклита высказать свое мнение о единодушии, тот, поднявшись
на возвышение, взял чашу с водой, насыпал в нее пшеницы и,
перемешав с мятою, выпил и ушел, показав тем самым, что то¬
гда цветут в мире и согласии государства, когда довольствуются
граждане своим достоянием, не стремясь к излишествам. Скиф¬
ский царь Скилур, отец восьмидесяти детей, находясь при смерти,
велел принести связку дротиков и приказал каждому из детей,
чтобы взял ее и разломал, собранную и связанную. Когда же
каждый признал, что не может это сделать, он сам, вытаскивая
дротики по одному, легко переломал их, показав детям, что еди¬
номыслие и согласие между ними — залог нерушимости и мощи,
раскол же грозит бессилием и непрочностью.
18.	Ежели это и подобное снова и снова будет твердить
себе болтун, то, быть может, перестанет наконец получать удо¬
вольствие от пустых разговоров. А меня даже раб, о котором
я расскажу, приводит в смущение, уча не бросать слов зря и
твердо держаться раз принятых намерений. Оратор Пупий Пизон,
не желая, чтобы ему докучали, велел своим рабам только отве¬
чать на вопросы и не говорить ничего больше. И как-то раз, стре¬
мясь подружиться с Клодием, бывшим тогда в высокой должно¬
сти, он приказал позвать его на обед, устроенный с подобающей
пышностью. В назначенное время все собрались и ждали лишь
Клодия; Пизон несколько раз отправлял раба, звавшего обычно
гостей, поглядеть, не идет ли тот. С наступлением вечера Пизон
отчаялся и спросил у раба: «А ты звал ли его?» — «Я-то звал»,—
473

отвечал раб. «Отчего же он не пришел?» — «А он отказался». —
«Что ж ты сразу-το не сказал?» — «А ты не спрашивал!» Но это
раб римский, а аттический, «копая землю, поведает, на чем и как
случилось замирение». Сила привычки велика во всем, И вот об
Этом-то мы теперь и поговорим.
19. Не натягивая вожжи следует сдерживать болтуна, а по¬
беждать его порок привычкой. Во-первых, пусть, если спраши¬
вают многих, лишь тогда приучиться отвечать, когда все осталь¬
ные откажутся.
«У бога и совета цели разные», как сказал Софокл; также и
у слова и ответа, ибо в ристанье победа за тем, кто успел пер¬
вый, а здесь, ежели другой верно ответит, тебе достаточно, согла¬
сившись с ним и похвалив, стяжать славу человека благожела¬
тельного, а ежели нет — вот тогда уместно и не зазорно и на¬
учить тому, что неизвестно, и добавить, что упущено. Более всего
нужно остерегать себя, как бы, если спрашивают другого, не вы¬
скочить раньше времени с ответом. Точно так же негоже предла¬
гать свои услуги, когда просят другого. Ибо кажется в подобных
случаях, что уличаем мы просимого в том, что он не может дать,
а просителя, что не знает, у кого может получить. И когда отве¬
чают, такая поспешность и наглость особенно обидны. Торопя¬
щийся ответить первым словно говорит спросившему: «Зачем
спрашивать у него? Что он знает? При мне никого иного и спра¬
шивать не стоит». А ведь мы часто задаем вопрос, не в ответе
нуждаясь, а стремясь услышать голос и снискать расположение
другого человека, желая втянуть его в беседу, как поступал Со¬
крат с Хармидом и Теэтетом. Опережать с ответами других, ста¬
раясь захватить чужой слух и занять чужие мысли — все равно
что лезть целоваться к человеку, жаждущему поцелуя другого,
или устремленный на другого взор стараться привлечь к себе. Да¬
же если спрошенный отказался ответить, то прилично сдержаться
и лишь по желанию и просьбе спросившего отвечать достойно и
скромно. Когда ошибаются, отвечая, спрошенные, по справедли¬
вости получают они прощение, а те, кто без спросу вылезают и
перебивают других, несносны, даже если ответят правильно, а уж
коли ошибутся, вызовут у всех насмешки и злорадство.
20. Второе упражнение касается ответов на вопросы к тебе,
и им болтун должен уделять не меньше внимания. Главное
Здесь — по ошибке не отвечать серьезно на вопросы, заданные,
чтобы насмеяться и поиздеваться. Ведь некоторые, ничем не понуж¬
474

даемые, кроме желания пошутить и развлечься, придумывают
вопросы и подкидывают их болтунам, заставляя их нести вздор.
Вот тут должно остеречься и не схватываться отвечать, словно из
благодарности, а поразмыслить, каков нрав и что за нужда у лю¬
бопытствующего. Если кажется тебе, что на деле хочет он знать,
о чем спросил, следует приучить себя помедлить, сделать между во¬
просом и ответом промежуток, в течение коего спросивший добавит
что-то, ежели захочет, а ты подумаешь над ответом, не спе¬
ша и не запутывая вопрос, ибо от излишней торопливости часто
отвечают не на тот вопрос. Правда, Пифия, случалось, давала
прорицания, еще не будучи спрошенной, но ведь бог, коему она
служит,
Даже немому внимает и не говорящего слышит,
А тому, кто хочет отвечать как подобает, нужно понять замысел
и точно узнать намерение спросившего, дабы не вышло по по¬
словице:
Прошу я заступ — не хотят корыто дать.
Так или иначе, необходимо укрощать необузданную жажду гово¬
рить, не то покажется, будто долго удерживаемый поток вырвал¬
ся из уст, вызванный, тебе на радость, вопросом. Сократ подав¬
лял жажду, не разрешая себе пить после гимнасия, пока не
опорожнит первый кувшин, вылив его на землю, чтобы приучить
неразумную часть своего существа дожидаться назначенного ра¬
зумом срока.
21.	Есть три способа отвечать на вопросы: сказать необхо¬
димое, отвечать с приветливостью и наговорить лишнего. Так, ко¬
гда спросит кто-нибудь, дома ли Сократ, можно ответить неохот¬
но и недружелюбно: «Нет дома», или даже опустить «дома», ес¬
ли подражать спартанцам, которые на вопрос Филиппа, впустят
ли они его в город, отправили ему письмо, написав в нем боль¬
шое НЕТ. Человек более дружелюбный скажет: «Дома его нет,
он на пиру» — и, если захочет, добавит: «Ждет там каких-то ино¬
земцев». А многословный болтун ответит так, словно начитался
Антимаха Колофонского: «Дома его нет, он на пиру, ждет там
гостей из Ионии, о них ему написал Алкивиад из Милета, где
был гостем Тиссаферна, наместника великого царя, который пре¬
жде помогал спартанцам, а теперь, убежденный Алкивиадом,—
475

афинянам; Алкивиад переубедил Тиссаферна, желая вернуться на
родину». И так расскажет всю восьмую книгу Фукидида, изли¬
ваясь перед слушателем, пока не доберется до вступления Милета
в войну и вторичного изгнания Алкивиада. В таких обстоятель¬
ствах особенно следует удерживать свою болтливость, словно по
следу идя за вопросом, предел ответу, будто циркулем, отмерив
нуждою спросившего. Когда Карнеад, еще не снискавший тогда
большой славы, разговаривал в гимнасии, надзиратель послал
к нему кого-то с просьбою умерить силу голоса (ибо был он весь¬
ма громогласен), а Карнеад сказал: «Дай же мне меру голоса!»,
на что тот хорошо ответил: «Мерою даю тебе собеседника». Итак,
желание спросившего да будет мерою отвечающему.
22.	Подобно тому, как Сократ предписывал удерживаться
от блюд, разжигающих голод людей сытых, и от напитков, возбуж¬
дающих жажду, так и болтуну следует остерегаться тех речей, от
которых ему больше всего удовольствия и в которых ему нет
удержу, и сопротивляться их натиску. Воины весьма охотно рас¬
сказывают о сражениях, и поэт таким изобразил Нестора, без
конца повествующего о своих славных подвигах. А у тех, кто до¬
бился успеха на поприще судебном или заслужил милость вождя
или царя, случается род болезни, понуждающей их все время
вспоминать и описывать, как пришли они, собрались, сражались,
рассуждали, изобличали противников своих и обвинителей, как
снискали похвалы. А радость много разговорчивей этой смешной
неутомимости, ибо рассказами она вновь и вновь себя подогревает
и возрождает. Поэтому и существуют люди, склонные по любому
поводу вести такие рассказы. Ибо не только
Где больно, там и руки держим мы,
но и голос мы прилагаем туда, где приятно, и на языке у нас
то же самое, ибо так стремимся мы подпереть свою память. Так,
обычное занятие влюбленных — словами воскрешать память о лю¬
бимых; причем не только с людьми, но и с неодушевленными
предметами о них говорить: «О, сладчайшее ложе», или:
Богом считала тебя, о блаженный светильник, Вакхида,
Бог ты и есть величайший, коль милая так говорила.
Болтун, когда можно поговорить,— как щепка в потоке; а между
тем кто до чего больше всего падок, того и следует остерегаться,
не давать себе воли и одергивать себя, потому что в приятном
можно и зайти далеко, и не знать, где остановиться. То же самое
476

бывает с болтунами, если заходит речь о том, в чем по собствен¬
ному мнению превосходят они других благодаря опыту или уме¬
нию. Самолюбив и честолюбив тот, кто
Почти весь день проводит тем лишь занятый,
В чем самого себя сильнее чувствует.
Для любителя читать — это история, для грамматика — словесное
искусство, для много повидавшего путешественника — рассказы
о далеких странах. Этого также необходимо остерегаться, ибо по¬
добные вещи столь же привлекательны для болтливости, сколь
привычное пастбище — для скотины. Достоин восхищения Кир,
когда, соревнуясь со сверстниками, не на те состязания их вы¬
зывал, в коих мог одолеть, а на те, где был слабее, чтобы не
огорчать их своими победами, а учиться у них себе на пользу.
Болтун же напротив: ежели вдруг услышит речь, из коей мог бы
чему-то научиться или узнать что-нибудь неизвестное ему, он
отвергает ее и перебивает, вместо того чтобы воздать за нее ни¬
чтожнейшую плату — помолчать. А сам постоянно топчется на
одном месте, и слова его — вроде старых и всему свету знако¬
мых песен. Так у нас один, прочтя случайно две или три из ЭФ0-
ровых книг, изводил каждого встречного и отравлял любой обед,
без конца рассказывая о битве при Левктрах и о том, что за нею
последовало, так что даже получил прозвище Эпаминонд.
23.	Впрочем, это — не самое большое зло, порой даже сле¬
дует направлять болтливость на подобные вещи: она менее тя¬
гостна, если слишком много говорят о вещах ученых, так что
надо приучать таких людей писать или рассуждать в одиночку
о подобных предметах. Стоик Антипатр не мог, как говорят, или
не желал встречаться с Карнеадом, с большим ожесточением на¬
падавшим на Стою, но написал целые книги, полные возражений
ему, чем заслужил кличку «Крикописец». А болтуна, быть может,
такие воинские упражнения в одиночку и крик на письме посте¬
пенно сделают, уведя от толпы, менее несносным и для близких.
Так ведь собаки, когда перенесут свою ярость на дерево или ка¬
мень, для людей становятся менее опасными. Весьма полезно
болтунам постоянно бывать в обществе людей известных и стар¬
ших: стесняясь их, обретут они привычку молчать. Этой привыч¬
ке всегда должны сопутствовать и следовать еще и такие сообра¬
жения и рассуждения, когда мы собираемся говорить и слова
уже на языке: «Какова та речь, что чуть не силой из меня рвет¬
4 77

ся?», «Куда влечет меня язык?», «Что хорошего будет, если
я скажу, и что плохого, если промолчу?». Если слово тебя дони¬
мает, не следует бросать его, словно тяжкий груз: ведь произне¬
сенное оно останется таким же. Но люди говорят или побуждае¬
мые собственной нуждою, или помогая слушающим, или чтобы
доставить друг другу удовольствие, словом, будто солью, приправ¬
ляя свой досуг или дело, которым заняты. Если же нет ни поль¬
зы говорящему, ни нужды у слушающего, ни удовольствия и пре¬
лести в сказанном, зачем тогда говорить? Ведь слова не менее
бессмысленными и ненужными бывают, чем поступки. А сверх
всего этого, пусть всегда помнят болтуны Симонидово изречение:
«Сказавши, часто в том раскаешься, а промолчавши — никогда».
И еще пусть помнят, что во всяком деле великую силу имеет уп¬
ражнение; даже икоту и кашель, приложив усилие, побеждают
люди, хотя с трудом и мукою. А от молчания не только жажда
не появится, как выразился Гиппократ, но и больно и тяжко не
станет.

О ЛЮБОПЫТСТВЕ
1.	Душное, темное, холодное или нездоровое жилье лучше
всего, конечно, покинуть. Но уж если привязывает к месту при¬
вычка, тогда, переделав окна и сменив лестницу, отворив одни
двери, заперев другие, можно устроить так, чтобы в доме стало
больше света, свежего воздуха и тепла.
Даже иным городам подобные перемены принесли много поль¬
зы; так, и о моем отечестве рассказывают, что Херон обратил
к востоку город, открытый прежде западному ветру и лишенный
по вечерам солнца, чей свет заслонял Парнас. А ученый Эмпе¬
докл, перегородив ущелье, из которого на равнину дул удушли¬
вый и тлетворный ветер с юга, избавил, как известно, страну от
моровой язвы.
И вот так же страсти, тлетворные и губительные, и бури и
мрак приносящие душе, лучше всего гнать прочь и разрушать
до основания, даруя самим себе спокойную ясность, свет и све¬
жий дух. Если же это не удается, то хотя бы переме¬
ны и перестройки добиться, переставляя что-нибудь и повора¬
чивая.
479

И вот, скажем, любопытство — это как бы страстное желанье
Знать чужие изъяны, и с недугом этим всегда, видимо, связана за¬
висть и злоба.
Что же чужие пороки ты, злобный завистник,
Зорко заметил, свои проглядев ненароком?
Оставь же все внешнее и внутрь обрати свое любопытство; ес¬
ли любо тебе разузнавать об изъянах и пороках, то довольно
дела найдешь у себя дома, ибо «сколько вод в Ализоне и листьев
на ветках у дуба», столько отыщешь в жизни своей прегрешений,
в душе — страстей и упрощений в достодолжном.
Как говорит Ксенофонт, у добрых хозяев для всего свое ме¬
сто: там — сосуды для жертв, здесь — для трапезы, и что нужно
земледельцу, отдельно от снаряженья воина. Так и в тебе раз¬
нятся пороки, питаемые завистью или ревностью, трусостью или
мелочностью. К ним приступи, их исследуй; замкни проходы к со¬
седям и прегради подступы любопытству, но открой другие — веду¬
щие в твою собственную обитель, в покои твоей жены, в жилище
твоих слуг. Там не пустые и вредные, но благие и полезные труды
потребуют и пытливости и усердия у всякого, кто говорит себе:
Где был я? что совершил? Почему пе исполнил, что должно?
2.	И вот, как сказочная Ламия дома спала слепою, пряча гла¬
за в каком-то сосуде, а выходя наружу, вставляла их на место и
делалась зрячей, так и любой из нас. От зловредности мы, слов¬
но око, влагаем в себя пристрастие к чужому и постороннему, а
на собственные поступки и пороки постоянно натыкаемся, не за¬
мечая их, потому что не обращаем к ним ни света, ни взора.
Вот почему врагам своим любопытный приносит больше поль¬
зы, чем самому себе: в них он изобличает и обнаруживает изъ¬
яны, им он показывает, чего следует остеречься и что исправить,
а множество бед у себя дома, хлопоча о чужом, не заметит. А ведь
Одиссей не прежде решился беседовать со своей матерью, как
узнал от прорицателя то, за чем спустился в Аид, а узнав, и
к матери обратился, и других жен вопросил, кто, мол, Тиро, и
кто — прекрасная Хлорида, и почему умерла Эпикаста,
Петлю на балке высокой под крышею дома приладив.
Мы же, нимало не заботясь о своих делах и ничего о них не ведая,
занимаемся чужим родословием, тем, что соседов дед был сириец,
а бабка фракиянка, или тем, что такой-то задолжал три таланта,
480

а лихвы все не платит. Разузнаём и о других вещах: откуда возвра¬
щалась жена имярека и о чем это двое переговаривались в уголку.
А вот Сократ ходил повсюду, допытываясь, какими речами
умел Пифагор убедить слушателей, и Аристипп, повстречавшись
на Олимпийских играх с Исомахом, спросил его, чему учит Со¬
крат, что так привлекает к себе юношей, а получив лишь малые
крупицы и бледные образы Сократовых речей, столь сильно был
ими захвачен, что телом ослаб и стал необычайно бледен и худ;
так продолжалось до тех пор, пока, мучимый жаждою (знания) и
огнем, сжигающим его изнутри, он не прибыл в Афины, и не за¬
черпнул из источника, и не узнал и мужа этого, и речи его, и уче¬
ние, целью которого было пороки свои понять и от них избавиться.
3.	Но иные люди на свою собственную жизнь, как на самое
отвратительное зрелище, смотреть не в силах, и не в силах они,
подобно лучу света, обратить на самих себя свой разум; вместо
Этого душа их, полная всевозможных пороков, трепеща и ужаса¬
ясь заключенного в ней, устремляется наружу и кружит возле чу¬
жих дел, питая и взращивая в себе злобу. Так часто и домашняя
курица, хотя пища рядом, забивается в угол и скребет землю:
Здесь, похоже, в навозе виднелась ячменная крошка!
Точь-в-точь таковы и любопытные: безразличны к речам на людях
й к тому, вопросы о чем не возбраняются, а ответы не в тягость,
извлекая во всяком семействе потаенные и скрытые изъяны.
Не правда ли, метко ответил некий египтянин на вопрос, за¬
чем он обернул свою ношу со всех сторон: «Чтобы не знали, за¬
чем!» Ну, а ты для чего любопытствуешь о том, что скрыто? Не
прячут, когда нет ничего дурного. Да и не принято ведь входить
в чужой дом, не постучавшись. И потому в наше время есть при¬
вратники, а раньше стук колотушкой в дверь давал знать о при¬
шельце, чтобы хозяйку дома или дочь-девицу чужой не застал
врасплох, чтобы не увидел избиваемого раба или раскричавших¬
ся служанок. А за таким-то и тянется любопытный, но, пригласи
его кто-то в дом добропорядочный и с устоями, вид такого се¬
мейства не доставит ему удовольствия: то, чего ради замок, за¬
сов и забор,— вот это он раскрывает и выносит на обозрение чу¬
жим людям. Вот и Аристон говорит, что «больше всего досажда¬
ют нам те ветры, какие задирают одежду», а любопытный не то
что гиматии и хитоны соседей, но самые стены их срывает, во¬
рота распахивает и «мимо девушки с кожею нежной» пробирает¬
16 Плутарх

ся и проскальзывает, словно ветра дуновение, выискивая и вы-
мысливая вакханалии, пляски, ночной разгул.
4. И, как у Клеона из комедии,
В Грабильном руки, а заботы — в Жуликах,
так и помыслы любопытного разом всюду: в домах богачей и
в лачугах бедняков, в царских палатах и в спальнях новобрач¬
ных. О всяком деле он дознается, даже о делах иноземцев и вла¬
стителей, а это для него небезопасно. Ведь как человек, отведав¬
ший из любопытства аконит, еще и не распробовав его вкуса,
принял уже смертельный яд, так искатели изъянов у знатных лю¬
дей губят себя, ничего не успев выведать. Таковы и те, кто, не
довольствуясь солнечным сиянием, щедро изливающимся на все
и вся, слепнут, дерзко отваживаясь смотреть на самый круг све¬
тила и принуждая свой взор проникать его. Вот почему умно
ответил сочинитель комедий Филиппид, когда однажды на вопрос
паря Лисимаха: «Чем из моего достояния поделиться с тобою?»—■
молвил: «О царь, только не твоими тайнами!» В самом деле, все
самое приятное и самое прекрасное, что есть у царей, будь то
пиры, богатства, празднества или милости,— все это у всех на
виду. Но когда в чем-то заключена тайна, остерегайся приблизить¬
ся и бойся прикоснуться. Не прячут благоденствующие государи
своей радости, веселящиеся — своего смеха, благосклонные — сво¬
ей милости. Но страшно потаенное — мрачное, хмурое, непривет¬
ливое; здесь копится затаенный гнев, здесь вынашивают угрюмую
месть, здесь ревнуют жену, подозревают сына, не доверяют другу.
Беги прочь от этой черной, сгущающейся тучи: не минуют тебя ни
громы, ни молнии, едва лишь ныне скрываемое прорвется наружу.
5. Но где же тогда выход? Как я уже говорил, любопытство
нужно отвлечь, повернуть в иную сторону, более всего обращая
душу ко всему прекрасному и достойному. Любопытствуй о том,
что в небе, на земле, в воздухе и в море. Чем ты более склонен
любоваться: великим или малым? Если великим, то пусть тебя
занимает солнце: куда оно заходит и откуда восходит? Исследуй,
что за перемены происходят с месяцем, словно с человеком, куда
истратил он столько света и откуда добыл его снова, как
Сперва из мрака он выходит нов и юн,
Прекрасней и полней становится потом,
Но лишь он явит нам свой высший дивный блеск,
Дак, удаляясь вновь, уйдет в небытие.
482

Л между тем и это — неизреченные тайны природы, да толь¬
ко ей пытливые не в тягость.
Или ты оставил помыслы о великом? Тогда на меньшее обра¬
ти любопытство: отчего одни растения всегда цветут и зеленеют
и во всякую пору красуются, выказывая свою пышность, а дру¬
гие то им подобны, а то, словно нерасчетливый хозяин, разом
расточивши свои запасы, остаются голы и нищи? И отчего одни
растения приносят продолговатые плоды, а другие — с выступами,
третьи — гладкие и круглые? Но это тебя, должно быть, не при¬
влекает, потому что в подобных вещах нет ничего дурного. А уж
если любопытству непременно нужно, подобно гаду на гнилом ме¬
сте, и жить и кормиться всякой дрянью, то обрати его к истории и
предоставь ему тем самым зол несметное богатство. Ведь именно там
Убийства, смерти, с жизнью разлучение,
измены жен, козни челяди, злословие друзей, отравления, зависть,
ревность, крушение семейств, свержения властителей. Насыться
Этим и тешь себя, никому не досаждая и никого не печаля.
6.	Похоже, однако, что любопытство не находит удовольствия
в бедах, давно миновавших; они нужны ему свежими, еще «теп¬
лыми», и радостно смотрит оно новые «трагедии», но с предме¬
тами забавными и сравнительно веселыми неохотно имеет дело.
Вот почему, когда рассказывают о чьем-то бракосочетании,
о жертвоприношении или о торжественном шествии, любопытный
слушает невнимательно и равнодушно, уверяет, что раньше уже
почти все слышал, велит это пропустить и рассказывать дальше.
Но если кто-нибудь подсядет к нему и станет рассказывать о рас¬
тлении девицы или о распутстве женщины, о готовящейся тяжбе
или о распре родных братьев, тут уж он не дремлет и не спешит
по делам, но «ловит слова и уши под них подставляет»*
Верно сказано о любопытных еще и такое:
Увы, о бедах вести достигают
Скорее слуха смертных, чем о счастии.
Ибо подобно кровососным банкам, которые вытягивают из тела
наихудшие соки, уши любопытных впитывают самые дрянные раз¬
говоры, а еще верней: подобно неким мрачным и проклятым во¬
ротам, какие служат в городах для выноса мертвецов и выво¬
за нечистот и скверны — причем ничто святое и ничто священ¬
ное не входит через них и не выходит,— уши любопытных не
16*
483

впускают ничего ни полезного, ни остроумного, зато проникают в
них и там располагаются кровожадные бредни, принося с собою
гнусные и грязные россказни.
Всегда из песен всех лишь похоронная
Под кровом у меня разносится —
вот для любопытных «единственная Муза и Сирена», вот луч¬
шая услада для их слуха.
Действительно, любопытство — это страсть узнавать об укром¬
ном и тайном, никто ведь, обретя благо, не станет его прятать;
потому что, даже будучи его лишены, делают вид, что имеют.
А значит, любопытный, с нетерпением ожидающий рассказов
о дурных вещах, одержим злорадством — собратом зависти и кле¬
ветничества. Ведь зависть — это сожаление о чужом благе, зло¬
радство — наслаждение чужим горем, а и то и другое рождено
Злобой — страстью грубою и дикой.
7.	Настолько мучительно всем обнажать свои собственные
изъяны, что многие скорее умрут, нежели откроют врачам какой-
нибудь из тайных своих недугов. Представь себе, что Герофил,
Зрасистрат или сам Асклепий (в ту пору, когда он еще был че¬
ловеком) со снадобьями и орудиями врачевания обходит дом за
домом и вопрошает, нет ли у кого свища в заднем проходе, или
в утробе у женщины — опухоли. И хотя любопытство служит этому
ремеслу для исцеления, все же, уверен, всякий прогонит такого
лекаря, ведь не дожидаясь, когда в нем будет нужда, незван и
непрошен, он приходит, чтобы наблюдать чужие увечья.
А ведь любопытные именно обо всем этаком, да еще и о худ¬
шем допытываются, и при этом не врачуют, а только лишают
покрова тайны. И тем вполне заслужили ненависть. Мы злимся
на сборщиков пошлины и досадуем на них, право же, не тогда,
когда они осматривают, что мы ввозим открыто, но тогда, когда
в поисках утаенного они роются в чужой клади, в чужих това¬
рах. Однако делать это им велит закон, а не делая они несут
наказание. Что же до любопытных, то они губят собственные де¬
ла, запуская их совершенно из-за хлопот о чужих. В деревню
они отправляются лишь изредка, потому что не выносят тишины
и спокойствия безлюдных мест. Если же время от времени они
там все-таки бывают, то за виноградниками соседей следят боль¬
ше, чем за своими собственными; и все выспрашивают: сколько
быков пало у соседа и много ли соседского вина прокисло.
484

И вскоре, насытив свое любопытство, спешат прочь. А тот на¬
стоящий земледелец из комедии, напротив, неохотно внимает слу¬
хам, что дошли до него из города, сами собой, ворча при ртом:
Потом, копая землю, говорит он мне,
На чем и как случилось замирение.
Шныряет всюду ведь, поганый любопытчик!
8. От деревенской жизни, как от чего-то устаревшего, лишен¬
ного жарких страстей и леденящего ужаса, любопытные бегут
в сутолку торжищ и судилищ, в суету пристаней. «Что ново¬
го?»—«Да разве ты не был утром на площади?»—«Был». —
«Так что же? За ТРИ часа, по-твоему, в государстве произошли
важные перемены?» Ну а если у кого-нибудь найдется что по¬
рассказать в таком роде, то любопытный спешится, возьмет за
руку, обнимет, расцелует и будет стоять и слушать. Если же ска¬
жет встречный, что никаких новостей нет, он словно пеняет ему:
«Что я слышу? разве ты не был на площади, не шел мимо
стратегия? не повстречал приезжих из Италии?» Вот почему
весьма достойны похвал начальники локрийцев, каравшие всякого,
кто, возвратясь с чужбины, справлялся, «что нового».
Как поварам желанно изобилье снеди, а рыбарям — рыбы, так
и любопытные жаждут несметных напастей, бесчисленных проис¬
шествий, новшеств и перемен, чтобы всегда было за чем поохо¬
титься и чем поживиться.
Мудро поступил и законодатель фурийцев: он ведь запретил
осмеивать в комедии любых граждан, кроме прелюбодеев и лю¬
бопытных. Действительно, если прелюбодеяние — это как бы лю¬
бопытство насчет чужой услады, поиски и выведывание хранимо¬
го бережно в тайне ото всех, то любопытство — это снятие по¬
кровов с тайны, ее обнажение и разоблачение.
9. Обычно, между тем, кто много знает, много и болтает;
именно поэтому Пифагор и предписал ученикам пятилетнее
молчание, нарекши его речевластием. А злословие непременно
сопутствует любопытству, ибо что охотно слушают, охотно и раз¬
балтывают, и что с жадностью выведывают у одних, с радостью
переносят другим. Так получается, что, и без того отягченный
столькими пороками, недуг сей оказывается препятствием для са¬
мой страсти. Ибо все опасаются любопытного и прячутся от него.
Делать что-нибудь у него на виду, говорить в его присутствии что
бы то ни было почитают неприятным, а посему, покуда такой
485

человек поблизости, намерения свои меняют и обсуждение дел
откладывают на другое время. А появись любопытный, когда ве¬
дутся тайные переговоры или совершается важное дело, тут же
все прерывают, прячут, словно лакомый кусок от прошмыгнувшей
кошки. Так что часто открытое слуху зрение всех других укрыто
только от любопытных глаз и ушей. По той же самой причине
любопытные лишены всякого доверия. И письма, и грамоты, и
печати мы, конечно, скорее доверим рабам и иноземцам, нежели
друзьям и родичам, страдающим любопытством. А вот славный
Беллерофонт, посланный с письмом о себе самом, не вскрыл его,
но из той же воздержности не коснулся ни письма царя, ни его
жены. Ибо как любопытство, так и распутство происходит от не¬
воздержности; а сверх того, от злостной глупости и безрассудства.
Ведь рваться, не жалея трат, к женщине, содержащейся взаперти,
а случается и безобразной, проходя мимо стольких общедоступных
и всем принадлежащих,— это, конечно, крайний предел одер¬
жимости и сумасшествия. Но именно так и поступают любопыт¬
ные, когда, пренебрегая множеством прекрасных зрелищ и зани¬
мательных рассказов, отвергая благородный досуг и просвещен¬
ную беседу, распечатывают чужие письма, прикладывают уши
к стене соседа, перешептываются с его рабами и прислужницами,
часто подвергая себя опасности и всегда — позору.
10.	Весьма полезно поэтому, ибо скорее всего отвращает от
любопытства, припомнить, что же, собственно, сумел ты узнать.
И если, в подражанье Симониду, который говорил, что, открывая
спустя долгое время два ларца, всякий раз обнаруживал ларец
с даяниями полным, а ларец с воздаяниями пустым,— если, как
он, отомкнуть со временем кладовую любопытства и увидеть там
всяческую тщету, бесполезные пустяки, вредный, отвратительный
вздор, то, может быть, все это предстанет перед владельцем во
всем своем ничтожестве и мерзости.
Не правда ли, если кто-нибудь, берясь за сочинения древних,
изыскивает в них все самое худшее и даже завел особую книж¬
ку, куда собирает из Гомера, скажем, стихи с первым кратким
слогом, из трагических поэтов — погрешности языка, из Архило¬
ха — непристойные и распущенные высказывания о женщинах,
какими он лишь себя самого опозорил, то разве не заслуживает
он проклятия из трагедии:
Погибни, неудач людских стяжатель!
486

Да и без проклятий отвратительна и бессмысленна эта его ко¬
пилка чужих огрехов. Q нею можно сравнить город, который
Филипп нарек Гореградом, потому что заселил его самым ник¬
чемным и отпетым людом.
Итак, любопытные, не из стихов и не из книг, но из жизни
людей вылавливая и собирая ошибки, неудачи и погрешности,
превращают собственную память в унылое хранилище всего, что
чуждо изяществу и образованности. Вот и в Риме есть люди, кото¬
рые ни во что не ставят ни картины, ни изваяния, ни даже красоту
продажных мальчиков и женщин, а только вертятся кругом площа¬
ди, где выставлены уродцы, глазея на безногих, криворуких, трех¬
глазых, птицеглавых и высматривая, не уродилось ли (где-нибудь)
Пород смешенье двух — чудовищный урод.
Однако, если приводить их на такие зрелища постоянно, они ско¬
ро почувствуют пресыщение и отвращение. Так и те, кому любо¬
пытны жизненные неудачи, позор целых родов, какие-то разлады
и прегрешения в чужих семействах, пусть вспомнят, что они
узнали прежде, и пусть увидят: никакой радости и никакой пользы
им это не принесло.
11.	Самое сильное средство от этой страсти — постепенное
приучение, а именно такое, когда, начавши издалека, мы упраж¬
няем себя и наставляем в воздержности определенного рода. Ибо
этот недуг, заходящий мало-помалу все дальше и дальше, при¬
вычка и взращивает. А как нам это делать, мы увидим, рассуж¬
дая об упражнении.
Мы начнем сперва с самого незаметного и незначительного.
Разве так уж трудно не читать по дороге надписи на могилах?
и разве так тяжело, гуляя по городу, отводить взгляд от надписей
на стенах? если, конечно, при этом внушать себе, что ни при¬
мечательного, ни полезного там ничего не написано, а только
имярек помянул добром имярека, такой-то, мол,— лучший из
друзей; и многое другое, полное подобного же вздора. Казалось бы,
от такого чтения нет никакого вреда, но незаметно оно все же вре¬
дит, потому что внушает помыслы о том, что нас не касается. Ведь
и охотники не разрешают щенкам сворачивать в сторону и бежать
за всяким запахом, нет, они дергают за поводок и тянут назад,
стремясь сохранить собачье чутье тонким и сильным для его собст¬
венного назначения: чтобы с большим рвением шли псы по следу,
Носом ища несчастных зверей потаенные тропы.
487

Точно так же вылазки и рысканья любопытного ради всевозмож¬
ных зрелищ и слухов следует пресекать и стараться отвлечь его
на что-нибудь полезное. Подобно орлам и львам, которые, ступая,
втягивают когти, чтобы не стерлись их острые концы, так и мы,
признавая, что острота его и сила любознательного — любопытст¬
во, не будем попусту тратить его и притуплять.
12.	Вслед за тем станем приучать себя, проходя мимо чужих
дверей, не смотреть внутрь, чтобы наш любопытный взгляд не
поймали в доме, как вороватую руку; есть у нас как раз под¬
ходящее к случаю изречение Ксенократа, утверждавшего, что все
равно, глаза или руки запускать в чужой дом. Ведь такое под¬
сматривание противоречит праву, безнравственно, да и удовольст¬
вия не доставляет.
Внутри увидишь лишь постыдное, пришлец!
По большей части в доме можно увидеть разбросанную там и сям
утварь или рассевшихся служанок — а это зрелище ничем не при¬
мечательное и ничуть не радующее глаз. Взгляды же искоса,
увлекающие за собой душу, и само это подсматривание — привыч¬
ка постыдная и порочная. Диоген, увидев, как ехавший на колес¬
нице олимпионик Диоксипп все больше поворачивал назад голову,
заглядевшись на красивую женщину, смотревшую на шествие, и не
в силах оторвать от нее глаз, воскликнул: «Смотрите, как бы
девчонка не свернула молодцу шею!» Легко заметить между тем,
что любое зрелище сворачивает шею любопытному и тянет его за
собою, если уж взор его привык усердно рыскать повсюду.
Однако, я уверен, нашему зрению и не следует слоняться по
улицам, как плохо вышколенная прислуга; нет, посланное душою
за делом, оно должно исполнить приказание и тотчас возвращать¬
ся с известием, а затем снова благонравно оставаться подле ра¬
зума и подчиняться ему. Здесь нам очень кстати слова Софокла:
Но вот
Энийна туго взнузданные кони
Вдруг понесли — ив сторону...
Чувства, не получившие воспитания и, так сказать, надлежащей
выучки, выскакивая наружу и отвлекаясь в разные стороны, не¬
редко заставляют наши помыслы обращаться к ничтожным делам
и предметам. Впрочем, вымышлен известный рассказ о Демокрите,
который-де, устремив взор на зеркала, освещенные огнем, и вос¬
приняв отражение, по своей воле погасил свет очей, дабы глаза не
488

вносили смуты в его мысли, то и дело вызывая их наружу, но поз¬
волили бы печься о [внутренних] делах и заниматься умопости¬
гаемым как бы за затворенными ставнями. Однако истиннее всего
будет вот что: кто занят в основном размышлением, редко беспоко¬
ит свои чувства. Вот и мусейоны выстроили подальше от городов,
и ночь нарекли «благоразумной», почитая покой и сосредоточен¬
ность чрезвычайно важным для успеха изысканий и раздумий.
13. И право же, ничуть не тяжело и нисколько не трудно не
подойти к людям, бранящимся на рынке и поносящим друг друга,
или усидеть на месте, когда зачем-то станет собираться народ; а
если уж с собою никак не совладать, то встать и уйти. Не стяжать
тебе никакой корысти, если смешаешься с толпою любопытных,
зато великое благо добудешь, если, приучая любопытство повино¬
ваться разуму, насильно отвратишь его в сторону и преградишь
ему путь. Тому же, кто стремится, упражняя самообладание, пре¬
успеть еще более, следует пройти мимо театра с потешным пред¬
ставлением, вырваться от приятелей, что тянут с собою посмотреть
на плясуна или комика, а на шум, поднявшийся на стадионе или
ипподроме, не обернуться. И как Сократ советовал избегать пищи,
возбуждающей голод в сытых, и питья, разжигающего жажду, так
и нам необходимо тщательно оберегать и зрение и слух от того,
что безо всякой нужды нас захватывает и влечет к себе. Кир, во
всяком случае, не пожелал посмотреть на Панфию, а Араспу, ска¬
завшему, что красота этой женщины стоит того, чтобы ее увидеть,
ответил: «Тогда тем более следует воздержаться, ибо если, по¬
слушав тебя, пойду теперь к ней, то, возможно, она сама заставит
меня прийти к ней в другой раз и, хотя я чужд праздности, заха¬
живать еще, смотреть на нее и сидеть с нею рядом, пренебрегая
множеством дел, достойных и усердья, и внимания». Так же и
Александр не стал смотреть на жену Дария, которая слыла не¬
сравненной красавицей, и, заходя к ее матери, уже старухе, не
выжидал появления молодой и прекрасной. А мы, тайком бросая
взгляды на носилки женщин и прилипая к окнам, делая любопыт¬
ство столь податливым и столь вездесущим, не видим за собою
никакой вины.
14. Для упражнения справедливости уместно порой отказать^
ся от выгоды, причитающейся по праву, чтобы тем более приучать
себя сторониться неправедной наживы. И точно так же для вос¬
питания целомудрия полезно иногда воздержаться от собствен¬
ной жены, чтобы тем менее пленяться чужою. Перенеся такой
489

образ действий на любопытство, постарайся пропускать мимо
ушей и не замечать кое-что из имеющего до тебя касательство,
а когда придут к тебе, чтобы сообщить о домашних твоих делах,
постарайся это отложить и слова, будто бы о тебе сказанные, гони
от себя прочь. Ведь и Эдип& любопытство ввергло в величайшие
несчастия: отправившись узнать о своем происхождении (потому
что он был не коринфянин, а чужак), Эдип встретил Лайя, убил
его и женился на матери, получив за нею царство, и, хотя мнил
себя счастливцем, снова стал дознаваться, кто он такой. И чем
больше жена противилась этому, тем пуще он пытал старца, бывше¬
го всему свидетелем, всеми силами принуждая его. И наконец,
когда рассказ уже вызвал страшные подозрения, а старик вскричал:
Увы, весь ужас высказать придется,—
он, захваченный страстью и трепеща от нетерпения, отвечает:
А мне — услышать... Все ж я слушать должен.
Так вот какова сладкая горечь и неудержимый зуд любопытства,
что собственную рану раздирают до крови! Тот же, кто уже изба¬
вился от этого недуга и кроток от природы, не ведая о каком-
либо несчастий, скажет, пожалуй:
Властительное зла забвенье, сколь ты мудро!
15.	Вот почему нам нужно приучить себя и к тому, чтобы,
получив письмо, вскрывать его не сразу и без спешки (многие ведь
зубами перекусывают завязки, если не удается развязать руками);
и к явившемуся откуда-либо вестнику не бежать и не вставать
навстречу; а если кто-нибудь из приятелей скажет: «У меня есть
для тебя кое-что новенькое»,— ответить: «Я предпочел бы что-
нибудь дельное или полезное».
Когда в Риме я как-то раз выступал с беседою, меня слушал
известный Рустик (казненный впоследствии Домицианом из рев¬
ности к его славе). Внезапно появился воин и передал Рустику
письмо от императора. И хотя воцарилось общее молчание, я
прервал свою речь, дабы он мог прочесть послание, Рустик не
пожелал этого сделать и не прежде распечатал письмо, чем я
дошел до конца в своей речи и собравшиеся разошлись. Все тогда
дивились твердости этого мужа.
Даже если взращивать любопытство на дозволенной пище, оно
обретает такую силу и дерзость, что потом, когда оно привычно
490

устремится к запретному, сдержать его будет уже нелегко. Такие-
то люди и распечатывают письма друзей, вторгаются на тайные
сходки, глазеют на святыни, кои не должно видеть, топчут за¬
поведные места, дознаются о словах и делах государей.
16.	Между тем ничто не вызывает такой ненависти к тиранам
(а им ведь необходима осведомленность), как племя, прозванное
слухачами и доносчиками. Первым завел осведомителей Дарий
Младший, который не верил и самому себе, всех подозревал и
всех боялся. Дионисии же подослали доносчиков к сиракузянам;
и вот этих-το доносчиков, когда произошел переворот, сиракузяне
в первую очередь изловили и забили насмерть. И племя ябедни¬
ков происходит из фратрии любопытных, от их очага. Но если
ябедники выискивают злостные замыслы и деяния, то любопытные
выведывают и расславляют о злых бедах, постигающих людей
против их воли. Говорят, и слово «мучитель» поначалу возникло
в связи с любопытством. Рассказывают, что как-то в Афинах при¬
ключился сильный голод, а у кого было зерно, не показывали его,
но тайком по ночам мололи муку у себя дома. И вот те, кто ходил
по городу, подстерегая шум жерновов, были за то прозваны мучи¬
телями. Подобно этому и происхождение имени «ябедник». Когда
был наложен запрет на вывоз плодов смоквы, тех, кто доносил на
вывозивших, говоря, дескать, «я видал», стали дразнить «ябеда».
И об этом весьма полезно призадуматься любопытным, чтобы
устыдились они этого сходства и сродства своего нрава с нравами
самых ненавистных и отвратительных из людей.

О СРЕБРОЛЮБИИ
1. Учителю гимнастики Гиппомаху как-то расхваливали дол¬
говязого и длиннорукого человека как хорошего кулачного бой¬
ца. «Да,— ответил он,— если бы только требовалось снять с
гвоздя высоко подвешенный венок». Это можно применить к тем,
кто поражен и восхищается прекрасными поместьями, роскош¬
ными домами, большими деньгами: «если бы только можно было
купить за деньги душевное благополучие». Впрочем, о многих,
пожалуй, было бы справедливо сказать, что они предпочтут бо¬
гатство без душевного благополучия душевному благополучию, за
которое пришлось бы расплачиваться деньгами. Но нельзя купить
за деньги беспечальность, величие духа, стойкость, решимость,
самодовление.
Богатство не заставляет пренебрегать обогащением, и обла¬
дание излишним не устраняет нужды в излишнем.
492

(2.) Но если богатство не освобождает даже от сребролюбия,
то от каких же других зол оно освобождает? Вот жажда угаша¬
ется питьем, голод — едой; и тот, кто говорит:
Дай плащик Гиппонакту: очень я мерзну,—
если поднести ему множество плащей, подосадует и отвергнет
такой дар; а сребролюбия не угасит ни серебро, ни золото,
и обладание большим богатством не прекращает стремления
к большему богатству. К богатству можно обратить то, что было
сказано хвастливому врачу:
Твое лекарство хвори лишь способствует.
Человек нуждается в хлебе, кое-какой приправе, жилище, скром¬
ной одежде, и вот Богатство, завладев им, преисполнило его
страстью к золоту, серебру, слоновой кости, драгоценным кам¬
ням, собакам, лошадям, перенеся его стремления от необходимо¬
го к труднодоступному, редкостному и бесполезному. Ведь никто
не беден настолько, чтобы быть лишенным средств к жизни, ни¬
кто не вошел в долги, чтобы купить муку, сыр, хлеб, маслины,
а обремененным долгами сделал одного роскошный дом, друго¬
го — соседняя оливковая роща, третьего — земельные угодья и
виноградники; иного повергли в пучину долговых обязательств
и выплат по закладным галатийские мулы, иного — упряжка коней,
колесницею праздной гремящих;
и вот, подобно тому как напивающиеся после утоления жажды
или объедающиеся после утоления голода изрыгают и то, что
было поглощено ранее, так и те, кто добивается бесполезного и
излишнего, не могут сохранить и необходимого. Вот каковы они.
(3.) Но еще большее удивление вызывают те, кто ничего не
утрачивает, но, имея многое, испытывает нужду в дальнейшем
приобретении. Вспомним слова Аристиппа: «Кто много ест и
пьет, но никак не может насытиться, тот идет к врачам, чтобы
узнать, чем вызвано его болезненное состояние и как от него
избавиться; если же кто, имея пять кроватей, ищет их десять,
или, приобретя десять столов, закупает их еще столько же, или,
обладая обширными землями и большими деньгами, стремится к
дальнейшим приобретениям, теряя сон и оставаясь во всем нена¬
сытным, то не должен ли он понять, что нуждается в помощи
человека, который излечил бы его, разъяснив происхождение его
493

болезни». Действительно, если человек, не напившись, испытывает
жажду, то каждый скажет, что он избавится от этого, напившись;
но у кого жажда не прекращается, хотя он непрерывно пьет, тот,
думаем мы, нуждается не в питье, а в очищении, и мы посове¬
туем ему вызвать у себя рвоту, ибо тяготит его не недостаток
чего-либо, а наличие какой-то внутренней едкости или воспален¬
ности, противной природе. Так и в отношении жизненных
средств: нуждающийся в них может выйти из этого положения,
получив заработок или найдя клад или с помощью друга выпла¬
тив долг и избавившись от ростовщика; а кто, обладая более чем
достаточным состоянием, стремится к приобретению еще боль¬
шего, того не излечит ни золото, ни серебро, ни лошади, ни
овцы, ни коровы, а нуждается он только в очищении — освобож¬
дении от избытка. Ведь его состояние — это не бедность, а
ненасытность и сребролюбие, возникающие из дурного и против¬
ного разуму суждения: если человек не изгонит его, как ленточ¬
ного червя, то не перестанет нуждаться в излишнем, то есть
желать того, в чем он не нуждается.
4.	Если врач, посетив человека, который лежит в постели,
стонет и отказывается от пищи, всесторонне обследует его и убе¬
дится, что у того нет лихорадки, то скажет: «Это душевная бо¬
лезнь»— и удалится; так и мы, чем, как не душевной нищетой,
назовем состояние человека, прикипевшего к обогащению, взды¬
хающего при каждой затрате, не пренебрегающего никаким са¬
мым недостойным и низменным способом наживы, тогда как у
него есть и дома, и поместья, и стада, и рабы с одеждой? Ведь
от денежной нужды, как говорит Менандр, может избавить хотя
бы один благодетельный друг, а против той, душевной, не помо¬
жет никто — ни живой, ни мертвый. О страдающих ею хорошо
сказал Солон:
Им для снисканья богатств никакой предел не указан.
Ведь для людей разумных такой природный предел очерчен
кругом жизненных потребностей. Но у сребролюбия есть и та
особенность, что та страсть сама борется против своего удовле¬
творения, тогда как другие таковому содействуют: ведь люби¬
тель поесть или выпить не воздерживается от еды или вина, как
любитель денег воздерживается от их употребления. Но не жал¬
кое ли сумасбродство поведение человека, который в холодную
494

пору не пользуется плащом, голодая — не ест хлеба, любя день¬
ги — не употребляет их? Это похоже на тягостное положение
Трасонида:
Хотя она и дома у меня живет
и я люблю ее любовью пламенной,
коснуться все ж не смею.
Замкнув и запечатав свои деньги, а часть их отсчитав ростов¬
щикам и купцам, я собираю новые накопления и веду препира¬
тельства с рабами, арендаторами и должниками:
Феб Аполлон, ты видел ли любовника,
кто б мог со мной равняться злополучием?
5.	Когда Софокла спросили, может ли он сойтись с женщи¬
ной, он ответил: «Будь благоречив, любезный, я теперь свободен,
найдя в старости убежище от могущественных и жестоких пове¬
лителей». Ведь отрадно, что вместе с наслаждениями нас поки¬
дают и страсти, которых, как говорит Алкей, не избегнуть ни
мужчине, ни женщине. Но это не относится к сребролюбию, ко¬
торое, как своевольный и неумолимый деспот, заставляет приоб¬
ретать и не позволяет пользоваться, возбуждает страсть и отни¬
мает наслаждение. Стратоник упрекал родосцев в расточитель¬
ности, говоря, что они строятся как бессмертные, а столуются
как недолговечные; а сребролюбцы приобретают как богачи, а
пользуются как скряги, труды переносят, а удовольствий не по¬
лучают. Демад, застав однажды Фокиона за завтраком и видя
суровую скромность его стола, сказал: «Удивляюсь, Фокион, что
ты довольствуешься таким завтраком, занимаясь государственной
деятельностью» (сам Демад придерживался демагогической по¬
литики, потворствуя своему желудку, и, считая Афины недоста¬
точной опорой для роскошного образа жизни, прикармливался из
Македонии; поэтому Антипатр, увидав его стариком, сказал: «От
него, как от принесенного в жертву животного, ничего не оста¬
лось, кроме языка и брюха»). А ты, злополучный, не вызовешь
ли у каждого удивление, если, вынося такую недостойную сво¬
бодного человека дикую жизнь, ничем ни с кем не делясь, от¬
вращаясь от дружбы и чуждаясь общественных интересов, ты
изводишь себя трудами, лишаешься сна, берешься за подряды,
делишь наследства, раболепствуешь, тогда как твоя скаредность
обеспечивает тебе праздное существование? Передают, что один
византиец, застав у своей некрасивой жены любовника, сказал:
495

«Бедняга, что у тебя за необходимость? Ведь вино-то скисло».
Вот ты, глупец, суетишься, выбиваешься из сил, но предоставь
царям и наместникам царей, желающих занимать главенствую¬
щее положение в своих городах, делать накопления, необходи¬
мые им для того, чтобы удовлетворить свое честолюбие и покра¬
соваться: ведь они ради пустой славы угощают, благодетельству¬
ют, сопровождают, посылают подарки, содержат войска, покупают
гладиаторов; а ты поднимаешь такую тревогу и смятение и истя¬
заешь сам себя, живя ничтожной жизнью улитки, и выносишь
всяческие тяготы, не получая взамен ничего хорошего, как осел
банщика, везящий дрова и хворост, которому всегда вдоволь до¬
стается дыму и золы, но не доводится быть вымытым, согретым
и вычищенным.
6. Все сказанное относится к тому стяжательству, которое
можно назвать ослиным или муравьиным. Но есть и другое, зве¬
риное, клеветническое, оспаривающее наследства, измышляющее
всякого рода каверзы, пересчитывающее друзей, остающихся в
живых, и притом не получающее от этого никаких выгод. И по¬
добно тому, как ядовитые змеи и насекомые и скорпионы вызы¬
вают у нас большую неприязнь, чем львы и медведи, потому что
убивают людей, ничем от этого не пользуясь, так должна нам
внушать еще большее негодование стяжательность мелочных
скряг, чем расточительность роскошествующих: они отнимают
от других то, чем сама их природа не позволяет им пользовать¬
ся. Если те, достигнув благосостояния и хорегии, успокаиваются
(так Демосфен ответил тем, кто полагал, что Демад отрешился
от своей злокозненности: «Вы видите в нем только насытивше¬
гося льва»), то у людей, которые сквалыжничают без удовольствия
и пользы для себя, нет ни перерыва, ни отдыха: они всегда нена¬
сытны и всегда нуждаются в дальнейшем стяжании.
7. «Но,— скажут мне,— они откладывают эти сбережения для
своих детей и наследников». Как это так? Для тех, кому они
при жизни ничего не уделяют? Как будто они грызуны, которые
в рудниках поглощают золотой песок и от которых можно полу¬
чить золото не ранее, чем они помрут и будут взрезаны. Да и
с какой целью они хотят оставить детям и наследникам много
денег и большое состояние? Очевидно, затем, чтобы и эти сбе¬
регли наследство для других, и те также в свою очередь. Так
они, подобно составным глиняным трубам, ничего из восприня¬
того не оставляя себе, передают один другому до тех пор, пока
496

кто-то посторонний, либо мошенник, либо тиран, разбив послед¬
нее звено, не отведет богатства в ином направлении, или же
явится во всем роду, как говорится, из негодяев негодяй, кото¬
рый проест достояние предков. Согласно Еврипиду,
Распущенны бывают сыновья рабов,
но то же можно по справедливости отнести и к сыновьям кро¬
хоборов. Диоген остроумно сказал, что у мегарца лучше родить¬
ся бараном, чем сыном. Вот и скряги, думая, что воспитывают
сыновей, в действительности их портят и развращают, взращивая
в них свою собственную страсть к обогащению и как бы возводя
Этим у наследников сторожевой пост для охраны наследства.
«Наживай и не расточай и помни, что ты стоишь столько,
сколько ты имеешь» — таковы их советы и поучения. Это озна¬
чает не воспитывать, а набивать и зашивать, словно кошель,
чтобы он надежно хранил то, что в него положено. Впрочем, ко¬
шель загрязняется и ветшает уже после того, как в него поло¬
жены деньги, а сыновья сребролюбцев, еще и не получив наслед¬
ства, преисполняются отцовским сребролюбием. За такое воспи¬
тание они и воздают отцам достойную плату, не любя их за то,
что когда-нибудь получат, а ненавидя за то, что еще ничего не
получают. Научившись ничего не уважать, кроме богатства, и
ставя его приобретение единственной целью жизни, они видят
в жизни отцов помеху своей жизни и считают, что сколько веку
прибавилось тем, столько отнято у них. Поэтому они еще при
жизни отцов, еще не выйдя из школьного возраста, крадучись
урывают тем или иным способом что удастся, тратя это на собст¬
венные удовольствия, уделяя как бы из чужих средств. Но когда
отец умрет и наследник получит в свои руки ключи и печати, его
образ жизни меняется, самый облик становится неулыбчивым,
суровым, неприступным; нет более игры в мяч, борьбы. Акаде¬
мии, Ликея, а вместо этого проверка рабов, разбор грамот, раз¬
говоры с управителями и с должниками, постоянный недосуг и
заботы, не оставляющие времени для завтрака и вынуждающие
ходить в баню до рассвета. Забыт
гимиасий, где возрос он, и Диркейский ключ.
Если кто ему скажет: «Не пойдешь ли послушать философа?»,
то у него один ответ: «Куда там, мне некогда, ведь у меня умер
отец». Ах ты горвхмычный, столько ли он тебе оставил, сколько
497

отнял — досуг и свободу? Впрочем, скорее не он, а богатство,
которое тебя опутало и подчинило себе, уподобляясь описанной
у Гесиода Злой жене, которая
жжет без огня, создавая тебе безотрадную старость.
Оно как бы приносит душе безвременные морщины и седину и
обременяет ее заботами, проистекающими из ненасытного стя¬
жательства и подавляющими бодрость духа, честолюбие и чело¬
веколюбие.
8.	«Что же,— скажет иной,— разве ты не видишь, что мно¬
гие щедро пользуются своим богатством?» А ты разве не слы¬
шишь Аристотеля, скажем мы, который говорит, что одни не
пользуются богатством, а другие пользуются слишком широко:
и то и другое нарушает меру должного. Но одним их образ жиз¬
ни не приносит пользы и украшения, а другим причиняет вред
и бесчестие. Посмотрим же прежде всего это использование, ко¬
торое заставляет восхищаться богатством, не ограничено ли оно
кругом достаточного для жизни? Но в таком случае богачи име¬
ют не более того, чем располагают и люди среднего достатка, и
их «богатство безбогатственно», как говорит Феофраст, и не дол¬
жно вызывать зависти. Богатейший из афинян Каллий и бога¬
тейший из фиванцев Немений пользовались тем же, что Сократ
и Эпаминонд. Как Агафон отослал флейтистку из пиршествен¬
ного зала в женские комнаты, полагая, что достаточно будет ре¬
чей самих участников пира, так ты мог бы отослать пурпурные
покрывала, драгоценные столы и все излишнее, видя, что богатые
пользуются тем же, что и бедные. Итак,
На зиму ныне подвесь ты над дымом очажным кормило
и позабудь о трудах коней и быков круторогих.
Это означает, что тебе надо позабыть о трудах не коней и бы¬
ков, а золотых дел мастеров, ваятелей, парфюмеров, поваров,
прибегнув к прекрасному и благоразумному изгнанию всего из¬
лишнего. Но если достаточное принадлежит и небогатым, а бо¬
гатство кичится своим избытком и ты одобряешь фессалийца
Скопаса, который, когда у него попросили какую-то излишнюю
и бесполезную вещь из его домашнего убранства, ответил: «Но
ведь нас делает счастливыми именно это излишнее, а не то, что
всем необходимо»,— то окажется, что ты одобряешь не образ
жизни, а напыщенность и публичную похвальбу..
498

В старину празднование Дионисий проводилось в обстановке
всенародного веселья: амфора вина, ветка виноградной лозы,
кто-нибудь приводил козленка, другой нес корзину фиг, в завер¬
шение шествия фалл; теперь же все это в пренебрежении, за¬
быто — появляются золотые украшения, драгоценные одежды,
парные запряжки, ряженые: так необходимая и полезная мера
богатства погребена под грудой бесполезного и излишнего.
(9.) Большинство из нас уподобляется Телемаху: тот, по не¬
опытности или, вернее, отсутствию художественного вкуса, посе¬
тив дом Нестора, оснащенный ложами, столами, одеждами, по¬
крывалами, сладким вином, не стал восхвалять это изобилие по¬
лезных и необходимых вещей, а увидев в доме Менелая слоно¬
вую кость, золото и янтарь, пораженный этим, воскликнул:
Зевс лишь один на Олимпе имеет такую обитель;
Что за богатство! Как много всего! С изумленьем смотрю я.
А Сократ или Диоген сказал бы:
Сколько излишнего, тщетного здесь! со смехом смотрю я.
Что скажешь, глупец? Тебе следовало бы отнять у жены пур¬
пурную одежду и драгоценные украшения, чтобы она перестала
кичиться и сумасбродствовать, принимая гостей, а ты вместо то¬
го разукрасил свой дом, словно театр или жертвенник, для каж¬
дого посетителя?
10.	Таково приносимое богатством благополучие: без зрите¬
лей и свидетелей оно превращается в ничто. Другое дело благо-
мыслие, философия, познание того, что нужно знать о богах,—
все это, даже и оставаясь незаметным для всех людей, светит
собственным светом и создает в душе великое озарение и ра¬
дость, близкую ей и самой по себе, ибо она стремится к добру,
видит ли это кто-либо или это останется скрытым для всех бо¬
гов и людей. Так привлекают ее добродетель, истина, красота
математических наук — геометрии и астрологии:	может ли с
Этим сравниться достояние богачей — все эти побрякушки, оже¬
релья, девичьи украшения?
Когда на него никто не смотрит и не засматривается, то бо¬
гатство становится слепым и темным. Обедая с женой и близки¬
ми, богач не доставляет хлопот своим туевым столам и золотым
кубкам, а пользуется какими придется, и жена присутствует в
499

простой одежде, без золота и пурпура; когда же затевается об¬
щий обед, то есть нечто торжественное и театральное, и разы¬
грывается драма богатства, тогда
вынес награды подвижникам: светлые блюда, треноги,
обтирают подставки светильников, сменяют кубки, переодевают
виночерпиев, все переставляют, всюду золото, серебро, драгоцен¬
ные камни — все это, чтобы показать другим свое богатство. Но
благоразумия и хорошего настроения богачу так же недостает,
как и тогда, когда он обедает один.

О ДЕМОНЕ СОКРАТА
Участники диалога: Архидам и Кафисий
1.	Архидам. Пришлось мне как-то, Кафисий, слышать от
одного художника остроумное слово о людях, рассматривающих
произведения живописи. Он уподобил зрителей заурядных, не¬
причастных к искусству, тем, кто издали приветствует многолюд¬
ную толпу, а зрителей просвещенных, знатоков искусства,— тем,
кто обращается с речью особо к каждому из встретившихся.
Действительно, у одних восприятие художественного произведе¬
ния не точное, а как бы только обобщенное; другие же, расчле¬
няя вещь в своем суждении по частям, не оставляют ничего из
ее достоинств и недостатков незамеченным и не получившим над¬
лежащей оценки. Думаю, что то же самое справедливо и относи¬
тельно событий, происходивших в действительности: для косных
умов достаточно узнать самое существенное их содержание и
конечный исход; но созерцателя деяний, совершенных доблестыо
как неким великим искусством, если он способен оценить их
высокую красоту, больше привлекают именно частности: конечный
исход во многом зависит от судьбы; в последовательности же
501

причин и событий наблюдатель видит борьбу доблести со случай¬
ностями, мудрой отваги — с опасностями, разумного начала — с
обстоятельствами момента. Прими же и нас за зрителей такого
рода: расскажи нам о последних событиях с самого их начала и
передай нам разговор, который, как мы слышали, происходил
в твоем присутствии; ради этого я не замедлил бы даже по-
ехать в Фивы, если бы и без того афиняне не считали меня сверх
должного склонным к беотизму.
Кафисий. Ну, Архидам, ради такого твоего благожелатель¬
ного стремления узнать все происходившее я должен был бы,
согласно Пиндару, «положив это превыше недосуга», явиться к
тебе для такого рассказа. Но раз мы уже прибыли сюда с по¬
сольским поручением и пользуемся досугом в ожидании ответа
от Народного собрания, было бы грубой невоспитанностью не
пойти навстречу желанию благорасположенного друга, и я вновь
пробудил бы старинное обвинение фиванцев в нелюбви к речам,
уже ослабленное в окружении вашего Сократа; да и мы прояви¬
ли себя в этом отношении усердием к почитаемому Лисиду. Но
подумай о присутствующих — расположены ли они выслушать
рассказ о стольких деяниях и передачу стольких речей: ведь не¬
мало продлится мое изложение, раз ты предлагаешь включить в
него и речи.
Архидам. Ты их не знаешь, Кафисий? Надо тебе с ними
познакомиться — это сыновья доблестных отцов, дружески к вам
расположенных. Это вот племянник Фрасибула Лисифид, это
Тимофей, сын Конона, это сыновья Архина; остальные также
принадлежат к нашему содружеству: так что твой рассказ встре¬
тит благожелательных и сочувственных слушателей.
Кафисий. Очень рад. Но с чего же должен начаться мой
рассказ, чтобы дополнить то, что вам уже известно?
Архидам. Нам, Кафисий, приблизительно известно поло¬
жение в Фивах до возвращения изгнанников. Как Архий и Леон-
тид, побудив спартанца Фебида среди мира и спокойствия
захватить Кадмею, одних граждан изгнали, а других устраше¬
нием заставили подчиниться своей противозаконной насильствен¬
ной власти, об этом мы узнали от Мелона и Пелопида с товарищ
щами, которые были нашими гостями и постоянными собеседни¬
ками во все время своего изгнания; слыхали мы и о том, что
лакедемоняне наложили взыскание на Фебида за захват Кадмеи,
отставив его от командования в походе на Олинф, но вместе
502

с тем еще усилили гарнизоны крепости, прислав, на смену Феби-
да, Лисанорида с двумя помощниками. Знаем также, что Исме-
ний, сразу после проведенного суда над ним, был подвергнут
злой казни. 06 этом сообщил Горгид в своих письмах находя¬
щимся здесь фиванским изгнанникам. Так что тебе остается
только рассказать о возвращении наших друзей и о свержении
тиранов.
2.	Кафисий. В те дни, Архидам, все мы, участники за¬
говора, обычно собирались на дому у Симмия, который тогда
поправлялся от раны на ноге, чтобы обменяться необходимыми по
ходу нашего дела соображениями, а для видимости вели литера¬
турные и философские беседы, к которым, отводя от себя подо¬
зрение, часто привлекали Архия и Леонтида, не чуждых такого
рода собеседованиям. Симмий много путешествовал вдали от
родины, встречаясь с иноземцами, лишь недавно вернулся в
Фивы, преисполненный всевозможных диковинных рассказов
о чужбине, и Архий охотно слушал его, присаживаясь вместе
с молодыми людьми: он предпочитал, чтобы мы проводили время
в таких речах, а не присматривались к делам властей. В тот
день, когда с наступлением темноты изгнанники должны были
незаметно приблизиться к стене, прибыл из Афин посланный
Фереником человек, неизвестный у нас никому, кроме Харона.
Он сообщил, что двенадцать самых молодых изгнанников охотят¬
ся с собаками на Кифероне и к вечеру придут в Фивы; сам же
он послан, чтобы предупредить об этом и узнать, кто предоста¬
вит дом, в котором они найдут убежище, чтобы они могли сразу
туда направиться. Мы пришли в некоторое замешательство и
медлили с ответом, и тогда Харон изъявил готовность предоста¬
вить свой дом. Посланец поспешил отправиться с этим ответом
обратно к изгнанникам. (3). А гадатель Феокрит, взяв меня за
руку и крепко пожимая ее, посмотрел вслед шедшему впереди
Харону и сказал: «Вот, Кафисий, он не философ и не получил
какого-либо особого, возвышающегося над средним уровнем обра¬
зования, как твой брат Эпаминонд; но, повинуясь своей природе
как прекрасному закону, он ради блага родины подвергает себя
величайшей опасности. Эпаминонд же, считающий себя лучше
кого-либо из беотийцев воспитанным к доблести, остается рав¬
нодушным и бездеятельным, словно ожидая какого-либо лучшего
случая, чем этот, чтобы надлежащим образом проявить свои чпри-
родные качества и воспитание». Я ответил ему: «Ты, Феокрит^
503

слишком скор на суждения. Каждый из нас действует так, как
считает правильным; и Эпаминонд, не убедив других действовать
согласно его мнению, естественным образом воздерживается от
действий, к которым его призывают, тогда как он им не сочувст¬
вует. Ведь если бы врач обещал тебе излечить твой недуг, не
прибегая к отсечению и прижиганию, то было бы, полагаю, не¬
благоразумно понуждать его все же применить нож и огонь.>.
*..Так как большинство с ним не согласно и мы уже вступили на
избранный нами путь, то он просит сохранить за ним возмож¬
ность остаться незапятнанным гражданской кровью, чтобы в
нужный момент, не нарушая справедливости, принести пользу
родине. Ведь дело не остановится в должных границах: Фере-
ник и Пелопид, конечно, обратятся прежде всего против дейст¬
вительно виновных и зловредных, но Евмолпид и Самид, люди
склонные к горячности и гневу, взявшись за меч под покровом
ночной тьмы, не отложат его в сторону, не наполнив весь город
кровопролитием и не расправившись со многими своими личны¬
ми противниками».
4.	В то время как я вел такой разговор с Феокритом, меня
прервал Галаксидор, указав на Архия и спартанца Лисанорида,
которые поспешно направлялись от Кадмеи в нашу сторону и
были уже недалеко. Мы остановились, Архий, подозвав Феокри¬
та, подвел его к Лисанориду, и они долго разговаривали, отойдя
несколько от дороги в сторону святилища Амфиона, так что у
нас возникло опасение, не допрашивают ли они Феокрита, что-то
заподозрив или получив какой-то донос. В это время Филлид, ко¬
торый, как ты, Архидам, знаешь, был тогда писарем у Архия
и его подчиненных, посвященный в план возвращения изгнанни¬
ков и участник дела, взяв меня по-дружески за руку и сделав
для виду несколько шутливых замечаний, касавшихся гимнасти¬
ческих упражнений и борьбы, отвел затем поодаль от остальных
и осведомился, остается ли в силе договоренность о дне возвра¬
щения изгнанников. Когда я подтвердил это, он сказал: «Зна¬
чит, я правильно выбрал для приема сегодняшний день: я при¬
гласил Архия, и заговорщикам легко будет захватить его пьяным
во время пирушки». — «Превосходно, Филлид,— сказал я,— по¬
пытайся же свести в одном месте всех или хотя бы большинство
наших врагов». — «Но это нелегко,— возразил он,— а скорее да:
же невозможно: Архий надеется встретить у меня одну знатную
женщину, и поэтому для него нежелательно присутствие Леон-
504

тида. Так что нам придется принимать их в двух разных домах;
а после того как будут захвачены Архий и Леонтид, остальные,
думаю я* разбегутся или откажутся от сопротивления, доволь¬
ствуясь тем, что им будет предоставлена безопасность». — «Так
мы и поступим,— сказал я. — Но о чем это они разговаривают
с Феокритом?» — «Не могу сказать с уверенностью,— отвечал
Филлид,— но я слыхал, что были возвещены тягостные и не¬
благоприятные для Спарты предзнаменования и оракулы»1.
...После того как Феокрит вернулся к нам, подошел Фидолай,
родом из беотийского Галиарта, и сказал: «Симмий просит вас
немного подождать здесь; у него важная встреча с Леонтидом,
перед которым он ходатайствует о замене Амфифею смертной
казни изгнанием».
5.	«Вот встреча кстати,— воскликнул Феокрит,— я как раз
хотел узнать, что обнаружилось при произведенном у вас вскры¬
тии погребения Алкмены. Присутствовал ли ты там, когда Аге¬
силай распорядился перенести эти останки в Спарту?»—'«Нет,
не присутствовал,— ответил Фидолай,— и очень огорчался и не¬
годовал против сограждан, которые оставили меня в стороне от
Этого. Но, как мне известно, был найден камень вместо тела,
небольшое медное запястье и две глиняные амфоры со слежав¬
шейся и окаменевшей землей внутри, а над гробницей лежала
медная доска с письменами, поражавшими древностью своих
начертаний. Понять из них ничего не удалось, хотя они высту¬
пали отчетливо, когда доска была вымыта; их характер был
какой-то особенный и чуждый, более всего сравнимый с египет¬
скими письменами. Поэтому Агесилай, как говорили, послал их
список египетскому царю с просьбой показать тамошним жрег
цам — не поймут ли. Но об этом вам, вероятно, сможет сказать
что-нибудь и Симмий, который в то время много общался с еги¬
петскими жрецами, обсуждая с ними философские вопросы. Гали-
артяне же полагают, ^то разлив болота и большой неурожай по¬
стигли их как проявление гнева свыше за то, что они отважились
раскопать погребение». Феокрит несколько помедлил, а потом
заговорил: «Думаю, что и лакедемонян не минет гнев бо¬
жества, как предвещают знамения, о которых мне сообщил Ли-
санорид. Теперь он едет в Спарту, чтобы снова засыпать погре¬
бение и, согласно оракулу, совершить возлияния Алкмене и Алею,
1 Текст испорчен.
505

хотя он и не знает, кто такой Алей; а вернувшись оттуда, он
намерен разыскать погребение Дирки, место которого в Фивах
известно только бывшим гиппархам: сменяясь в должности, каж¬
дый из них ночью наедине показывает это место своему преем¬
нику; после чего они, совершив без огня некие священнодействия
и уничтожив затем все их следы, до наступления рассвета рас¬
ходятся в разные стороны. Думаю, Фидолай, что нелегко будет
теперь разыскать это погребение. Ведь большинство гиппархов,
скорее даже все, кроме Горгида и Платона, находятся в изгна¬
нии, а расспрашивать этих остерегутся из страха перед ними.
А те, кто ныне находится у власти в Кадмее, только получают
копье и печать, но ничего не знают ни о священнодействиях, ни
о месте погребения».
6. Так говорил Феокрит. В это время вышел Леонтид со сво¬
ими приближенными, а мы вошли в Кадмею и поздоровались с
Симмием, который сидел там, погруженный в мрачное раздумье,
очевидно получив отказ на свою просьбу. Оглянувшись на нас,
он воскликнул: «Клянусь Гераклом, и дикие же, варварские нра¬
вы! Как нельзя лучше ответил древний Фалес, вернувшись из
дальних странствий, когда друзья спросили его, что самое дико¬
винное повидал он на чужбине: «Старика тирана». Ведь даже
тот, кто на себе самом не испытал какой-либо несправедливос¬
ти, тяготясь гнетом и жестокостью общих условий, враждебен без¬
законным и неподотчетным властителям. Но предоставим это
божьему изволению! А знаете ли вы, Кафисий, кто тот гость,
который к вам прибыл?» — «Нет, не знаю,— сказал я,—
о ком вы говорите». — «А	вот,— продолжал	он,— Леонтид
говорит, что ночью около памятника Лисида появился человек в
богатом убранстве, сопровождаемый многочисленным окружени¬
ем, и расположился там на ночлег на подстилке из ветвей: там
осталось ложе из вереска и тамариска, а также следы жертвен¬
ного огня и молочного возлияния. Утром же он осведомился у
встречных, застанет ли он в городе сыновей Полимния». — «Кто
мог бы быть этот чужеземец? — сказал я. — Из того, что ты го¬
воришь, надо заключить, что это человек не простой, а знатный».
7. «Конечно, так»,— подтвердил Фидолай. «Что ж, примем
его, когда он к нам появится. Теперь же, Симмий, расскажи
нам, не узнал ли ты чего-нибудь об этих удивительных письме¬
нах: ведь передают, что египетские жрецы разобрали ту над¬
пись на доске, которую взял от нас Агесилай после вскрытия
Ш

гробницы». Симмий сразу вспомнил: «О доске не знаю, Фидолай*
но спартанец Агеторид привез в Мемфис прорицателю Хонуфису,
у которого когда-то я вместе с Платоном и пепаретцем Элло-
пионом занимался философией, пространное письмо. Явился он
ло распоряжению царя, который приказывал Хонуфису, если ему
удастся разобрать письмена, немедленно отослать их обратно
вместе с толкованием. Хонуфис в течение трех дней извлекал из
древних книг различные письмена и послал царю ответ, а нам
сообщил, что грамота велит грекам учредить мусическое состя¬
зание; письмена же принадлежат той грамоте, которую в цар¬
ствование Протея усвоил Геракл, сын Амфитриона: бог предпи¬
сывает грекам хранить мир и спокойствие, состязаясь в фило¬
софии, и решать вопросы справедливости, отложив оружие и
вдохновляясь Музами и разумом. Мы и тогда одобрили речь
Хонуфиса и еще более — когда, при возвращении из Египта
через Карию, мы встретили делосцев, которые обратились к Пла¬
тону как геометру с просьбой разрешить трудную задачу, пред¬
ложенную им богом. Было дано вещание делосцам и прочим
грекам, что постигшие их бедствия прекратятся, если они увели¬
чат вдвое делосский кубический алтарь. Не вникнув в смысл
задачи и получив при изготовлении удвоенного алтаря смехо¬
творный результат (ибо, не зная соотношения между линейным
и объемным увеличением, они не поняли, что при увеличении
вдвое каждой из сторон боковой грани объем куба увеличится в
восемь раз), они призвали Платона помочь им в этом затрудне¬
нии. Платон же, помня о египетской науке, сказал, что бог под¬
шутил над греками, пренебрегающими образованием, и, как бы
насмехаясь над нашим невежеством, посоветовал серьезно за¬
няться геометрией; ведь не слабого и поверхностного геометри¬
ческого разумения требует задача найти две средние пропор¬
циональные двух отрезков, что и является единственным реше¬
нием задачи об удвоении куба одинаковым увеличением его
измерений во всех направлениях. Сделать это сможет Евдокс
Книдский или Геликон Кизикиец; но вы не должны думать, что
бог желает только этого, нет, он предписывает эллинам, отбро¬
сив войну и неприязнь, служить Музам и, укротив страсти фило¬
софскими рассуждениями и наукой, без вражды и со взаимной
пользой общаться между собой».
8.	Среди речей Симмия вошел наш отец Полимний и, при¬
сев рядом с Симмием, сказал: «Эпаминонд просит тебя и всех
507

присутствующих, если у вас нет срочных дел, дождаться его
здесь; он хочет познакомить вас с гостем, человеком, достойным
всяческого уважения, и притом прибывшим с прекрасным важ¬
ным поручением из Италии от пифагорейцев. Приехал он, чтобы
совершить возлияние на могиле старца Лисида, побуждаемый к
Этому некими сновидениями и явными знамениями. Он привез
немало золота, считая нужным возместить Эпаминонду расходы
по оказанию поддержки Лисиду в старости, да и, помимо того,
желая помочь нам в наших нуждах, хотя мы от этого и отка¬
зывались». — «Судя по тому, что ты говоришь,— сказал обрадо¬
ванный Симмий,— это замечательный человек и достойный фи¬
лософ. Но почему же он не пришел к нам сразу?» — «После
того как он переночевал у могилы Лисида,— отвечал отец,— Эпа-
минонд повел его на берег Йемена для омовения, а после этого
они, думаю, вместе придут к нам; ночевал же он у могилы пото¬
му, что намеревался перенести останки в Италию, если этому
не воспротивится ночью какое-нибудь божественное знамение».
Когда отец, сказав это, умолк, (9.) заговорил Галаксидор:
«Клянусь Гераклом, как трудно найти человека, свободного от
суеверного чада. Одни подвержены этому против своей воли,
вследствие необразованности или душевной слабости, другие же,
чтобы казаться какими-то особо выдающимися по богобоязнен¬
ности, на каждом шагу ссылаются на божье волеизъявление, на
сны, видения и тому подобный вздор, прикрывая этим то, что у
них в действительности на уме. Кто причастен к политической
деятельности, тому, пожалуй, небесполезно иногда прибегнуть
к узде суеверия, чтобы направить на нужный путь суетную толпу
или отвратить ее от чего-либо; для философии же такой ход мыс¬
ли не только не приличествует, но и прямо противоречит ее
обязанностям, если она, пообещав рассуждением научить нас
доброму и полезному, обращается к богам как началу
всех действий, словно пренебрегая всяческим рассуждением;
презрев доказательство, свое основное отличие, она при¬
бегает к гаданиям по снам и видениям, которые посещают оди¬
наково и доблестного, и подлого. Потом-то, думается мне, ваш
Сократ избрал более философский характер образования и ре¬
чей, простой и бесхитростный, как более приличествующий че¬
ловеку свободному и стремящемуся к истине, а весь этот фило¬
софский дым и чад отбросил, предоставив его софистам». —
«Что же, Галаксидор,— заговорил тут Феокрит,— значит, и
508

тебя убедил Мелет в том, что Сократ пренебрегал верой в
богов? Ведь именно в этом он обвинил Сократа перед судом
афинян». — «Отнюдь не верой в богов,— ответил тот. — Не вос¬
приняв от Пифагора, Эмпедокла и других философию, преис¬
полненную мифов, призраков и суеверия, он как бы вывел ее из
состояния вакхического опьянения и обратил на искание истины
посредством трезвого рассуждения».
10. «Хорошо,— сказал Феокрит,— но как же мы, дорогой
мой, оценим демона Сократа — как ложную выдумку или иначе?
Среди преданий о Пифагоре я не назову ничего, что так похо¬
дило бы на мантику и суеверие: без преувеличения, подобно то¬
му как Гомер представил Афину «соприсущной во всяком тру¬
де» Одиссею, так демон Сократа явил ему некий руководящий
жизненный образ, «всюду предтекший ему, подававший совет и
могучесть», в делах неясных и недоступных человеческому разу¬
мению: в этих случаях демон часто вступал в собеседование с
Сократом, сообщая божественное участие его намерениям.
Узнать об этом больше можно от Симмия и других товарищей
Сократа. Но вот однажды, когда мы направлялись к гадателю
Евтифрону — ты помнишь это, Симмий,— Сократ прохаживался
наверху, у Перепутья и дома Андокида, ведя философскую бесе¬
ду с Евтифроном, и подвергал его, по своему обыкновению, шут¬
ливому разгрому. Вдруг он остановился и так оставался некото¬
рое время погруженным в себя, а затем свернул в сторону и
пошел по улице Коробовщиков, подозвав к себе и тех спутников,
которые уже отошли вперед, и сославшись при этом на получен¬
ное им указание от демона. Большинство, в том числе и мы с
Ефтифроном, пошли вслед за ним, но несколько юношей продол¬
жали идти вперед, как бы желая изобличить демона Сократа, и
увлекли за собой флейтиста Харилла, который приехал вместе
со мной в Афины к Кебету. И вот, когда они проходили по ули¬
це Ваятелей мимо судебной палаты, им навстречу выбежало
тесно сплоченное стадо покрытых грязью свиней. Посторониться
было некуда, так что свиньи одних сбили с ног, других обмазали
сплошь грязью. Пришел домой и Харилл весь в грязи, так что
после этого случая мы всегда со смехом вспоминали, как всегда
заботится о Сократе его демон».
11. «А как ты думаешь, Феокрит,— спросил Галаксидор,—
имеет ли демон Сократа какую-то свою особую силу или же это
просто частица тех общих необходимых условий, которые, опре¬
509

деляя жизненный опыт человека, сообщают ему в неясных и не
поддающихся разумному учету случаях толчок, направляя его
поведение в ту или иную сторону? Подобно тому как малый
груз сам по себе не отклоняет коромысло весов, но, добавлен¬
ный к одному из уравновешенных грузов, уводит все в свою
сторону, так чихание или тому подобный знак, хотя бы и ничто¬
жный, может повлечь за собой решение, касающееся важных
действий: когда встречаются два противоборствующих соображе¬
ния, то, присоединившись к одному из них, такой знак разре¬
шает безысходность, устранив равновесие, и отсюда возникает
движение и сила». Это подхватил мой отец: «А ведь и в самом
деле, Галаксидор, я слышал от одного мегарца, а он от Терпсио-
на, что демон Сократа — это не что иное, как чихание, свое ли
собственное или чужое. При этом, если кто-либо другой чихнул
справа, или сзади, или спереди, то это побуждало к действию,
если же слева, то заставляло воздерживаться; собственное же
чихание утверждало в намерении совершить намеченное дейст¬
вие, но удерживало от завершения того, что уже было начато.
Странным мне кажется, однако, если он, в действительности
исходя из чихания, говорил товарищам о каком-то побуждаю¬
щем или сдерживающем демоне: было бы, друг мой, нелепой
суетностью из-за какого-то внешнего шума — чихания — отказы¬
ваться от заранее обдуманного действия, и это совершенно про¬
тиворечило бы образу человека, которого мы считаем поистине
великим и выдающимся среди людей своей мудростью. Все по¬
ведение Сократа отличалось целеустремленностью и решимостью,
как бы исходя из единого твердого изначального суждения. Всю
жизнь он провел в бедности, тогда как мог бы воспользоваться
тем, что ему с радостью готовы были предоставить его друзья;
он не поступился философией, пренебрегая всеми препятствия¬
ми; наконец, когда товарищи подготовили ему обеспеченный
побег из тюрьмы, он не склонился на все их настояния, чтобы
уйти от верной смерти, а встретил ее с непоколебимой твер¬
достью решения,— все это свойственно не человеку, изменяю¬
щему свои намерения под влиянием случайных шумов или зна¬
ков, а тому, кто следует высшему устремлению, ведущему к
добру. Говорят, что и гибель сицилийского похода афинян Со¬
крат предсказал некоторым из своих друзей; а еще ранее был
такой случай. Периламп, сын Антифонта, раненый и взятый в
плен после поражения афинян в битве при Делии, узнав от по¬
5/0

слов, прибывших из Афин с мирным предложением, что Сократ
вместе с Алкивиадом и Лахетом благополучно вернулись, совер¬
шив переход у Регисты, превознес Сократа похвалами и горько
сокрушался о тех своих товарищах и соратниках, которым дове¬
лось, избрав после битвы путь возвращения, отличный от ука¬
занного демоном Сократа, пасть под ударами нашей конницы.
Думаю, что и Симмий слыхал об этом». — «Слыхал нередко и
от многих,— отозвался Симмий,— ведь именно этот случай осо¬
бенно прославил в Афинах демона Сократа».
12.	«Что же, Симмий,— сказал Фидолай,— позволим мы Га-
лаксидору шутя сводить это высокое пророчество к чиханию и
приметам, которыми забавляются по пустякам невежды? Ведь
где налицо действительная опасность и трудные обстоятельства,
там уже, по Еврипиду,
Железом, а не шуткой спор решается».
Галаксидор, однако, возразил: «С Симмием, если он сам слышал
Это от Сократа, я так же согласен, как и вы, Фидолай и Полим-
ний, по то, что вы сами сказали, нетрудно опровергнуть. Подобно
тому как во врачевании биение пульса служит малым знаком,
много говорящим о состоянии больного, и как для кормчего
крик морской птицы или прохождение бурого облачка предве¬
щает бурный ветер и жестокое морское волнение, так для вещей
души гадателя чихание или голос, вещь сама по себе ничтож¬
ная, может быть знаком чего-то важного: ведь ни в каком мас¬
терстве не забывают о том, что малое может предзнаменовать
великое и малочисленное — многое. Человек, незнакомый со
смыслом письменности, видя немногие и невзрачные по форме
начертания, не поверил бы, что знающий грамоту может из¬
влечь из них сведения о великих войнах, происходивших у древ¬
них народов, об основаниях городов, о деяниях и судьбах царей,
и сказал бы, что какой-то демон развертывает перед ним повест¬
вование обо всех этих делах исторического прошлого, и мы весе¬
ло посмеялись бы над неразумием этого человека; смотри же,
друг, как бы мы, не зная силы тех данных, которыми распола¬
гает мантика для суждений о будущем, стали неразумно выра¬
жать неудовольствие, если осведомленный в мантике человек
делает из них выводы, касающиеся будущего, и при этом утвер¬
ждает, что его действиями руководит не чихание и не голос, а
демон, Тут я обращаюсь к тебе, дорогой Полимний, Ты удивля¬
5(4

ешься, что Сократ, более чем кто-либо из людей очеловечивший
философию устранением из нее всякой напыщенной темноты,
для этого своего знака избрал название не чихания и не голоса,
а какого-то трагического демона. А вот я, наоборот, удивился бы,
если бы такой мастер диалектики и владения словом, как Со¬
крат, сказал, что получает знак не от демона, а от чихания; это
то же самое, как если бы кто сказал, что его ранило копье, а
не посредством копья метнувший это копье человек; или что тот
или иной вес измерен весами, а не сделавшим взвешивание че¬
ловеком посредством весов. Ведь действие принадлежит не ору¬
дию, а человеку, который пользуется орудием для этого дейст¬
вия. Но, как я уже предложил, послушаем Симмия, не скажет ли
он что-нибудь, зная все более точно».
13.	Но тут в разговор вступил Феокрит. «Сначала,— сказал
он,— уделим внимание вновь пришедшим, и особенно гостю, ко¬
торого привел Эпаминонд». Действительно, оглянувшись на две¬
ри, мы увидели вошедшего Эпаминонда и с ним его друзей
Исменодора и Вакхилида, а также флейтиста Мелисса. За ними
следовал гость благородной внешности, богато одетый, с черта¬
ми, выражавшими кротость и дружелюбие. Когда он уселся ря¬
дом с Симмием, Эпаминонд рядом со мной, остальные — где ко¬
му пришлось и установилась тишина, Симмий обратился к мо¬
ему брату: «Теперь, Эпаминонд, скажи, как нам именовать гостя,
кто он и откуда родом — таково ведь обычное начало знаком¬
ства».—«Имя этому мужу Феанор,— ответил Эпаминонд,— ро¬
дом он кротониат и, принадлежа к тамошней философской шко¬
ле, не посрамляет великого имени Пифагора. Теперь он пред¬
принял дальную поездку сюда из Италии, чтобы благим делом
завершить благое учение». Гость же, подхватив его речь, ска¬
зал: «Но ты, дорогой Эпаминонд, препятствуешь самому прекрас¬
ному делу. Ведь если похвально благотворить друзьям, то пет
постыдного и в том, чтобы принимать помощь от друзей. Ведь
каждое проявление дружелюбия, нуждаясь одинаково в прини¬
мающем его, как и в дающем, получает прекрасное завершение
от них обоих, и кто его не примет, тот как бы упускает мимо
цели превосходно направленный ему мяч. Но есть ли какая-либо
цель, которой и достигнуть было бы так отрадно и мимо кото¬
рой промахнуться так досадно, как достойный дружеского бла¬
годеяния человек? Ведь в других случаях не попавший в цель
терпит ущерб по своей собственной оплошности, а в этом случае
5*2

отклоняющий дружественное изъявление наносит обиду самой
дружбе, не достигающей цели, к которой она стремилась. Тебе я
уже рассказал о причинах, побудивших меня прибыть сюда, хо¬
чу и присутствующим сказать об этом, призывая их рассудить
нас с тобой. Когда в италийских городах пифагорейские власти
были свергнуты восставшими, в Метапонте килоновцы подожгли
помещение, где происходило собрание гетерии, и в пожаре по¬
гибли все находившиеся там, кроме Филолая и Лисида, которые
благодаря своей молодости и силе пробились сквозь огонь. Фн-
лолай бежал в Луканию и там встретился с друзьями, которые,
сплотившись против килоновцев, одержали верх над ними; где
находился Лисид, долго оставалось неизвестным, пока леонтинец
Горгий, возвратившись в Сицилию из поездки в Грецию, не со¬
общил в семействе Аркеса, что встретился с Лисидом в Фивах.
Аркес, побуждаемый дружескими чувствами, готов был немедлен¬
но отплыть за Лисидом в Грецию, но старческая немощь не поз¬
волила ему сделать это самому, и он распорядился, чтобы кто-
нибудь другой привез в Италию Лисида, а если его уже не будет
в живых, то хотя бы его останки. Наступившие войны и госу¬
дарственные перевороты воспрепятствовали друзьям исполнить
Это при жизни Лисида. Но когда демон Лисида с достоверностью
сообщил нам о его кончине, а от осведомленных людей мы узна¬
ли, какую щедрую поддержку и вспомоществование в старости
получил в вашем небогатом доме Лисид, как названый отец твоих
сыновей, и как он скончался, окруженный общим почитанием.
И вот меня, самого молодого, послали многие старшие, обладаю¬
щие богатством и желающие уделить из него тем, кто его не
имеет, что и для самих дающих будет величайшим удовлетворе¬
нием их дружеских чувств. Лисид же мирно покоится, погребен¬
ный вами, и для него отраднее прекрасной могилы помощь, ока¬
зываемая друзьям друзьями и близкими».
14.	Во время речи гостя отец прослезился, вспоминая Лиси¬
да, а Эпаминонд, взглянув на меня со своей мягкой улыбкой,
сказал: «Как же нам быть, Кафисий? Прогоним нашу нужду
богатством и успокоимся?» — «Никоим образом,— ответил я,—
не расправимся мы гак с нашей «наставницей строгой». Защити
же ее — тебе принадлежит слово». — «Всегда я боялся, дорогой
отец,— начал Эпаминонд,— что наш дом подвержен опасности
вторжения богатства с одной-единственной стороны: внешность
Кафисия требовала такой одежды, в которой он мог бы покра¬
17 Плутарх

соваться перед своими многочисленными поклонниками; да и для
успешных занятий в гимнасии, и для атлетических состязаний
важно было хорошее питание; но раз уж сам он не хочет пре¬
дать нашу наследственную закалку бедностью и, как он ни мо1
лод, щеголяет умеренностью и довольствуется тем, что у нас
есть, то какое же употребление нашли бы мы для богатства? Мо¬
жет быть, мы позолотим свое оружие и разукрасим щит пурпу¬
ром в сочетании с золотом, как это сделал афинянин Ни кий?
И купим тебе, отец, милетский плащ, а матери окаймленную пур¬
пуром тунику? Ведь не станем же мы растрачивать полученный
дар на чревоугодие, словно принимая у себя это богатство как
прихотливого гостя». — «Подальше от этого, сын мой,— сказал
отец,— пусть я никогда не увижу такой перемены нашего обра¬
за жизни». — «Но ведь не будем же мы сидеть дома, охраняя
свое богатство: получилось бы, что подарок не принес нам ни
пользы, ни удовольствия». — «Конечно». — «Вот недавно,— про¬
должал Зпаминонд,— многим показался грубым ответ, который
я дал фессалийскому военачальнику Иасону, приславшему нам
много золота с просьбой принять его в дар; я ответил, что он
оскорбляет меня, гражданина свободного и самостоятельного го¬
сударства, будучи сам сторонником единоличного правления и
пытаясь подкупить меня. Твою же готовность помочь нам, ми¬
лый гость, я принимаю и высоко ценю — она прекрасна и до¬
стойна философа,— но ты предлагаешь лекарство от несущест¬
вующей болезни. Если бы ты, узнав, что мы ведем воину, при¬
плыл с воинской помощью, но застал нас уже заключившими
мир, то не счел бы нужным оставить здесь эти военные средства
ненуждающимся в них; так ты явился союзником против бедно¬
сти в том предположении, что она нам докучает, в действитель¬
ности же она с нами в ладу, как добрая соседка: нам не нужны
деньги как оружие против нее, ничем нам не вредящей. Возве¬
сти же твоим соотечественникам, что они прекрасно пользуются
своим богатством, но прекрасно обходятся здесь и их друзья
своей бедностью. А за поддержку старости Лисида и за его по¬
гребение сам Лисид уже воздал нам должное, как многим дру¬
гим, так и тем, что научил нас не тяготиться бедностью».
15.	Сразу же откликнулся Феанор: «Но если и недостойно
благородного человека тяготиться бедностью, то не странно ли
бояться и избегать богатства?» — «Странно,— ответил Эпами-
нонд,— в том только случае, если кто-либо отрекается от него
5fi

не вследствие здравого рассуждения, а ради видимости и из не¬
коего чванства, или же от природной грубости». — «Но какое
рассуждение,— возразил тот,— может отвратить от приобрете¬
ния имущества честными и справедливыми средствами, дорогой
Эпаминонд? А лучше всего скажи мне (ведь ты как-никак про¬
явил себя в своем ответе более кротким с нами, чем с этим фес¬
салийцем), как ты думаешь — только ли принятие денег в по¬
дарок никогда не бывает правильным, а дарение может и быть
таковым, или же погрешают одинаково как дающие, так и при¬
нимающие такие подарки?» — «Никоим образом,— сказал Эпа¬
минонд,— как и всякое дарение и приобретение может быть и
предосудительным и благородным, так это я считаю справедли¬
вым и по отношению к дарению и принятию богатства». — «В
таком случае, не заслуживает ли одобрения тот, кто добро¬
вольно и с радостью отдает свой долг?» Эпаминонд изъявил со¬
гласие. «Но если кто что-либо отдает, заслуживая этим похва¬
лы, то не заслуживает ли похвалы и принимающий это? И воз¬
можно ли получение денег более справедливое, чем получение
от справедливо дающего?» — «Невозможно». — «Итак, Эпами¬
нонд, если из двух друзей один должен нечто дать, то другой
должен взять это; в битве можно и уклониться от хорошо на¬
правленного удара, но в дружеском благотворении несправедли¬
во избегать или отталкивать благородно дарящего: ведь если
бедность не тягостна, то и богатство, с другой стороны, не так
бесславно и предосудительно». — «Этого я не говорю,— сказал
Эпаминонд,— но возможен случай, когда отклонение дара, хотя
бы и предложенного в полном соответствии с требованиями чес¬
ти и совести, будет почетнее и благороднее, чем его принятие.
Рассудим вместе: есть много желаний, в том числе и прирож¬
денных, связанных с удовлетворением естественных телесных
потребностей, и таких, которые можно назвать пришлыми, ко¬
торые, возникнув из ложных мнений, но почерпнув силу в дур¬
ном воспитании и укрепившись временем и привычкой, часто
увлекают и обременяют душу более властно, чем необходимые.
Но постоянным упражнением многие позволили разуму умерить
даже врожденные страсти; а всю силу упражнения, дорогой
друг, надо направить против пришлых и излишних желаний,
искореняя их воздержанием, опирающимся на наставления ра¬
зума. Ведь если противодействие разумного начала преодолева¬
ет даже голод и жажду, то гораздо легче обуздать сребролюбие
17*
5/5

и тщеславие, воздерживаясь от удовлетворения их побуждений
и ставя им преграды до полного их уничтожения. Не.так .ли?»
Гость изъявил согласие, и Эпаминонд продолжал: «Но не усмат¬
риваешь ли ты некоторое различие между упражнением и тем,
для чего упражнение это предназначено? Подобно тому, как
делом атлетики можно считать победу в борьбе за венок, одержан¬
ную над противником, а упражнением — телесную подготовку к
Этому с помощью гимнастических занятий, так и в делах добле¬
сти: одно — это ее проявление, другое — это подготовка к ней.
Согласен ли ты с этим?» Гость ответил утвердительно.
«Тогда скажи о воздержании от постыдных и противоза¬
конных наслаждений, считаешь ли ты его упражнением или
самим делом и следствием упражнения?» — «Делом и следстви¬
ем упражнения». — «А упражнение в воздержанности не в том
ли состоит, что вы, возбудив у себя гимнастическими упражне¬
ниями волчий голод, долго любуетесь роскошно убранными сто¬
лами и изысканными яствами, а затем предоставляете восполь¬
зоваться этим пиршеством вашим рабам, а свои уже обуздан¬
ные желания удовлетворяете обычной незатейливой едой? Ибо
воздержание от доступных наслаждений служит душе упражне¬
нием для того, чтобы обходиться без недоступных». — «Совер¬
шенно верно»,— подтвердил гость. «Вот так же, дорогой друг,
справедливость служит защитным упражнением против корысто¬
любия и сребролюбия — и состоит не в том, чтобы не вламы¬
ваться по ночам к соседу, чтобы обокрасть его, и чтобы воз¬
держиваться от грабежей, и не тот упражняется в бескорыстии,
кто не продает за деньги родину и друзей (ведь в этих случаях
и закон и страх препятствует такому нарушению благопристой¬
ности); но вот кто часто добровольно отстраняется от справед¬
ливых и дозволенных законом выгод, тот упражнением приуча¬
ет себя оставаться всегда вдали от всякого несправедливого и
противозаконного приобретательства. Ведь невозможно, чтобы
остался невозмутимым среди возможных привлекательных, но
предосудительных наслаждений дух, не оказавший неоднократно
пренебрежение представившейся возможности вкусить дозволен¬
ное; и презреть всякое ненаказуемое дурное стяжательство не¬
легко тому, кто привык повиноваться наложенному извне запре¬
ту, но в ком осталось едва преодолимое внутреннее влечение ко
всякого рода выгоде, воспитанное вошедшим в обыкновение ис¬
пользованием каждого случая невозбраняемого обогащения.
516

А муж, обходящийся без любезной помощи друзей и без цар¬
ских подарков, отказывается и от случайных даров судьбы, ко¬
торые могли бы, пробуждая в нем сребролюбие, нарушить не¬
возмутимость его духа и заставить его уклониться в сторону от
справедливости: он в спокойствии пользуется своим достоянием,
руководимый стремлением к добру, находя в себе самом душев¬
ное величие и прекрасное согласие со своей совестью. Мы с
Кафисием, дорогой Симмий, поклонники таких людей и поэто¬
му просим гостя позволить нам в наших недостатках учиться
такой доблести».
16.	Симмий, который на протяжении этой речи моего брата
два или три раза одобрительно кивнул головой, сказал: «Да,
великий муж Эпаминонд, и заслуга в этом принадлежит присут¬
ствующему здесь Полимнию, который дал своим сыновьям са¬
мое лучшее философское образование. Но в спорнохм вопросе,
дорогой гость, вы сами разберитесь между собой; а будет ли
нам позволено узнать, поднимешь ли ты останки Лиси да из
могилы для перенесения в Италию или оставишь у нас, среди
добрых друзей, которые когда-нибудь лягут рядом с ним?» На
Это Феанор, улыбнувшись, ответил:	«Я думаю, Симмий, что
Лисиду хорошо здесь, и он, благодаря Эпаминонду, ни в чем не
нуждается. Есть у пифагорейцев некоторые особые погребаль¬
ные обряды, без совершения которых мы не считаем человека
встретившим блаженную кончину. Когда мы из снов узнали о
смерти Лисида (ибо есть признак, но которому можно разли¬
чить, принадлежит ли являющийся во сне образ живому или
мертвому), у многих возникло опасение, что Лисид на чужби¬
не не встретил надлежащей заботы и что его прах надо перене¬
сти, чтобы на родине он получил то, что предписывает обряд.
С этой целью я сюда и прибыл. Местные жители проводили
меня к .месту погребения, и я уже вчера вечером совершил воз¬
лияние, призывая душу Лисида низойти и возвестить, как над¬
лежит далее действовать. На протяжении ночи я ничего не уви¬
дел, но показалось мне, что я слышу голос, который велит мне
не двигать то, что движенью не подлежит, ибо тело Лисида
уже нашло благочестивую дружескую заботу, а душа уже под¬
верглась посмертному суду и послана к другому рождению и
другому демону. И действительно, встретившись утром с Эпамн-
нондом и узнав от него, как он похоронил Лисида, я убедился,
что он получил от Лисида достаточное наставление, вплоть до
517

самого таинства, и был руководим в жизни тем же демоном,
что и Лисидх— если я вправе, наблюдая плавание, прийти к
заключению о кормчем. Ибо бесчисленны пути человеческой
жизни, но немногочисленны те, по которым людей ведут демо¬
ны». Сказав это, Феанор поглядел на Зпаминонда, как бы сно¬
ва изучая черты и выражение его лица.
17.	В это время пришел врач и стал сменять повязку у Сим-
мия, а вслед за тем вошел Филлид в сопровождении Гиппосфе-
нида. Подозвав меня, Харона и Феокрита, он отвел нас в даль¬
ний угол перистиля с видом крайнего смущения. Когда я спро¬
сил: «Уж не случилось ли что-нибудь, дорогой Филлид?», он от¬
ветил: «Со мной ничего, Кафисий, но я и предвидел слабость
Гиппосфенида, и предупреждал вас о ней, прося не приобщать
его к нашему делу». Мы сильно встревожились, но Гиппосфенид
сказал: «Ради богов, Филлид, не говори так. Не подменяй ре¬
шимость торопливостью и не опрокидывай дело города, близкое
всем нам, а предоставь изгнанникам, раз уж так указано судь¬
бой, беспрепятственно вернуться на родину». Тут Филлид вос¬
кликнул с раздражением: «Скажи мне, Гиппосфенид, сколько у
нас, по-твоему, участников, посвященных в заговор?» — «Мне
известно,— ответил тот,— не менее тридцати человек». — «Как
же это ты единолично отменил решение такого множества лю¬
дей, послав к изгнанникам, уже находившимся в пути, конного
вестника с распоряжением повернуть обратно и не предприни¬
мать ничего в этот день, тогда как сами случайные обстоятель¬
ства благоприятствовали возвращению». При этих словах Фил-
лида мы все сильно встревожились, а Харон, устремив на Гип¬
посфенида суровый взгляд, воскликнул: «Что же это ты, негод¬
ный человек, сделал с нами?»—«Ничего страшного,— спокой¬
но ответил тот,— потрудись только, снизив свой грозный голос,
вникнуть в соображения своего ровесника, так же, как и ты,
отмеченного сединой. Если мы решили показать согражданам
отважное презрение к опасности и воодушевление, не щадящее
собственной жизни, то и сегодня остается достаточно времени,
чтобы, не дожидаясь вечера, обнажив мечи, выступить против
тиранов: будем убивать, будем умирать, будем жертвовать со¬
бой. Но все это не так трудно и сделать и претерпеть, а труд¬
но освободить Фивы от такой вражеской вооруженной осады и
изгнать спартанский гарнизон ценой двух-трех убитых. Да и
Филлид не заготовил столько вина для попойки, чтобы напоить
5J8

допьяна полторы тысячи человек охраны Архея. А если даже
нам удастся устранить его, то останутся бдительными ночными
сторожами Гермиппид и Аркес. Что же нам торопиться звать
своих друзей и близких на верную гибель? Ведь само задуман¬
ное возвращение уже не тайна для врагов. Иначе зачем фес-
пийцам уже третьего дня было дано распоряжение быть в бое¬
вой готовности и ожидать приказа спартанских военачальников?
Мне известно также, что Амфифея собираются сегодня же осу¬
дить, чтобы расправиться с ним, когда вернется Архий. Разве
Это не говорит ясно о том, что наши планы раскрыты? Не луч¬
ше ли нам выждать некоторое время хотя бы настолько, чтобы
умилостивить богов? Ведь вещатели, принося быка в жертву
Деметрс, усмотрели в жертвенном пламени знаки великого смя¬
тения и опасностей, угрожающих городу. И вот что требует от
тебя, Харон, величайшей осторожности. Вчера, возвращаясь со
мной из деревни, Гипатодор, сын Эрианфа, хороший человек и
мне близко знакомый, но не посвященный в наши дела, сказал
мне: «Есть у тебя, Гиппосфенид, товарищ Харон. Я с ним не¬
знаком, но ты, если найдешь уместным, посоветуй ему остере¬
гаться опасности, которой угрожает ему привидевшийся мне
минувшей ночью странный и зловещий сон. Снилось мне, будто
его дом рожает, а сам он с друзьями стоят вокруг и возносят
моления. Дом издает нечленораздельные звуки, будто мычание,
наконец из его внутренности вырывается страшный огонь, охва¬
тывающий большую часть города, а крепость Кадмея окутыва¬
ется дымом, сквозь который огонь не пробивается». Таково бы¬
ло, дорогой Харон, сновидение, о котором поведал мне этот
человек, я и тогда испугался, и еще больше, когда услышал
сегодня, что изгнанники должны остановиться в твоем доме:
боюсь, как бы мы не навлекли на самих себя больших бедствий,
не причинив врагам сколько-нибудь значительного ущерба, а
разве только приведя их в смятение. Ибо город в моем толкова¬
нии означает нас, а Кадмея — врагов, во власти которых она на¬
ходится».
18.	Подхватив последние слова и упреждая Харона, который
хотел что-то ответить Гиипосфениду, Феокрит воскликнул: «Да
мне ничто до сих пор не внушало такой решимости в нашем де¬
ле, как это сновидение, хотя я и совершал прекрасные жертво¬
приношения ради дела изгнанников. Ведь яркий свет, обнявший
$19

весь город, возник в дружественном доме, а обиталище врагов
было омрачено дымом, никогда не приносящим ничего лучшего,
чем слезы и смятение. Невнятные голоса, раздававшиеся с нашей
стороны, означают глухой ропот подозрений и осуждения, кото¬
рый не воспрепятствует нашему замыслу осуществиться с успехом.
А то, что жертвенные предзнаменования были не благоприятны,
вполне естественно — ведь и начальствование и жертва принад¬
лежит не народу, а тем, в чьих руках власть». Не успел Фео¬
крит договорить, как я обратился к Гиппосфениду: «Кого ты
послал к изгнанникам? Если он еще недалеко, то можно его до¬
гнать». Но Гиппосфенид ответил: «Сказать по правде, дорогой
Кафисий, я не знаю, удастся ли тебе догнать человека, у которо¬
го самый быстрый конь во всем городе; вы его знаете, это на¬
чальник конюшни Мелона, и через Мелона он с самого начала
осведомлен о нашем замысле». Взглянув на него, я спросил: «Не
Хлидон ли это, победитель на прошлогодних скаковых состяза¬
ниях на празднике Геракла?» — «Он самый»,— подтвердил Гип¬
посфенид. «А кто это,— спросил я,— уже столько времени стоит
там у входа и смотрит на нас?» Гиппосфенид обернулся: «Кля¬
нусь Гераклом, это Хлидон! Боги, уж не случилась ли какая
беда?» А тот, заметив, что мы обратили на него внимание, нере¬
шительно приближался. Когда Гиппосфенид кивнул ему и пред¬
ложил говорить не стесняясь, так как все присутствующие — лю¬
ди, посвященные в дело, Хлидон сказал: «Я и сам хорошо знаю
Этот дом и, не застав тебя ни дома, ни на рынке, решил напра¬
виться сюда, чтобы немедленно рассказать без утайки обо всем
происшедшем. Исполняя твое распоряжение со всей поспеш¬
ностью отправиться навстречу возвращающимся, я пошел домой,
чтобы оседлать коня. Но тут у меня не оказалось под рукой кон¬
ской узды. Жена долго возилась в кладовой, делая вид, что ищет
ее среди вороха вещей; и наконец, достаточно, испытав мое терг
пение, призналась, что накануне одолжила узду одному соседу
по просьбе его жены. Когда же я в негодовании стал упрекать
ее, она прибегла к отвратительному злоречию, призывая невзгоды
и на мое отправление, и на возвращение,— да обратят это Зе®с
и боги против нее самой. Наконец в гневе я не удержался и от
побоев, сбежались соседи и соседки, все это безобразие с обеих
сторон совершенно подавило меня, и я едва собрался с духом
прийти к вам, чтобы просить отправить с этим поручением кого-
нибудь другого — мне так дурно, что я выполнить его не в со¬
520

стоянии». (19.) В нашем настроении произошел внезапный пере¬
лом. Вот только совсем недавно мы сокрушались по поводу пре¬
пятствий, возникавших для нашего дела, а теперь, наоборот, ост¬
рота положения и недостаток времени, исключавший всякую от¬
срочку, повергали нас в тревогу и страх. Однако я пожал руку Гип-
иосфениду и постарался внушить ему бодрость, говоря, что и
сами боги призывают нас действовать.
После этого Филлид удалился, чтобы позаботиться о приеме
и сразу же вовлечь Архия в попойку, а Харон — чтобы подгото¬
вить все необходимое для встречи возвращающихся изгнанников.
Мы же с Феокритом вновь присоединились к Симмию, чтобы ис¬
пользовать возможность еще поговорить с Эиаминондом.
20.	Те продолжали углубленное исследование важного вопро¬
са, поднятого Галаксидором и Фидолаем,— какова сущность и
сила так называемого демона Сократа. Что ответил Симмий на
речь Галаксидора, мы не слышали. Но нам он сказал, что как-то
сам спросил об этом Сократа, но, не получив никакого ответа,
больше не допытывался. Однако ему часто доводилось быть сви¬
детелем того, что Сократ людей, говоривших о том, что им было
явлено божественное видение, признавал обманщиками* а к тем,
кто говорил об услышанном ими некоем голосе, относился с ува¬
жением и внимательно их расспрашивал. Это наблюдение побуж¬
дало нас при обсуждении между собой занимавшего нас вопроса
подозревать, что демон Сократа был не видением, а ощущением
какого-то голоса или созерцанием какой-то речи, постигаемой
необычным образом, подобно тому как во сне нет звука, но у
человека возникают умственные представления каких-то слов, и
он думает, что слышит говорящих. Но иные люди и во сне, когда
тело находится в полном спокойствии, ощущают такое восприя¬
тие сильнее, чем слушая действительную речь, а иногда и наяву
душа едва доступна высшему восприятию, отягченная бременем
страстей и потребностей, уводящих ум от сосредоточения на яв¬
ленном. У Сократа же ум был чист и не отягчен страстями, он
лишь в ничтожной степени в силу необходимости вступал в
соприкосновение с телом. Поэтому в нем сохранялась тонкая чув¬
ствительность ко внешнему воздействию, и таким воздействием
был для него, как можно предположить, не звук, а некий смысл,
передаваемый демоном без посредства голоса, соприкасающийся
с разумением воспринимающего как само обозначаемое. Ведь
когда мы разговариваем друг с другом, то голос подобен удару*
521

через уши насильственно внедряющему в душу слова; но разум
более сильного существа ведет одаренную душу, не нуждающую¬
ся в таком ударе, соприкасаясь с ней самим мыслимым, и она
отвечает ему, раскрытому и сочувствующему, своими устремле¬
ниями, не возмущаемыми противоборством страстей, но покорны¬
ми н уступчивыми, как бы повинующимися ослабленной узде.
И не следует удивляться этому, видя повороты тяжелых кораб¬
лей под воздействием малого кормила или движение гончарного
круга, которому сообщается равномерное вращение легким каса¬
нием оконечностей пальцев: предметы неодушевленные, но глад¬
кие и подвижные по своему устройству, покорствуют движителю
при каждом его толчке; а душа человека, напряженная бесчис¬
ленными устремлениями, как натянутыми струнами, гораздо по¬
движнее любого вещественного орудия. Поэтому она чрезвычайно
расположена к тому, чтобы под воздействием умственного при¬
косновения получить в своем движении уклон в сторону заду¬
манного. Ведь именно здесь, в мыслящей части души, начала
страстей и устремлений, которые, вовлекаемые в ее движение,
когда она поколеблена, уводят за собой и самого человека. От¬
сюда легко понять, какую силу имеет мыслительная часть: кости
бесчувственны, жилы и мышцы наполнены жидкостью и вся мас¬
са составленного из этих частей тела лежит в покое, но как
только в душе возникнет мысль и порыв к движению, тело про¬
будится и, напрягаясь во всех своих частях, словно окрыленное,
несется к действию. И нет причин полагать, что трудно или
невозможно постигнуть способ, каким мыслящая душа увлекает
за своим порывом телесный груз. Подобно тому как мысль, даже
и не облеченная в звук, возбуждает движение, так с полной убе¬
дительностью, как мне кажется, могли бы мы предположить, что
ум следует водительству более высокого ума и душа — более
божественной души, воздействующих на них извне тем сопри¬
касанием, какое имеет слово со словом или свет со своим от¬
блеском. В сущности мы воспринимаем мысли друг друга через по¬
средство голоса и слов, как бы на ощупь в темноте: а мысли демо¬
нов сияют своим светом тому, кто может видеть и не пуждаетеяв
речах и именах, пользуясь которыми как символами в своем вза¬
имном общении люди видят образы и подобия мыслей, но самих
мыслей не познают — за исключением тех людей, которым при¬
сущ какой-то особый, божественный, как сказано, свет. Если кто
отнесется к этому с недоверием, то может почерпнуть некоторое
522

дополнительное подтверждение в том, что происходит при звуча¬
нии речи: воздух, оформленный в виде членораздельных звуков и
превратившийся полностью в звучащие слова, доносит до души
слушающего некую мысль. Что же удивительного, если воздух
при своей восприимчивости, изменяясь сообразно с мыслями бо¬
гов, отпечатывает эти мысли для выдающихся и божественных
людей? Подобно тому как удары ведущих подземные работы, до¬
носясь из глубины, улавливаются медными щитами в форме отго¬
лоска, а помимо этого затухают незамеченными, так речи демо¬
нов, разносясь повсюду, встречают отголосок только у людей со
спокойным нравом и чистой душой; таких мы называем святыми
и праведниками. Простой же народ думает, что божества веща¬
ют людям только в сновидениях, если же это происходит с бодр¬
ствующими и находящимися в полном сознании, то это считают
странным и невероятным: подобно тому как если бы кто счи¬
тал, что музыкант, играющий на дурно настроенной лире, не
сможет вовсе и прикоснуться к ней, когда она будет настроена
правильно, эти люди не видят истинной причины кажущейся
странности; заключается же она в их собственной настроенности
и смятенности, от которой был свободен наш товарищ Сократ,
как свидетельствует оракул, полученный его отцом, когда Сократ
был еще ребенком; он гласил: предоставить мальчику делать все,
что ему вздумается, ни в чем не насиловать и не ограничивать
его наклонностей и молиться за него ЗевсУ Покровителю и Му¬
зам, а в остальном не беспокоиться о Сократе, ибо он в себе
самом содержит лучшего руководителя жизни, чем тысячи учи¬
телей и воспитателей.
21.	«Так думали мы, Фидолай, и при жизни Сократа и про¬
должаем думать теперь о его демоне, пренебрегая мнением тех,
кто говорит о голосах, чиханиях и тому подобном. А о тех мыс¬
лях, которые развивал нам по этому поводу Тимарх из Херонеи,
скорее мифах, чем рассуждениях, лучше, полагаю я, умолчать».—
«Никоим образом,— возразил Феокрит,— расскажи нам и это:
ведь и миф, если и не вполне ясно, все же каким-то образом со¬
прикасается с истиной. Но прежде всего скажи, кто был этот
Тимарх: ведь я его не знаю». — «Понятно, Феокрит,— сказал
Симмий,— он скончался совсем молодым. Перед смертью он по¬
просил Сократа похоронить его рядом с его другом и ровесником
Лампроклом, умершим за несколько дней до того сыном Сокра¬
та. Так вот, Тимарх, юноша одаренный и недавно приобщившийся
523

к философии, пожелал узнать, какую силу скрывает в себе демон
Сократа. Не сообщая об этом никому, кроме меня п Кебета, он
опустился в пещеру Трофония, совершив все установленные в
Этом святилище обряды. Две ночи и один день он провел под
землей. Многие считали его уже погибшим и близкие оплакивали
его, но вот он утром вернулся очень радостный. Поклонившись
богу и едва пробившись сквозь окружившую его толпу любопыт¬
ствующих, он рассказал нам много такого, что вызывает удивле¬
ние не только у зрителя, но и у слушателя. (22.) Опустившись
в подземелье, он оказался, так рассказывал он, сначала в полном
мраке. Произнеся молитву, он долго лежал без ясного сознания,
бодрствует ли он или сон видит: ему показалось, что на его го¬
лову обрушился шумный удар, черепные швы разошлись и дали
выход душе. Когда она, вознесясь, радостно смешивалась с про¬
зрачным и чистым воздухом, ему сначала казалось, что она от¬
дыхает после долгого напряженного стеснения, увеличиваясь в
размере, подобно наполняющемуся ветром парусу; затем послы¬
шался ему невнятный шум чего-то пролетающего над головой, а
вслед за тем и приятный голос. Оглянувшись вокруг, он нигде не
увидел земли, а только острова, сияющие мягким светом и пере¬
ливающиеся разными красками наподобие закаливаемой стали.
Число их казалось бесконечным, а величина огромной, но не оди¬
наковой, очертания же у всех были округлые. Слышалось, как
на их круговое движение эфир отзывается мелодическим звуча¬
нием: благозвучие этого голоса, возникающего изо всех отдель¬
ных звучаний, соответствовало плавности порождающего их дви¬
жения. Посредине же между ними простиралось море или озеро;
которое светилось красками, переливавшимися сквозь прозрачное
сияние. Некоторые из островов перемещались по поверхности-,
имея самостоятельное движение, но большинство из них плыли,
увлекаемые общим круговым течением воды. Глубина же моря
была кое-где значительная, особенно в южном направлении, а
кое-где виднелись мели и броды. Во многих местах вода выходи¬
ла из берегов и отступала обратно, но большого прилива нигде не
было. Цвет воды местами был чистый морской, местами же за¬
мутненный, напоминавший болото. Кружась вместе с течением,
острова не возвращались на прежнее место, а шли параллельно,
несколько отклоняясь, так что при каждом обороте описывали
спираль. Море, заключенное между островов, составляло немно¬
го меньше восьмой части целого — так казалось Тимарху; и было
524

у него два устья, из которых било пламя навстречу водным токам,
так что синева на большом пространстве бурлила и пенилась. Все
Это ему было радостно созерцать. Обратив же взгляд вниз, он
увидел огромное круглое зияние, как бы полость разрезанного
шара, устрашающе глубокое и полное мрака, но не спокойного, а
эолнуемого и готового выплеснуться. Оттуда слышались стена¬
ния и вой тысяч живых существ, плач детей, перемежающиеся
жалобы мужчин и женщин, разнообразные невнятно доносившие¬
ся из глубины шумы, и все это его поразило немалым страхом.
По прошествии некоторого времени кто-то невидимый обратился
к нему со словами: «О Тимарх, о чем ты хочешь спросить?» Он
ответил: «Обо всем, разве не вое удивительно?» — «Но от зем¬
ных дел,—возразил тот же.голос,— мы далеки, это область дру¬
гих богов; а удел Персефоны, к которому мы причастны, один
из тех четырех, которые обтекает Стикс, тебе, если хочешь, поз¬
волено рассмотреть». Когда же он спросил, что это Стикс, то
получил ответ: «Это путь в область Аида, он в своем обходе ка¬
сается и света и отграничивает последнюю часть целого от
остального. Есть четыре начала всего: первое — жизни, второе —
движения, третье — рождения, последнее — гибели. Связывает же
первое со вторым Монада соответственно невидимому, второе с
третьим — Разум соответственно солнцу, третье с четвертым —
Природа соответственно с луной. На каждом соединении восседа¬
ет как его хранительница дочь Ананки Мойра: на первом Атропа,
на втором — К л ото и на обращенном к луне — Лахеса, от кото¬
рой зависит жизненный путь всякого рождения. Все прочие ост¬
рова несут богов, луна же, несущая земных демонов, избегает
Стикса, несколько возвышаясь над ним, но настигается при каж¬
дой сто семьдесят седьмой мере. И когда приближается Стикс,
души в страхе подъемлют стенание, ибо многие из них похища¬
ет Аид, стоит им только поскользнуться. Прочие же подплывают
снизу к луне, которая уносит их вверх, если им выпал срок
окончания рождений; но тем, которые не очистились от скверны,
она не дает приблизиться, устрашая их сверкающими молниями
и грозным мычанием, так что они, горько жалуясь на свою
участь, несутся снова вниз для другого рождения, как ты и ви¬
дишь».— «Но я вижу только множество звезд,— сказал Тимарх,—
которые колеблются вокруг зияющей пропасти и одни в ней то¬
нут, другие оттуда выскакивают». — «Не понимаешь ты,— вещал
ролос,— что видишь самих демонов. Вот как это обстоит. Всякая
525

душа причастна к разуму, и нет ни одной неразумной и бессмыс¬
ленной, но та часть ее, которая смешается с плотью и страстя¬
ми, изменяясь под воздействием наслаждений и страданий, утра¬
чивает разумное. Но смешение с плотью не у всех душ одинако¬
во: одни полностью погружаются в тело и, придя в смятение до
самой глубины, всю жизнь терзаемы страстями; иные же, частич¬
но смешавшись, самую чистую часть оставляют вне смешения;
она не дает себя увлечь, а как бы плавает сверху, только касаясь
головы человека, и руководит жизнью души, поскольку та ей
повинуется, не подчиняясь страстям. И вот часть, погруженная
в тело и содержащаяся в нем, носит название души, а часть, со¬
храненную от порчи, люди называют умом и считают, что он на¬
ходится у них внутри, как будто бы то, что отражено в зеркале,
действительно там существовало; но те, что понимают правильнее,
говорят о демоне, находящемся вне человека. Узнай, Тимарх,—
слышалось ему далее,— что звезды, которые кажутся угасающи¬
ми,— это души, полностью погружающиеся в тело, а те, которые
вновь загораются, показываясь снизу и как бы сбрасывая какое-
то загрязнение мрака и тумана,— это души, выплывающие из тел
после смерти; а те, которые витают выше,— это демоны умудрен¬
ных людей. Попытайся же рассмотреть связь, соединяющую каж¬
дого с его душой». Услыхав это, он внимательно вгляделся в
колеблющиеся, одни слабее, другие сильнее, звезды, напоминав¬
шие в своем движении те пробки, которые, плавая на поверхно¬
сти моря, показывают расположение рыболовных сетей; иные же
уподоблялись веретенам с неправильно намотанной пряжей, ко¬
торые не могут сохранить прямолинейное направление, а откло¬
няются от оси вращения туда и сюда. Голос же объяснил: «Звез¬
ды, имеющие прямое и упорядоченное движение, принадлежат
душам, хорошо воспринявшим воспитание и образование, у кото¬
рых и неразумная часть свободна от чрезмерной грубости и ди¬
кости; а те, которые смятенно отклоняются то вверх, то вниз,
словно стараясь освободиться от связывающих их пут, борются
со строптивым и не поддающимся воспитанию нравом и то одоле¬
вают его и направляют в здоровую сторону, то склоняются под
бременем страстей и впадают в порочность, но снова восстают и
продолжают борьбу. Ибо связь с разумом подобно узде, направ¬
ляющей неразумную часть, вызывает в ней раскаяние в совер¬
шенных проступках и стыд за противонравственные и неумерен¬
ные наслаждения:	обузданная	присутствующим в ней самой
526

властвующим началом, душа испытывает боль, пока она не ста¬
нет послушной и не будет без боли и ударов воспринимать каждый
знак подобно прирученному зверю. Такие души лишь медленно
и с трудом обращаются к должному состоянию. А от тех душ,
которые от самого рождения охотно покорствуют своему демону,
происходит род боговдохновенных и прорицателей. Ты, конечно,
слыхал о Гермодоре из Клазомен, душа которого совсем покида¬
ла тело и посещала как ночью, так и днем много различных
мест, а затем возвращалась, многое повидав и многого наслушав¬
шись, пока жена не выдала его тайну и враги, захватив бездуш¬
ное тело Гермодора, не сожгли его вместе с домом. Но это
неверно: душа его не выступала из тела, а, ослабляя свою связь
с демоном, предоставляла ему свободный выход и странствование,
так что он мог ей поведать обо всем виденном и слышанном.
Уничтожившие же тело покоившегося Гермодора несут наказание
в Тартаре еще и поныне. Все это,— продолжал голос,— ты узна¬
ешь точнее, о юноша, через три месяца. Теперь же удались».
Когда голос умолк, Тимарх захотел обернуться, чтобы уви¬
деть, кто был говоривший, но тут он снова почувствовал сильную
боль, как будто его голову крепко сдавили, и он на краткое вре¬
мя потерял сознание того, что с ним происходит, а затем, очнув¬
шись, увидел себя лежащим в пещере Трофония недалеко от вхо¬
да— там же, где он ранее лег. (23.) Таков рассказ Тимарха.
Вернувшись в Афины, он на третий- месяц, как предсказал ему
явленный голос, скончался. Когда мы рассказали об этом удиви¬
тельном случае Сократу, он упрекнул нас, что мы не сделали
Это ранее, еще при жизни Тимарха: он хотел бы услышать все
от него самого и расспросить его подробнее.
Вот тебе, дорогой Феокрит, вместе с рассуждением и миф. Но
не думаешь ли ты, что нам следует приобщить к нему и нашего
гостя? Ведь предмет исследования как нельзя более близок бого¬
вдохновенным мужам». — «А что же,— отозвался тот,— Эпами*
нонд не выскажет нам свое мнение? Ведь он отправляется от тех
самых начал, что и мы». Тут наш отец с улыбкой заметил: «Та¬
кой уж у него характер, дорогой гость: он молчалив и сдержан
в речах, но готов без конца учиться и слушать. Спинтар из Та-
рента, близко знающий его по давней дружбе, говорит, что нико¬
гда на своем веку не встречал человека с большими знаниями и
столь неразговорчивого. Так что ты сам изложи нам, что ты ду¬
маешь о сказанном».
527

24.	«Думаю,— сказал Феанор,— что рассказ Тимарха заслу¬
живает быть посвященным богу как священный и неприкосновен¬
ный. Меня удивит, если кто отнесется с недоверием к тому, что
передает о нем Симмий: странно, допуская существование свя^
щенных лебедей, драконов, собак и лошадей, отрицать возмож¬
ность людей божественных и боголюбивых, считая в то же время
бога не птицелюбцем, а человеколюбцем. Подобно тому как лю¬
битель лошадей не всем своим лошадям уделяет равную заботу,
но, выбрав среди них лучшую, упражняет, и кормит, и опекает
особо, так и существа, стоящие выше нас, отмечают из множест¬
ва людей лучших и удостаивают их особого усиленного руководи¬
тельства, направляя их не уздой и поводами, а знаниями, воспри¬
нимаемыми разумом. Для большинства эти знаки вовсе невнятны:
ведь и большинство собак не понимает охотничьих знаков, и
большинство лошадей — наездничьих, а обученные, услыхав зна¬
комый свист или прищелкивание, сразу же выполняют приказ,
заключенный в этом знаке. Различие, о котором мы говорим,
знает, по-видимому, и Гомер: одних прорицателей он называет
птицегадателями и жрецами, о других же говорит, что они пред¬
сказывают будущее, слыша и понимая голоса беседующих богов:
Сын Приамов, Гелен прорицатель, почувствовал духом
Оный совет, обоим божествам совещавшим приятный,
и
Слышал я голос такой небожителей вечно живущих.
Подобно тому как о намерениях и распоряжениях царей и воена¬
чальников далекие от власти люди узнают через объявления гла¬
шатаев, огненные сигналы и звуки труб, а своим приближенным
и доверенным они сообщают об этом сами, так и божество лишь
изредка и с немногими вступает в непосредственное общение, а
остальному множеству подает знаки, на которых основана так
называемая мантика. Боги украшают жизнь только немногих лю¬
дей, тех, кого они пожелают сделать поистине блаженными и
сопричастными божественности; а их души, освобожденные от
рождения и не связанные с телом, как бы обретшие полную сво¬
боду, становятся демонами — хранителями людей, как говорит
Гесиод. Атлеты, по старости прекратившие свои упражнения, не
утрачивают духа соревнования и любви к телесным состязаниям,
они рады видеть других участвующих в борьбе, поощряют их со¬
528

чувственными возгласами и как бы бегут рядом с ними; так и
те, которые,, выйдя из жизненных состязаний по своей душевной
высоте, стали демонами, не совершенно презирают земные дела,
речи и стремления, но в своей благосклонности к тем, кто наг
правляется к одной с ними цели, соревнуют им, воодушевляют и
ободряют их, когда видят их уже близкими к осуществлению на¬
дежды и почти касающимися меты. Не всем людям сопутствует
помощь демона. Когда пловцы находятся еще вдали в море, то
находящиеся на берегу только молча следят за ними, но когда
те приблизились, то подбегают, входят в воду, протягивают им
руки, подбодряют их голосом. Так же действует и божество: пока
мы погружены в деятельность и переходим из одного тела в дру¬
гое, словно из повозки в повозку, оно предоставляет нам вести
необходимую борьбу, пытаясь сохранить себя собственными сила¬
ми и достигнуть гавани. И если душа, беспорочно и безотказно
пройдя в тысячах воплощений длительную борьбу, по истечении
периода возгорится честолюбивым стремлением вверх, то божест¬
во не возбраняет демону помочь ей и отпускает тяготеющего к
Э.тому демона; тяготеет же этот к спасению одной, тот ^ другой;
и душа либо соглашается с ним при встрече и находит свое спа¬
сение, либо не соглашается, и тогда демон оставляет ее в небла¬
гополучии».
25.	Когда Феанор закончил свою речь, Зпаминонд, обернув¬
шись ко мне, сказал: «Тебе, Кафисий, подошло время отправить¬
ся в гимнасий, чтобы не заставлять товарищей ждать тебя. А мы
позаботимся о Феаноре, когда придется завершить наше собесе¬
дование». —* «Это так,— ответил я,— но вот Феокрит, кажется,
хочет кое о чем переговорить с тобой вместе со мной и Галакси-
дором». — «В добрый час, прошу его»,— сказал Эиаминонд л,
поднявшись, проводил нас в угол портика. Мы окружили его и
стали уговаривать принять участие в нашем деле. Он ответил, что
вполне осведомлен о дне возвращения изгнанников и договорился
с Горгидом и друзьями быть наготове к этому дню; но он никогда
не согласится убить без суда кого бы то ни было из граждан
без крайней к тому необходимости, тем более что для Фив важ¬
но, чтобы были люди, не причастные к происшедшему, советы
которых могут встретить больше доверия со стороны народа как
направленные к общей пользе. Мы с этим согласились, и он вер¬
нулся к Симмию и другим, а мы ушли в гимнасий, где встрети¬
лись с друзьями. Выбрав каждый себе противника, мы во время
529

самой борьбы успели обменяться соображениями, относящимися
к нашему делу. Видели мы также Архия и Филиппа с их сообщ¬
никами — все они, закончив гимнастические упражнения, направо
лялись на обед; Филлид, опасаясь, как бы тираны еще до обеда
не успели казнить Амфифея, сразу же после проводов Лисанори-
да, пожав руку Архию, подал ему надежду, что на пиршестве
будет присутствовать женщина, близости которой он добивался,
и тем побудил его предаться беспутству вместе со своими все¬
гдашними собутыльниками.
26.	Было уже поздно и поднявшийся ветер принес сильное
похолодание, поэтому на улицах было безлюдно. Мы встретили
и проводили Дамоклида, Пелопида и Феопомпа, другие — других;
при переходе через Киферон они рассеялись, и наступившая не¬
погода позволила всем закутать липа, так что они без опаски шли
по городу. Некоторым у самых городских ворот блеснула справа
молния без грома, и это было воспринято как доброе знамение,
сулящее сохранность, славу и блистательный успех в начатом де¬
ле. (27). Когда мы все в числе сорока восьми человек собрались
(в доме Харона), а Феокрит в отдельном помещении уже совер¬
шал жертву, раздался сильный стук в дверь, и появился раб с
сообщением, что в ворота стучатся двое посланцев Архия, настоя¬
тельно требуя открыть им и негодуя на промедление. Встрево¬
женный Харон распорядился тотчас же впустить их и сам вышел
навстречу, с венком на голове, как будто его застали во время
пиршества после жертвоприношения. На его вопрос, чего от него
требуют, один из посланцев ответил: «Архий и Филипп послали
нас передать тебе приказание немедля явиться к ним». Когда же
он спросил, не вызвана ли такая спешка чем-либо чрезвычайным,
то ему ответили: «Мы ничего об этом не знаем. Что же передать
от тебя?»—«Клянусь Зевсом,— сказал Харон,— я только отложу
венок и надену гиматий и пойду вслед за вами: ведь если мы бу¬
дем идти вместе, то люди встревожатся, думая, что я аресто¬
ван».— «Хорошо,— был ответ,— ведь и мы должны еще передать
приказ правителей пригородным караулам». С этим они ушли, а
нас, когда Харон, вернувшись, рассказал обо всем, охватил страх
при мысли, что наш заговор раскрыт. Многие думали, что Гиппо-
сфенид, после того как не удалась его попытка задержать воз¬
вращение изгнанников и наступил решающий момент, из трусо¬
сти выдал наш план и встретил доверие у правителей. И дейст¬
вительно, он не пришел в дом Харона, как другие, да и вообще
530

казался от природы малодушным и непостоянным. Но как бы то
ни было, все мы решили, что Харону надлежит явиться, пови¬
нуясь приказу властителей. Тогда Харон призвал своего сына,
прекраснейшего из всех фиванских юношей, дорогой Архидам,
усерднейшего в гимнастических упражнениях, пятнадцатилетнего,
но выделяющегося ростом и силой среди своих сверстников, и
сказал: «Вот, друзья, как вы знаете, мой единственный, горячо
любимый сын. Передаю его всем вам с таким зароком перед ли¬
цом богов и демонов: если я окажусь нечестным по отношению
к вам, то убейте его безо всякой пощады. В остальном же, до¬
рогие друзья, будьте стойки в нашей борьбе, не допустите, чтобы
презренные враги предали ваши тела бесславному истреблению,
но сохраните для родины непобежденными до конца ваши души».
Мы преклонились пред благородным и доблестным образом мыс¬
лей Харона, но с негодованием отвергли предположение о нашем
недоверии и распорядились увести юношу. «Да и вообще,— ска¬
зал Пелопид,— мы думаем, что ты неправильно рассудил, доро¬
гой Харон, не отослав сына куда-нибудь в другой дом: зачем
подвергать его опасности быть захваченным вместе с нами? Хотя
бы сейчас отправь его куда-нибудь, чтобы у нас остался, если мы
потерпим неудачу, благородный мститель против тиранов». —
«Никоим образом,— отвечал Харон,— и он останется здесь и бу¬
дет разделять с вами все опасности: ведь не годится и ему от¬
ступать перед врагами. Будь доблестнее своего возраста, сын мой,
приобщись к отважной борьбе честных граждан за свободу и
справедливость. Мы надремся на лучшее и верим, что боги по¬
кровительственно взирают на нашу борьбу за правое дело».
28. Слезы выступили у многих из пас, дорогой Архидам, при
Этих словах Харона, сам же он, твердый и спокойный, поручив
своего сына Пелопиду, направился к выходу, пожимая руку каж¬
дому из нас со словами одобрения. Еще больше восхитился бы
ты спокойствием и пренебрежением к опасности, которые проя¬
вил сын Харона: как некий Неоитолем, он не оробел и не изме¬
нился в лице, а извлек из ножен меч Пелопида и внимательно его
рассматривал. В это время к нам в дом Харона пришел один из
наших друзей Кефисодор, сын Диогейтона, вооруженный мечом
и с железным панцирем под одеждой. Узнав от нас, что Харон
был вызван Архием, он упрекнул нас в медлительности и настоя¬
тельно советовал сейчас же направиться в известные нам дома —
так мы застигнем противников врасплох; а если они, предупреж¬
531

денные о заговоре, уже успели выступить против нас, то' выгод¬
нее встретиться с ними, неподготовленными к стычке под откры¬
тым небом, чем дожидаться, запершись в тесном помещении, пока
нас не извлекут оттуда, словно пчелиный рой. На том же наста¬
ивал и прорицатель Феокрит, так как жертвенные предзнамено¬
вания у него были благоприятны и сулили полный успех. (29.)
Пока мы вооружаемся и готовимся к выходу, возвращается Ха¬
рон. С радостной улыбкой он призывает нас хранить бодрость
духа: не произошло ничего страшного, дело продвигается своим
порядком. «Архий и Филипп,— сказал Харон,— услыхав, что я
пришел по их вызову, уже изрядно выпившие и расслабленные
и телесно и душевно, с трудом поднялись со своих мест и подо¬
шли к дверям. «До нас дошел слух,— сказал Архий,— что из¬
гнанники тайно вернулись и скрываются в городе». Сильно встре¬
вожившись, я спросил: «Где же они и кто это?»—«Не знаем,—
ответил Архий,— и поэтому-то мы тебя и вызвали — не слыхал
ли ты об этом чего-либо определенного». Я несколько оправился
от своего ошеломления, сообразив, что точного донесения не было
и нас не выдал кто-либо, причастный к делу, иначе им был бы
известен и дом, где мы собрались, и следовательно, до них до¬
несся только бессодержательный слух, передававшийся в городе.
Поэтому я сказал, что еще при жизни Андроклида, как мне из¬
вестно, ходили такие пустые слухи, сильно докучавшие нам. «Те¬
перь же,— сказал я,— ничего такого я не слыхал, дорогой Архий.
Но я тщательно расследую это, раз ты приказываешь, и если
узнаю что-нибудь заслуживающее внимания, то это и вам станет
известно».—«Вот именно, Харон,— вмешался и Филлид,— ни¬
чего не оставь без внимательного расследования. Не будем пре¬
небрегать ничем, везде будем осмотрительны.. Великое дело бла¬
горазумие и осторожность». Тут, взяв Архия под руку, он пошел
с ним в зал пиршества. Не будем же медлить, друзья, помолимся
богам, и в путь». Так сказал Харон. Мы помолились и еще раз
обменялись друг с другом словами ободрения.
30. Было обеденное время. Ветер усилился и принес снег,
смешанный с изморосью. Мы шли по безлюдным переулкам — те,
которые направлялись против Леонтида и Гипата, живших по
соседству друг от друга, одетые в гиматии и вооруженные одни¬
ми только кинжалами (среди них были и Пелопид, и Дамоклид,
и Кефисодор), а Харон, Мелон и те, которые вместе с ними были
отряжены против Архия и его ближайшего окружения, в полу-
532

панцирях под одеждой и с густыми венками на голове, у одних
из еловых, у других из пихтовых ветвей; иные были одеты в
женские хитоны, чтобы придать всему шествию внешность пир¬
шественного шествия с участием женщин. И вот тут, дорогой Ар¬
хидам, коварная судьба, словно желая уравнять шансы в столк¬
новении бездеятельности и беспечности наших врагов с нашей
отвагой и проницательностью, с самого начала осложнила дейст¬
вие драмы опаснейшим эпизодом, внеся в наше дело нечто неожи¬
данное. После того как Харон, успокоив Архия и Филиппа
с их сообщниками, вернулся домой и приготовил нас к вы¬
ступлению, Архию было доставлено из Афин письмо от его
тезки, друга и гостеприимца жреца Архия, сообщавшее о
возвращении изгнанников, о доме, где они находятся, о заговоре
и о его участниках. Но Архий был уже несколько пьян и так
поглощен ожиданием прихода женщин, что когда доставивший
письмо объявил, что оно касается важного дела, ответил: «Важ¬
ные дела отложим до завтра». С этими словами он положил
письмо под подушку, потребовал наполнить ему кубок и не пере¬
ставая посылал Филлида к дверям посмотреть, не идут ли жен¬
щины. (31.) В этом приятном ожидании и продолжалась попой¬
ка. А мы тем временем вошли в дом, протолкались сквозь толпу
рабов и остановились в дверях комнаты, где шло пиршество,
оглядывая каждого из возлежавших: все окружающие хранили
спокойствие, обманутые нашими венками и одеждой. Но когда
Мелон с мечом в руке устремился вперед, Кабирих, архонт по
жребию, схватив его за плечо, воскликнул: «Филлид, да это Ме¬
лон!» Но тот, оттолкнув его, бросился с обнаженным мечом на
едва поднявшегося с ложа Архия и стал наносить ему удары,
пока не убил. Филиппа же Харон ранил в шею, и когда тот стал
обороняться бывшими у него под рукой кубками, Лисифей бро¬
сил его с ложа на пол и тут же прикончил. Кабириха мы пыта¬
лись уговорить отказаться от поддержки тиранов и примкнуть
к борцам за освобождение родины, как это подобает его священ¬
ному сану, обязывающему служить ей. Но его уже и вино ли¬
шило способности принять разумное решение, и он в возбужден¬
ном смятении стал сопротивляться, угрожая копьем, которое у
нас, по обычаю, носят архонты. Я перехватил копье посередине
и, подняв его над головой, закричал, чтобы он выпустил его и
убирался прочь, иначе будет убит; но Феопомп, подойдя с пра¬
вой стороны, сразил его мечом со словами: «Лежи здесь вместе
535

с теми, к кому ты подольщался. Не тебе носить венок в победо¬
носных Фивах, не тебе приносить жертвы богам, к которым ты
взывал, совершая молебствия о поражении родины и успехе ее
врагов». Священное копье подхватил Феокрит, спасая его от
пролитой крови, а немногих слуг, пытавшихся оказать сопротив¬
ление, мы перебили, остальных же заперли в зале, чтобы они не
разгласили о происшедшем, пока мы не узнаем, удачно ли за¬
кончилось также и выступление наших товарищей.
32. А там события шли таким образом. Пелопид с товари¬
щами, незаметно подойдя к дому Леонтида, постучался в ворота.
Подошедшему привратнику они сказали, что прибыли из Афин
с письмом к Леонтиду от Каллистрата. Когда привратник, воз¬
вестив об этом и получив приказание открыть вход, отодвинул
Засов и приоткрыл створки ворот, подошедшие, опрокинув его,
ворвались и бегом достигли яшлого помещения. Леонтид, сразу
правильно поняв происшедшее и схватившись за кинжал, приго¬
товился к обороне. Это был безнравственный тиран, но мужест¬
венный и сильный боец. Он не счел достойным опрокинуть све¬
тильник и в темноте привести в замешательство нападающих, а,
стоя в открытых дверях и видимый всеми, нанес кинжалом удар
в живот Кефисодору, а затем бросился на Пелопида, криком
призывая в то же время своих слуг. Но тем преградили путь Са-
мид с товарищами, и они не решились вступить в бой с выдаю¬
щимися и знаменитыми своей доблестью гражданами. К тому
же поединок между Пелопидом и Леонтидом происходил в самых
дверях, перед которыми лежал тяжело раненный Кефисодор, так
что никто не мог приблизиться к сражающимся. Наконец Пелопид,
легко раненный в голову, но успевший нанести и противнику не¬
сколько ран, опрокинул его и заколол рядом с умирающим Кефи-
содором. Тот еще увидел павшего врага, пожал руку Пелопиду и
при последнем дыхании приветствовал остальных. Покончив с
Этим, они обращаются против Гипата. Там им также были откры¬
ты двери, и Гипата убивают при попытке по крыше бежать к со¬
седям.
33. Оттуда они поспешили к нам, и мы встретились с ними
на улице у многоколонного портика. Поздоровавшись и расска¬
зав о происшедшем, они пошли вместе с нами к тюрьме. Вызвав
начальника стражи, Филлид сказал ему: «Архий и Филипп при¬
казывают тебе немедля послать к нам Амфифея». Тот, удивлен¬
ный и необычностью времени для такого распоряжения, и тем,
53ί

что его передает Филлид, не имеющий на то полномочий и к тому
же разгоряченный и возбужденный происшедшим, заподозрив
обман, спросил: «Филлид, когда это полемархи в такое время
вызывали к себе заключенных? И когда передавали такой вызов
через тебя? И какое при тебе удостоверение?» Филлид ответил:
«Вот мое удостоверение»,— и с этими словами, вонзив ему меж¬
ду ребер свое всадническое копье, сразил его насмерть. Еще и на
следующий день женщины, отплевываясь, попирали ногами труп
Этого негодяя. А мы, взломав дверь тюрьмы, вызывали по име¬
ни — прежде всего Амфифея, а затем и остальных заключенных,
кому из нас кто был близок; и те, слыша знакомые голоса, ра¬
достно вскакивали со своей подстилки, влача за собой цепи,
иные же, с колодками на ногах, громко умоляли не покидать их,
протягивая к нам руки. К освобождению закованных присоеди¬
нились уже многие из живших поблизости, с радостью прибежав¬
шие при вести о происшедшем. И женщины, услыхав что-нибудь
о своих близких, выбегали из дому одна к другой, вопреки фи¬
ванским обычаям, останавливали встречных с расспросами, а
встретившая своего отца или мужа шла сопровождая его, и никто
Этому не препятствовал: таково было общее уважение к чувст¬
вам и слезам благородных женщин.
34.	В это время я узнал, что Эпаминонд и Торгид с друзьями
находятся у храма Афины, и отправился к ним. Туда же пришли
и многие другие граждане, и собравшихся становилось все боль¬
ше. Когда я подробно рассказал им обо всем происшедшем и
призвал на городскую площадь, чтобы завершить начатое нами,
они дружно подняли клич за свободу, обращенный ко всем граж¬
данам. Создавались отряды, оружие для которых нашлось на
складах и в соседствующих с ними мастерских оружейников.
Пришел и Гиппосфенид с друзьями и рабами, сопровождаемый
также несколькими трубачами, которые по случаю предстоящего
празднования Гераклей прибыли в город. Тотчас же они — одни
на площади, другие в других местах — стали подавать трубные
сигналы, создавая впечатление, что поднялся весь город, и уст¬
рашая противников. Поэтому остававшиеся в городе сторонники
спартанской партии бежали в Кадмею, уводя с собой и так на¬
зываемых выборных, которые обычно несли ночную стражу у
крепости. Когда к спартанцам, занимавшим крепость, присоеди¬
нилась толпа беспорядочно бежавших и оттуда видно было, что
и площадь, и остальные части города заполнены вооруженными
535

гражданами и отовсюду доносились воинственные возгласы, то
они не решились на вылазку, хотя их было почти полторы тыся¬
чи, ссылаясь на то, что Лисанорид в этот день был в отсутствии.
За это спартанский совет старейшин, как мы узнали позднее, под¬
верг многих из них большому денежному штрафу, а Гермиппид и
Аркес были тогда же схвачены в Коринфе и казнены. Кадмею же
спартанцы по договору вернули нам и вывели оттуда свои воин¬
ские силы.

СЛОВО УТЕШЕНИЯ К ЖЕНЕ
Плутарх жене пребывать в благополучии
1. Тот, кого ты послала ко мне с вестью о кончине нашего
ребенка, очевидно, ошибся дорогой, направляясь в Афины; но я
узнал об этом от внучки, когда прибыл в Танагру. Думаю, что
похоронные обряды уже закончены, и хотел бы, чтобы все было
сделано так, как это могло доставить тебе наибольшее облегче¬
ние и теперь, и на будущее время. Если же ты что-либо жела¬
тельное для тебя оставила несделанным, дожидаясь моего мне¬
ния, то я уверен, что и это будет далеко от всякого суеверного
излишества, столь тебе чуждого.
2. Только, дорогая жена, щади и себя и меня в нашем несча¬
стье. Ведь я сам знаю и чувствую, каково оно, но если увижу,
что ты превосходишь меру должного в своей скорби, то мне это
будет тяжелее даже того, что нас постигло, хотя и сам я рож¬
ден не с каменным сердцем, как ты знаешь, воспитав вместе со
мной стольких детей, которых мы всех взрастили у себя дома.
Я знаю, что эту дочь, рождение которой после рождения четы¬
рех сыновей тебя горячо радовало, что и побудило меня дать ей
твое имя, ты особенно любила. Любовь к таким малюткам всегда
5о7

соединена с некоей болезненностью: и радует и трогает их без¬
злобная чистота безо всякой примеси недоброжелательства. Но
в ней от природы была удивительная приветливость и кротость;
она отвечала на любовь благодарной ласковостью, отражавшей
радостное понимание любви. Не только другим детям, но своим
любимым вещам и игрушкам она просила давать грудь, как бы
приглашая их к своему столу и из дружеских чувств приобщая
к самому приятному, чем сама располагала.
3. Но не вижу я, жена, почему все, что при ее жизни радо¬
вало нас, теперь, при воспоминании, должно огорчать и подав¬
лять. Более того, я боюсь, не отбросили бы мы вместе с болью
и самую память, как Климена, которая говорит:
ненавистен мне
И весь его гимнасий, и терновый лук,
избегая и страшась напоминаний о сыне, причиняющих ей стра¬
дание: ибо человеческая природа избегает всего удручающего.
Но нет: как сама она была сладостнейшей отрадой для нашего
общения, зрения и слуха, так и воспоминание о ней должно по¬
стоянно жить с нами, принося нам больше, во много раз больше
радости, чем горя; если надлежит нам извлечь пользу из речей,
которые мы часто в подобных обстоятельствах обращали к дру¬
гим, и не сидеть замкнувшись и противопоставляя той отраде
многократное горе.
4. Присутствовавшие говорят с удивлением, что ты не облек¬
лась в траурный гиматий и не допустила какого-либо нарушения
благочиния ни для себя, ни для служанок и похороны прошли
без расточительной пышности и многолюдства, но в чинном мол¬
чании и порядке, среди близких. Но я этому не удивлялся: ведь
ты никогда не проявляла склонности к изысканным нарядам для
театра или торжественной процессии, и естественно, что, считая
роскошь излишней даже в радостных обстоятельствах, соблюла
и в печали простоту и сдержанность: ведь не только «в бдениях
вакхических» благонравная женщина должна оставаться недо¬
ступной соблазну, но и в несчастье должна помнить, что горест¬
ное потрясение требует стойкой борьбы — не с любовью к скон¬
чавшемуся, как думает большинство, а с душевной несдержан¬
ностью. Ведь этой любви мы воздаем скорбь, и почет, и память,
но ненасытимая страсть к оплакиванию, доводящая до причита¬
ний и самообезображивания, столь же постыдна, как неумерен¬
538

ность в наслаждениях, и неубедительна была бы попытка изви¬
нять ее тем, что тут постыдное сопровождается не удовольствием,
а болью и горечью. Ибо что более противно разуму, чем пори¬
цать излишества в смехе и веселье и в то же время всецело до¬
пускать потоки стенаний и слез, проистекающие из того же
источника? Или, как поступают иные, препираться с женами из-
за благовоний и порфиры, но допускать траурное пострижение,
черную одежду, неухоженное сидение, изнурительное лежание?
Или, что самое тягостное, если жены наказывают рабов и слу¬
жанок сверх меры и справедливости, вмешиваться и препятство¬
вать им в этом, а когда они сами себя наказывают с чрезмерной
суровостью, оставлять это без внимания, и при этом в обстоя¬
тельствах, которые требуют любовной участливости? (5.) Но у
нас с тобой, жена, не было надобности в том споре, не будет,
думаю, и в этом. Ведь твоя скромность в убранстве и нетребо¬
вательность в житейском укладе поражала каждого из знакомых
и общавшихся с нами философов, и для всех сограждан поучи¬
тельным образцом была непритязательная простота твоего наря¬
да в театре и при священнодействиях и жертвоприношениях. Но
и в столь же горестных обстоятельствах, как и нынешние, ты
уже проявила большую твердость духа, когда потеряла старшего
из наших детей, и снова, когда нас покинул наш милый Херон.
Помню, что, получив весть о кончине ребенка, я возвращался
морем домой и плывшие со мной друзья вместе с другими посе¬
тили наш дом. Видя в доме полный порядок и спокойствие, они,
как позднее сами рассказывали, подумали, что не произошло ни¬
какого несчастья и дошедшая весть была ложной: так пристойно
ты убрала дом при обстоятельствах, дававших такой повод к на¬
рушениям благочиния. А ведь ты сама его вскормила и перенес¬
ла разрез воспалившейся груди: благородное проявление мате¬
ринской любви.
6. Часто мы видим, как матери, когда их дети вымыты, оде¬
ты и приукрашены другими, берут их на руки, забавляясь ими,
как игрушками, а если ребенок умрет, изливаются в суетном и
неистовом плаче не от полноты добрых чувств — ведь доброта —
Это нечто разумное и красивое,— а оттого, что к малому при¬
родному чувству примешано много тщеславия, которое делает
горе диким и исступленным и неутолимым. Понял это, как мы
видим, и Эзоп. Он говорит, что когда Зевс распределял почести
богам, то потребовала своего удела и Скорбь. И Зевс предоставил
550

ей почесть, но только от воздающих добровольно, по собствен¬
ному выбору. И вот происходит так: сначала каждый сам при¬
водит к себе Скорбь. Когда же она со временем прочно обосно¬
валась и стала сотрапезником и сожителем, то человек и при
самом искреннем желании не может от нее избавиться. Поэтому
надо у самых дверей бороться со Скорбью и не создавать ей
опоры черной одеждой, пострижением и тому подобной обряд¬
ностью: все это, не оставляя нас ни на один день и докучая, ума¬
ляет и стесняет наш дух, делает его отчужденным, неумолимым,
нетерпимым, отвращающимся и от смеха, и от света, и от дру¬
жеской трапезы в такой одержимости скорбью. Этому бедствию
сопутствует пренебрежение к уходу за собственным телом —
к умащению, омовению и прочим требованиям здравого образа
жизни,— тогда как, напротив, угнетенная душа нуждается в по¬
мощи бодрого тела. Ибо намного притупляется и ослабевает го¬
ре, растворяясь в спокойном благополучии тела, подобно мор¬
ской волне в безветренную погоду; если нее человек дичает и опу¬
скается под влиянием нездорового образа жизни и тело не бу¬
дет посылать душе ничего благостного и доброго, а только боль
и печаль, словно некие горькие и вредные испарения, тогда и
при всем желании нелегко будет воспрянуть. Тяжела участь
души, подвергшейся такому уязвлению. (7.) Но вот того, что в
Этих обстоятельствах представляет собой величайшую опас¬
ность— «злых женщин нежеланных посещение», их возгласы и
сочувственные причитания, которыми они растравляют боль и не
дают ей утихнуть ни самой по себе, ни под влиянием других
речей,— этого мне бояться нет нужды. Ведь я помню, какое ис¬
пытание ты недавно вынесла, помогая сестре Феона и выступая
против плакальщиц, приходящих со стороны со своими стена¬
ниями и словно подливающих масло в огонь. Вот когда люди
видят, что горит дом их друзей, то каждый по мере сил стара¬
ется как можно скорее погасить огонь, а пылающей душе они
сами приносят горючее. И если у кого болят глаза, не позволят
любому желающему прикасаться к воспалению, не прикоснутся
и сами; а человек, погруженный в скорбь, сидит, предоставляя
кому угодно возбуждать и обострять его горе, словно какое-то
истечение, так что из слабо раздражающей боли оно переходит
в тяжелую и трудно излечимую болезнь. Я знаю, что от этого ты
остережешься. (8.) Но попытайся мысленно перенестись в то
время, когда у нас еще не родилась эта дочка — и у нас не было
540

никаких причин жаловаться на судьбу,— а затем связать нынеш¬
нее наше положение с тогдашним, как вполне ему подобное.
Ведь окажется, дорогая жена, что мы считаем несчастьем рож¬
дение дочери, если признаем, что время до ее рождения было для
нас более благополучным. И промежуточное двухлетие надо не
исключать из памяти, но принять как минувшую радость и не
считать малое благо большим злом: если судьба не дала нам
того, на что мы надеялись, то это не должно отменять нашу
благодарность за то, что было дано. Благоречие перед божест¬
вом, кротость и смирение по отношению к судьбе всегда воздают
прекрасный и сладостный плод, и в этих наших обстоятельствах
кто более всего черпает в памяти доброе и обращается помыс¬
лами от темного и тревожного в жизни к светлому и сияющему,
тот или совсем погасит горестное, или противопоставлением об¬
ратного умалит и ослабит его. Подобно тому как миро всегда ра¬
дует обоняние, а против зловония служит защитой, так мысль о
радостном и в горестных обстоятельствах будет необходимой
помощью для тех, кто не убегает от воспоминаний о радостном
и не предается всецело сетованиям на судьбу. Не подобает нам
такая клевета на собственную жизнь, если на одну ее страницу
пало пятно, тогда как все прочие остаются чистыми и безупреч¬
ными.
9.	Ты часто слыхала о том, что наше благополучие зависит
от правильных суждений, приводящих к душевной стойкости, а
превратности судьбы не несут в себе сокрушительного удара для
жизни. Если же приходится и нам, вслед за большинством людей,
подчиняться внешним обстоятельствам, и учитывать посланное
судьбой, и выслушивать как судей нашего благополучия случай¬
ных людей, то не смотри на слезы и сетования, с которыми идут
к каждому по какому-то дурному обычаю, а лучше подумай, как
завидны для соболезнующих твои дети, дом, жизнь. Странно было
бы, если бы ты — в то время как другие с радостью приняли бы
твою судьбу вместе с тем, что нас теперь удручает,— стала воз¬
мущаться против нее и гнушаться ею, пренебрегая тем, что сама
Эта боль дает нам почувствовать, сколько отрадного содержит в
себе оставшееся у нас. Если мы, как тот критик Гомера, который
стал бы подсчитывать у него безглавые и укороченные стихи,
проходя мимо великого и прекрасного в его поэмах, будем выис¬
кивать и порицать дурное в жизни, огульно и беспорядочно на¬
падая и на хорошее, то уподобимся мы низменным скрягам, ко¬
541

торые, накопив большое богатство, не пользуются тем, что у них
есть, а горюют и плачутся об утраченном. Если же ты состра¬
даешь ей, ушедшей без брака и потомства, то, с другой стороны,
ты должна ценить, что сама не была лишена этого: ведь нельзя
считать, что эти блага велики для тех, кто их лишен, и малы для
тех, кто их имеет; а она, придя к беспечальности, не нуждается
в нашей печали; и как может она вызывать у нас сострадание,
если для нее нет уже никаких страданий? Ведь лишение даже
великих благ перестает быть лишением для того, кто в них не
нуждается. А твоя Тимоксена лишена малого, ибо мало она по¬
знала и малому радовалась; а о чем она не имела ни представ¬
ления, ни помысла — можно ли говорить, что она этого лиши¬
лась?
10. Ты и от других слышишь убедительные для многих речи,
что покойник недоступен ничему дурному и огорчительному.
Знаю, что тебе препятствует верить этому отеческое предание, а
также символы дионисических таинств, которым причастны мы,
посвященные. Но уразумей, что бессмертная душа испытывает
то же, что плененная птица: если она проведет в теле долгое
время, то привыкает к условиям этой жизни и становится руч¬
ной. Выйдя же на волю, она снова воплощается и в ряде рожде¬
ний не перестает подвергаться здешним испытаниям и судьбам*
Не думай, что бранить старость и тяготиться ею заставляют мор¬
щины, седина и телесная немощь: самое тягостное в ней то, что
она делает душу невосприимчивой к воспоминаниям о той жизни
и привязывает к этой, сгибая и угнетая душу и заставляя ее
сохранить тот образ, который ей придала телесная оболочка.
Если же плененная душа пробудет в теле лишь недолго, то, осво¬
бодившись, она сохраняет лучшее состояние, как бы воспрянув
к своей природе после расслабляющего уклонения. Подобно тому
как огонь, если его погасить и сразу снова возжечь, вспыхивает
и быстро набирает силу, если же долго остается погашенным,
возобновляется с трудом, так и для души лучшая доля, если ей
довелось, согласно порту,
После рожденья предел земной скорее покинуть,
прежде чем в ней возникнет великая любовь к здешним вещам
и она, сросшись с телом, ослабнет, как от яда.
11. Древние обычаи и законы наших предков подтверждают
правильность этого. Умершим младенцам не приносят возлияний
Ш

и не совершают других обрядов, принятых для покойников, ибо
они непричастны к земле и ко всему земному: они не сохраняют
привязанность к месту своего погребения, не ждут выставления
тела и совместного прощального сидения. И законы не позволяют
воздавать им это, как преставившимся к лучшей доле и лучшему
обитанию. И так как не верить законам в этом тяжелее, чем
верить, то пусть у нас все внешнее будет таким, как они пред¬
писывают, а все внутреннее — еще более нетронутым, чистым и
благочестивым.

ОБ ЭРОТЕ
Участники диалога: Флавиан, Автобул
1.	Флавиан. Ты говоришь, Автобул, что речи об Эроте, ко¬
торые ты, по нашей просьбе, намерен теперь передать нам — то
ли по записи, то ли запомнив их по частым рассказам твоего
отца, были произнесены на Геликоне?
Автобул. На Геликоне, Флавиан, у самих Муз, на празд¬
нестве Эрота в Феспиях: феспийцы каждый пятый год справ¬
ляют с большой торжественностью и блеском празднества в честь
как Муз, так и Эрота.
Флавиан. Так знаешь, о чем все мы, пришедшие послушать,
хотим попросить тебя?
Автобул. Не знаю, но узнаю, если вы скажете.
Флавиан. Отбрось на сегодня эти эпические луга и тени¬
стые рощи, а с ними и троны, осененные плющом и вьюнком, и
все, без чего не могут обойтись авторы, берущиеся за подобный
предмет и с большим усердием, чем изяществом списывающие
у Платона его Илисс, и вербену, и плавный подъем холма, по¬
росший мягкой травой.

А вто 6 ул. Нуждается ли мои рассказ в таком предисловии,
милый Флавиан? Вопрос, из которого возникли эти речи, по своей
возвышенности требует трагического хора и сцены, и сама обста¬
новка содержит в себе все начала драмы. Помолимся же только
матери Муз быть к нам благосклонной и помочь мне сохранить
все в моем повествовании.
2.	Это было давно, еще до моего рождения. Мой отец и мать
вскоре после женитьбы, вследствие неладов между их родителя¬
ми, приехали в Феспии для жертвоприношения Эроту* Отец при¬
вел мать на празднество, так как именно от нее должна была
исходить молитва и жертва. Из Херонеи его сопровождали близ¬
кие друзья, а в Феспиях он встретил Дафнея, сына Архидама,—
Этот Дафней был влюблен в Лисандру, дочь Симона, и имел
наибольший успех среди всех сватавшихся к ней — и приехав¬
шего из Титоры Соклара, сына Аристиона. Были там и тарсиец
Иротоген, и македонянин Зевксипп, связанные с отцом госте¬
приимством; присутствовало также, по словам отца, большинство
видных беотийцев.
Два или три дня они провели в городе, спокойно ведя фило¬
софские беседы в палестрах и встречаясь в театре; но потом,
избегая докучного состязания кифаредов, предвестника склок и
интриг, все отступили, словно под неприятельским натиском,
и расположились на Геликоне рядом с Музами.
На следующее утро к ним присоединились Антемион и Нисий,
люди весьма достойные, но несколько настроенные друг против
друга, так как соперничали в соискании благосклонности Вак-
хона по прозванию «Красавец».
Тут надо пояснить, что в Феспиях проживала Исменодора,
женщина богатая и знатная и притом, клянусь Зевсом, пример¬
ного образа жизни: вдовствуя уже немалое время, она не на¬
влекла на себя ни единого упрека, хотя была молода и красива.
Вакхон был сыном ее близкой приятельницы, и она задумала
женить его на одной девушке, состоявшей с ней в родстве. Л о
частые встречи и разговоры с юношей пробудили в ней чувство
к нему. Слыша и говоря о нем много хорошего и видя, что мно¬
гие почтенные люди добиваются его дружбы, она влюбилась и,
не имея каких-либо дурных помыслов, вознамерилась открыто
иступить в брак и начать совместную жизнь с Вакхоном. Однако
Этот план показался необычным и странным, и мать Вакхона на¬
ходила опасным неравенство общественного положения сторон
18 Плутарх

в таком браке. К тому же отпугивали Вакхона от женитьбы и не¬
которые его товарищи по охоте, подшучивая над несоответствием
их возрастов, и эти шутки оказывали на него более сильное дей¬
ствие, чем серьезные доводы, так как он, будучи еще эфебом,
стеснялся женитьбы на вдове. Однако он, оставив в стороне
всех остальных, просил Лисия и Антемиона высказаться, что они
сочтут более правильным. Антемион был двоюродный брат Вак¬
хона, старший по возрасту, а Лисий — самый серьезный из по¬
клонников, и по этой причине он заявил, что, высказываясь за
брак, Антемион приносит юношу в жертву Исменодоре. Антемион
же отвечал, что Лисий, заслуживая одобрения во всем прочем,
в этом вопросе уподобляется недоброжелательным любовникам,
лишая своего друга домашнего очага, брачного союза и благо¬
состояния, чтобы только тот как можно дольше обнажался в па¬
лестре, блистая своей нетронутой молодостью.
3. И вот, чтобы, постепенно разгорячаясь, не дойти до взаим¬
ного раздражения, они явились к моему отцу и его друзьям с
просьбой быть у них как бы третейскими судьями; и, как будто
по заранее подготовленному решению, на стороне одного из спо¬
рящих оказался Дафней, а на стороне другого Протоген.
Итак, Протоген стал безо всякой сдержанности поносить Ис-
менодору. «Клянусь Гераклом,— воскликнул Дафней,— чему пос¬
ле этого можно удивляться, если среди нас находится, чтобы вое¬
вать с Эротом, Протоген, у которого всякая шутка и всякое серь¬
езное дело имеет началом и целью Эрота, который ради Эрота
и отчизну и разум забыл?
Ведь если Лайя его медлительный Эрот увел только на пять
дней пешего пути от его родины, то твой,
трепеща быстрыми крылами,
летит за море из Киликии в Афины, чтобы выслеживать красав¬
цев». И действительно, такова, в сущности, была у Протогена
причина путешествия.
4. Окружающие засмеялись, Протоген же ответил: «Так ты
полагаешь, что я воюю с Эротом, а не сражаюсь за Эрота против
распущенности и нечестия, которые насильственно прикрывают
самыми красивыми и торжественными именами постыднейшие
действия и страсти?» На это Дафней возразил: «Ты, значит, на¬
зываешь постыднейшим действием сочетание мужчины и жен¬
546

щины, священнее которого нет и не может быть никакого дру*
гого соединения?»—«Действительно,— сказал Протоген,—зако¬
нодатели справедливо превозносят это соединение как необходи¬
мое для продолжения человеческого рода и прославляют его пе¬
ред толпой. Но у истинного Эрота нет ничего общего с гинекеем,
и я утверждаю, что отношение к женщинам или девушкам тех,
кто к ним пристрастился, так же далеко от Эрота, то есть люб¬
ви, как отношение мух к молоку или пчел к сотам или поваров
к откармливаемым ими. в темноте телятам и птицам, к которым
они не испытывают никаких дружественных чувств.
Но подобно тому, как влагаемое в нас природой влечение к
хлебу и другой пище ограничено мерой достаточности, а изли¬
шество в этом получает название обжорства или чревоугодия, так
женщина и мужчина от природы нуждаются в даваемом ими друг
другу удовлетворении, но если ведущее к этому влечение дости¬
гает такой силы, что становится яростным и неудержимым, то не
подобает давать ему имя Эрота. Эрот, соприкоснувшись с моло¬
дой и одаренной душой, приводит ее к добродетели по пути
дружбы; а желания, устремленные на женщину, в лучшем случае
завершаются преходящим телесным наслаждением. В этом смысл
ответа, который был дан Аристиппом человеку, жаловавшемуся,
что Лайда его не любит. «Я знаю,— сказал Аристипп,— что
вино и рыба меня не любят, и, однако, я с удовольствием поль¬
зуюсь тем и другим». Ведь цель желания — наслаждение и удов¬
летворение. А Эрот, утратив ожидание дружбы, не желает оста¬
ваться прежним и ублажать цветущую молодость, раз она не
воздает ему душевным расположением, основанием для дружбы
и добродетели.
Ты помнишь обращенные к жене слова трагического персо¬
нажа:
Готов легко терпеть я даже ненависть,
когда за то корысти ожидать могу.
Нисколько не более причастен Эроту тот, кто не из корысти, а
ради полового удовлетворения терпит дурную и бессердечную
жену. Так комик Филиппид, высмеивая ритора Стратокла, сказал:
поцеловать в затылок не дотянешься.
Если и такое душевное состояние приходится назвать Эротом, то
Это Эрот поддельный и незаконный, как бы низводящий гинекей
18*
547

до* Киносарга. Или точнее:	подобно тому как только горный
орел — настоящий, тот, которого Гомер называет «черным» и
«ловчим», а другие — низкоиородные, питающиеся но болотным
местам рыбой и непроворными птицами и в поисках пропитания
часто издающие какие-то жалобные крики,— так и Эрот подлин¬
ный только один, обращенный к мальчикам, не «блистающий
огнем желания», как сказал о любви к девушкам Анакреон, не
«надушенный и наряженный», а простой и неиспорченный, ка¬
ким ты увидишь его в философских собеседованиях в гимнасиях
и палестрах, в поисках молодых людей, достойных того, чтобы
обратиться к ним с настойчивым благородным призывом к доб¬
родетели.
Но другого Эрота, расслабляющего и домоседствующего, близ¬
кого к женским уборам и ложам, ищущего изнеженности, развра¬
щенности и недостойных мужа наслаждений, чуждого дружбы и
божественного огня, необходимо отвергнуть, как и отверг его Со¬
лон: он запретил рабам любить мальчиков и заниматься гимнасти¬
кой, но не препятствовал их общению с женщинами, исходя из
того, что дружба есть нечто прекрасное и гражданственное, а на¬
слаждение — нечто пошлое и неблагородное. Поэтому и любовь
рабов к мальчикам не может быть благородной: это только телес¬
ное сочетание, как и любовь женщин».
5.	Протоген хотел бы и продолжать свою речь, но его пре¬
рвал Дафней. «Клянусь Зевсом,— сказал он,— хорошо, что ты
упомянул о Солоне: его надо привлечь как образцового носителя
Эрота,
пока он среди любезных цветов юности знает любовь мальчика,
желая его бедер и сладостных уст.
Присоединим к Солону и Эсхила, который говорит:
забыт тобою нежных чресл почет твоих
и крепкое забыто лобызание.
Иные, вероятно, насмехаются над этими поэтами, которые застав¬
ляют влюбленных, как жрецов и гадателей, рассуждать о бед¬
рах и чреслах. Но я усматриваю здесь важнейшее свидетельство
по вопросу о любви к женщинам. Ведь если противное природе
общение с мужчинами не устраняет дружеского расположения и
не вредит ему, то согласное с природой общение с женщинами
должно в еще большей мере через благосклонность вести к дру¬
548

жескому расположению. Ведь словом «благосклонность», Прото¬
ген, древние обозначали согласие женщины на общение с муж¬
чиной; так, Пиндар говорит, что Гефест родился от Геры «без
Харит»; Сапфо с такими словами обращается к девушке, еще
не достигшей брачного Еозраста:
ты показалась мне маленькой девочкой, чуждой Харитам.
А Гераклу в одной трагедии задают вопрос:
Ты силою добился благосклонности?
Но когда мальчики, либо подвергаясь разбойному насилию,
либо добровольно, в силу собственной развращенности, позволя¬
ют, как выражается Платон, «покрывать и засевать себя напо¬
добие четвероногих», то такая «благосклонность» не только не
содержит ничего благого, но безобразна и чужда Афродиты.
Думаю поэтому, что Солон написал те стихи еще в молодости,
«отягченный обилием семени», по выражению Платона, соста¬
рившись же, он говорит иначе:
Дороги мне Киприды дары, дары Диониса,
Дороги Музы, что нам отдых и радость несут;
он как бы нашел в браке и философии успокоение после волне¬
нии и бурь любви к мальчикам.
Итак, Нротоген, если рассудить но правде, то надо признать,
что любовь к мальчикам и любовь к женщинам происходит от
одного и того же Эрота. Если же ты, не желая уступить в споре,
настаиваешь на их различении, то окажется, что этот обращен¬
ный на мальчиков Эрот заслуживает порицания: появившись на
свет поздно, как бы у престарелых родителей, незаконный и тем¬
ного происхождения, он воздвигает гонение на законного и стар¬
шего Эрота. Совсем недавно он проник в гимнасии вслед за обы¬
чаем обнажаться при телесных упражнениях, проталкиваясь
среди мальчиков и мимоходом обнимая их за плечи, понемногу
отрастил крылья, и вот его уже не сдержать, и он бранит и по¬
носит брачного Эрота, хранителя бессмертия человеческого рода,
передающего светоч жизни от поколения к поколению.
Этот незаконный Эрот отрекается от наслаждения: стыд и
страх заставляют его искать благопристойное объяснение для
своего пристрастия к молодым и красивым. И вот таким предло¬
гом становится для него дружба и добродетель. Он покрывается
549

пылью палестры, омывается холодной водой, нахмуривает бро¬
ви и громогласно объявляет, что занимается философией и со¬
блюдает целомудрие в соответствии с законом; но вот ночью, без
помех —
сладка добыча, если страж глаза сомкнул.
Если же, как говорит Нротоген, с мальчиками не происходит
плотское общение, то как возможен Эрот там, где нет
Афродиты, которую он волею богов призван почитать и которая
уделяет ему от своего достоинства и силы? А если и есть какой-
то Эрот без Афродиты, подобно тому как существует опьянение
без вина, вызываемое напитком из фиг или ячменя, то он будет
способен только возбуждать, не принося плода и завершения, а
только пресыщение и отвращение».
6.	Слушая это, Нисий явно раздражался против Дафнея и,
когда тот приостановился, воскликнул: «Клянусь Гераклом, какое
легкомыслие и какая дерзость! Люди, уподобляясь собакам, ко¬
торых их пол привязывает к самке, переселяют бога из гимна·
сиев, портиков и освещенных солнцем мест философских собе¬
седований в притоны, с их бритвами и притираниями общедо¬
ступных женщин: ведь честным женщинам, конечно, не подобает
ни влюбляться, ни быть предметом влюбленности».
Тут, вспоминал мой отец, он сам, прикоснувшись к руке Про¬
тогена, сказал:
«То слово изощрило рать аргивскую.
Клянусь Зевсом, Писий, забыв всякую меру, заставляет нас стать
на сторону Дафнея. Ведь он устраняет из брачного общения
любовь и делает его непричастным к вдохновляемой божеством
дружбе; а тогда, без порождаемых Эротом доверия и приязни,
целость брака поддерживается, словно ярмом и уздой, только сты¬
дом и страхом».
Писий заметил: «Для меня этот довод имеет мало значения.
С Дафнеем же происходит то, что мы наблюдаем у меди, кото¬
рая не так легко плавится непосредственно от огня, как от раска¬
ленной текучей меди: если подлить ее, то вместе с ней разжи¬
жается и начинает течь и твердая медь. Подобно этому и на
Дафнея не столь действует красота Лисандры, но то, что, давно
встречаясь с другом, который воспламенен и полон огня, он
550

и сам загорается и несомненно сгорит, если не найдет спасения
у нас.
Но я вижу,— добавил он,— что происходит то, к чему более
всего стремился бы Антемион: я задеваю наших судей. Поэтому
умолкаю». —«И прекрасно,— сказал Антемион,— надо было с са¬
мого начала ближе придерживаться нашего вопроса».
7. «В таком случае объявляю,— сказал Писий,— что с моей
стороны нет возражений против того, чтобы в каждую женщину
был кто-нибудь влюблен. Но богатство этой женщины заключает
в себе опасность для юноши. Как бы мы, одарив Вакхона знат¬
ностью и роскошью, не утопили незаметно олово в меди. Было
бы, в его возрасте, большей удачей, если бы, женившись на про¬
стой и скромных достатков женщине, он сохранил бы преоблада¬
ние в этом союзе, как вино в смешении с водой. Но мы видим,
что Исменодора хочет распоряжаться и властвовать: иначе она
не отвергла бы женихов такой знатности и богатства, предпочтя
им юношу, едва оставившего хламиду эфеба и еще нуждающе¬
гося в руководстве.
Поэтому благоразумные люди сами отбрасывают излишнее
богатство жен, как бы подстригая крылья, порождающие важ¬
ность и пустое тщеславие, а то и позволяющие улететь. Да если
Это и не произойдет, то лучше быть связанным золотыми око¬
вами, как в Эфиопии, чем богатством жены».
8. «Но ты не упомянул,— сказал Протоген,— что мы рискуем
внести неуместное и смешное изменение в совет Гесиода:
Тридцать годов для женитьбы тебе достаточный возраст.
Дева же. в пору придя, нусгь на пятый год встретится с мужем.
А мы свяжем молодого и незрелого человека с женщиной на
столько же лет старшей, уподобляясь тем, кто пытается привив¬
кой ускорить созревание фиников или фиг. «Но она пылает лю¬
бовью». Кто же препятствует ей устраивать ночные шествия к
его дверям, петь грустпые серенады, украшать гирляндами его
портреты, сражаться с соперниками? Ведь все это признаки влюб¬
ленности. И пусть она нахмурится, перестанет роскошествовать
и примет обличье, свойственное ее возрасту.
Если же у нее есть совесть и понимание приличия, то пусть
она спокойно сидит дома, дожидаясь сватающихся и добиваю¬
щихся ее взаимности. А от женщины, заявляющей о своей влюб¬
ленности, каждый скорее убежит с отвращением, чем сочте*г
S5I

такую распущенность основанием для того, чтобы вступить с ней
в брак».
9.	Когда Протоген закончил свою речь, отец сказал: «Видишь,
Антемион, они опять вводят общий вопрос и заставляют коснуть¬
ся его нас, не уклоняющихся от того, чтобы объявить себя по¬
борниками супружеского Эрота?» — «Клянусь Зевсом>— сказал
Антемион,— это так. Разверни же теперь против них шире за¬
щиту Эрота. И окажи также помощь богатству, которым особенно
запугивает Писий».
«Какое же обвинение,— сказал отец,— мы сочтем невозмож¬
ным выдвинуть против женщины, если отвергнем Исменодору за
ее любовь и богатство? Она недоступна и богата. Но что, если
она вдобавок молода и красива? Что, если она знатного проис¬
хождения? И разве женщины строгой жизни с их суровостью и
насупленностью не обладают злобным и невыносимым нравом,
разве они не заслуживают прозваний фурий, вымещающих на
мужьях свою строгую жизнь? Так не лучше ли привести себе в
жены какую-нибудь фракиянку Абротоион или милетянку Вак-
хиду без брачной обрядности, а просто купив ее на рынке и осы¬
пав ее орехами? Ведь мы знаем многих, которые постыдно раб¬
ствовали у таких жен. Самосские флейтистки и танцовщицы,
Аристоника, Энанта с ее бубном, Агафоклея попирали ногами
царские диадемы. Сириянка Семирамида была служанкой и на¬
ложницей воспитанного в царском доме раба. Встретившись с
ней, великий царь полюбил ее, и она приобрела над ним такую
власть, что отважилась на дерзкую просьбу — предоставить ей
хотя бы на один день, восседая на троне в царской диадеме, рас¬
поряжаться государственными делами. Царь согласился и прика¬
зал всем служить и подчиняться ей так же, как ему самому.
И она в своих первых распоряжениях соблюдала умеренность,
испытывая телохранителей; когда же увидела, что они беспрекос¬
ловно и незамедлительно повинуются, она приказала схватить
Нина, затем заключить его в оковы и, наконец, убить; а совер¬
шив все это, она с блеском царствовала в Азии много лет. Ради
Зевса, разве не была рабыней-варваркой, купленной на рынке, и
Белестиха, которой влюбленный в нее царь посвятил в Александ¬
рии храмы с надписью: Афродите Белестихе? А та, которая
здесь разделяет с Эротом храм и божеское почитание и которой
в Дельфах воздвигнута позолоченная статуя наравне с царями и
5о2

царицами,— каким приданым она так покорила своих возлюб¬
ленных?
Но если эти люди по собственной слабости незаметно для са¬
мих себя стали добычей женщин, то другие, будучи бедняками и
сочетавшись с богатыми и знатными женщинами, не разврати¬
лись и не утратили своего достоинства, а встречали со стороны
жен покорность, основанную, однако же, на взаимном уважении.
А тот, кто доводит жену до скудости, стесняя ее, словно коль¬
цо, чтобы оно не соскользнуло со слишком тощего пальца, упо¬
добляется коневодам, которые состригают кобылам гривы, а за¬
тем ведут их к реке или озеру: видя свое отражение обезобра¬
женным, каждая кобыла, говорят, смиряет свою надменность и
принимает случку с ослом.
Итак, искать богатства в браке, пренебрегая добродетелью
и происхождением жены, низко и недостойно свободного челове¬
ка, а избегать богатства при наличии добродетели и знатности
глупо.
Антигон в послании к начальнику гарнизона у Мунихин, за¬
кончившему укрепление этого пункта, писал, что надо не только
сделать крепким ошейник, но и собаку заставить отощать, имея
в виду ограничение ресурсов афинян. И мужу богатой или кра¬
сивой женщины подобает стремиться не к тому, чтобы она стала
некрасивой или бедной, а к тому, чтобы самому сравняться с
ней, противопоставляя ее преимуществам свою умеренность, бла¬
горазумие и отсутствие рабского преклонения перед ней; так он
достигает того, что чаши весов сравняются и он сможет руково¬
дить своей женой по справедливости и с пользой.
И со стороны возраста нет препятствий для брака, если исхо¬
дить из того, что его условием должна быть способность женщи¬
ны родить и иметь потомство: как известно, Исменодора нахо¬
дится в самом расцвете молодости». Тут он с улыбкой посмотрел
на Писия и сказал: «Ведь она моложе любого из ее соперников,
и у нее нет седины, как у некоторых поклонников Вакхона.
Если они не слишком стары, чтобы общаться с Вакхоном, то и
ей ничто не мешает позаботиться о юноше лучше самой моло¬
дой девушки. Ведь в юности труднее преодолевается несходство
характеров, и проходит немало времени, пока сглаживаются воз¬
никающие расхождения и обиды, а вначале все полно волнений
и порывов уйти из общей упряжки, особенно если замешается
Эрот, который угрожает, как буря, опрокинуть корабль супру¬
553

жеского благополучия: кормчего нет, а из самих супругов каж¬
дый управлять не может, а быть управляемым не хочет.
Если же управляет младенцем кормилица, ребенком — учи¬
тель грамоты, эфебом — гимнасиарх, юношей — его поклонник, а
человеком зрелого возраста — закон и стратег, так что никто не
оказывается безначальным и вполне самостоятельным, то что уди¬
вительного, если благоразумная жена как старшая руководит
жизнью молодого мужа, полезная ему своим жизненным опытом
и милая любовью и душевной склонностью?»
«Наконец,— сказал отец в заключение,— мы как беотийцы
должны почитать Геракла и не сетовать но поводу несоответст¬
вия возраста вступающих в брак, помня, что Геракл оставил свою
жену Мегару Иолаю, когда тому было шестнадцать лет, а ей
тридцать три года».
10.	Так шли у них разговоры, рассказывал отец, когда из
города прискакал к ним верхом знакомый Писия, чтобы сооб¬
щать о неожиданном происшествии.
Исменодора, уверенная, как можно предположить, что Вак-
хон не прочь от брака и только стесняется тех, кто его отгова¬
ривает, решила не упустить юношу. Призвав к себе тех из дру¬
зей, которых она считала наиболее смелыми и способными ока¬
зать содействие, а также близких ей женщин, она выждала час,
когда Вакхон обычно, возвращаясь из палестры, проходил мимо
ее дома. И вот на этот раз, когда он, по окончании упражнений,
приблизился, сопровождаемый двумя или тремя товарищами,
Исменодора встретила его у дверей и только коснулась его хла¬
миды. Тут же его все подхватывают, живехонько завертывают в
хламиду, да еще в плащ двойной ширины, вносят в дом и запи¬
рают двери на засов. А там женщины без промедления стащили
с него хламиду и одели его в свадебный гиматий; а рабы, бегая
вокруг домов Исменодоры и Вакхона, украшали их двери зе¬
ленью оливы и лавра, и по переулку с музыкой шествовала флей¬
тистка.
Среди граждан и гостей Феспий одни смеялись, другие не;
годовали, взывая к гимнасиархам, в обязанности которых входит
строжайший надзор над эфебами и их поведением. О состязаниях
никто и не вспоминал, все покинули театр, а у дверей Исмено¬
доры шло громкое обсуждение происшедшего, а иногда и воз¬
никали ожесточенные споры.
554

И. Когда знакомый Писия, продолжал отец, прискакал, слов¬
но с военной вестью, и в смятении рассказывал о похищении
Вакхона Исменодорой, З^вксипп засмеялся и, как знаток Еври¬
пида, продекламировал:
В богатстве смертной доли не забудь, жена.
Писий же, вскочив е места, воскликнул: «О боги, где же пре¬
дел подрывающей наш город распущенности? Здесь вольнолю¬
бие уже переходит в беззаконие. Впрочем, не смешно ли гово¬
рить о нарушении законов и справедливости, когда сама природа
попирается произволом женщины. Видано ли нечто подобное на
Лемносе? Пойдем, пойдем, передадим женщинам и гимнасий и
Совет, раз уж город пришел в окончательный упадок».
Сказав это, Писий ушел, а за ним последовал и Протоген,
отчасти разделяя его негодование, отчасти стараясь его успо¬
коить.
Антемион заметил: «Вот дерзостный поступок, поистине до¬
стойный Лемноса, поступок женщины, одержимой — мы можем
Это сказать между собой — непреодолимой страстью».
На это с улыбкой возразил Соклар: «Так ты думаешь, что
тут действительно похищение и насилие, а не хитрая уловка ра¬
зумного юноши, решившего вырваться из объятий своих поклон¬
ников и перебежать на сторону красивой и богатой женщи¬
ны?» — «Не говори так, Соклар,— отвечал Антемион,— и от¬
брось эти подозрения против Вакхона. Ведь если бы даже он не
был от природы так прямодушен и прост, то от меня он не скрыл
бы этого, делясь со мной и всеми другими своими помыслами
и зная, что в этом деле я самый искренний приверженец Исмено-
доры. С Эротом — а не «с сердцем», по слову Гераклита,—«бо¬
роться трудно: за то, чего он добивается, он отдаст и жизнь», и
деньги, и добрую славу. Кто в нашем городе благонравнее Исме-
нодоры? Когда коснулось ее злословие, когда пало на ее дом
подозрение в чем-либо дурном? Поистине, приходится допустить,
что эта женщина подверглась какому-то внушению свыше, пре¬
восходящему силу человеческого разума».
12.	В разговор вступил Пемптид. «Есть ведь и телесная бо¬
лезнь,— сказал он, улыбаясь,— называемая священной; ничего
странного, если также и исступленнейшую душевную страсть
иные назовут священной и божественной.
555

В Египте я как-то присутствовал при споре двух соседей, ко¬
торым пересекла дорогу проползшая между ними змея: оба при¬
знали ее за доброго демона, но каждый хотел считать его своим;
так и из вас одни ведут Эр°та в места мужских собраний, а дру¬
гие — в гинекей, но те и другие признают его за великое и бо¬
жественное благо. Если эта страсть имеет такую силу и важ¬
ность, то не удивительно, что ее возвеличивают и чтут те, кому
подобало бы изгонять ее отовсюду и бороться с ней. Я до сих
пор молчал, потому что спор велся более вокруг частных, чем
общих вопросов, но теперь, после ухода Писия, я был бы рад
услышать от вас, чем были принуждены счесть Зрота богом те
люди, которые впервые пришли к этой мысли».
13.	Такой вопрос задал Пемптид, и отец начал отвечать ему,
когда из города прибыл второй гонец, посланный Исменодорой
за Аитемионом: в Феспиях продолжалось смятение, и не было
согласия между самими гимнасиархами — одни считали необхо¬
димым затребовать Вакхона обратно, другие же советовали не
вмешиваться.
Антемион поднялся и ушел, а отец снова обратился к Иемп-
тиду. «Ты, Пемптид,— сказал он,— коснулся очень большого и
трудного вопроса, можно даже сказать, что ты колеблешь непо¬
колебимые основания наших понятий о богах, требуя для них
отчета и доказательства. Достаточно унаследованной от предков
древней веры, для которой ты не найдешь более убедительного
подтверждения,
хотя бы все напряг ты силы разума.
Эта вера — опора и основа всего нашего благочестия, и если
она подорвана и потеряла устойчивость в чем-то одном, то и вся
становится зыбкой и полной сомнений.
Ты, конечно, знаешь, какой шум поднялся, когда Еврипид
начал свою «Меланиппу» таким стихом:
Зевс, кто ты, только понаслышке знаю я.
Но получив вторично хор — ибо он очень дорожил этой тра¬
гедией, написанной в великолепном панегирическом стиле,— он
изменил этот стих так, как он читается теперь:
Зевс — так вещает голос древней истины...
Какая же разница, относится ли к вере в Зевса* или в Афи¬
ну, или в Зрота то, что мы станем подвергать сомнению или от¬
556

рицанию? Ведь не впервые ныне Эрот требует алтаря и жертво¬
приношения, он не пришелец, воспринятый нами от варварского
суеверия, как какие-нибудь Аттисы и Адонисы, тайком пробрав¬
шиеся к нам под покровительством гюлумужей и женщин и при¬
своившие себе не подобающие им почести, за что они должны
были бы подвергнуться судебному преследованию.
Когда Эмпедокл говорит о Дружбе:
Разумом видима только она, а глазам недоступна,—
то это же надо отнести и к Эроту: он имеет не зримый, а только
умопостигаемый образ, наравне с наиболее древними богами.
Если ты для каждого из них будешь добиваться доказательств
существования, если будешь исследовать все священное и к каж¬
дому алтарю подходить с философской проверкой, то ни один из
этих богов не останется за пределами твоих придирчивых подо¬
зрений. Не буду уклоняться далеко.
Величье Афродиты кто постигнуть мог?
Она всему на свете процветание,
Ее творенье все, что на земле живет.
Совершенно справедливо назвал ее Эмпедокл «дарящей
жизнь», а Софокл—«благоплодной». И однако же, великое и
удивительное дело Афродиты является и делом сопутствующего
ей Эрота, без соучастия которого оно теряет всякую привлека¬
тельность, оставаясь
далеким от любви и почитания.
Действительно, чуждое Эроту телесное общение, имея своим
пределом удовлетворение потребности, подобное удовлетворению
голода и жажды, не приводит ни к чему прекрасному; но благо¬
даря Эроту богиня, устраняя пресыщение, приносит дружескую
любовь и душевное единение.
Поэтому Парменид в «Происхождении мира» говорит об Эро-
те как о старшем среди всех порождений Афродиты:
Первым Эрота она породила, древнейшего бога.
Гесиод же с большей, по-моему, философской глубиной называет
Эрота старейшим из всех вообще богов, причастным к рождению
всего существующего.
557

Итак, если мы лишим Эрота приносимых ему почестей, то не
останутся незатронутыми и почести Афродиты. И тут нельзя
ссылаться на то, что некоторые бранят Эрота, но воздерживаются
от нападок на Афродиту; так с одной и той же трагической
сцены мы слышим:
Эрот бездельник — божество бездельников,—
а вместе с тем:
Киприда, дети,—это не только Кпприда,
она может быть носительницей и многих других имен:
она и Аид, она и неистребимая жизнь,
она и исступленная Лисса.
Так и среди прочих богов нет, пожалуй, ни одного, который
избегнул бы злословия со стороны злословящего невежества. Об¬
ратимся к примеру Ареса, как бы занимающего на чертеже про¬
тивоположное Эроту место: сколько почестей уделяют ему люди,
и ему же приходится слышать столько порицаний:
Слепой Арес с обличьем вепря дикого
какие беды нам сулит, о женщины!
Гомер называет его перебежчиком и запятнанным кровью.
Хрнсипп, рассуждая об его имени, вводит в свое объяснение злой
смысл: он называет Ареса «убийцей», и по этому пути идут те,
которые полагают, что Арес — это наименование буйственного,
раздражительного и злобного начала в нашей природе. Другие
скажут, что Афродита — это любовное желание, Гермес — слово,
Музы — искусства, Афина — разум. Ты видишь, какая пропасть
безбожия разверзается перед нами, если мы сведем каждого бога
к олицетворению той или иной из наших страстей, способностей
или добродетелей».
«Я это вижу,— отвечал Иемптид,— но нечестиво не только
считать богов нашими страстями, но и обратное — считать наши
страсти богами». Тогда отец спросил: «Что же, считаешь ли ты
Ареса богом или нашей страстью?» И когда Пемптид ответил,
что Ареса, поддерживающего в нас гневливость и мужествен¬
ность, он принимает за бога, отец воскликнул: «Значит, Пемптид,
то, что в нас является началом буйства, воинственности, раздо¬
ров, имеет своего бога, а начало дружбы, общительности, сбли¬
жения божеству непричастно? И когда люди убивают друг друга,
558

то за ними: за их оружием, сражениями у стен, уводом добы¬
чи — имеет наблюдение какой-то бог Зниалий или Стратий, судья
и вершитель, а когда мы стремимся к душевной близости, за¬
вершающейся брачным общением, то нет бога, который был
бы нашим свидетелем, надзирателем, руководителем и по¬
мощником?
Охотящимся на ланей, зайцев и оленей сопутствует с кличем
некая богиня Агротера, а те, кто ловит волков и медведей при
помощи хитрых приспособлений — подкопов и тенет,— обраща¬
ются с молитвой к Аристею,
кто для зверей ловушки первым устроил.
У Эсхила Геракл, намереваясь застрелить птицу, призывает
в помощники другого бога:
Феб дальновержец, ты направь стрелу мою.
А человека, добивающегося самой прекрасной добычи — люб¬
ви, не направляет и не поддерживает ни один бог, ни один де¬
мон? Я думаю, что ни дуб, ни оливы, ни виноградная лоза, ко¬
торую Гомер почтил названием «укрощенной», не превосходят,
милый Дафней, красотой и достоинством человеческое растение,
которое черпает силы своего развития в просвечивающей в нем
свежести и красоте как тела, так и души». (15.) «Ради богов,—
откликнулся Дафней,— кто же думает иначе?»—«Да все те,
клянусь Зевсом,— сказал ему отец,— кто, допуская, что богам
присуща забота о пахоте, посеве и выращивании урожая (ведь
существуют же, по Пиндару, некие нимфы дриады,
которым выпал жребий равного с деревьями века,
деревьям же увеличивает многорадостный
Дионис священный блеск процветания),
думают, что никого из богов или демонов не касается забота о
воспитании и образовании сменяющих друг друга урожаев детей
и юношей, что нет бога, который имел бы попечение довести
растущего человека до добродетели и не позволил бы ему укло¬
ниться или отойти от добрых задатков в его природе вследствие
дурного окружения и отсутствия руководителя.
Но неприятно и стыдно даже говорить об этом, когда мы на
каждом шагу встречаемся с человеколюбивой заботой божества,
559

предусматривающего удовлетворение всех наших потребностей,
в том числе и тех, в которых больше необходимости, чем кра¬
соты. Так уже само наше рождение, в крови и муках, лишенное
благообразия, все же имеет божественных покровителей Илифию
и Лохию. Без попечительства этих бодрых защитников было бы,
пожалуй, лучше не родиться вовсе, чем родиться безобразным.
И в болезни человека не покидает бог, ведающий этой областью,
и даже после смерти, когда его защитником, успокоителем и
проводником становится бог, говорящий о себе:
Не врачевание, не лира, не пророчества,
удел мой — души мертвых провожать в Аид.
Но покровительство этого рода заключает в себе нечто злове¬
щее; а можно ли назвать дело более священное и состязание бо¬
лее заслуживающее иметь бога своим распорядителем и судьей,
чем эти заботы, связанные с соисканием благосклонности пре¬
красных молодых людей под руководством Эрота: в этом нет ни¬
чего постыдного или вызванного низменной необходимостью.
Здесь только убеждение и обаяние, приносящее поистине
«сладостный труд» и «благотомительное утомление» и ведущее к
добродетели и дружбе не «мимо от богов» завершаемым, а имею¬
щим своим руководителем и владыкой самого бога Эрота, това¬
рища Муз, Харит и Афродиты. Он сочетает самое отрадное с
самым прекрасным,
в сердце посеяв желанье, дающее сладкую жатву.
согласно Меланиппиду. Выскажемся ли мы об этом как-либо
иначе, Зевксипп?»
16.	«Нет, клянусь Зевсом,— отозвался тот,— только так. Про¬
тивоположное мнение было бы нелепо».—«Нелепо,— добавил
отец,— еще и следующее. Уже древние различали четыре рода
близости в человеческих отношениях — близость по крови, бли¬
зость гостеприимства, близость товарищеская и близость эроти¬
ческая. Каждый из этих родов имеет своего бога-покровителя —
либо дружбы, либо гостеприимства, либо кровной близости, и
только эротический род, словно получив неблагоприятное пред¬
знаменование, остается лишенным божественной заботы и управ¬
ления, тогда как именно он более всех в этом нуждается». —
«Да,- сказал Зевксипп,— есть 11 в Этом величайшая непоследо¬
вательность».
560

«Но здесь,— сказал отец,— наше рассуждение подходит, хотя
и вскользь, к некоторым мыслям Платона. Есть безумие, насы¬
лаемое на душу некими дурными смешениями вредных телесных
соков,— тяжелая и опасная болезнь; но есть и другое безумие,
источник которого не внутри, а вне нас: это некое проникающее
в нас вдохновение, которое овладевает нашим разумом, сообщая
ему движение высшей силы. И подобно тому как исполненный
духа получает наименование «мужественный», а исполненный
мысли — «разумный», так это состояние души, которой овладела
божественная сила, носит название «вдохновения». Прорица-
тельная сторона вдохновения восходит к одержимости Апол¬
лона, а вакхическая к Дионису;
Вступите в хоровод с кори 6а и та ми,—
говорит Софокл: ибо служение Великой Матери и Пану прича¬
стно вакхическому исступлению.
Третье безумие охватывает нежную и чистую душу от Муз,
подвигая ее на поэтическое и мусическое творчество. И каждому
очевидно, от какого бога исходит воинственное исступление,
чуждое хорам и кифарам, порождающее слезы
и громкий плач в народе.
Но остается еще один вид исступления, отчуждающий челове¬
ка от его обычного душевного состояния с величайшей силой, и
о нем, Дафней, я хочу задать вопрос Пемптнду...1
«Кто из богов подъемлет благоплодный тирс», знаменующий
наиболее язвительное и горячее вдохновение, которое обращено
к добрым юношам и целомудренным женщинам?
Ведь мы видим воина, который, отложив в сторону свои до¬
спехи, отрешился и от воинственного исступления:
Покорился Атрид, и клевреты
весело с плеч Менелая оружия светлые сняли,
он сидит как посторонний наблюдатель подвигов других; необуз¬
данные пляски вакхантов и корибантов затихают и успокаива¬
ются, как только музыканты оставили трохеический ритм и фри¬
гийский лад; точно так же и Пифия, сойдя со вдохновляющего
ее треножника, обретает полное успокоение. Но любовное бе¬
1 Пропуск в рукописях.
5G1

зумие, раз оно охватило и воспламенило человека, не прекратит
никакая Муза, никакой чарующий напев, никакая перемена ме¬
ста: влюбленные и в присутствии прекрасного предмета их люб¬
ви находят в нем отраду, и в отсутствии тоскуют по нем, и днем
преследуют, и ночью поют у его дверей, и трезвые призывают, и
в застолье приветствуют.
Сказанное кем-то о созданиях поэтического воображения, что
они могут быть названы снами бодрствующих людей, с большим
основанием можно отнести к воображению влюбленных, которые,
находясь вдали от своих возлюбленных, разговаривают с ними как
с присутствующими, приветствуют их, обращаются к ним с упре¬
ками. Ведь наше зрение все остальные образы вписывает в память
как бы водяными красками, и они скоро бледнеют и исчезают,
и только образы любимых, как вписанные восковой краской,
сохраняются навсегда живыми, движущимися, говорящими.
Римлянин Катон говорил, что душа влюбленного живет в душе
любимого. Я же сказал бы, что в душе влюбленного присутст¬
вует вся душа любимого, вся его жизнь, характер и действия и
благодаря этому влюбленный легко сокращает долгий путь, по¬
добно киникам, которые говорят, что нашли «верный и ско¬
рый путь к добродетели». Ведь душа быстро приходит к друж¬
бе и добродетели, как бы несомая на волне страсти вместе
с богом.
Подводя итог, я скажу, что не без участия божества преис¬
полняет восторг души влюбленных и не иной является их покро¬
вителем и направителем, как тот, которому мы посвящаем ны¬
нешнее празднование и приносим жертву.
Но так как мы различаем богов преимущественно по их силе
и полезности, соответственно с тем, что и среди человеческих
преимуществ мы выделяем как наиболее божественные царствен¬
ность и добродетель, рассмотрим сначала, не уступает ли Эрот
в силе кому-либо из богов.
Великую силу победы всегда одерживает Киприда,—
говорит Софокл; велика и мощь Ареса; но в этих богах мы не¬
которым образом наблюдаем те две силы, которые в той или иной
мере уделены и остальным богам: одна из них направлена на
сближение с прекрасным, другая — на противодействие злому, и
обе изначала врожденны нашей душе, как это развивает Платон
в своем учении об идеях.
Ь62

Установим же сразу, что цена делу Афродиты, когда в нем
не участвует Эрот, одна драхма и что юноша, не будучи влюб¬
ленным, не стал бы переносить труды и опасности ради чувст¬
венного наслаждения.
Не будем называть Фрину, милый друг, но как часто какая-
нибудь Лайда или Гнатенион,
Возжегши в доме свет призывный вечером,
выражает готовность принять у себя путника, но тот проходит не
останавливаясь.
Но вот «подул внезапно ветер» Зрота и страсти, и то, что
было так ничтожно, становится драгоценнее богатств Тантала и
царской власти Гигеса. Настолько бессильна и безрадостна бла¬
госклонность Афродиты, если Эрот не оживит ее своим дыха¬
нием.
Еще более уяснится это тебе из следующего. Многие сводили
с другими не только гетер, но и своих жен. Так, один римлянин
по имени Габба угощал как-то обедом Мецената. Заметив, что
тот обменивается знаками внимания с его женой, он потихоньку
склонил голову, как будто уснув. Но когда кто-то из рабов, под¬
бежав из другой комнаты к столу, попытался унести вино, Габба,
отбросив позу спящего, воскликнул: «Мошенник, разве ты не по¬
нимаешь, что я сплю только для одного Мецената?» Может быть,
Этот пример не показателен: ведь Габба был шутом. Но вот дру¬
гой. В Аргосе Никострат был политическим противником Фаил-
ла. Когда в город пришел царь Филипп, все были уверены, что
Фаилл, жена которого была очень красива, благодаря ей, если
она будет иметь свидание с Филиппом, достигнет власти и вы¬
сокого положения. Поэтому сторонники Никострата установили
наблюдение за домом Фаилла, но тот, переодев свою жену в воин¬
ские сапоги, хламиду и македонскую шапку, тайком отправил ее
к Филиппу под видом воина царской стражи.
В противоположность этому можешь ли ты среди всех влюб¬
ленных настоящего и прошлого указать такого, который хотя бы
ради почестей Зевса стал сводником своего возлюбленного? Ду¬
маю, что нет. Это и невероятно, раз никто из тиранов не встре¬
чал врагов среди своих политических противников, а только сре¬
ди своих соперников в любовных делах. Ведь вы слышали, что
и афинянин Аристогитон, и метапонтинец Антилеон, и акраган-
тинец Меланипп не выступали против тиранов, когда те бесчин¬
563

ствовали в своей политической деятельности и пьянствовали, но
когда те посягали на их возлюбленных, то, как бы защищая неч^
то священное и неприкосновенное, не щадили самих себя.
Говорят также, что Александр обратился к Феодору, брату
Протея, с таким письмом: «Пришли мне твою музыкантшу, при¬
няв от меня десять талантов, но только если ты не влюблен в
нее».
Другой товарищ Александра, Антипатрид, однажды пришел на
дружескую встречу вместе со своей кифаристкой. Александр, по¬
чувствовав расположение к этой женщине, спросил у него, не
влюблен ли он в нее. Когда тот ответил: «И даже очень», Алек¬
сандр воскликнул: «Ах, чтоб ты пропал, если так», но сдержал
себя и не коснулся этой женщины.
17.	«Посмотрим теперь,— продолжал отец,— насколько пре¬
восходен Эрот в Аресовых делах, будучи не бездеятельным, ка¬
ким назвал его Еврипид, и не чуждым воинству и не «ночуя на
нежных щеках девушки».
Муж, исполненный Эротом, сражаясь, нисколько не нуждается
в Аресе, но, чувствуя присутствие покровительствующего ему
бога,
Огонь, и хлябь морскую, И эфирный ток
пройти готовый,
сражается за своего друга там, где тот этого ожидает. Когда у
Софокла Ниобиды гибнут, поражаемые стрелами, один из них
призывает на помощь не кого-то другого, а своего поклонника:
О, защити меня своей рукой...
А о том, при каких обстоятельствах нал в сражении Клео¬
мах фарсалиец, вы, вероятно слыхали». —«Нет,— ответил Пемп¬
тид и другие,— и очень хотели бы услыхать от тебя». — «И стоит
того,— сказал отец. — Он пришел союзником к халкидянам, когда
у тех была в разгаре Лелантская война с эретрийцами. Пехота
была у халкидян достаточно сильна, но им было трудно сопро¬
тивляться набегам вражеской конницы. Поэтому они просили
Клеомаха как человека выдающейся храбрости первым напасть
на всадников. Клеомах спросил присутствовавшего при этом сво¬
его возлюбленного, хочет ли он увидеть это сражение. Тот отве¬
тил утвердительно, дружески поцеловал Клеомаха и надел ему
шлем. Воодушевленный Клеомах, собрав вокруг себя лучших из
о 64

фессалийских воинов, произвел блистательный набег и обратил
в смятение, а затем и в бегство вражескую конницу. Вслед за
Этим бежали и гоплиты, и эретрийцы одержали полную победу.
Но Клеомах встретил смерть в этом бою. Его могилу показывают
на площади Халкиды, где доныне сохраняется высокая колонна.
А любовь к мальчикам, которая у халкидян ранее осуждалась,
теперь окружена у них большим почетом и уважением, чем где-
либо. (Аристотель, однако, подтверждая, что Клеомах был убит
в том сражении, в котором он одержал победу над эретрийцами,
случай с поцелуем возлюбленного относит к другому союзнику
халкидян, посланному к ним из фракийской Халкиды. Отсюда
возникла у халкидян народная песня:
О сыны доблестных отцов, одаренные дивно Харитами,
не откажите героям в общении с юностью вашей,
ведь вместе с мужеством цветет в градах халкидян
освободитель Эрот.
Имя влюбленного было Антон, а его возлюбленного — Фи л ист,
как сообщает поэт Дионисий в своих «Этиологиях».)
А у вас, Пемптид, в Фивах не было ли в обычае, что влюб¬
ленный дарил своему возлюбленному в день его внесения в воин¬
ские списки полное вооружение? А муж по имени Паммен, хо¬
рошо знающий силу Эрота, изменил воинский строй гоплитов,
упрекнув Гомера как далекого от Эрота за то, что он построил
ахеян по филам и фратриям, вместо того чтобы поставить рядом
влюбленного и возлюбленного
щиг со щитом, шишак с шишаком —
единственное непобедимое среди воинских построений. Ведь бы¬
вает, что покидают в строю близких по филе, родственников и
даже, Зевс свидетель, родителей и детей, но между двумя вооду¬
шевленными Эротом никогда еще не прошел, разлучив их, ни
один неприятель. Более того, влюбленные иногда и помимо слу¬
чаев крайней необходимости выказывают презрение к опасности
и страданиям: так, Терон фессалиец, опершись левой рукой на
стену, обнажил меч и отсек себе большой палец, предлагая со¬
пернику сделать то же самое. А другой, упав в сражении лицом
вниз, в ожидании смертельного удара умолил врага обождать
краткое время, чтобы возлюбленный не увидел его раненным
в спину.
565

Не только наиболее воинственные племена более других пре¬
даны Эроту — беотийцы, лакедемоняне, критяне, но то же было
и среди героев древности — Мелеагр, Ахилл, Аристомен, Кимон,
Эпаминонд; возлюбленными последнего были Асопих и Кафисо-
дор, который вместе с ним пал в битве при Мантинее и был ря¬
дом с ним погребен. Асопих же остался наиболее опасным и
грозным для врагов, и первый, кто решился поразить его, Евкнам
из Амфиссы, удостоился почестей героя в Фокиде.
Перечислить все встречи Геракла с Эротом дело трудное, так
они многочисленны. Но Иолая доныне почитают как его возлюб¬
ленного все влюбленные и на его могиле принимают заверения и
клятвы от своих любимых. Говорят также, что Геракл, будучи
искусным врачевателем, спас от смертельной болезни жену Ад-
мета Алкестиду, угождая Адмету, который был в нее влюблен,
а сам был возлюбленным Геракла. Ведь и об Аполлоне миф го¬
ворит, что он, будучи влюблен в Адмета,
рабскую службу нес у него в течение года.
Очень кстати нам здесь вспомнилась Алкестида. Ведь хотя
с Аресом у женщин нет ничего общего, она, одержимая Эротом,
отваживается на смерть, вопреки своей женской природе. И если
можно извлечь что-либо поучительное из мифов, то предание об
Алкестиде, о Протесилае и об Орфеевой Евридике показывает,
что Эрот единственный из богов, ради которого Аид оказывает
уступку, тогда как вообще он, как говорит Софокл,
ни милости, ни снисхождения
не знает, свят ему один лишь свой закоп.
Влюбленных же он совестится, и только по отношению к ним
он не столь неумолим и непреклонен. Поэтому, мой друг, хотя
и хорошо быть посвященным в элевсинские таинства, я вижу, что
и служителям, и посвященным в таинства Эрота уготована лучшая
доля в Аиде; я не доверяюсь полностью мифам, но и не отказы¬
ваю им вовсе в доверии; они каким-то образом соприкасаются с
божественной правдой, когда говорят, что есть для влюбленных
какой-то путь восхождения из Аида к свету. Как именно это про¬
исходит, они не знают, как бы сбившись с тропы философского
рассуждения, который был впервые показан Платоном. Только
слабые и неясные проблески истины рассеяны в египетской мифо¬
566

логии, но извлечь их и прийти от этих малых начал к великим
выводам — дело очень трудное.
Итак, оставим это в стороне и после того, как мы показали
силу Эрота, рассмотрим его благосклонность к людям и оказы¬
ваемые им благодеяния — не в том смысле, что он доставляет
тем, на кого он обращен, много добра, ибо это очевидно для
каждого, но еще больше в том смысле, что делает лучшими са¬
мих влюбленных. Еврипид, хотя и искушенный в делах Эр°та,
восхищается лишь наименее значительным из этих благ, когда
говорит:
Поэтом делает
Эрот того, кто от природы Музам чужд.
Он делает также рассудительным легкомысленного и мужест¬
венным, как мы видели, робкого — подобно тому как под воздей¬
ствием жара гибкие древесные ветви становятся жесткими.
Каждый влюбленный, хотя бы он был от природы мелочен,
становится щедрым, предупредительным и великодушным, всякие
следы скаредности и сребролюбия в нем расплавляются, словно
железо в огне, и он радуется, одаривая любимого, больше^ чем
радовался бы, сам получая подарки от других.
Вам, вероятно, известен такой случай. Анит, сын Антемиона,
влюбленный в Алкивиада, однажды давал праздничный обед при¬
езжим гостям. Внезапно в пиршественный зал ворвался с весе¬
лой компанией Алкивиад и, забрав со стола половину кубков,
удалился. Когда гости стали возмущаться, говоря:	«Этот
юноша поступил с тобой дерзко и оскорбительно», Анит ответил:
«Нет, очень любезно, ведь мог бы и все забрать, а он и мне оста¬
вил столько же».
18.	Зевксишту этот рассказ очень понравился. «Клянусь Ге¬
раклом,— сказал он,— я почти готов отказаться от унаследо¬
ванной нами вражды к Аниту как гонителю философии и Со¬
крата, если он был так кроток и обходителен со своим возлюб¬
ленным».
«Более того,— сказал отец,— не превращает ли Эрот вообще
людей угрюмых и мрачных в приветливых и общительных?
Там, где горит огонек, приветливый облик у дома,—
не так ли светлеет от эротического огня и облик человека? Но
большинство людей проявляют в последнем случае странное
567

равнодушие: увидав ночью свет в доме, воспринимают это как
нечто чудесное и восхитительное; а видя, как мелкая и низмен¬
ная душа внезапно наполняется разумением, свободолюбием,
благородством, привлекательностью, щедростью, они не испыты¬
вают потребности воскликнуть вслед за Телемахом:
Здесь ясно присутствие бога.
А не удивительно ли, скажи, Дафней, ради Харит, также и сле¬
дующее. Влюбленный, пренебрегая почти всем, кроме предмета
своей любви,— не только товарищами и домашними, но и за¬
конами, и начальниками, и царями,— ничего не боясь и ни перед
чем не преклоняясь, готовый противостать самому «копью Пе¬
руна», при первом взгляде на своего возлюбленного
Поник, как кочет, рабское склонив крыло,
и его отвага сломлена, и подкошена гордость его души.
Уместно вспомнить и Сапфо, находясь по соседству с Муза¬
ми. Римляне говорят, что сын Гефеста Как выдыхал струи пла¬
мени; а из уст Сапфо исходят речи поистине смешанные с огнем,
и она в песнях воспроизводит жар своего сердца,
Благозвучными Музами врачуя Эрота,
как говорит Филоксен. Если Лисандра еще не изгладила у тебя,
Дафней, память о твоих прежних любовных переживаниях, на¬
помни нам те стихи, в которых прекрасная Сапфо говорит, как
при виде возлюбленной ее голос замирает, по телу пробегает
огонь, она бледнеет и ее охватывает головокружение». Когда
Дафней прочитал эти известные всем стихи, отец подхватил:
«Ради Зевса, что же это, не явная одержимость богом? Не демо¬
ническое волнение души? Достигает ли такой силы потрясение,
которое испытывает Пифия на своем треножнике? Кого из жре¬
цов приводит в такое исступление звучание флейты, гимны в
честь Великой Матери и тимпан?
И ведь многие видят то же самое тело, ту же самую красоту,
но охвачен Эротом только один. По какой причине? Но разве не¬
понятно, что имеет в виду Менандр, когда говорит, что любовь —
Это
души болезнь,
удар, источник раны внутренней.
568

Виновник этой болезни бог, который одного поразит, а дру¬
гих оставит незатронутыми.
То, что было бы уместнее сказать в самом начале, я не дол¬
жен оставить несказанным хотя бы здесь, раз уж это «подвер¬
нулось на уста», по выражению Эсхила, ибо это имеет величай¬
шее значение. Если для всего, что входит в наше сознание не
через чувственное восприятие, мы черпаем доверие либо в мифе,
либо в законе, либо в рассуждении, то во мнениях о богах наши¬
ми руководителями и зрителями всецело являются поэты, зако¬
нодатели и, в третью очередь, философы, И что боги существуют,
Это все они утверждают одинаково, но весьма расходятся друг с
другом относительно их числа, взаимоотношений, сущности и
силы. Философы полагают, что боги,
не зная болезней и старости,
не зная трудов, избежали тяжелостопной
переправы Ахеронта.
Отсюда для них неприемлемы вводимые поэтами божества —
Раздоры, Мольбы, и они отказываются признать в числе богов
сыновей Ареса Страх и Ужас. Во многом философы расходятся и
с законодателями. Так, Ксенофан советовал египтянам, если они
считают Осириса смертным, не почитать его как бога, а если
считают богом, то не оплакивать. С другой стороны, поэты и за¬
конодатели не хотят и слушать философов, говорящих, как о бо¬
гах, о каких-то идеях, числах, монадах и духах, и не могут их понять.
Вообще мнения в этой области представляют великое разно¬
образие и противоречивость. Но подобно тому как в Афинах не¬
когда было три партии — паралиев, эпакриев и педиеев, которые
находились в постоянных раздорах между собой, но впоследст¬
вии, собравшись вместе для голосования, отдали все голоса Со-
лону, избрав его верховным судьей, архонтом и законодателем,
как мужа бесспорно первенствующего своими доблестями,— так
и три теологические партии, расходясь во мнениях и нелегко
воспринимая отдельные взгляды одна от другой, в одном непо¬
колебимо единодушны и Эрота одинаково включают в число бо¬
гов наиболее выдающиеся из поэтов, законодателей и философов,
единым гласом громко восхваляя,
как выразился Алкей об избрании Питтака тираном у митиленян.
Так Эрот, царь, архонт и гармост, провозглашенный Гесио¬
дом, Платоном и Солоном, нисходит с Геликона в Академию, в
ΰ60

царском убранстве, с венком на голове, сопровождаемый свитой
дружбы и товарищества. Объединены же они не «узами оков»,
о которых говорит Еврипид, вводя образ холодной, тягостной и
постыдной необходимости, налагаемой на угнетенных, а окры¬
ленным стремлением к прекраснейшему и божественному бытию,
о котором лучше, чем я, сказали другие».
Когда отец закончил свою речь, Соклар сказал: «Видишь, вот
уже второй раз ты, соприкоснувшись с одним и тем,же пред¬
метом, как-то обрываешь сам себя и уходишь в сторону. Если
позволительно высказать мое мнение, ты неправ, когда, вопреки
взятым на себя обязательствам, отказываешься приобщить нас
к столь священным для нас истинам. Вот ты и раньше, как бы
нехотя коснувшись Платона и египтян, прошел мимо, и сейчас
так же поступаешь. Конечно, то, что уже «ясно сказано» Плато¬
ном, или скорее содействующими нам богинями через Платона,
ты не должен повторять, «далее если мы тебя об этом попросим»;
но твой намек, что египетский миф совпадает с тем, что говорит
об Эроте Платон, ты не должен оставить темным и нераскрытым
для нас; мы будем рады услышать о великом хотя бы малое».
Так как и другие присоединились к просьбе, то отец сказал,
что египтяне, как и эллины, признают двух Эротов, общенародно¬
го и небесного, но за третьего Эрота принимают солнце и высоко
почитают Афродиту, отождествляя ее либо с луной, либо с землей.
Мы также усматриваем большое сходство между Эротом и
солнцем. Ни то, ни другое не огонь, хотя это и утверждают не¬
которые, а сладостное и живительное сияние и тепло, которое,
несясь от солнца к телу, доставляет ему питание и рост, а от
Эрота — доставляет те же блага душам. И как солнце теплее, по¬
казавшись из туч после дождя или после тумана, так Эрот, восг
становленный примирением с любимым после размолвки, вызван¬
ной гневом или ревностью, становится сладостнее и сильнее. Да¬
лее, как о солнце некоторые думают, что оно гаснет и возгора¬
ется, так же и Эрота они считают смертным и непостоянным.
И наконец, как тело, не подвергшись предварительным упражне¬
ниям, не может без вреда для себя переносить сияние солнца,
так и душа, не получив надлежащего воспитания, не способна
безболезненно перенести Эрота: и тело и душа выходят из сво¬
его обычного состояния и впадают в болезнь, в которой должны
винить не силу бога, а собственную слабость.
Только в том приходится установить различие, что солнце по*·
570

называет зрению одинаково прекрасное и безобразное, а Эрот на¬
правляет свой свет только на прекрасное, побуждая влюбленных
только на него обращать взоры, а всем остальным пренебрегать.
Землю мы считаем вовсе несходной с Афродитой, но те, кто
называет Афродитой луну, опираются на некоторое сходство:
луна причастна и земле и небу и является местом смешения бес¬
смертного и смертного; она бессильна сама по себе и остается
темной, если не освещена солнцем, как Афродита без поддержки
Эрота. Итак, можно признать, что у луны больше сходства с
Афродитой, а у солнца с Эротом, чем с остальными богами, од¬
нако это сходство — отнюдь не полное тождество: как душа и
тело сущности не совпадающие, а различные, так и солнце есть не¬
что зримое, а Эрот — нечто умозрительное. И если такое утверж¬
дение не покажется слишком резким, то можно было бы сказать,
что солнце даже противодействует Эроту: оно отвлекает ум от умо¬
зрительного к ощутимому, чаруя прелестью зримого и соблазняя
только в этом зримом искать и истину, и все блага, а более нигде.
Ко всему, что цветет, что блестит на земле,
Нас влечет необорная страсть,—
говорит Еврипид.
И не знаем мы мира иного,
а вернее, не помним, и только Эрот может напомнить забытое.
Действительно, подобно тому как у проснувшегося при силь¬
ном и ярком свете расходятся и разбегаются все образы, явив¬
шиеся его душе во сне, так при том изменении бытия, какое со¬
ставляет рождение в этот свет, солнце, очевидно, поражает наше
сознание как бы неким зелием, и от радостного удивления забы¬
вается все то прежнее. А между тем подлинной явью для души
было именно то бытие, и, придя сюда, она видит сон, в котором
с восхищением приветствует солнце как прекраснейший и боже¬
ственнейший образ.
Радостно-ложным она обольщается тотчас виденьем,
уверенная, что все окружающее ее здесь прекрасно и ценно, пока
не встретится ей в лице божественного Эрота здравый врачева¬
тель и спаситель: ведя ее от тел к истине, из Аида в «поле ис¬
тины», где утверждена великая и чистая и неложная красота,
которой она жаждет приобщиться, он направляет ее, как руково¬
дитель таинств — их участника.
57/

Но раз душа возвращена в этот мир, Зрот не может общаться
с ней самой по себе, а только при посредстве тела. Подобно тому
как геометры, обращаясь к ученикам, еще не способным предста¬
вить себе умопостигаемые предметы, показывают им осязаемые
и зримые воспроизведенные подобия шаров, кубов, додекаэдров,
так небесный Эр°т> изощряясь в очертаниях, красках и формах,
показывает нам в блистающих молодостью образах отражения
прекрасного — прекрасные, но божественного — смертные, не
подверженного изменениям — подверженные, умопостигаемого —
чувственные и так постепенно пробуждает нашу разгорающуюся
память.
И вот некоторые, ложно наставляемые друзьями и близкими,
пытаясь насильно и безрассудно погасить страсть, не пришли ни
к чему хорошему, но или наполнились чадом смятения, или,
обратившись к темным и недостойным наслаждениям, бесславно
увяли. Те же, кто, руководствуясь здравыми рассуждениями и
совестью, как бы отняли у огня его безудержность, но оставили
душе сияние, свет и теплоту, которая вызывает не сотрясение,
как сказал кто-то, теснящее атомы семени под воздействием воз¬
буждения и благодаря их гладкости, а удивительный животвор¬
ный разлив, подобный движению соков в растении и раскрываю¬
щий поры взаимопонимания и благорасположения. Не проходит
много времени, и они, минуя тело любимых, проникают до глуби¬
ны их существа, разверзшимися очами созерцают их нравственный
облик и вступают в общение с ними в речах и делах, если те хра¬
нят в душе очертания и образ прекрасного; если же нет, то остав¬
ляют их без внимания и обращаются к другим, подобно тому как
пчелы оставляют пышно расцветшие, но не содержащие меда
растения. Там же, где они встречают след, намек, радостный
признак присутствия бога, они исполняются божественного во¬
сторга и загораются радостным воспоминанием того, что поистине
всем несет радость, блаженство и любовь.
20.	То, что пишут и поют об Эроте поэты,— по большей ча¬
сти шутки, свойственные разгульному веселью, но кое-что ска¬
зано ими серьезно, либо по собственному разумному рассужде¬
нию, либо потому, что с помощью бога пришли они к истине:
одно из таких высказываний относится к его происхождению:
ЭТО могучий бог,
рожденный быстрой Иридой
и златокудрым Зефиром,
572

если только вас не переубедили грамматики, говоря, что это об¬
раз, относящийся к переливчатой изменчивости цветов радуги».
«А к чему же еще может это относиться?»— спросил Дафней.
«Слушайте,— ответил отец,— я скажу об этом так, как велит
сама действительность. Ирида, то есть радуга,— это преломление
солнечных лучей, встретивших облако умеренной влажности и
прозрачности и средней толщины; вследствие преломления нам
кажется, что явление происходит в самом облаке. Таково же и
Эротическое переживание, производимое благородными и пре¬
краснолюбивыми душами: они вызывают преломление памяти от
того, что мы наблюдаем здесь как прекрасное и называем таковым,
к тому, что, находясь за нашими пределами, божественно, и
прелестно, и блаженно, и, единственное, поистине прекрасно.
Но большинство влюбленных, преследуя и нащупывая в маль¬
чиках и женщинах угадываемый образ той красоты, не могут
найти ничего более прочного, чем наслаждение, смешанное с го¬
речью; таково заблуждение Иксиона, пытающегося в облаке уло¬
вить призрачный образ предмета своей страсти; так и дети, пре¬
льщенные радугой, пытаются схватить ее руками.
Иное отношение к возлюбленному у здравого и мыслящего
влюбленного: его взгляд преломляется в сторону божественной и
умопостигаемой красоты: встретившись с красотой зримого тела,
он пользуется ею как опорой для памяти, любуется ею и, раду¬
ясь этому общению, еще более воспламеняется мыслью. Но, оста¬
ваясь в этом телесном мире, он не сидит в бездеятельном вос¬
хищении, пораженный божественным светом, а оказавшись после
смерти там, не ищет бегства и возвращения в земной мир, чтобы
витать у дверей новобрачных, уподобляясь злым призракам
преданных телесным наслаждениям мужчин и женщин, не заслу¬
живающих названия влюбленных.
Истинный же причастник Эрота, оказавшись в том мире и
вступив по заслугам в общение с красотой, окрыляется и сопровож¬
дает своего бога в вышнем хороводе до тех пор, пока не вернет¬
ся на луга Луны и Афродиты, где уснет, ожидая нового рождения.
Но все это уже выходит за пределы нашего теперешнего раз¬
говора. Эр0ТУ же, как и прочим богам, по слову Ёврнпида,
любезны должные от смертных почести
и неугодно пренебрежение ими; он благосклонен к приемлющим
его достойным образом, но суров к своевольным. Не так пресле¬
573

дует и наказывает за обиды гостей и просителей Ксений и за неува¬
жение к родителям Генетлий, как выслушивает жалобы оскорблен¬
ных любовников Эрот, строгий каратель грубости и высокомерия.
Надо ли напоминать об Евксинтете и Левкокоме? Или о той,
которая на Кипре еще и ныне носит прозвание Выглядывающей?
Но может быть, вы не слыхали о наказании критянки Горго,
участь которой была сходна с Выглядывающей. Та была превра¬
щена в камень, выглянув в окно на погребение человека, кото¬
рый был в нее влюблен. А Горго полюбил некий Асандр, моло¬
дой человек хорошего нрава и благородного происхождения.
Хотя он из блистательного положения впал в бедность, однако не
считал себя недостойным просить Горго в жены, тем более что
приходился ей родственником. Горго была богата, и к ней свата¬
лось много людей с большими достоинствами, однако Асандру уда¬
лось расположить в свою пользу всех ее домашних и опекунов...
21.	Кроме того, источники зарождения любви принадлежат не
одному какому-либо полу, а одинаково обоим. Разве не могут
происходить как от мальчиков, так и от женщин те образы, ко¬
торые проникают в тело подверженных Эроту, приводят в движе¬
ние и возбуждение его состав и стекаются в семя вместе с дру¬
гими атомами?
То же относится к прекрасным и священным воспоминаниям,
возвращающим нас к божественной и истинной олимпийской кра¬
соте и окрыляющим душу — что препятствует им происходить от
девушек и женщин, равно как от мальчиков и юношей, если
сквозь свежесть и привлекательность внешнего образа просвечи¬
вает чистая и благородная душа — как хорошо сшитая обувь, по
слову Аристона, показывает красоту ноги,— когда тот, кто спо¬
собен это воспринять, распознает в прекрасных и чистых телесных
очертаниях прямые и нерушимые следы светлой души?
Один драматический персонаж, преданный удовольствиям, на
вопрос:
Склоняешься ль к мужским иль женским прелестям?—^
отвечает:
Где красота, туда лишь и склоняюсь я.
Но этот ответ говорит лишь о его низменных вожделениях;
что же, человек, преклоняющийся перед истинно прекрасным, в
своем любовном выборе будет исходить не из красоты и благо¬
родства души, а из половых различий?
574

Далее, любитель лошадей не меньше восхищается природны¬
ми качествами Подарга, чем «Агамемноновой Эты», и охотник
высоко ценит не только кобелей, но воспитывает также критских
и лаконских сук; что же, ценитель прекрасного в людях не будет
беспристрастен по отношению к обоим полам, но станет прово¬
дить различие между любовью к мужчинам и любовью к женщи¬
нам, словно между мужской и женской одеждой?
Говорят, что цветущая внешность — это «цвет добродетелей».
Нелепо же думать, что женщина не может иметь и признаков
природной добродетели. Ведь правильно сказано в стихах Эсхила:
Надежный признак для меня влюбленности
горящий взор вкусившей мужа девушки.
Но разве во внешности женщины возможны только признаки
дерзновенного, разнузданного и испорченного нрава, а скром¬
ность и целомудрие в ней светиться не могут? Или много и та¬
кого зримо обнаруживается, но не трогает душу и не призывает
Эрота? И то и другое предположение противно разуму и истине.
Итак, раз доказано, что обоим полам присущи одни и те же
черты и они должны совместно вести защиту от общего против¬
ника, выступим, Дафней, против тех соображений, которые
только что развил Зевксипп. Он отождествил Эрота с неукроти¬
мой страстью, уносящей душу к необузданности, не столько бу¬
дучи сам убежден в этом, сколько наслушавшись от людей угрю¬
мых и чуждых Эроту. Одни из них, привлеченные приданым,
вводят в свой дом ничтожных женщин, а вместе с деньгами —
мелочные расчеты, влекущие за собой каждодневные супруже¬
ские раздоры. Другие, озабоченные более тем, чтобы найти по¬
томство, а не жену, уподобляются цикадам, откладывающим свою
грену на морской лук или что-либо подобное: народив детей с кем
пришлось, они готовы распроститься с браком или же, оставаясь
в нем, не думают о том, чтобы любить и быть любимыми.
А между тем само слово «уважать», лишь одной буквой отли¬
чаясь от «вмещать», как мне кажется, прямо показывает возникаю¬
щее под воздействием времени и привычки соединенное с необ¬
ходимостью благоволение. Тот, кого Эрот внезапно поразит своим
веянием, сначала будет сохранять различение «моего» и «не мо¬
его», как говорится в Платоновом «Государстве»: ибо не сразу
оказывается «все общее у друзей» и, равным образом, у влюблен¬
ных. Но преодолевая раздельность тел, они постепенно сводят и
575

сплавляют свои души, не желая быть двумя и не считая себя
двумя.
Взаимная терпимость, столь необходимая, в браке еще более,
чем внутренним влечением, воспитывается извне, под воздейст¬
вием совести и боязни, внушаемой законами: они всегда оста¬
ются в поле зрения живущих совместно, которые
Узде, кормилу следуют покорстненно.
Но Эрот приносит столько самообладания, постоянства, дове¬
рия, что если войдет в соприкосновение даже с необузданной
душой, то отвратит ее от других влюбленных, сломив ее дерзо¬
стность, сокрушив ее надменность и грубость и внушив ей совест¬
ливость, сдержанность и спокойствие, и, придав скромный образ,
сделает ее послушной только одному.
Вы слыхали, конечно, о воспетой поэтами многолюбимой Ла¬
йде — как она воспламенила страстью всю Элладу и, более того,
стала предметом ревностного спора от моря до моря: но когда
Эрот внушил ей любовь к фессалийцу Гипполоху, то она,
омываемый волнами с двух берегов
покинув Коринф,
убегая от остальных многочисленных любовников и от огромного
полчища гетер, тайно ото всех удалилась в Фессалию. А там
женщины из ревности к ее красоте заманили ее в святилище
Афродиты, где закидали камнями до смерти; еще и ныне это свя¬
тилище носит имя Афродиты-человекоубийцы.
Мы знаем служанок, отвергших любовные домогательства сво¬
их господ, и подданных, пренебрегших царицами, когда в их
душе господствовал Эрот: подобно тому как в Риме после избра¬
ния диктатора все остальные магистраты слагают свои полномо¬
чия, так и те, кем овладеет Эрот, освобождаются от всех осталь¬
ных господ и начальников, будто служители храма. А благород¬
ная женщина, которую Эрот сочетал с законным мужем, скорее
потерпит объятия медведя или змея, чем прикосновение и ложе
постороннего мужчины.
22.	Примеров этому множество у вас, сограждан и содруже-
ственников Эрота, но нельзя пройти мимо примера галатской
женщины Каммы. Это была жена тетрарха Сината, отличавшая¬
ся необыкновенной красотой. В нее влюбился один из знатней¬
ших галлов Синорикс. Убедившись, что ни силой, ни просьбами
576

он не может склонить ее ко взаимности, пока жив Синат, он
убил его. Прибежищем и утешением в этом бедствии было для
Каммы наследственное в ее роду жреческое служение Артемиде.
Почти все время она проводила у богини и не допускала к себе
ни одного мужчину, хотя к ней сватались многие цари и власти¬
тели. Однако, когда попытку встретиться с ней, чтобы заговорить
о браке, предпринял Синорикс, она не отвергла этой попытки и
не обратила к нему никаких упреков по поводу прошлого, как
будто его поступок, вызванный страстью к ней, не заключал
в себе ничего низменного; итак, он, доверившись, пришел к ней
с брачным предложением. Она встретила его с протянутой рукой
и, подведя к алтарю богини, совершила возлияние из чаши, на¬
полненной медовым напитком, в который, как оказалось, заранее
подмешала яд. Затем» выпив около половины содержимого, она
передала галлу остаток. Когда же увидела, что он все выпил,
радостно воскликнула, обращаясь по имени к своему убитому
мужу: «Дожидаясь нынешнего дня, любимейший муж, я жила
без тебя в горе. Теперь радостно прими меня к себе: я отомсти¬
ла за тебя подлейшему человеку и счастлива, что жила с тобой
общей жизнью, а с ним умираю общей смертью». И Синорикс,
вынесенный на носилках, гут же умер, а Камма прожила еще
один день и одну ночь и, как передают, встретила смерть в ра¬
достном спокойствии.
23.	Таких примеров было много и у нас, и у варваров; кто
же после этого потерпит утверждение, будто Афродита, присо¬
единяясь к Эроту, препятствует возникновению дружбы? Что же
касается общения, или, вернее, гнусного сочетания мужского с
мужским, то каждый разумный скажет:
Гибрида, не Кипрнда здесь зачинщица.
Поэтому тех, кто добровольно подвергается этому извращению,
мы относим к самому низкому роду порочности, не видя в них
ничего достойного доверия, уважения и дружбы, а скажем вслед
за Софоклом:
Счастлив такого друга не имеющий,
а кто имеет, стоит сожаления.
Те же, кто непорочен от природы, но обманом или насилием
был вынужден предать свое тело, ни к кому на свете не питают
такой ненависти, как к тем, кто ими так злоупотребил, и жестоко
1Q Плутарх
577

мстят им, если представится случай: так, Архелая убил став¬
ший его возлюбленным Кратей, а ферейского Александра — Пи-
фолай; амбракийский тиран Иериандр спросил у своего возлюб¬
ленного, не забеременел ли он уже, и тот, озлобившись, убил его.
Но для женщины это сближение — источник дружбы, как приоб¬
щение к великим таинствам. И тут меньше означает сама радость
общения, чем возрастающее от него с каждым днем взаимное
уважение, приязнь и желанность. Не пустое говорят Дельфы, на¬
зывая Афродиту «желанной», и Гомер, именуя брачное сочета¬
ние любовью. Солон показал себя мудрым законодателем в во¬
просах брака, предписав сближаться с женами не реже чем
трижды в месяц, не ради наслаждения, а с тем, чтобы, обновляя
брак, освободить его от набирающихся при всей взаимной благо¬
желательности в повседневной жизни разногласий — наподобие
того как государства время от времени возобновляют свои дру¬
жественные договоры.
Скажут: «Много зла и безумств происходит от любви к жен¬
щинам». Но не больше ли от любви к мальчикам?
Его уяидев, позабыл я сам себя.
Прекрасный безбородый нежный юноша.
С ним умереть, чтоб энвграхчмой сделаться.
Все рто проявления необузданной страсти к мальчикам; на¬
ряду с этим возможна и такая же страсть к женщинам, /но как
то, так и другое — не Эрот.
Нелепо, как я уже сказал, утверждать, что женщинам вообще
чужда добродетель. Надо ли говорить, в частности, об их скром¬
ности и рассудительности, об их верности и справедливости, если
многие из них показали замечательные примеры мужества, геро¬
изма и величия духа? Но не отрицая их прекрасной природы во
всем прочем, отказывать им в способности к дружбе и вовсе дико.
Женщины глубоко любят своих детей и супругов, и их добро¬
сердечность— благодатная почва для дружбы, доверия и приязни.
Подобно тому как поэзия, украсив речь напевностью, размерен¬
ностью и ритмом, придала ей и большую воспитательную силу, и
большую способность причинить вред, так природа, одарив жен¬
щину миловидностью лица, проникновенностью голоса и привле¬
кательностью внешнего вида, дала дурной женщине средства
совращать и обманывать, а благонравной — снискать расположе¬
ние и дружбу мужа.
878

Платон, видя, что Ксенократ, человек выдающихся дарований,
обладает слишком суровым характером, советовал ему приносить
жертвы Харитам; а добродетельной женщине можно посовето¬
вать приносить жертвы Эроту, чтобы он благосклонно охранял ее
брак и не допустил ее мужа, увлекшись другой женщиной, после
Этого с сокрушением повторить стих из комедии:
Какой жене я, злополучный, изменил!
Ибо в браке большее благо любить, чем быть любимым: это из¬
бавляет от многих ошибок и, более того, ото всего, что увечит и
губит брак.
24.	Болезненность в начале супружеских отношений, милый
Зевксипп, не должна вызывать страх, как ранение или укус; а
впрочем, пожалуй, и ранение, как в прививке деревьев, не пре¬
пятствие к томуг, чтобы стать единым целым с близкой женщиной.
Ранение, к тому же, и дает начало беременности: ибо нет смеше¬
ния без приспособления одной части к другой.
Тяготят и детей начатки обучения, и философия — приступаю¬
щих к ней юношей; но в дальнейшем не остается этой тягостности
ни у них, ни у любящих супругов. Зрот сначала производит некое
кипение и смятение, подобное тому, какое бывает ино¬
гда при смешении двух различных жидкостей, но через некото¬
рое время, успокоившись и очистившись, он приходит к проч¬
нейшей устойчивости. Таково то соединение, которое поистине
можно назвать соединением в целом, соединение супругов, объеди¬
ненных Эротом, тогда как соединение людей, только живущих
вместе, можно уподобить соприкосновениям и переплетениям
Эпикуровских атомов, испытывающих непрерывный ряд взаим¬
ных столкновений и отталкиваний, но не создающих никако¬
го единства, какое создает Эрот, присутствующий в брачном обще¬
нии.
Нет никакой большей радости, более постоянной привязан¬
ности, столь светлой и завидной дружбы, как там,
Где однодушпо живут, охраняя домашний порядок,
муж и жена.
И закон покровительствует браку, и природа показывает, что даже
богам нужен Эрот для совместного рождения. Порты имеют осно¬
вание говорить, что
Земля дождя алкает,
19·
579

а Небо — Земли; философы учат, что солнце сочетается с луной
и оплодотворяет ее; и разве земле, матери людей, родительнице
всех животных и растений, не предстоит когда-нибудь погибнуть
и совершенно угаснуть, когда мощное желание бога покинет
материю и она перестанет искать и черпать в нем начало и
движение.
Но не буду далеко отклоняться от основного предмета нашей
беседы. Ты знаешь, сколько насмешек вызывает непрочность
любви к мальчикам: говорят, что этого рода связь, как яйцо,
легко рассекается волосом, а сами влюбленные, подобно кочевни¬
кам, проведя весну в цветущей области, затем ретируются отту¬
да, словно из неприятельской земли. Более грубо выразился
софист Бион, сказав, что каждый волос на теле красавцев — это
Гармодий или Аристогитон, избавляющий влюбленных от той
распрекрасной тирании, которой они себя подвергли. Было бы,
однако, несправедливо относить это к случаям истинной любви,
и тут надо согласиться с метким словом Еврипида: обнимая и
целуя прекрасного Агатона, когда тот был уже бородатым,
он сказал, что прекрасное прекрасно и в своей осени. Но лю¬
бовь к благородной женщине не только не знает осени и про¬
цветает при седине и морщинах, но остается в силе и до мо¬
гильного памятника. Трудно найти примеры длительной любви
мальчиков, но нет числа примерам женской любви, полной вер¬
ности, постоянства и самоотверженной готовности перенести любое
испытание. Хочу привести только один такой пример, относя¬
щийся к нашему времени, к правлению императора Веспасиана.
25.	Цивилис, поднявший восстание в Галлии, имел, конечно,
много сообщников, в числе которых был Сабин, молодой человек,
выдававшийся во всей Галлии знатностью и богатством. Заговор
потерпел неудачу, и среди зачинщиков одни в ожидании рас-*
правы покончили самоубийством, другие бежали, но были схва¬
чены.
Сабину же обстоятельства давали возможность скрыться и
найти убежище в варварских странах. Но у него была жена по
имени Эппона (по-гречески это имя можно передать как Герои¬
ня), лучшая из женщин: ее он не мог ни покинуть, ни взять
с собой. А в его поместье была подземная сокровищница, изве¬
стная только двум вольноотпущенникам. И вот он, якобы решив¬
шись отравиться, отпустил всех своих остальных слуг, а сам
вместе с двумя хранителями тайны укрылся в подземелье. Отту¬
580

да он отправил к жене вольноотпущенника Марциала с изве¬
стием, что он умер от яда, а вместе с его телом сожжено и
подворье: он хотел, чтобы подлинное горе жены послужило до¬
стоверным подтверждением слуха о его смерти.
Так и вышло: она со стенаниями и плачем бросилась на зем¬
лю и провела три дня и три ночи без нищи. Узнав об этом и опа¬
саясь, как бы она не довела себя до смерти, Сабин велел Мар¬
циалу тайно сообщить ей, что он жив и скрывается, но просит ее
продлить на некоторое время свой траур, не упуская ничего,
чтобы сделать это притворство убедительным. И она это испол¬
няла, как будто разыгрывая трагическую роль, соответствующую
такому положению; но страстно желая повидать мужа, она ночью
ушла к нему, а затем вернулась. Но после этого она тайно от
всех провела вместе с мужем более семи месяцев как бы в цар¬
стве Аида.
За это время она переменила Сабину до неузнаваемости
одежду, прическу и головной убор и привела его с собой в Рим,
так как явилась какая-то благоприятная надежда. Но, ничего не
достигнув, пришлось вернуться, и она почти непрерывно остава¬
лась с мужем в подземелье, лишь время от времени наведываясь
в город, чтобы ее видели близкие и родственники.
Но самое невероятное, это что она, купаясь вместе с другими
женщинами, сумела скрыть свою беременность. Дело в том, что
средство, которым женщины пользуются, чтобы придать своим
волосам золотисто-рыжую окраску, содержит вещество, вызываю¬
щее рост телесной ткани, производя как бы ее опухание. Ума¬
щая большим его количеством все свое тело, кроме живота, она
делала незаметным постепенное увеличение брюшной округлости.
Родильные страдания она перенесла без всякой помощи в подзе¬
мелье, как львица в своем логове, и родила двух сыновей, кото¬
рых и вскормила. Один из этих сыновей пал убитым в Египте,
а другой, но имени Сабин, совсем недавно побывал у нас в
Дельфах.
В дальнейшем император все же казнил Эпп<>ну, но за это
убийство он и сам был наказан судьбой, ибо в скором времени
весь его род был полностью истреблен. Казнь ЭПП0НЫ была са¬
мым мрачным деянием за все время этого правления, таким, ко¬
торое должно было внушить отвращение и негодование всем
богам. Но скорбь окружающих была смягчена твердостью, с
которой Эппона встретила казнь, и ее гордым свободоречием,
581

более всего уязвившим Веспасиана: она пожелала ему обменять
свою судьбу на ее судьбу, ибо она лучше провела свою жизнь
во тьме под землей, чем он провел свою, царствуя».
26. На этом, говорил отец, закончилась их беседа об Эроте,
когда они уже подходили к Феспиям. Тут они увидели прибли¬
жающегося бегом им навстречу Диогена, одного из друзей Пи-
сия. Когда Соклар еще издали окликнул его: «Диоген, уж не
объявляешь ли ты нам войну?», тот ответил: «Храните благоре-
чие перед готовящейся свадьбой и идите скорее, вас ожидают к
жертвоприношению». Все, конечно, обрадовались, а Зевксипп
спросил Диогена, продолжает ли сердиться его приятель. «На¬
против,— отвечал Диоген,— он первый примирился с Исменодо-
рой и теперь по собственному почину, возложив на себя венок
и облекшись в белый гиматий, собирается сопровождать свадеб¬
ную процессию через площадь к святилищу бога». — «Так идем
же, клянусь Зевсом,— воскликнул отец,— идем, чтобы пошутить
над Писием и поклониться богу: мы видим, что он радостно
присутствует здесь и благосклонен к тому, что у нас проис¬
ходит».

НАСТАВЛЕНИЯ О ГОСУДАРСТВЕННЫХ ДЕЛАХ
1. Если уж к чему другому, Менемах, уместно применить эту
укоризну:
Речи твоей не осудит пикто из присущих данаев,
Слова противу не скажет; но речи к концу не довел ты,—
как не попрекнуть ею тех философов, что многими увещаниями
призывают к делу, но не учат и не разъясняют, как за него взять¬
ся? Они словно бы нагар с фитиля снимают, а масла в светиль¬
ник налить забывают.
Между тем вижу я, что мысль твоя устремляет тебя к трудам
государства, и ты, как и приличествует доброму твоему роду,
желаешь среди сограждан «быть и витией в речах, и в делах де¬
ловым человеком». Но при этом нет у тебя случая понаблюдать
жизнь какого-либо преданного философии мужа на площади,
среди государственных трудов и гражданских споров, чтобы не
с чужих слов, а по своему опыту ознакомиться с должными при¬
мерами; и коль скоро ты просишь наставлений о государственных
585

делах, полагаю, что отвечать отказом было бы с моей стороны
вовсе неприлично, и мне остается только желать, чтобы труд мой
оказался достоин как твоей любознательности, так и моего бла¬
горасположения. Примерами же, как ты того и хотел, я буду
пользоваться в изобилии.
2.	Первое условие, как бы надежная и устойчивая основа для
государственных трудов: чтобы решение заняться ими происте¬
кало из разумного выбора, а не из обуянности тщеславием или
задором или из недостатка в иных занятиях. У кого нет прилич¬
ного дела дома, тот без всякой нужды проводит большую часть
времени на площади; так же точно есть люди, которые от того,
что не имеют, чем бы им заняться всерьез, бросаются в обществен¬
ные дела, превращая их в некий род препровождения времени.
Многие также впервые прикоснулись к таким делам по при¬
хоти судьбы, но позднее, когда пришло пресыщение, им уже не¬
легко выйти из игры; и это все равно, как если бы кто вошел в
челн, захотев покачаться на волнах, но был вынесен в открытое
море — и теперь мучился бы морской болезнью, оглядываясь в
испуге по сторонам, но принуждаем оставаться в челне и тер¬
петь все, что может с ним приключиться.
На глади сверкающей моря
мимо них скользят приветные ликом Эроты;
их киль, режущий волны,— бессмертным посмешище...
Вот такие люди и говорят больше всех худое про участь го¬
сударственного мужа, а побуждают их к тому раскаяние и до¬
сада: ведь они либо понадеялись на славу, а получили бесславие,
либо думали, что будут грозны другим, а взамен того сами тер¬
заются тревогами и хлопотами. Напротив, кто но зрелом размыш¬
лении взял на себя заботу об общем благе, как самое подходя¬
щее ему и благородное дело, тот ничему не позволит отвратить
себя от этого дела и поколебать в своем решении.
Не должно также приступать к общественным делам в надеж¬
де на обогащение и наживу, как Стратокл и Дромоклид, звавшие
друг друга к «золотой жатве», как они шутки ради называли
ораторскую трибуну, или дать увлечь себя опрометчивому поры¬
ву, как Гай Гракх, который поначалу, пока скорбь о братнем
злосчастии была еще свежа, избегал общественных дел, но затем,
взбешенный хулой и обидами, чинимыми памяти брата, с горяч¬
ностью устремился в эти дела; очень скоро он был по горло сыт
584

и положением, и славой, но, как ни стремился уйти на покой,
как ни тосковал по иной, безмятежной жизни, у него уже не было
возможности сложить с себя не в меру большую власть, и гибель
его упредила.
Ну, а кто, уподобляясь лицедеям, наряжающимся к выходу,
ищет красоваться и домогаться славы, тех-то уж неминуемо по¬
стигнет разочарование: один у них выбор — либо ходить в рабах
у тех, над кем думали властвовать, либо наживать себе врагов
среди тех, кому желали угодить.
Я сравню попечение о государственных делах с колодцем. На
долю тех, кто ринется туда очертя голову и вслепую, достанутся
страх и боль падения; но те, кто войдут с умом, приготовя себя,
будут во всех обстоятельствах соблюдать меру, ни от чего не
теряя мужества, ибо единственная цель их усилия есть нравст¬
венное благо.
3.	Вот, однако, внутреннее решение выношено и утверждено
надежно и незыблемо; теперь необходимо обратиться к познанию
нрава сограждан и паче всего уяснить себе, каким он проявля¬
ется и действует во всеобщем смешении. Ведь что до попыток
самому воздействовать на нравы и пересоздавать естество народа,
то это дело не легкое и не безопасное, но требующее долгого
времени и великой мощи. Погляди, как вино поначалу подвла¬
стно нраву пьющего, однако исподволь само меняет его нрав и
по-иному его настраивает, соделывая в нем теплоту и благорас¬
творение; вот так и государственному мужу до той поры, покуда
его слава и народное к нему доверие не дадут ему силы вести
других, лучше сообразовываться с наличными нравами и прини¬
мать их в расчет, зная, что народ любит и чем его удобно увлечь.
Например, афиняне вспыльчивы, но отходчивы; чаще строп¬
тивы и недоверчивы, чем смирные слушатели. У них большая
охота помогать людям безвестным и маленьким, и совершенно
так же они радуются и отдают предпочтение речам шуточным и
смехотворным. Едва ли кому можно доставить так много удоволь¬
ствия похвалами, но так мало огорчения насмешками. Начальни¬
ков своих они заставляют трепетать, а врагам являют милость.
Не таков нрав у карфагенского народа: мрачный, нелюди¬
мый, покорный начальникам, тяжелый для подвластных, подлей¬
ший в страхе, жесточайший в гневе, постоянный в решениях, не
отзывающийся на шутку, нечувствительный к улыбке. Уж они
не встали бы, разражаясь смехом и рукоплесканиями, в ответ на
585

просьбу Клеона отложить день Народного собрания, потому что-
де он, Клеон, как раз принес жертву и должен угощать гостей;
не стали бы они гоняться за перепелкой Алкивиада, убежавшей
во время речи из-под его плаща, которую каждый за честь почи¬
тал сам возвратить владельцу. Скорее они предали бы того и
другого смертной казни за высокомерие и роскошь. Изгнали же
они своего Ганнона, обвинив его в тираническом образе мыслей
за то, что лев служил ему в походах вьючным животным.
Боюсь, что даже фиванцы не сумели бы воздержаться от чте¬
ния попавших им в руки пеприятельских писем, как это сделали
однажды афиняне: перехватив письмоносцев Филиппа с его по¬
сланием к Олимпиаде, они печати не порушили и читать не ста¬
ли, чтобы не нарушить уважения к тайне любовных слов мужа
в разлуке с женою. Но и афиняне, в свою очередь, не смогли бы
легко снести заносчивости и самомнения Эпаминонда, который
отказался отвечать на предъявленное ему обвинение и встал,
чтобы прошествовать из театра сквозь весь собравшийся народ
к гимнасию. А спартанцы и подавно не простили бы наглого шу¬
товства Стратокла, убедившего сограждан ложью о победе пра¬
вить благодарственное празднество; а когда пришли, напротив,
вести о поражении, вопросившего негодующих, не на то ли оби¬
жен народ, что по милости его, Стратокла, хоть три дня пожил
с приятностью?
Придворные льстецы, обманом вкрадываясь в доверие госу¬
дарей, словно птицеловы, подражают голосам и перенимают по¬
вадки тех, на кого охотятся; что до государственного мужа, то
перенимать народный нрав ему, конечно, не пристало, но знать
иадо, чтобы с умением подойти к каждому. Ведь и в граждан¬
ских делах отсутствие такта ведет к ошибкам и провалам не ме¬
нее тяжким, чем в близком общении с царями.
4.	Пытаться изменять общественные нравы к лучшему, и при¬
том берясь за дело спокойно и осмотрительно, как мы уже ска¬
зали, можно лишь тому, кто забрал большую силу и завоевал
доверие сограждан; перевоспитывать целый народ — дело хло¬
потное. Но покуда спеши развить и украсить твой собственный
характер, затем что тебе предстоит жить, словно в театре, на
глазах у зрителей. Если же тебе чересчур трудно до конца из¬
вергнуть из души твоей порочные наклонности, отсекай и устра¬
няй хотя бы то, что лезет в глаза. Как ты знаешь, когда Феми-
стокл замыслил простереть руку к делам государства, он отка¬
Ш

зался от попоек, от разгула и проводил бессонные ночи в трез¬
вых трудах, говоря друзьям своим, что ему не дает спать тро¬
фей Мильтиада. Что до Перикла, у него изменились и осанка, и
образ жизни: он приучил себя ступать размеренно, говорить
сдержанно, являться на людях со строгим лицом, не вынимать
руки из-под плаща и знать одну только дорогу — на ораторское
место и в здание Совета. Ведь толпа не легко идет в руки к кому
попало; и то уже хорошо, если она примет твою руку, не шара¬
хаясь от одного твоего вида и голоса, словно недоверчивый и
хитрый зверь.
Кому даже о таких вещах забывать не стоит, как же ему не
заботиться, чтобы жизнь его и нравы были недоступны укору и
клевете? Ведь мужи, облеченные доверием, дают ответ не только
за свои слова и поступки, касающиеся дел общественных; их
трапеза, их ложе, их брак, любая забава и любое занятие — все
становится предметом пересудов. Нужно ли напоминать судьбу
Алкивиада? Такого человека, сильного во всяком государствен¬
ном деле, непобедимого на войне, погубило распущенное и за¬
носчивое поведение, и все его способности пропали для отече¬
ства втуне из-за его беспутства и своеволия. Те же афиняне
попрекали Кимона любовью к вину; а римляне, вовсе уж не на¬
ходя, чем бы уколоть Сципиона, ставили ему в вину долгий сон.
О Помпее Великом враги злословили, подметив его привычку
почесывать голову одним пальцем. Как пятнышки и бородавки
на лице оскорбляют зрение сильнее, чем клейма, увечья и чирьи
на прочих частях тела, так малые погрешности кажутся боль¬
шими, если обнаруживаются в поведении тех, кому доверена
власть и поручены дела государства; народ высоко ставит то и
другое, а потому не хочет терпеть здесь ни малейшей ошибки и
безлепицы.
По справедливости стяжал похвалу народный трибун Ливий
Друз таким своим изречением: в дом его с разных стороп могли
заглядывать соседи, и когда один мастер предложил ему попра¬
вить дело всею за пять талантов, тот ответил: «Возьми десять и
сделай весь мой дом прозрачным, чтобы все граждане видели
мою каждодневную жизнь!» А был он человек воздержный и
стыдливый. Но, пожалуй, ему не было нужды в прозрачном доме;
народ и так видит насквозь, что за нрав у государственного че¬
ловека, что за правила, как он поступает и как живет — даже то,
что кажется глубоко сокрытым; и частная жизнь ничуть не
587

менее, чем гражданская, бывает причиною, что одних он любит и
почитает, а другими брезгует и гнушается.
Но ты спросишь: «Разве не бывает, что государство прибегает
к услугам невоздержных и распущенных людей?»
Бывает еще и не то: беременных женщин подчас тянет по¬
есть камней, а страдающие морской болезнью требуют соленой
воды или еще чего-нибудь в том же роде — а чуть позже взятое
в рот выплюнуто и смотреть на него не хочется. Вот так и народ
по легкомыслию, или по надменности, или по недостатку в более
достойных вождях может прибегнуть к услугам кого попало, но
не перестает выказывать им презрение и отвращение и всегда
рад услышать насмешки над ними, вроде того, как комедиограф
Платон заставляет самого Демоса говорить так:
Хватай, хватай меня скорее за руку,
Не то в стратеги выберу Агиррия!
И в другом месте Демос требует таз и перышко, чтобы вы¬
звать рвоту, в объяснение приговаривая:
Нет мочи; Мантий предо мной в ораторах!
И еще:
Корми Кефала, мерзость распоследнюю!
А римляне, услышав от Карбона какое-то обещание, скреп¬
ленное страшной клятвою, единодушно поклялись ему в ответ,
что верить не могут. И в Лакедемоне, когда некий человек дур¬
ных нравов внес однажды дельное предложение, народ его от¬
верг, а эфоры велели одному из старейшин, выбранному для
Этого по жребию, повторить предложение от своего лица, как бы
перенеся его из нечистого сосуда в чистый и тем сделав прием¬
лемым для граждан. Такую силу имеет в государственных делах
доверие или недоверие к личной порядочности деятеля.
5.	Впрочем, из этого вовсе не следует, будто нужно возложить
все надежды на одну лишь добродетель, пренебрегая обаянием и
силой слова. Признаем риторику хотя и не содетельницей убеж¬
дения, но все же его соучастницей, исправляя изречение Менандра:
Не речь, а нрав пленяет нас в ораторе.
Нет, и нрав и речь! Впрочем, мы предпочитаем говорить, что
корабль ведет кормчий, а не руль, и коня направляет наездник, а
не узда; в этом же смысле можно сказать, клянусь Зевсом, что
Ш

государственная добродетель убеждает не речью, а нравом и
пользуется им, словно рулем и уздою, чтобы направлять народ,
Это подвижнейшее из животных, как говорит Платон, и вести его,
словно кормчий. Но даже великие, «от Зевса рожденные» цари
Гомера, похвалявшиеся пурпуром и скипетрами, копьеносцами и
речениями богов, повелевавшие порабощенным народам, словно
высшие существа, не отказывались, однако же, быть «витиями в
речах» и не пренебрегали красотою слова;
И па советах, где мужи к блистательной славе приходят,
они нуждались не только в помощи Зевса Советного, или Ареса
Бранного, или Афины Ратной, но призывали также Каллиопу,
о которой сказано:
Шествует следом она за царями, достойными чести,
и которая силой убеждения укрощает и напевом умиротворяет
народное буйство и своевольность. А простой гражданин, одетый,
как одеваются все, просто держащийся,— да как он сможет за¬
брать власть в государстве и вести за собой народ, если вместе,
заодно с ним не будет убеждать и увлекать сила слова? На ко¬
рабле есть в подмогу кормчему начальник гребцов; а государст¬
венный муж в себе самом должен найти и кормчего — ум, и на¬
чальника гребцов — слово, да притом не нуждаться в чужом го¬
лосе, чтобы не пришлось ему говорить, как Ификрату, когда его
переговорил Аристофонт: «У противной стороны лучше актер, у
меня — драма»,— и не нужно было твердить за Еврипидом:
Когда б безгласно было племя смертное!
или еще:
Увы, увы! зачем не может вещь сама
Возвысить голос, посрамив ораторов?
Кому еще можно было бы позволить такие отговорки, так это
Алкамену, или Несиоту, или Иктину, и всем вообще людям руч¬
ного труда, ничего не ведающим об искусстве слова. Когда в
Афипах двое зодчих оспаривали друг у друга государственный
подряд, и первый из них, человек ловкий и мастер поговорить,
поразил слушателей хорошо подготовленной речью, разглаголь¬
ствуя, как он намерен строить, другой, в работе более дельный,
589

но к речам не способный, вышел и сказал: «Афиняне, то, что он
наговорил, я сделаю». Еще бы, ведь они почитают одну лишь
Афину Трудовую, и предмет их усилий — бездушное вещество,
послушное ударам «меж наковальней и тяжелым молотом», по
Софоклу. Но у прорицателя Афины Градодержицы и Фемиды
Советной,
Той, что на стогнах градских собирает мужей и разводит,
одно есть орудие — слово; при его помощи действуя, ваяя и лепя,
прилаживая и согласуя, а там, где что-то сопротивляется его
руке, как сучья в древесине или пустоты в железе, размягчая и
заравнивая,— вот как упорядочивает он государство. Потому-то
афинский строй при Перикле и был, как говорит историк Фуки¬
дид, «по названию — народоправством, на деле же — правлением
первого человека», все благодаря мощи Периклова красноречия.
В самом деле, и Кимон, и Эфиальт, и Фукидид были политики
недурные; но вот когда спартанский царь Архидам спросил того
же Фукидида, кто лучше в кулачном бою — он или Перикл, тот
ответил: «Право не знаю; если даже я собью его с ног, он будет
уверять, что не падал, убедит всех присутствующих и победит».
Такая способность приносила не только ему самому славу, но и
отечеству спасение; пока оно давало его красноречию убеждать
себя, оно сохраняло достигнутое благополучие, а от дальних пред¬
приятий воздерживалось. А вот Пикий цель имел ту же, но уме¬
ния убеждать у него не было; потщившись удерживать народ
своим словом, как бы чересчур слабой уздой, он не только не
добился своего, но сам приневолен был отправиться в Сицилию
и был ввергнут стремглав в общую погибель.
Пословица говорит, что волка за уши не удержишь, но граж¬
дан и государство только за уши и следует вести, не подражая
тем, кто, по невежеству и неспособности в искусстве слова, при¬
бегает к приемам пошлым и низменным, обращается вместо слу¬
ха к утробам и кошелькам, задавая пиршества и устраивая раз¬
дачи, и увлекает или, лучше сказать, совращает народ всеми
Этими пиррихическими плясками и гладиаторскими играми. По-
настоящему увлечь народ можно только словом, а все эти спо¬
собы укрощения черни уж очень похожи на хитрости при охоте
на бессловесных зверей.
6.	Пусть, далее, слово государственного мужа не будет ни
прихотливым н высокопарпым, как у мастеров панегирического
S90

витийства, плетущим венки из речений нежащих и цветистых;
и, наоборот, отдавая фитилем и софистической натугой, чем по¬
прекал Пифей Демосфена, пусть не украшается нудными рнтиме-
мами и периодами, точно отмеренными, словно циркулем и ли¬
нейкой. Подобно тому как любители музыки ценят звучание струн,
выражающее душу, а не поражающее слух, так пусть и в слове
государственного мужа, вождя и советчика обнаруживается не
мастерство и хитросплетения и в похвалу ему не ставится «умело»,
или «искусно», или «тонко», а пусть будет слово это выказывать
нрав откровенный, подлинное благородство, отеческую прямоту и
заботливость, а украшение его и прелесть составят понятия свя¬
щенные и мысли, всем доступные и убедительные. Пословицам,
историческим примерам, преданиям и сравнениям в речах госу¬
дарственных принадлежит более места, чем в судебных; использу¬
емые умеренно и к месту, оказываются они весьма действенными —
таковы слова оратора: «Не дайте Элладе окриветь!», или Демада
о том, что он управляет обломками государственного корабля,
или Архилоха:
Да не виснег над этим
островом Танталов камень! —
и Перикла, увещевавшего снять бельмо с ока Пирея, и Фокиона
о победе Леосфена: «...с коротким бегом справился ты славно, смот¬
ри, не обскакали б тебя в длинном!» Вообще слово государствен¬
ного мужа наиболее действенно, когда есть в нем сила и значи¬
тельность, пример тому — «Филиппики» и приводимые Фукиди¬
дом речи: Сфенелаида, и царя Архидама, сказанная в Платеях,
и Периклова после мора. Что же до искусно построенных речей и
периодов Эфора, Феопомпа и Анаксимена, с которыми обращались
они к вооруженным и построенным войскам, то о них следует
сказать:
Кто празднословит пред лицом оружии?
7.	Однако и насмешка, и шутка имеют свое законное место в
красноречии государственного мужа, если цель их — не надруга¬
тельство и не паясничание, но осмысленная укоризна и вышучи¬
вание с разумной пользой. Они уместнее всего при ответе про¬
тивнику. Напротив, начинать это первому и с предварительной
подготовкой — смехотворство, навлекающее обвинение в злонра¬
вии; так было с выходками Цицерона и Катона Старшего,
S9J

а также Евксифея, который был коротко знаком с Аристотелем;
ведь они именно нападали первыми. Но когда оратор прибегает
к насмешке для самозащиты, это ему не только прощается, но
вызывает к нему расположение, ибо сообразно с обстоятельст¬
вами.
Так, когда некто, обвиненный в кражах, хулил Демосфена за
его ночные труды, тот ответил: «Понимаю, тебе не с руки, что
у меня горел светильник». Когда Демад вопил: «Демосфен хочет
меня учить! Свинья — Афину!»—ответ был такой: «Нашу Афи¬
ну в минувшем году поймали за блудным делом». Изящно возра¬
зил и Ксенэнет согражданам, бранившим его, что он в бытность
стратегом бежал с поля брани: «Вместе с вами, любезнейшие!»
Пуще всего надо беречься, как бы своей шуткой не оскор¬
бить некстати слушателей или не выставить себя самого в виде
неблагородном и уничиженном, как сделал Демократ. Как-то,
войдя в Народное собрание, он заявил, что в нем, как и в госу¬
дарстве, силы мало, а вони много. В другой раз, после битвы
лри Херонее, он вышел к народу со словами: «Не хотел я, чтобы
дела государства были так плохи, чтобы я подавал советы, а вы
их слушали». Здесь есть самоуничижение, как в первой шутке —
безумие; ни то, ни другое не подходит государственному мужу.
Восхищались краткословием Фокиона, так что Полиевкт даже
вынес такое суждение: из ораторов Демосфен — самый великий,
но Фокион — самый разительный в слове, ибо у него наипрост¬
раннейший смысл выражен с наибольшею краткостью. Да и сам
Демосфен, презиравший прочих своих соперников, говаривал,
видя, что встает Фокион: «Вот подъем л ется топор на мои речи».
8.	Важнее всего, чтобы речь твоя перед народом была со
тщанием обдумана и не пуста и ты был огражден от провала;
как тебе известно, даже сам Перикл перед каждой своей речью
просил у богов, чтобы с уст его не сорвалось ни одного ненуж¬
ного слова. Но когда отвечаешь противнику, необходим навык в
быстроте и находчивости, потому что обстоятельства меняются
стремительно и приносят с собой как раз в гражданских распрях
много неожиданного. Говорят, что Демосфен здесь бывал слабее
других, ибо не ко времени терялся и мешкал. И об Алкивиаде
Феофраст рассказывает, что тот по своей привычке заранее об¬
думать не только суть, но и весь ход своих рассуждений частень¬
ко терялся и попадал впросак, принявшись посреди речи отыски¬
вать и подбирать слова. Напротив, тот, кто отталкивается от на¬
592

личных обстоятельств и ловит мгновение, умеет поразить, пере¬
убедить и нужным образом настроить толпу. Так, Леонт прибыл
из Византия для переговоров с афинянами, у которых в ту пору
были немалые смуты; вызвав общий смех своим малым ростом,
он возразил: «Посмотрели бы вы на мою жену, которая мне едва
по колено!» Смех стал еще больше, а он продолжал: «Но как мы
ни малы, если у нас раздор, город Византии нас не вмещает».
А когда оратор Пифей возражал против почестей Александру и
некто бросил ему: «Ты еще молод говорить о вещах столь важ¬
ных»,— отвечал: «А ведь Александр, которого вы хотите вашим
постановлением причислить к богам, еще моложе меня!»
9. Кто готовит себя к многотрудным состязаниям государст¬
венной жизни, где всякое оружие идет в ход, должен придать в
сопутники своехму слову благозвучие голоса и мощь дыхания,
чтобы не случалось ему нередко отходить с уроном из-за того,
что его перекричал какой-нибудь
Крикун, буян, чей голос — Киклобора рев.
А вот Катон, когда не было у него надежды победить преду¬
беждение народа или сената, сумел проговорить целый день без
передышки и таким образом разрушил замысел своих против¬
ников.
О том, как готовить и произносить речи, сказано достаточно;
все остальное умный человек сообразит и сам.
10. Что до начала государственной деятельности, то к нему
есть два пути; первый сулит быструю и блистательную славу, но
небезопасен, второй дольше и докучнее, но не в пример надежен.
Некоторые бросались в дела государства, как со скалы в море,
сразу же решаясь на какое-нибудь заметное и великое, но тре¬
бующее отваги деяние; должно быть, они полагали, что правиль¬
но сказал Пиндар:
Начатому делу — сияющее чело.
И то сказать, толпа, пресытясь и наскучив прежними прави¬
телями, охотнее приветствует нового человека, словно зрители —
нового борца, а зависть бывает ошеломлена блистательным и
быстрым возрастанием успеха и силы. Как говорит Аристон,
чтобы огню не порождать дыма, а славе — зависти, им надо раз¬
гораться побыстрее и поярче; напротив, тот, кто возрастает мед¬
593

ленно и неспешно, то тут, то там натыкается на зависть, так что
иные искатели славы увяли, не успев расцвести. Но кто, как ска¬
зано о бегуне Ладе,
Шум от паденья каната в ушах имея, увенчан,—
кто отменно исполнил свою должность и явился народу как глава
посольства, как триумфатор, как стратег,— с тем ни зависть, ни
презрение ничего поделать не могут. Так пришел к славе Арат,
начав свсю государственную деятельность свержением тирании
Никокла; так пришел к славе Алкивиад, устроив союз с мантиней-
цами против Лакедемона. А Помпей даже потребовал себе три¬
умфа, еще не успев стать членом сената, и когда Сулла возбра¬
нял ему это, бросил слова: «Восходящему солнцу поклоняются
больше, чем заходящему»,— и Сулле оставалось только уступить.
Незаурядное начало было у Корнелия Сципиона, и неспроста
побудило оно римлян, когда тот выступил соискателем на место
эдила, в нарушение закона избрать его консулом; народ восхи¬
щался победой в единоборстве, которую он одержал в Испании
еще совсем мальчиком, и деяниями, совершенными им чуть позже
в должности военного трибуна против карфагенян и побудившими
Катона Старшего воскликнуть:
Он лишь с умом, все другие безумными тенями веют.
Нынешнее положение наших городов, однако, не предостав¬
ляет случая отличиться при военных действиях, свержении ти¬
рана или переговоров о союзе; как же государственному деятелю
начать свое поприще со славою и блеском? Остаются всенарод¬
ные суды и посольства к императору, для которых тоже нужен
человек, соединяющий горячность и решительность с умом.
Можно привлечь к себе внимание, выступив восстановителем доб¬
рых, но забытых обычаев, каких немало было у наших городов,
или искоренителем порочных привычек, распространившихся на
позор или во вред городу. Случалось, что и другие дела послу¬
жили для кого-то славным началом: хорошо вести важное судеб¬
ное дело, верно защищать слабого против влиятельного цротив*
ника, неустрашимо выступить за правду против нестерпимого
тирана. Многих возвысила готовность помериться силою с теми,
чье положение в государстве внушает всем зависть и страх; ведь
мощь побежденного тотчас переходит к победителю вместе с вя¬
щей славой. Конечно, по зависти напасть на мужа почтенного и
504

заслуженно первенствующего среди сограждан, как Симмня напал
на Перикла, Алкмеон — на Фемистокла, Клодий — на Помпея, а
оратор Менеклид — на Эпаминонда, есть дело пе только бесслав¬
ное, нр еще и неосмотрительное: когда народ дурно обошелся с
достойным человеком, а после, как это часто бывает, раскаялся
в этой вспышке своего гнева, быстрейший способ оправдаться
перед жертвой обиды — расправа с зачинщиком и подстрекате¬
лем— представляется ему и самым справедливым. Но восстать на
негодяя, подчинившего себе город обманом и запугиванием, как
Это делали в Афинах Клеон и Клеофонт, ниспровергнуть его и
унизить — вот блистательный выход на сцену политической жиз¬
ни. Известно мне и то, что иные стяжали власть и с нею славу,
умалив полномочия ненавистного и олигархического Совета; од¬
нако такое предприятие таит для новичка в государственных де¬
лах особые опасности. Лучше уж начал Солон: государство тогда
было разделено на три партии, которые именовались диакриями,
педиеями и паралиями, он же не соединился ни с одной из них,
но принадлежал равно всем, ставя каждое свое слово и дело на
службу общественного согласия, почему был избран законодате¬
лем ради примирения сограждан, и с этого началось для него
государственное поприще.
Итак, мы рассмотрели способы, при посредстве которых
можно совершить выход на сцену политической жизни с бле¬
ском.
11.	Есть, однако, иной способ, более медлительный и надеж¬
ный, и многие славные мужи его избирали; в числе их были
Аристид, Фокион, фиванец Паммен, римляне Лукулл и Катон,
лакедемонянин Агесилай. Уподобляясь плющу, который, обвив
сильные деревья, тянется вверх вместе с ними, каждый из них
в пору юности и безвестности прибег к помощи кого-нибудь из
старших и знаменитых, мало-помалу поднимаясь над землей бла¬
годаря такой опоре, вырастая вместе с ней, но и прочно укоре¬
няясь в почве государства. Аристиду содействовал Клисфен, Фо-
киону — Хабрия, Лукуллу — Сулла, Катону — Фабий Максим,
Паммену — Эпаминонд, а Лисандр — Агесилаю; и если последний
поспешил отойти от своего наставника, оскорбив его неуместным
честолюбием и состязанием, то прочжм хватило порядочности и
политической мудрости, чтобы до конца почитать и прославлять
своих учителей, подобно тому как тела, освещенные солнцем,
возвращают ему его блеск отраженным и умноженным.
595

Хулители Сципиона утверждали, что он-де лишь исполнитель
собственных деяний, а сочинитель их — друг его Лелий; однако
Лелий не позволил себе возгордиться, но всю жизнь ревновал
лишь о добродетели и славе Сципиона, как о своей собственной.
Афраний, друг Помпея, имел основания рассчитывать, что его,
невзирая на низкое происхождение, изберут консулом; видя, од¬
нако, что Помпей принял в этом деле другую сторону, он отка¬
зался от честолюбивых помыслов, сказав, что стать консулом про¬
тив воли и без помощи Помпея для него хотя и почетно, однако
слишком огорчительно. Выждав всего один год, он и консульство
получил, и друга сберег.
Кто подобным образом дает вести себя к славе, приобретает
народную приязнь, и даже в случае каких-либо трений на его
долю выпадет меньше ненависти. Потому-то Филипп и советовал
Александру заводить друзей, пока он еще под державою отца и
ему можно беседовать и общаться, с кем он пожелает.
12.	Выбирая своего вождя, начинающий политик должен ис¬
кать человека не просто знаменитого и влиятельного, но заслу¬
жившего то и другое своей добродетелью.
Как не всякое дерево принимает и поддерживает оплетающую
его виноградную лозу, но есть такие деревья, которые удушают
и стесняют ее рост, так и в государственной жизни бывают
люди, любящие не честь, а почести, и они-то не оставляют моло¬
дым случая отличиться, но завистливо гнетут их и обездоливают,
словно те покушаются не на долю славы, а на их хлеб. Так,
Марий, в Африке, а позднее и в Галлии обязанный Сулле мно¬
гими успехами, порвал с ним отношения, причиною чему была
зависть к его быстрому подъему, а предлогом — пресловутый пер¬
стень. Дело в том, что когда Сулла в бытность свою квестором
служил в Африке под началом Мария и был послан им к Бокху,
ему удалось привести в плен Югурту; честолюбивому молодому
человеку, впервые вкусившему славы, не удалось сохранить при
такой удаче умеренности, и он заказал в память о своем подвиге
вырезать выдачу Югурты на перстне, который с тех пор всегда
носил. Поставив ему это в вину, Марий отдалил его от себя;
тогда Сулла перешел на сторону Катула и Метелла, мужей по¬
чтенных и противников Мария, а вскоре после этого отправил Ма¬
рия в изгнание — и окончил гражданскую войну лишь тогда,
когда Рим стоял на краю гибели.
$96

Тот же Сулла, напротив, и Помпея стремился всячески воз¬
вышать от самой юности последнего, так что однажды даже встал
и обнажил голову при его приближении, и другим молодым лю¬
дям давал случай отличиться на важных местах, поощряя неко¬
торых даже против их воли и наполняя все свое войско често¬
любивым пылом; так он утвердил свою власть, предпочтя быть
первым, а не единственным, и величайшим среди множества ве¬
ликих. К подобным мужам следует прилепляться и связывать с
ними свою судьбу, не подражая тому корольку из Эзоповой бас¬
ни, который дал орлу нести себя на спине, а после вспорхнул и
обогнал его, и не похищая славу старших, но получая ее от них
как дружеский дар; ведь, по слову Платона, не сможет хорошо по¬
велевать тот, кто не научился сначала как следует повиноваться.
13.	Теперь скажем о выборе друзей, не одобряя образа мыс¬
лей ни Клеона, ни Фемистокла.
Едва только Клеон решил пуститься в политику, он созвал
друзей и объявил им, чтобы они больше не считали его другом,
потому что дружба грозит размягчать строгость справедливых ре¬
шений н отклонять от прямого пути. Он лучше бы сделал, если
бы изгнал из души своей сребролюбие и любопрение, да еще
очистил себя от зависти и злонравия; государственная жизнь тре¬
бует от человека не одиночества и нелюдимости, но честности и
благоразумия. Друзей он прогнал, да что толку? Вместо них, как
говорится в комедии,
Вкруг него сто голов, вкруг него сто льстецов подвывали, ревели, лнзали.
И если с людьми смирными он был суров и жесток, для тол¬
пы он был готов на все, лишь бы ей угодить,
Себя предавши на служенье рабское,
поддерживая самую дурную, нравственно недужную часть народа
против лучших граждан.
Что до Фемистокла, он, напротив, в ответ на чье-то увещание
править хорошо и являть себя для всех равно беспристрастным
сказал: «Пусть не придется мне воссесть на такое седалище, при
котором друзья мои не получат больше моих недругов!» Это
было тоже не дело — поставить дружбу выше государственного
долга и подчинить общественные нужды частным пристрастиям
и привязанностям. Когда, однако, Симонид попросил его о чем-
то, противном справедливости, он ответил: «Как дельный поэт не
597

может нарушить меры стиха, так хороший правитель не должен
из любезности отходить от закона». И впрямь, если судовладелец
подбирает такого кормчего, а кормчий — таких моряков, которые
Править умеют рулем корабельным и парус умеют
Ловко поставить, когда возбуждается ветер над морем,
если зодчий ищет таких подмастерьев и чернорабочих, которые
не загубят его труда, но выполнят все наилучшим образом, было
бы поистине ужасно и прискорбно, если бы государственный муж,
Этот «благоискусник», по слову Пиндара, строитель законности
и правосудия, избрал бы себе в друзья с самого начала не еди¬
номысленных помощников, одушевленных тою же любовью к
добру, но людей, которые будут на каждом шагу вымогать у него
все новые услуги, противные правде. Не уподобится ли он зод¬
чему или плотнику, который по неразумию или небрежности стал
бы употреблять такие наугольники, отвесы и мерила, от которых
его строение должно выйти перекосившимся? Ведь друзья для
государственного мужа — те же орудия, но живые и мыслящие;
он обязан не только избегать попустительства к их проступкам,
ни в коем случае не оступаясь вместе с ними, но следить еще и
за тем, как бы они не сделали чего худого за его спиной.
Именно последнее бросило тень на Солона и уронило его в мне¬
нии сограждан: когда он задумал облегчить задолженность и объ¬
явить так называемую сейсахфию, что было благовидным обозна¬
чением отмены долгов, он поделился своим замыслом с друзьями,
а те сделали самый бессовестный поступок — поспешили занять
в долг побольше денег, и когда вскоре был обнародован закон, вы¬
яснилось, что они уже владеют дорогими домами и большими зе¬
мельными участками, купленными на те самые деньги; и Солона
считали соучастником обмана, когда он сам был его жертвой.
Агесилай, когда друзья докучали ему просьбами, являл несвой¬
ственную ему слабость и угодливость, словно Пегас у Еврипида:
Захочешь ниже — тотчас ниже склонится.
Он не только сверх меры усердно помогал друзьям в их неуда¬
чах, но казался потатчиком их беззаконий. Так, он спас Фебида,
судимого за самовольный захват Кадмеи, заявив, что для дейст¬
вий такого рода приказа не нужно; он выручил Сфодрия, скло¬
нясь на любовные просьбы его сына, когда того требовали на суд
за дело противозаконное и опасное — нападение на землю афи¬
нян, которые тогда состояли со Спартой в дружбе и союзе; на¬
598

конец, рассказывают о такой его записке некоему царьку: «Если
Никий невинен, отпусти его; если виновен, отпусти ради меня;
отпусти в любом случае».
Напротив, Фокион даже не пошел в суд, когда зять его Ха-
рикл был обвинен по делу о деньгах Гарпала, но только сказал
ему при расставании: «Я принял тебя в свойство лишь на чест¬
ные дела»; а коринфянин Тимолеон, ни увещаниями, ни мольба¬
ми не сумев убедить брата отказаться от власти тирана, вошел
в заговор, составленный с целью его умертвить.
Не только ν алтаря кончаются права дружбы, как сказал Пе¬
рикл, отказываясь от участия в ложной клятве; должно, чтобы они
кончались там, где вопрос стоит о законе, справедливости и госу¬
дарственной пользе, иначе беда будет большая и общая. Пример
тому — Сфодрий и Фебнд, освобожденные от суда; не в последнюю
очередь они вовлекли Спарту в поражение под Левктрами.
С другой стороны, государственная мудрость вовсе не требу¬
ет, чтобы мы сурово преследовали друзей за малые проступки, и
оставляет возможность, обеспечив сначала серьезные нужды го¬
сударства, помогать другу, заботиться о нем и выказывать ему
внимание. Есть такие проявления дружбы, которые не вызывают
большой зависти: ты волен предпочесть друга при определении на
должность, дать ему почетное поручение или назначить главой
безобидного посольства, отправленного засвидетельствовать по¬
чтение управителю провинции или призвать другой город к друж¬
бе и единомыслию. Если же требуется совершить нечто много¬
трудное, но важное и заметное, нужно сначала взять это на себя,
а потом привлечь друга в помощники, как это делает Диомед:
Ежели мне самому избрать вы друга велите,
Как я любимца богов, Одиссея героя забуду? —
в ответ на что Одиссей учтиво возвращает похвалу:
Эти ж, старец почтенный, вновь пришлые в стаие фракийском
Кони фракийцев; у них и царя Диомед наш могучий
Смерти предал, и двенадцать сподвижников, все знаменитых!
Такие знаки любезности по отношению к друзьям украшают
того, кто хвалит, ничуть не меньше, чем того, кого хвалят; а
заносчивость, как сказал Платон,— подруга одиночества. Еще
можно предоставлять другу участие в благородных делах челове¬
колюбия и побуждать облагодетельствованных восхвалять его и
любить, выставляя виновником и советчиком благодеяния.
599

Когда же друзья обращаются с просьбами худыми и несооб¬
разными, отказывать им следует не оскорбительно, а мягко, уве¬
щевая и ставя на вид, что такие просьбы несовместимы с их же
добродетелью и честным именем. Здесь из всех людей наиболь¬
шей похвалы достоин Эпаминонд, который отказал Пелопиду в
его просьбе выпустить из тюрьмы одного кабатчика, но тут же
отпустил его по просьбе гетеры, сказав при этом: «Есть услуги,
Пелопид, которые подружкам испрашивать не стыдно, а полко¬
водцам стыдно». Напротив, резко и заносчиво ответил Катон,
когда цензор Катул, его лучший друг и товарищ, просил его за
одного человека, подпавшего суду Катона как квестора. «Некра¬
сиво будет,— сказал он,— если тебя, поставленного учить нас,
молодых, уму-разуму, выведут отсюда мои прислужники!» Он
вполне мог бы, отклоняя просьбу на деле, отнять у слов их гру¬
бость и горечь, дабы ясно было, что отказывает он не из жела¬
ния сделать больно, но по необходимости, руководясь мыслью
о законе и праве.
У государственного человека есть также вполне пристойные
возможности оказать нуждающемуся другу денежную помощь,
поступив наподобие Фемистокла, который, заметив на поле брани
труп врага с золотой цепью и золотыми гривнами на шее, сам
прошел мимо, но повернулся к другу и сказал: «Возьми, ты же
не Фемисгокл!» Случаев принести пользу друзьям представится
нёчало: ведь не все — Менемахи. Этому дай вести справедливое,
но при этом хорошо оплачиваемое судебное дело, того познакомь
с богачом, ищущим управляющего или поверенного, а третьему
устрой какой-нибудь выгодный подряд или откуп.
Эпаминонд однажды послал своего друга к некоему богачу, на¬
казав взять с него талант денег; когда богач потребовал объясне¬
ния, Эпаминонд ответил: «Потому что он честен, но беден, а ты
живешь в богатстве, расхитив достояние города». А про Агесилая
Ксенофонт рассказывает, что любимым его делом было обогащать
друзей, хотя сам он был к богатству равнодушен.
14.	Однако «нет жаворонка без хохолка», по слову Симонида,
а государственной деятельности нет без раздоров и распрей, и
потому политик должен подумать, как ему вести себя со своими
врагами.
Фемистокл и Аристид удостоились от народа похвал за то,
что всякий раз, выходя за пределы государства послами или
полководцами, оставляли взаимную свою вражду на границе,
600

чтобы вернуться к ней лишь по возвращении. А некоторым более
всего нравится поступок Кретины, гражданина Магнесии. Его по¬
литическим противником был Гермий, человек не влиятельный, но
честолюбивый и высокой души; и вот когда во время Митридато-
вой войны Кретина увидел, что отечеству грозит опасность, он
предложил Гермию принять власть, а сам изъявил готовность
идти в изгнание — или, если Гермий полагает, что стратегом
лучше быть Кретине, в изгнание придется идти ему, чтобы их
честолюбивые раздоры не погубили города. Гермий принял пред¬
ложение, объявил, что Кретина сильнее его как полководец, и
оставил город вместе с женою и детьми; Кретина же дал ему
в путь сопровождение и сверх того наделил из своего добра тем,
что для изгнанника было полезнее, чем для осажденного, а за¬
тем наилучшим образом исполнял обязанности стратега и, про¬
тив всякого ожидания, спас родной город на краю погибели.
Если благородно и достойно звучит слово:
Милы мне дети, но милей отечество,—
то насколько легче было сказать каждому из них: «Ненавижу
Этого человека и рад был бы причинить ему зло, но отечество
мне милее». Ибо не пожелать примириться с врагом ради того,
ради чего необходимо пожертвовать другом, есть дело страш¬
ной, зверской жестокости.
Еще лучше поступали Фокион и Катон, вообще не вкладывая
ненависти в политическое расхождение; они являлись грозными
и неумолимыми лишь в гражданских спорах об общем благе, но
в частной жизни обходились со своими противниками человеколю¬
биво и безгневно. Ибо ни в ком из сограждан не должно видеть
врага, разве что если кто сделается, наподобие Аристиона, Наби-
са или Катилины, чумою и язвою для отечества. Но тех, кто зву¬
чит не в тон, следует приводить к гармонии кротко, то натягивая,
то отпуская струны, как музыкант, и выговаривая им за их ошиб¬
ки без ярости и глумления, а с чувством такта, как у Гомера:
Мыслил, о друг, я доныне, что разумом всех превосходишь,—
и еще:
Мог ты совет и другой, благотворнейший всем нам, примыслить!
Если же они являют что доброе в слове или деле, нельзя зави¬
довать почестям, что им причитаются, или скупиться на похвалы
их заслугам; тогда и порицание, когда оно понадобится, будет
601

убедительнее, и мы сильнее противостанем их порочности, если
выставим на вид их же добродетель и покажем, что быть добры¬
ми им к лицу, а худыми — не к лицу.
Я, по крайней мере, полагаю, что государственный муж обя-
зан свидетельствовать в пользу своего противника, когда тот прав,
защищать его на суде против сикофантов и отвергать наветы,
противоречащие тому, что известно о его образе мыслей. Ведь
даже пресловутый Нерон, уже совсем приготовясь лишить жизни
Тразею, которого и ненавидел, и боялся, ответил, однако, одному
жалобщику, хулившему приговор этого мужа, как дурной и не¬
справедливый: «Хотел бы я, чтобы любовь Тразеи ко мне была
так бесспорна, как его верность долгу судьи». Притом неплохо
поразить иногда тех, кто порочен по природе и потому часто по¬
грешает, указав им на более красивое поведение своего же вра¬
га: «Уж он-то никогда не сказал бы или не сделал бы подобного!»
Другим, когда они ведут себя нехорошо, следует напомнить
о добродетели их предков, как сказано у Гомера:
Нет, Тидей породил не себе подобного сына! —
или как Аппий укорил Сципиона Африканского, когда они высту¬
пали соперниками ка выборах: «Как восстенал бы ты под землей,
Павел, видя, что сын твой идет домогаться должности цензора
в сопровождении откупщика Филоника!» Такой укор служит не
только к вразумлению погрешившего, но и к чести вразумляющего.
Пример для государственного мужа — и ответ Нестора у Со¬
фокла на брань Аякса:
Твои дела прекрасны, лишь слова худы! —
и высказывание Катона, прежде противодействовавшего Помпею,
пока тот соединялся с Цезарем для беззаконных действий в госу¬
дарстве, но затем, когда союз этот сменился войной, призвавшего
передать власть Помпею и сказавшего при этом, что виновникам
великих бед дано быть и спасителями от них.
Да, если порицание растворено похвалой и откровенно без
оскорбительности, оно вызывает не гнев, а скорбь и раскаяние,
представая беззлобным и благодетельным; злословие же менее
всего приличествует государственному мужу. Сам подумай, мог¬
ли бы Солон или Перикл, Ликург Спартанский или Питтак Лес¬
босский выговорить то, что говорили Демосфен про Эсхина и
Эсхин про Демосфена, а Гиперпд писал про Демада. И то сказать,
Θ02

даже Демосфен прибегал к бранным словам только в судеб¬
ном роде красноречия, в то время как его «Филиппики» со¬
вершенно чисты от выходок и шутовства. Непристойные речи
позорят больше того, кем, чем того, про кого они говорятся; при¬
том дело от них только запутывается, а порядок в совете или
Народном собрании приходит в расстройство. Хорошо поступил
Фокион, который в ответ на брань замолчал, а когда злословие
иссякло, сейчас же продолжил свою речь: «Итак, о всадниках и
гоплитах вы уже слышали, так что мне остается сказать о легко¬
вооруженных».
Однако многим в таком положении слишком трудно сдержать
себя, да подчас и не без пользы бывает заткнуть обидчику рот
остроумной отповедью; такая отповедь должна быть краткой и
не обнаруживать ни раздражения, ни ярости, но пусть она умеет
со спокойной улыбкой немного укусить, возвращая удар. Как
стрелы отлетают от твердого предмета обратно к тому, кто их
послал, так и оскорбление словно бы летит от умного и владе¬
ющего собой оратора назад и попадает в оскорбителя.
Так ответил Эпаминонд Каллистрату, корившему фиванцев
отцеубийством Эдипа, аргивян — матереубийством Ореста: «Мы
этих преступников изгнали, а вы — приняли». Один афинянин
похвалялся перед спартанцем Анталкидом: «Часто случалось нам
гнать вас от Кефиса!» Тот возразил: «А нам вас от Эврота— не
случалось!» Демад крикнул Фокиону: «Казнят тебя афиняне!»—
на что получил отличный ответ: «Если сойдут с ума — меня, если
возьмутся за ум — тебя!» На упрек Домипия: «Не плакал литы
над муреной, подохшей в твоем рыбном садке?»— оратор Красе
ответил вопросом: «А ты, кажется, трех жен схоронил, и то не
заплакал?» Такой род ответа может пригодиться и для обычных
житейских случаев.
15.	Что касается государственных дел, некоторые самолично
готовы входить во всякую их часть, полагая, как Катон, что нет
такого труда и такой заботы, которые не взял бы на себя хоро¬
ший гражданин. Хвалят и Эпаминонда за то, что когда фиванцы
из зависти и в насмешку избрали его таксиархом, он не счел
Это ниже своего достоинства, но сказал: «Не только должность
делает честь человеку, но и человек — должности». И этой служ¬
бе, которая до него сводилась к надзору за уборкой мусора и
стоком воды, он сумел придать значительность и достоинство.
Надо мной самим, наверное, посмеиваются люди, посещающие
603

наш городок, когда видят меня на улицах за такими занятиями.
Но здесь мне кстати приходит на ум одно изречение Антисфена:
когда кто-то удивился, что он сам несет по рынку солонину, он
возразил: «Ведь для себя!» Я же, напротив, если будут меня по¬
рицать, что мне приходится заботиться о размере черепицы и
о доставке известки и камня, отвечу так: «Ведь не для себя, а для
моего города!» В самом деле, человек, входящий в такие дела,
являет смешную мелочность лишь в том случае, если идет на это
ради своей корысти; если же он печется об общественной пользе
и нуждах города, это похвальное усердие, и здесь лучше не за¬
бывать даже о мелочах.
Другие находят больше достоинства и величия в том образе
действий, который был присущ Периклу; с ними согласен перипа¬
тетик Критолай, полагавший, что подобно тому, как афинские
корабли «Саламиния» и «Парал» отплывают не по всякому по¬
воду, а лишь по делам особой важности и торжественности, так
и государственный муж должен поручать себе самому только
самое серьезное и значительное, как поступает царь мироздания
у Еврипида:
Лишь о вещах возвышенных печется бог,
Безделицу предоставляя Случаю.
И то сказать, ведь мы не одобрим непомерного честолюбия в
Феагене, которому мало было побед на всех четырех эллинских
празднествах, так он домогался победить еще на многих других
играх, притом не только в панкратии, но также в кулачном бою
и долгом беге; кончил он тем, что во время надгробного пирше¬
ства в честь некоего героя, когда каждый гость, как заведено,
получил свою долю, он вскочил и стал схватываться в панкратии
со всеми подряд, словно в его присутствии никто другой несмел
быть победителем. Действуя так, он собрал двенадцать сотен по¬
бедных венков, но большая их часть была просто мусором. На
него похож тот, кто в государственных делах берется за все под¬
ряд и только докучает толпе; пока у него все идет удачно, ему
завидуют и злятся, а всякой его неудаче радуются, и восхищение,
с которым вначале относились к его трудам, переходит в на¬
смешку и в издевку такого рода:
Метиох войсками правит, ведает дорогами,
Метиох следит за хлебом, смотрит за припасами,
Метиоху — все заботы, Метиоху — битым быть!
604

Дело в том, что Метиох этот был из людей, близких и Периклу,
и злоупотреблял, судя по всему, своим положением.
Говорят, что с народом, напротив, надо обращаться как с
влюбленным, держась от него подальше и заставляя тосковать
о своем присутствии. Так поступал Сципион Африканский, надолго
удаляясь в деревню, чтобы тем временем поубавилась зависть, и
те, кто ощущал утеснение от его славы, могли вздохнуть. Тиме-
сий Клазоменский был в прочих отношениях хороший правитель
своего города, но тем, что хотел все делать самолично, навлек
на себя злобу и даже ненависть, о чем не подозревал, пока слу¬
чай не открыл ему глаза; как раз когда он проходил по улице,
мальчишки пытались вышибить бабку из какой-то ямы, и одни
кричали, что ее, мол, не вышибить, а тот, кто бил, вскричал:
«Если бы так же верно было, что я вышибу мозги Тимесию, как
верно то, что я вышибу бабку!» Поняв из этого, что недоброже¬
лательство к нему охватило всех, Тимесий сейчас же повернул
к дому, рассказал обо всем жене и велел ей собираться в путь,
после чего незамедлительно покинул Клазомены, так и не пере¬
ступив порога своего дома. Когда Фемистокл испытал нечто по¬
добное от афинян, он только сказал: «Почему вам так скоро
надоедает получать благодеяния?»
Но все это верно лишь отчасти, отчасти же ложно. Добрая
воля и попечительность государственного мужа должны не чу¬
раться ни одной области дел города, но принадлежать им всем и
ведать каждою в отдельности; и вовсе не нужно, чтобы сам он
был изъят из употребления, словно священный якорь на корабле,
сохраняя себя лишь для чрезвычайных нужд и бед отечества.
Нет, подобно тому, как кормчие что-то делают своими руками, а
что-то выполняют через помощников и посредством орудий, сами
восседая наверху, и прибегают к содействию матросов, рулевых,
начальников над гребцами, порой подзывая то одного, то другого
из них на корму и на время доверяя ему руль,— так государст¬
венному мужу прилично уступать и другим участие в управлении,
приветливо и благосклонно приглашая их на место для ораторов,
и не тщиться направлять все дела города собственными речами,
постановлениями и определениями, но, подобрав людей надеж¬
ных и достойных, давать каждому из них поручение сообразно
его способностям; например, Мениппа Перикл послал в поход
стратегом, через Эфиальта сломил мощь Ареопага, через Харина
провел постановление против мегарян, через Лампона вывел ко¬
605

лонистов в Фурии. Польза тут двоякая: кажется, что власть по¬
делена между многими, и это облегчает бремя зависти, а дела меж¬
ду тем делаются более исправно. Как разделение руки на пальцы
отнюдь ее не ослабило, но, напротив, сделало ловчее и пригоднее
к употреблению, так правитель, приобщающий к государственным
заботам других, достигает совместностью усилий большего успеха.
Кто же, напротив, по ненасытной жажде славы или власти
оставляет все дела правления себе одному и берется за то, на что
у него нет ни способностей, ни навыков, как Клеон брался вести
войско, Филопемен — командовать флотом, Ганнибал — выступать
в Собрании, такому самонадеянному человеку не простят ни одного
промаха, а еще в придачу попрекнут его Еврипидовыми словами:
Ты плотник, а не смыслишь в деле плотничьем! —
ты посол, а не умеешь говорить, ты попечитель, а небрежен в
делах, ты казначей, а не способен считать, ты полководец, а не¬
мощен телом.
Напротив, Перикл сумел поделить власть даже с Кимоном, и
притом так, что первый правил в городе, а второй собирал флот
и вел его на варваров; ибо из них двоих Перикл имел больше
способности к государственным делам, а Ким он — к военному
искусству. Хвалят и Евбула из Анафлиста за то, что он, поль¬
зуясь таким доверием и влиянием, никогда не пускался в эллин¬
ские дела и не принимал должности стратега, но сам ограничил
себя попечением о казне и принес на этом поприще большую
пользу, повысив государственные доходы.
Между тем когда Ификрат собирал в своем доме множество
людей, чтобы изощряться перед ними в красноречии, его осмеи¬
вали; ведь даже если бы он был дельным витией, а не худым,
как на сахмом деле, ему следовало бы довольствоваться бранной
славой, предоставив софистам школьную.
16.	Далее, следует иметь в виду, что всякая демократия от¬
носится к государственным деятелям недоверчиво и предубеж¬
денно, а потому, если полезные решения приняты без споров и
борьбы, возникает подозрение о предварительном сговоре; такой
навет тяжелее всего поражает сообщества и дружеские кружки.
Настоящего раздора и разноречия в собственной среде допускать
не следует; правда, хиосский народный вождь Ономадем, придя
к власти во время смуты, не дозволил изгнать всех противников
поголовно, дабы, как сказал он сам, «за недостатком врагов не
606

начать ссориться с друзьями»,— но то были слова вздорные. Раз
уж, однако, толпа с недоверием встречает что-нибудь великое и
полезное, приверженцам начинания благоразумнее выступать не
слишком дружно, словно спевшись; хорошо, чтобы двое или трое
спокойно возражали своим друзьям, а потом как будто дали себя
переубедить доводами и увлекли за собой народ, убежденный,
что ими руководят соображения общего блага. А в делах менее
важных, не касающихся главного, друзьям не худо и вправду по¬
спорить, придерживаясь каждый собственного мнения, дабы ясно
было, что их единомыслие по вопросам наибольшего значения —
не подстроенное, а подлинное.
17.	По устроению природы государственный муж есть прави¬
тель для сограждан, как ^атка для пчел; памятуя об этом, он не
должен выпускать дела города из своих рук. Но что до так назы¬
ваемых чинов и выборных должностей, не надо домогаться их
чересчур рьяно или часто, ибо сосредоточение многих должностей
в одном лице некрасиво и народу не нравится; впрочем, не сле¬
дует и отказываться от должности, если народ в законном поряд¬
ке зовет занять ее, даже тогда, когда она ниже общественного
положения приглашенного на нее и притом за нее еще приходит¬
ся вступать в соперничество. Ведь справедливо, чтобы тот, кому
принесли честь более высокие должности, в свою очередь принес
честь более низким; и если облеченному особо важным саном,
каковы должности стратега в Афинах, притана на Родосе и бео-
тарха у нас, нужно проявлять скромность и всячески сбавлять
тон, то должностям меньшего значения хорошо прибавить веса,
чтобы первые не вызывали чересчур много зависти, а вторые —
презрения.
Но в какую бы должность кто ни вступал, ему придется иметь
в уме не только те мысли, какие напоминал себе Перикл, наде¬
вая хламиду: «Помни, Перикл, ты правишь людьми свободными,
правишь эллинами, правишь афинскими гражданами». Он должен
сказать себе и нечто иное: «Ты правишь, но и тобою правят, и
город твой подчинен проконсулам, цезаревым наместникам!» Тут
тебе не «копье, что владычит над землями», не древние Сарды,
не держава лидийцев. Попроще надо шить хламиду, не забывать
о преторе, стоя на месте для ораторов, и не возлагать непомер¬
ных горделивых упований на свой венок, видя римский сапог над
головой. Подражай лучше актерам, которые влагают в представ¬
ление свою страсть, свой характер, свое достоинство, но не забы¬
607

вают прислушиваться к подсказчику, чтобы не выйти из меры и
границ свободы, данной им руководителями игр. Если ты со¬
бьешься, тебя ждет не свист, не смех, не пощелкивание языком;
многих уже постиг
Топор-головосек, судья безжалостный,—
например, твоего земляка Пардала, позабывшего, какой предел
был ему положен; а кое-кто прогулялся на острова, прямо но
слову Солона став
Фолегандрием иль спкпнитом
Из гражданина Афин, край поменявши родной.
Когда мы видим малых детей, потехи ради примеряющих от¬
цовские башмаки и венки, нам забавно; но когда правители на¬
ших городов необдуманно приводят толпу в возбуждение, призы¬
вая подражать деяниям, мыслям и подвигам предков, несообраз¬
ным нашему времени и настоящим обстоятельствам, дела их
смешны, но участь может быть вовсе не смешна, разве что к ним
отнесутся уже с полным презрением. Есть ведь у эллинов былых
времен и совсем другие дела, пригодные как пример для вразум¬
ления нынешних: например, афинянам стоит напоминать не о
бранных подвигах, но хотя бы об амнистии, объявленной после
низвержения Тридцати, или о пене, наложенной на Фриниха за
трагедию о взятии Милета, о том, как при вести о восстановле¬
нии Кассандром Фив афиняне украсили себя венками, а, напро¬
тив, услыхав о побоище, в котором аргосцы перебили дубинками
полторы тысячи своих же сограждан, постановили в Народном
собрании принести очистительную жертву, наконец, о том, как
они же, чиня обыск по домам по делу Гарпала, отказались войти
в дом новобрачного. Подражая таким поступкам, можно и нынче
уподобляться предкам; что же до Марафона, Евримедонта, Ша¬
тен и прочих тем для красноречия, волнующих толпу и побуж¬
дающих ее петушиться попусту, пусть ими занимаются софисты
в своих школах.
18.	Но мало являть себя и свой город без вины перед выс¬
шей властью; полезно всегда иметь наверху влиятельного друга
как надежную опору для своих действий, тем более что сами
римляне охотно идут навстречу политическим пожеланиям своих
друзей. Кто пожнет плоды высокой дружбы, как пожали их По¬
либий и Панетий, благодаря личной благосклонности к ним Сци¬
пиона сделавшие много добра для своих родных городов, получит
608

награду не бесчестную. Когда Август взял Александрию, он всту¬
пил в город* держа за руку Ария и разговаривая с ним одним из
всех присутствовавших; видя это, александрийцы ожидали для
себя наивозможного зла, но император, выслушав их мольбы,
объявил, что дарует им пощаду, во-первых, ради величия их го¬
рода, во-вторых, из почтения к Александру, его основателю,
«а в-третьих,— примолвил он,— чтобы сделать подарок вот этому
моему Другу».
Возможно ли сравнить с таким подарком бешеные деньги от
наместничества и управления провинцией, за чем охотятся столь
многие, оставляя дела родного города и доживая до старости
подле чужих дверей? Уж не исправить ли нам Еврипида, твер¬
дившего и в речи, и в песни, что если вообще стоит проводить
ночи без сна, хаживать ко двору сильнейшего и проводить время
в его обществе, благороднее брать это на себя ради отечества,
в остальном же следует предпочитать и хранить справедливую
дружбу между равными?
19.	Но как бы ни приходилось нам заботиться, чтобы родина
наша была послушна высшей власти, нет нужды прибавлять к
Этому еще и унижение. Когда нога в оковах, нечего надевать
цепь на шею; а именно так поступают иные, обращаясь к наме¬
стникам по любому поводу и без повода и делая несвободу нашу
позорной, вернее же сказать, уничтожая всякую гражданскую
жизнь собственной запуганностью, робостью и полнейшей несо¬
стоятельностью. Есть люди, которые приучили себя не поесть и не
вымыться без указки врача, и они не дают себе воспользо¬
ваться хотя бы той мерой здоровья, которую природа им уде¬
лила; так и те, которые для каждого решения, или заседания,
или оказания милости, или хозяйственного распоряжения ищут за¬
ручиться предварительным согласием наместника, вынуждают его
быть по отношению к ним большим деспотом, чем хотел бы он сам.
Виною тому более всего алчность и раздоры первенствующих
граждан; причиняя вред слабейшим, они вызывают бегство из
города, а когда спор идет между ними самими, ни один из них
не хочет уступить согражданину, но втягивает в дело вышестоя¬
щие власти, от чего и Совет, и народ, и судейские коллегии, и
все вообще городские должности теряют значение.
Нужно поэтому успокаивать простых граждан ровным ко всем
отношением, а людей влиятельных — взаимной уступчивостью,
удерживая всех в верности городу и без большого шума разре¬
20 Плутарх
609

шая запутанные споры, словно врач, пользующий тайные недуги.
Для самого себя государственный муж обязан считать предпоч¬
тительнее поражение от сограждан, нежели победу ценой наси¬
лия и урона для городских установлений, а что до прочих, каж¬
дого из них следует упрашивать и увещевать, указывая ему на
последствия раздоров. Ныне же люди, связанные принадлежностью
к городу, принадлежностью к филе, соседством, родством, вместо
того чтобы ко благу и чести для себя же самих явить друг другу
взаимную уступчивость, толпятся у дверей ораторов и отдают свои
разногласия в руки стряпчих, готовя себе и вред, и срам.
Если врач не в силах до конца искоренить недуг, он стремит¬
ся вывести его наружу и дать ему выявиться вовне; напротив,
политик, если он не может совершенно оберечь свой город от
борьбы и тревог, попытается совершить труд исцеления и ула¬
дить беспокойные вопросы внутри круга сограждан, только бы не
прибегать к врачам и лекарствам извне. Его целью да будет со¬
хранение безопасности города и отказ от бурь и безумств тще¬
славия, как то разъяснено выше. Но к такому образу мыслей не¬
обходимо принадлежит также смелая решимость,—■
Дух, мужей обымающий, кои за землю родную
Против врагов и труды, и жестокие битвы подъемлют,—
и готовность поспорить и побороться с неблагоприятными поло¬
жениями и обстоятельствами. Не должно самому накликать бурю,
но если она разразилась, нельзя отступать; не должно подтал¬
кивать город к падению, но когда он падает и находится в опас¬
ности, необходимо прийти ему на помощь, словно пускаемый,
наконец, в дело священный якорь, и выказать среди самых боль¬
ших опасностей неустрашимость речи. Таковы, например, были
несчастья, постигшие жителей Пергама при Нероне, родосцев —·
недавно, при Домициане, а фессалийцев — ранее, при Августе,
когда они сожгли Петрея живым. «Дремлющим ты б не увидел»
в подобных обстоятельствах истинного государственного мужа, не
увидел бы его и оробевшим или сваливающим випу на других,
а себя ставящим вне опасности; напротив, он берет на себя посоль¬
ство, пускается в путь за море и не только первым говорит:
Мы как убийцы пришли; отврати, Аполлон, погублепье,—*
но и предлагает себя для кары за те вины народа, в которых сам
и не участвовал.
610

Такое поведение благородно, и не только благородно; не раз
бывало, что величие души одного человека удивительным образом
смягчало гнев властителя на целый народ и отнимало у навис¬
шей угрозы все страшное и непримиримое. Персидский царь дал
повлиять на себя подобным образом спартанцам Булису и Спер-
хию, а Помпей — Стеннону; когда римский полководец намере¬
вался покарать мамертинцев за отпадение, Стеннон сказал ему,
что несправедливо губить многих за вину одного, и выставил
единственным виновником отпадения себя самого, заявив, что
друзей убедил, а врагов понудил. Это привело Помпея в такое
расположение духа, что город он простил, а со Стенноном обо¬
шелся с большой мягкостью.
Один человек, связанный с Суллой узами гостеприимства, вы¬
казал такую же доблесть, но не встретил такого же понимания и
умер благородной смертью. Когда по взятии Пренесте Сулла
вознамерился всех казнить, а его отпускал ради гостеприимства,
он возразил, что не желает быть обязанным жизнью убийце сво¬
его родного города, смешался с прочими согражданами и был
зарублен вместе с ними. Остается молить богов, чтобы мы не
увидели таких времен и могли надеяться на лучшее.
20.	Следует, чтобы всякая должность была чем-то священным
и великим и лицу, ее отправляющему, воздавалась честь; но честь
рта состоит куда больше в единомысленной приязни к товари¬
щам по должности, нежели в венках и хламиде с пурпурной кай¬
мой. Те, для кого совместное несение воинской службы и уча¬
стие в юношеских забавах — начало дружбы на всю жизнь, но
совместное отправление обязанностей стратега или соправителя —
причина вражды, непременно страждут одним из трех недугов:
либо они считают своих товарищей равными себе — и тогда со¬
перничают с ними, либо выше себя — и тогда завидуют им, либо
ниже себя — и тогда их презирают. Но надо и высшего почи¬
тать, и низшего возвышать, и равного уважать, ко всем выказы¬
вая расположение и дружбу, родившиеся «не за столом», не за
пиршественной чашей, «не у огня очажного»; нет, друзьями сде¬
лало вас законное и всенародное избрание, и сам родной город
отечески велел вам иметь между собой добрые чувства. Бранили
же Сципиона в. Риме, за то, что он не пригласил Муммия, сво¬
его товарища по должности, на пир по случаю освящения Герку¬
лесова храма; пусть в остальном они и не считали себя состоя¬
щими в дружбе, однако при таких обстоятельствах обязаны были
20’
6ίί

иметь в виду свой общий сан и являть друг другу уважение и
дружелюбие.
Если уж на такого мужа, как Сципион, во всем остальном
достойного восхищения, столь малый проступок против учтиво¬
сти навлек обвинение в высокомерии,— неужели тот, кто ума¬
ляет достоинство своего сотоварища по сану, порочит его заслу¬
ги и нагло выхватывает у него из рук каждое дело, все забирая
себе, может быть сочтен человеком порядочным и добронравным?
Вспоминается мне, как сам я еще юношей был послан к прокон*·
сулу вместе с еще одним человеком, который, однако, почему-то
остался дома, так что мне пришлось пуститься в путь и все ис¬
полнить одному; когда же по возвращении моем я собирался от¬
читываться, отец мой, встав с места и отозвав меня в сторону,
дал мне совет не говорить «я отправился», но «мы отправились»,
не «я сказал», но «мы сказали» и прочая, чтобы товарищ мой
был представлен в отчете соучастником всех моих действий.
Поступать так не просто порядочно и человеколюбиво; этим
у славы отнимается горькая примесь зависти. Для той же цели
великие мужи относили свои подвиги частью на счет божества
или судьбы, как поступил Тимолеойт, воздвигший после сверже¬
ния сицилийской тирании храм богине Случайности, или Пифон,
возразивший афинянам, когда они его чествовали и восхваляли
за умерщвление Котиса: «Совершил это некий бог, а моя рука
была только его орудием». А спартанский царь Феопомп, когда
кто-то указывал причину благоденствия Лакедемона в том, что
его цари умеют повелевать, ответил: «Скорее в том, что его на^
род умеет повиноваться!»
21.	На деле же умение повелевать и умение повиноваться
связаны между собою. Многие говорят и думают, что в этом и
состоит суть политического воспитания — подготовить тех, кто
хорошо выучен слушаться. И то сказать, в любом городе тех,
чье дело слушаться, больше, чем тех, чье дело приказывать, а
при демократическом устройстве человек недолгое время прика¬
зывает, но всю остальную жизнь слушается.
Поэтому благороднейшее и полезнейшее искусство — повино¬
ваться тому, кто над тобой законно поставлен, даже если ему по
случайности недостает могущества и славы. Принято же на сцене,
чтобы актер для первых ролей, будь то хоть сам Феодор или
Пол, представал перед исполнителем третьих ролей как слу¬
житель и почтительно к нему обращался, если у того венец
612

й скипетр; и в жизни, в делах города, непозволительно, когда
богатый и знаменитый гражданин презирает и ни во что не ставит
скромного и бедного соотечественника, облеченного государствен¬
ной должностью, употребляя, таким образом, свой вес для умале¬
ния авторитета государства, между тем как он должен был употре¬
бить его на пользу для значения города и особливо этой должно¬
сти. В Спарте перед эфорами вставали даже цари, а если кто из
прочих граждан был к ним позван, он не шел вразвалку, но
бежал через площадь быстро, насколько хватало сил, чтобы вы¬
казать перед согражданами свое послушное усердие, радуясь, что
воздает честь своим правителям; не так, как иные дурно воспи¬
танные невежды, бахвалящиеся чрезмерным избытком своего
могущества, которые оскорбляют судей на состязаниях, злословят
хорегов на Дионисиях и осмеивают стратегов и гимнасиархов, не
разумея и не желая разуметь того, что иногда воздать честь
славнее, нежели принять. Мужа, влиятельного в городе, украшает
куда больше, если он сопровождает должностное лицо, чем если,
напротив, должностное лицо является сопровождать его; послед¬
нее приносит неприязнь и зависть, но первое — ту истинную сла¬
ву, которая происходит из нелицемерного одобрения. Бели его по¬
рой увидят у дверей исполнителя государственной должности, если
он первым того приветствует и посторонится па улице, давая доро¬
гу, он ничего не убавит от своей чести, но прибавит чести городу,
22. Тот выказывает демократическое расположение нрава, кто
умеет снести от должностного лица и попреки, и вспышки гнева,
повторяя про себя либо слова Диомеда:
Слава ему да сопутствует даже и в этом... —·
либо изречение Демосфена, заметившего, что ведь теперь он —
не просто Демосфен, но законодатель, устроитель игр, украшен¬
ный венком оратор. Возмездие лучше отложить на приличное для
того время, и тогда нам придется или преследовать его по суду,
когда он уя*е сложит должность, либо, к выгоде для нас же са¬
мих, перестать сердиться.
23. Что касается, однако, рвения, предусмотрительности, за¬
боты об общем благе, то в этом следует непрерывно состязаться
со всеми представителями власти, и если они настроены благо¬
желательно, надо при нужде помогать им советом, давая им
возможность осуществить правильную мысль и завоевать себе
доброе имя, сделав нечто для пользы всех; если же мы замечаем
643

в них леность, нерешительность или злую волю, необходимо вый¬
ти вперед и самому обратиться к народу, чтобы не уклониться от
долга перед общим делом на том осповании, что неприлично-де
вмешиваться в чужие обязанности и соперничать с существую¬
щими властями. Ведь закон всегда отдает первое место в госу¬
дарственных делах тому, чьи поступки справедливы, а мысль
дальновидна. Вспомним эти слова: «Был в войске некто по име¬
ни Ксенофонт, ни стратег, ни лохаг»,— но верно понимавший
обстоятельства и отважно действовавший, а потому он сам стал
во главе и спас эллинов. И среди деяний Филопемена особенно
славно вот какое: когда Набис захватил Мессену, а стратег
ахейцев по малодушию не пожелал помочь, он сам, не имея на то
приказа, двинулся во главе добровольцев и освободил город.
Не следует, однако, ломать заведенный порядок по ничтож¬
ным или случайным поводам, но лишь тогда, когда обстоятель¬
ства либо отчаянные, как у Филопемена, либо благоприятные,
как у Эпаминонда, который противозаконно продлил свои пол¬
номочия беотарха на четыре месяца и за это время успел на¬
пасть на Лаконику и основать Мессену. Пусть, если уж будут нас
обвинять или хулить за самовольный поступок, мы сможем либо
оправдывать себя тем, что другого выхода не было, либо утешать
себя тем, что совершили дело великое и прекрасное.
24.	Как передают, фессалийский царь Ясон, чиня подданным
насилия и обиды, всегда повторял, что приходится, мол, нару¬
шать правду в малом, если хочешь соблюсти ее в большом. Эт0»
как всякому тотчас видно, изречение, которым может руково¬
диться лишь самовластный правитель; а государственному мужу,
действующему среди свободных граждан, мы посоветуем на ма¬
лое поглядывать сквозь пальцы в угождение народу, чтобы в
большом являть строгость и сдерживать законопреступных. Ведь
кто чересчур взыскателен и крут в любой мелочи, кто не делает
ни поблажек, ни уступок, но всегда держит себя жестко и непре¬
клонно, приучает и народ все делать наперекор, состязаясь, кто
кого переупрямит. Иногда нужно
Приспустить наш парус на пядь
Пред великою силой волн,—
то разрешая народную вольность и весело шутя вместе со всеми,
например, во время жертвоприношений, игр и зрелищ, то делая
вид, что чего-то не видишь и не слышишь, как мы поступаем
644

дома с детьми, чтобы сила решительного вразумления, словно
сила лекарства, не растрачивалась и не притуплялась, но, сохра¬
нив всю остроту и убедительность, тем действеннее охватывала
и уязвляла души в серьезных случаях.
Другое дело, когда Александр, услыхав, что сестра его со¬
шлась с неким юным красавцем, нимало не возмутился и даже
сказал, что, мол, нужно же и ей извлечь свою пользу из царского
сана; такое попустительство было недолжным и недостойным
его, ибо наносить сану бесчестие значит упразднять его, а не
извлекать из него пользу. Так и народу государственный муж,
насколько будет от него зависеть, не разрешит никаких бесчест¬
ных насилий над согражданами, никаких отчуждений частного
имущества или разделов общественного; своим увещающим, на¬
зидающим, грозящим словом он противустанет тем страстям, ка¬
кие впускал некогда в город Клеон, в изобилии взращивая их, по
слову Платона, как трутней с жалами. Но если народ, выставляя
предлогом издревле установленный праздник и почитание боже¬
ства, попросит каких-нибудь игр, или раздач, или другого прият¬
ного и почетного дара, пусть дано будет ему извлечь пользу из
своей свободы и общего благоденствия. Так поступали и Перикл,
и Деметрий, а Кимон украсил городскую площадь Афин насаж¬
дениями платанов для прогулок граждан. Когда во время загово¬
ра Катилины Катон Младший увидел, что Цезарь возмущает на¬
род и государство недалеко от крушения, он побудил сенат уст¬
роить денежную раздачу для бедняков, и эта уступка успокоила
смуту и предотвратила переворот. Как врач, выпустив много ис¬
порченной крови, дает больному немного безвредной пищи, так
и государственный муж, отсекши какое-нибудь великое бесчестие
или великую порчу, немедленно стремится смягчить горечь и ро¬
пот малой, но радушной уступкой.
25.	Притом неплохо бывает порой отклонить устремления
толпы в иную, безопасную сторону, вроде того, как это сделал
Демад в бытность свою управителем доходами государства.
Когда афиняне порывались снарядить триеры в помощь отло¬
жившимся от Александра и требовали, чтойы Демад выдал по¬
требные для того средства, тот ответил: «Деньги у вас уже есть;
я приберегал их на праздник Хой, чтобы каждому из вас было
выдано по полмины, но если вам предпочтительнее другое, рас¬
поряжайтесь своим достоянием, как хотите». Чтобы не лишиться
раздачи, они отказались от мысли посылать корабли, и таким
645

приемом Демад помешал народу навлечь на себя вину перед
Александром. Иные неблагоразумные предприятия не могут быть
предотвращены просто и прямо, а лишь какой-нибудь хитростью,
например такой, к которой прибег даже Фокион, когда получил
приказ в неподходящее время вторгнуться в Беотию: он распоря¬
дился призвать всех граждан от эфебов до шестидесятилетних, а
когда старики подняли шум, сказал: «Что тут страшного? Я тоже
выступаю с вами как ваш стратег, а мне уже восемьдесят». Та¬
ким же способом можно сорвать и несвоевременные посольства,
и бесполезные строительные предприятия, и постыдные судебные
процессы, в первом случае назначив явно неподходящих людей,
во втором — определив высокие налоги, в третьем — приказав
противникам одновременно предстать перед судом в городе или
за его пределами. Подстрекателей и вдохновителей всех таких
дел надо ловить на слове и первыми привлекать к участию; либо
они отступятся и этим сами изобличат свое предприятие, либо им
придется принять на себя свою долю последствий.
26.	Но если уж необходимо предпринять нечто важное и по¬
лезное, но сопряженное с немалой борьбой и трудами, тут между
всеми твоими друзьями постарайся выбрать самых способных, а
между самыми способными — самых миролюбивых; такие смогут
больше всех тебе помочь и готовнее всех пойдут тебе навстречу,
ибо знают толк в делах, не будучи честолюбцами.
Должен ты исследовать и собственную твою природу, чтобы
знать, в чем ты слабее других, и на это дело выбирать не подоб¬
ного себе, но сильнейшего; так Диомед, идя лазутчиком во вра¬
жий стан, выбрал в товарищи самого смышленого, обойдя храбрых,
Так действия соучастников наилучшим образом уравнове¬
шиваются, и между ними не возникает соперничества, ибо даро¬
вания и способности, которыми они гордятся, различны. Избери
же сотрудником твоим в судах и посольствах, если ты не спосо¬
бен говорить, витию, как Пелопид — Эпаминонда; если ты занос¬
чив, как Калликратид, и не умеешь ладить с толпой,— человека
любезного и обходительного; если ты слаб телом и непригоден
к телесным трудам — крепкого и закаленного в тяготах, как Ни-
кий — Ламаха. И Герион, имея много ног, рук, очей, не вступал
с ними в соперничество, ибо все это управлялось единою душою;
так и государственному мужу дано распоряжаться ради единого
дела не только телами и деньгами, но также судьбами, способ¬
ностями и дарованиями людей, если они единомысленны с ним,
616

и через Это сложение совокупных сил добиваться успеха. Не надо
подражать аргонавтам, которые оставили Геракла, а потому при¬
нуждены были спасать себя и воровать руно при помощи бабьих
заклятий и зелий.
Есть святилища, при входе в которые золото надо оставлять
за порогом, а железо вообще не вносят ни в одно священное ме¬
сто. Поскольку же ораторская кафедра есть общее святилище
Зевса Советного и Градского, и Фемиды, и Правды, отложи, вос¬
ходя на нее, всякое корыстолюбие и сребролюбие, этот недуг
души, словно железо, пораженное ржавчиной, и отбрось его на
ту часть площади, которая отведена торгашам и ростовщикам,
...и, лик отвратив, удалися.
Того, кто способен извлекать корысть из общественных дел,
почитай готовым на святотатство, на окрадывание могил, на хи¬
щение у друзей, на предательство, на лжесвидетельство; пода¬
вая совет, он вероломен, творя суд — нарушитель присяги, ис¬
полняя должность — лихоимец, а если сказать все в одном слове,
нет такого рода неправды, от которого он был бы чист. Потому
и говорить об этом пространнее нет надобности.
27.	Что до честолюбия, оно, конечно, повыше полетом, чем
любостяжание, но на государственную жизнь имеет действие не
менее бедственное; притом оно сопряжено с большей дерзостью,
ибо укореняется по большей части не в робких и вялых, но в
решительных и пылких душах, да еще волнение толпы часто
распаляет его и подхлестывает похвалами, делая вовсе уж без¬
удержным и необорным.
Платон советует с детства внушать молодым людям, что им
не пристало обвешивать себя извне золотом или приобретать его,
ибо внутри них есть золото, примешанное к составу их душ; как
кажется, он имел в виду добродетель, проистекающую из их
происхождения и обнаруживающуюся в их природе. Так мы бу¬
дем умиротворять и наше честолюбие, внушая себе, что в нас
самих заключено золото нетленное и неразрушимое, честь истин¬
ная, недоступная и недосягаемая для зависти и хулы, возраста¬
ющая от помышлений и воспоминаний о содеянном нами на
гражданском поприще.
Потому не нужны нам почести, запечатленные в красках,
мраморе или бронзе. Мастерство, снискивающее себе похвалу,
принадлежит другому; статуи Трубача и Копьеносца делают честь
€17

не тем. кого они изображают, а тем, кто их изваял. Катон не
разрешил поставить себе статую, хотя в его время Рим уже был
ими переполнен; «Предпочитаю,— сказал он.— чтобы спрашива¬
ли, почему нет моей статуи, нежели почему есть». В самом деле,
подобные почести накликают зависть, и притом в отношении тех,
кто еще не получил их, толпа испытывает благодарное чувство,
но теми, кто получил, тяготится, словно ожидая от них платы за
услугу.
Кто счастливо миновал Сирт, но потерпел кораблекрушение
у гавани, того хвалить не за что; так и тот, кто беспорочно ве¬
дал казной или налогами, но допустил погрешность в сане про-
ЭДра или притана, разбивается, конечно, о высокий мыс, но тонет
столь же постыдно. Этих почетных должностей лучше всего не
искать, даже избегать; но если порой не так просто отклонить
порыв народной признательности и приверженности, надо по¬
мнить, что состязание государственной жизни — не такое, какое
ведется из-за денег или даров, но это воистину священные игры,
где наградой бывает простой венок, где победителю достаточно
какой-нибудь надписи или таблички, почетного постановления или
той масличной ветви с акрополя, какую получил Эпименид в на¬
граду за очищение Афин. Что до Анаксагора, он отверг предло¬
женные ему почести, но испросил, чтобы в тот день года, в ко¬
торый он умрет, детям дозволялось бы играть и наслаждаться
свободой от уроков. А семи персам, убившим магов, было даро¬
вано для них самих и для их потомков право скреплять завязки
тиары спереди; вероятно, такое положение завязок было у них
условным знаком, когда они готовились к своему делу. То, как
дал себя почтить Питтак, тоже достойно истинного государствен¬
ного мужа: когда ему предлагали взять от завоеванной им для
сограждан земли сколько ему заблагорассудится, он взял лишь
столько, сколько отмерил брошенный им дротик; а римлянин Пуб¬
лий — столько, сколько при своей хромоте мог сам распахать за
один день.
Да, почести должны являть собою не вознаграждение, а только
знак; тогда они будут столь же долговечны, как только что пере¬
численные. Напротив, ни на одну из трехсот статуй Деметрия Фа-
лерского не успела сесть ни ржавчина, ни грязь, потому что все они
были уничтожены еще при его жизни; а статуи Демада переплави¬
ли на урыльники. Подобный гнев навлекает не только недостоин-
ство приемлющего, но и чрезмерность самого дара. Поэтому скром¬
648

ная простота есть прекраснейшее и надежнейшее ограждение для
любой почести; но все, что огромно, напыщенно и тяжеловесно, быст¬
ро рушится, подобно статуям, в расчете которых допущен изъян.
28, Я называл почестями то, что называют все, ιιο Эмпедоклу:
Это не точно, но я перейму привычное слово.
Ибо истинной почестью и любовью, укорененной в сердечном
расположении признательных сограждан, государственный муж
пренебрегать не будет, и он не презрит славу, «не желая нра¬
виться соседям», как того требовал Демокрит. Даже ласки псов
и привязанность коней никогда не бывают в докуку охотникам и
лошадникам; напротив, для них и полезно, и приятно, если у жи¬
вотных, с которыми они проводят всю свою жизнь, вырабатыва¬
ется такое к ним расположение, какое пес выказывал к Лиси-
маху, а кони Ахилла, согласно рассказу порта,— к Патроклу.
Полагаю, что и пчелам досталась бы лучшая доля, пожелай они
только явить тем, кто их кормит и пестует, приязнь и ласку, вме¬
сто того чтобы жалить их и раздражать. Ныне же пчел прихо¬
дится отгонять дымом, а к буйным коням и непокорным псам
применяют насилие уздечки и ошейника; но человек дает себя
приручить другому человеку единственно по доброй своей воле,
когда верит в его доброе отношение и не сомневается в его бла¬
городстве и честности.
Потому-то и Демосфен справедливо назвал лучшим огражде¬
нием от тиранов недоверие граждан; ведь та часть души, где
обитает доверие, дается в обман легче всего.
Из-за того, что Кассандре не доверяли, ее искусство прори¬
цания пропало для сограждан втуне:
Поставил бог меня пророчить попусту,
И лишь в устах страдальцев, как придет беда,
Слыву я мудрой, а звалась безумною.
Напротив, доверие и расположение сограждан к Архиту и
Батту, обусловленные их славой, принесли великую пользу тем,
кто пошел за ними. Первое и величайшее благо, проистекающее
для государственных мужей из их славы, есть доверие к ним на¬
рода, открывающее путь к деяниям; а второе благо — народная
приязнь, обороняющая добрых против клеветников и негодяев,
...как нежная матерь
Гонит муху от сына, сном задремавшего крепким,—*
619

так отгоняет она зависть и уравнивает в возможностях безродно¬
го — со знатными, бедняка — с богачами, простого гражданина —
с должностными лицами. Если же к приязни присоединятся ис¬
тина и добродетель, этэ благоприятный и безопасный ветер для
плавания по пучине государственных дел.
Уразумей из примеров, сколь различным бывает расположение
народа. Дочерей и жену Дионисия жители Италии убили, пред¬
варительно обесчестив, затем сожгли тела и развеяли пепел с
корабля по морю. Но когда некий Менандр, справедливо царство¬
вавший в Бактрии, умер в походе, все города совокупно устроили
ему погребение, а о его останках возгорелась распря, насилу
окончившаяся тем, что каждый город получил по равной части
пепла и мог воздвигнуть усопшему надгробный памятник. Далее,
когда жители Акраганта избавились от Фалариса, они постано¬
вили, чтобы впредь никто не носил голубых плащей, потому что
голубые пояса были у телохранителей тирана; напротив, персы,
памятуя о горбоносом Кире, по сие время любят горбоносых и
считают их самыми красивыми.
29. Итак, самый сильный и вместе божественный род любви
есть тот, который возникает у городов и народов к одному чело¬
веку по причине его добродетели. Но тот, кто ищет чести от
театральных представлений, денежных раздач или гладиаторских
боев, находит лишь мнимое подобие чести, схожее с ласками про¬
дажной женщины; пока он дарит и угождает, народ не пере¬
стает ему улыбаться, но такая слава кратковечна и неверна. Го¬
ворят, что погубил народ тот, кто первым его подкупил; а тот,
кто первым так сказал, хорошо понимал, что толпа теряет свою
силу, когда ставит себя в зависимость от подачек. Но подкупаю¬
щим стоит поразмыслить над тем, что себя они тоже губят, когда
тщатся ценой великих затрат приобрести продажную славу и
этим делают толпу уверенной и дерзкой, ибо ей кажется, что в
ее власти что угодно дать и что угодно взять.
30. С другой стороны, однако, есть щедроты, которые узако¬
нены обычаем, и здесь, если только наличные средства дозволяют
широту, скупиться не должно; толпа больше ненавидит богача, не
желающего поделиться своим, нежели бедняка, раскрадывающего
народное^ ибо в поведении первого видит заносчивость и пренебре¬
жение к себе, а в поведении второго — всего лишь злую нужду.
Итак, когда ты делишься с народом своим достоянием, пре¬
жде всего не ожидай себе за это ничего; только в этом случае
620

твоя щедрость подействует на воображение и чувства облагоде¬
тельствованных. Далее, тебе нужно во благовремение отыскать
приятный и почтенный повод, как-то, в связи с почитанием боже¬
ства, располагая народ к набожности, Ведь у толпы является
сильное убеждение, что боги и впрямь велики и славны, если
даже те, кого она почитает и высоко ставит, столь щедро и усерд¬
но пекутся о святыне.
Платон воспретил обучение юношей ладам лидийскому и
ионийскому, полагая, что первый возбуждает в душах наших
уныние и плаксивость, а второй своей распущенностью разжигает
чувственные страсти; так и ты избегай тех зрелищ, которые драз¬
нят и питают либо зверство и кровожадность, либо шутовство и
похоть, и если сможешь, вовсе изгони их из города, а если не
сможешь, все-таки уклоняйся и спорь с народом всякий раз, как
он их требует. Позволяй себе издержки только на зрелища при¬
стойные и целомудренные, имеющие в предмете либо некую бла¬
городную и полезную цель, либо по крайней мере невинное удо¬
вольствие без вреда и бесчинства.
31.	Если, однако, средства твои ограничены и словно бы цир¬
кулем размерены по потребностям, нет ни стыда, ни унижения в
том, чтобы признать свою бедность и предоставить щедроты лю¬
дям денежным. Только бы, тщась взять на себя пожертвования
для нужд города, не влезать в долги, делаясь предметом жалости
и одновременно насмешки; ведь ни от кого не может укрыться,
что изнемогающие в таких усилиях принуждены докучать друзь¬
ям и угождать заимодавцам, наживая себе ценой таких затрат
вместо славы и мощи срам и общее презрение.
Полезно поэтому вспоминать в таких обстоятельствах Ламаха
и Фокиона. Последний, когда по случаю жертвенного пира афи¬
няне повторными шумными возгласами звали его войти в долю
расходов, возразил, указывая на своего заимодавца: «Стыдно
было бы мне давать вам, не возвращая долга вот этому Каллик-
лу!» Ламах же всякий раз включал в отчеты о своих походах
издержки на приобретение для него самого сапог и плаща.
А фессалийцы постановили выдавать Гермону, по бедности не
принявшему какую-то должность, на каждый месяц по мере вина
и на каждый четвертый день по два четверика ячменя. Итак, при¬
знаться в своей бедности отнюдь не позорно, и бедняки в наших
городах могут иметь не меньше влияния, чем устроители пир¬
шеств и зрелищ, лишь бы их нравственные качества давали им
621

общее доверие и право свободно возвысить голос. Важнее всего
владеть собою; пеший пусть не идет в долину биться с конными,
а бедняк пусть не пускается в дела по устройству ристаний, хо¬
ров и угощений, состязаясь с богачами о славе и владычестве.
Если с кем меряться силами, так с тем, кто неизменно стре¬
мится вести город силою слова сообразно с добродетелью и разу¬
мом, являя не только благородство и строгость, но также обая¬
ние и привлекательность, «что Крезова злата желаннее».
Честный человек — не то же, что заносчивый или докучный,
а целомудренный — не тот угрюмец, о котором сказано:
Грядет, являя едкий зрак согражданам.
Нет, он прежде всего ласков и доступен для всех, кто желает
с ним беседы и общения, и дом его всегда отворен нуждающим¬
ся, как гавань спасения; его заботливость и человеколюбие вид¬
ны не только в делах, но и в том, как он сострадает чужим не¬
удачам и радуется чужим успехам. Он не позволяет себе быть
согражданам в тягость, не переполняет бань множеством явив¬
шихся с ним слуг, не захватывает лучших мест в театрах, не мозо¬
лит людям глаза вызывающей роскошью, но одевается как все,
живет как все, не допускает ничего из ряда вон выходящего ни для
своих детей, ни для своей жены, ибо его воля — быть граждани¬
ном с гражданами и человеком с людьми.
Далее, он предоставляет себя во всеобщее распоряжение как
искреннего советчика, безмездного поверенного, доброжелатель¬
ного посредника в спорах между супругами и друзьями. Уж он
не станет проводить на ораторской кафедре или трибуне малую
часть дня, чтобы остальное время изыскивать выгодные денеж¬
ные дела
И влечь к себе, как тучи хладный ветр влечет.
Все его заботы и труды сполна отданы народным нуждам и
государственным делам, которые для него не докука и не повин¬
ность. как для многих.
Этими и подобными своими свойствами он привлечет к себе
приязнь и преданность простых граждан, видящих, что в срав¬
нении с его умной попечительностью все искательства и оболь¬
щения других лживы и мнимы. Некогда льстецы Деметрия не
находили возможным именовать других царями, но называли
Селевка — начальником над погонщиками слонов, Лисимаха—·
622

хранителем казны, Птолемея — начальником над кораблями, Ага-
фокла — управителем островов; так и народ, даже если случилось
ему поначалу отвергнуть мужа доброго и разумного, в конце кон¬
цов, распознав правдивость его нрава, его одного признает за
государственного деятеля, гражданского вождя и правителя, а
прочих и считает, и называет — одного хорегом, другого — уст¬
роителем пиршеств, третьего — гимнасиархом. В свое время пир
давал Каллий или Алкивиад, но слушали все Сократа и глядели
на Сократа; так при здравом порядке государственных дел раз¬
дачи устраивает Исмений, пиршества учиняет Лих, хорегию ис¬
правляет Никерат, но правят государством и водят войска Зпа-
минонд, Аристид и Лисандр.
Памятуя это, должно не терять достоинства и не дивиться
славе, которую можно завоевать у черни зрелищами и кухней,
ибо слава эта недолговечна; конец ей приходит одновременно с
играми гладиаторов и театральными подмостками, и ничего по¬
четного и достойного в ней нет.
32.	Кто искушен в уходе за пчелами, считает рой тем здоро¬
вее и благополучнее, чем больше он жужжит и гудит; но кому
божество поручило попечение об улье разумном и гражданствен¬
ном, увидит примету благополучия народа в его спокойствии и
тихости. Одобряя прочие дела и слова Солона и по мере сил им
подражая, он будет, однако, недоумевать и спрашивать себя, по¬
чему это муж сей определил законом бесчестие тому из граждан,
кто во время смуты не пристанет ни к той, ни к другой стороне?
Ведь в недужном теле начало поворота к исцелению берется не
от пораженных частей, но от доброго смешения соков, сохра¬
нившегося в здоровых частях, когда оно возобладает и прогонит
все противное естеству; так и в народе, страждущем смутой, од¬
нако не страшной и не гибельной, но подающей надежды на уми¬
ротворение, сохраняется здоровая, нетронутая распрей часть, и
важно, чтобы сна обильно уделила себя целому и сберегла об¬
щую связь, ибо тогда к ней устремится единоприродный ей при¬
ток благоразумных граждан, проходя по всему больному телу.
Напротив, города, во всем своем составе охваченпые разладом,
всесовершеино погибали, разве что насилие извне и карающие
беды побуждали их поневоле образумиться.
Разумеется, в годину смуты не пристало оставаться бесчувст¬
венным и беспечальным, расхваливая собственную невозмути¬
мость и блаженную бездеятельную жизнь и услаждаясь чужим
623

неразумием. Что тут нужнее всего, так это обуть Фераменов
котурн, общаясь с обеими сторонами и не приставая ни к одной;
не деля беззаконий ни с кем, но стремясь помочь всем, ты для
всех явишься общим, и никто не будет сердиться на тебя, что ты
с ним не бедствуешь, раз будет ясно, что ты всем равно состра¬
даешь.
Но лучше всего заранее предотвратить смуту, и это есть ве¬
личайшее и прекраснейшее дело политического искусства. В са¬
мом деле, рассмотри, каковы суть первейшие блага для городов:
мир, свобода, изобилие, многолюдие, согласие. Но для того, чтобы
иметь мир, города в наше время не имеют ни малейшей нужды
в государственных людях, ибо всяческая война, будь то с элли¬
нами или с варварами, отбежала от нас и скрылась из виду. Что
до свободы, ее у городов столько, сколько дают им владыки, и
больше, пожалуй, было бы не на пользу. Щедроты плодоносной
земли, и благоприятное растворение воздухов, и плодородие жен,
являющих на свет «детей, по наружности схожих с отцами», и
сохранение уже рожденных— это все вещи, которых благоразум¬
ный муж будет испрашивать для своих сограждан у богов. Для
политика остается одна задача, не уступающая, впрочем, ника¬
кой другой по величию искомого блага: всегда внушать живу¬
щим совместно единомыслие и дружбу, а всяческую вражду, не¬
согласие и недоброжелательство истреблять, как это делается,
когда мирят друзей. Он обратится сначала к той стороне, кото¬
рая считает себя самой обиженной, как бы разделяя ее оскорб¬
ленные чувства, и постарается ее умиротворить, впушая, что
уступчивые не только мягкостью и добродушием, но, что важнее,
образом мыслей и величием духа превосходят тех, кто рвется
лишь к победе, хотя бы ценой насилия, и что малая уступка мо¬
жет принести победу в самом большом и прекрасном. Далее, он
будет и в частных беседах, и в публичных речах поучать всех,
выставляя на вид бессилие Эллады, из которого благоразумные
извлекут хотя бы ту пользу, что будут жить в мире и согласии,
раз уж судьба не оставила другой награды трудам. Какая уж
власть, какая слава может быть у побежденных? Что за полно¬
мочия, которые могут быть отменены и переданы другому про¬
стым распоряжением проконсула и которые ничего не стоили бы
даже в том случае, если бы их никто не отменил?
Пожар редко начинается с храма или общественной построй¬
ки, но светильник, позабытый в доме, или домашний мусор, за¬
62*

нявшийся огоньком, не раз были причиной великого пламени и
общественного бедствия; так и смуту в городе не всегда разжи¬
гают честолюбивые препирательства из-за общественных дел, но
зачастую от личных столкновений происходит раздор, который
перекидывается на общественную жизнь и возмущает весь на¬
род. И здесь государственному мужу следует врачевать и преду¬
преждать недуг, стараясь, чтобы одной ссоры вообще не было,
другая, начавшись, сейчас же окончилась, а третья хоть не раз¬
расталась и не затрагивала общественной жизни, но оставалась
в том кругу, в котором родилась. Он должен и сам сознавать,
и другим внушать, что из частных распрей бывают всенародные,
а из малых — великие, если ими пренебречь и не позаботиться в
самом начале о врачевании и уговорах.
Так, в Дельфах величайшее возмущение случилось, как пере¬
дают, из-за Кратета, на дочери которого сначала хотел жениться
Орсилай, сын Фамида, затем, когда во время брачных жертво¬
приношений кратер сам собою раскололся посредине, убоявший¬
ся дурного знамения, отказавшийся от невесты и ушедший вме¬
сте с отцом; немного позже, когда Орсилай и его брат приносили
жертву, Кратет подбросил им золотой сосуд из храмовой утвари
и казнил обоих, сбросив со скалы, а в придачу убил кого-то из
их друзей и слуг, искавших убежища в храме Афины Пронайи.
Много еще случилось таких дел, пока дельфийцы не умертвили
Кратета и его сообщников, а на их имущество, объявленное оск¬
верненным, воздвигли храмы в Нижнем городе.
В Сиракузах жили двое молодых приятелей; один из них, в
отсутствие друга приняв на сохранение любимого им мальчика,
совратил его, а тот, вернувшись, отплатил за обиду обидой и
склонил к блуду жену первого. Тогда один из старейших граж¬
дан, изложив дело перед советом, предложил изгнать обоих, пока
они еще не успели наполнить своими распрями весь город. Мне¬
ние его принято не было; последовала всеобщая смута, после
великих бедствий приведшая к гибели превосходного государ¬
ственного устройства.
Впрочем, есть ведь у тебя и домашний пример — ссора Пар-
дала с Тирреном, которая едва не сгубила твои Сарды, по мало¬
му и частному поводу побудившая город к отпадению и навлек¬
шая на него войну.
Потому-то государственный муж и не должен пренебрегать
такими несогласиями, распространяющимися быстро, словно не¬
626

дуг в теле, который важно вовремя захватить, сдержать и увра¬
чевать; внимание наше, как сказал Катон, делает из большого
Зла малое, а малое сводит на нет. Нет лучшего средства убедить
враждующих, как самому выступить в частных разногласиях спо¬
койным, недоступным гневу посредником, который терпеливо рас¬
сматривает исходные обвинения, не отходя от них и не внося ни
честолюбия, ни раздражения, ни других страстей, сообщающих
неизбежным спорам непримиримость и горечь. В палестрах ку¬
лачным бойцам обматывают вокруг рук повязки, чтобы удар был
смягчен и бой не имел худого исхода; а в суде, когда приходит¬
ся выступить против сограждан, лучше прибегать к одним на¬
гим и беспримесным доводам от самой сути дела, не превращая
Этих доводов в заостренные стрелы, отравленные ядом поноше¬
ний, намеков и угроз, отчего вражда делается неумолимой и раз¬
растается в общественное бедствие. Кто ведет себя так среди
своих, найдет и других сговорчивыми; а честолюбивое соревно¬
вание в общественной жизни, если отнять у него личную вражду,
становится мирным и не приносит ничего жестокого и непопра¬
вимого.

КОММЕНТАРИИ

СРАВНИТЕЛЬНЫЕ ЖИЗНЕОПИСАНИЯ
АЛЕКСАНДР И ЦЕЗАРЬ
АЛЕКСАНДР
Стр. 48. ...от Геракла через Карана... от Эака через Неопто-
лема. — Каран, легендарный основатель Македонского царства,
считался потомком Геракла. Зак— сын Зевса и нимфы Эгины,
мифический царь острова Эгины, дед Ахилла и прадед сына
Ахилла Неоптолема, от которого, по преданию, происходил эпир-
ский царь Неоитолем, отец Олимпиады. ...Филипп был посвящен
в Само фракийские таинства... — Филипп II Македонский (382—
336) 1 — отец Александра. Самофракийские таинства справля¬
лись на о. Самофракия (у побережья Фракии) в честь богов пло¬
дородия Кабиров. Арибб (ум. ок. 340) — рпирский царь, дядя
(а не брат) Олимпиады. ...называют клодонками и мималлонка-
ми... — Македонские термины, обозначающие вакханок. Здоня-
не — фракийское племя, жившее у р. Стримон (на границе Фра¬
кии и Македонии). Г ем — гора на севере Фракии.
1 Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, дается
летосчисление до нашей эры.
629

Стр. 49. Мегалополис — город в Аркадии (центр, часть п-ова
Пелопоннес). Аммон — египетский бог солнца. Эратосфен из Ки-
рены в Сев. Африке (ок. 282—202) — автор сочинений по астро¬
номии, математике, истории и пр. Почти все его сочинения
утеряны. Александр родился в шестой день месяца гекатомбео-
на... — в 356 г., приблизительно 20 июля. Гекатомбеоп соответст¬
вовал июлю-августу. Гегесий из Магпесии (в Малой Азии) — пи¬
сатель середины III в. до н. р.» автор несохранившейся истории
деяний Александра. ...помогая Александру появиться на свет. —
Артемида почиталась также в качестве Артемиды-Илифии, по¬
кровительницы рожениц. Эфес — город на зап. побережье Ма¬
лой Азии. Потидея — город па п-ове Халкидика в Македонии.
...Парменион... победил иллирийцев... — Парменион (ок. 400—*
330), полководец Филиппа и Александра. Иллирия — область на
с.-з. Балканского п-ова, часть которой Филипп присоединил к
Македонии. Лисипп из Сикиона в Пелопоннесе — выдающийся
скульптор 2-й пол. IV в. до н. э· Апеллес из Колофона в Малой
Азии (2-я пол. IV в. до н. э·)—знаменитый живописец антич¬
ности.
Стр. 50. Аристоксен из Тарента в Южной Италии (ок. 354—!
300) — автор сочинений по философии, истории и музыке, уче¬
ник Аристотеля. Феофраст из Эреса на о. Лесбос (ок. 373—
288) — друг и ученик Аристотеля, разносторонний ученый и пи¬
сатель. Панкратий — олимпийский вид единоборства, сочетав¬
ший приемы борьбы и кулачного боя.
Стр. 51. Акарнания — область на зап. побережье Средней
Греции. Фессалия — область на севере Греции, при Филиппе во¬
шедшая в состав Македонии. Букефал — букв. «Быкоголовый».
Таланта мера веса (аттический талант — 26,2 кг), служившая
также и денежной мерой; серебряный талант (33,7 кг) содержал
60 мин или 6000 драхм.
Стр. 52. «Кормило нужно тут...» — Из несохранившейся тра¬
гедии Софокла. ...призвал Аристотеля... — В 343 или 342 г. ...вос¬
становил... город Стагиру... — Стагира на п-ове Халкидика была
разрушена в 349 г. Миеза — город в Македонии.
Стр. 53. «Илиада из шкатулки» — см. ниже, гл. XXVI. Оне-
сикрит (с о. Астипалеи) — ученик знаменитого философа-кшш-
ка Диогена Синопского, сопровождал Александра в походах.
Написанное им сочинение утеряно. Гарпал — казначей Алек¬
сандра. Растратив деньги, он бежал, когда Александр был
630

Е Индии, но в конце концов погиб на Крите. Филист (430—356)
из Сиракуз — автор утраченного сочинения по истории Сицилии.
Телест и Филоксен — поэты 1-й пол. IV в. до н. э· Анаксарх из
Абдер в Македонии (середина IV в. до н. э·) — последователь
Демокрита. Ксенократ из малоаз. Халкедона (ок. 399—314) —■
ученик Платона, в течение 25 лет (339—314) возглавлявший Пла¬
тоновскую Академию. ...заботы о Дандамиде и Калане. — См.
ниже, гл. LXV и LXIX. Меды ^ фракийское племя.
Стр. 54. ...в битве... при Херонее... со священным отрядом фи¬
ванцев. — В битве при Херонее (город в Беотии, Центр. Греция,
родина Плутарха) в 338 г. Филипп разбил объединенные силы
греческих государств и подчинил себе всю Грецию. Священный
отряд состоял из 300 отборных воипов. Фивы — главный город
Беотии. ...собирается переправиться из Европы в Азию... — Фи¬
липп намеревался завоевать Персию. Эпир — область на с.-з. по¬
бережье Греции. Коринф — город на Истмийском перешейке,
соединявшем Ср. Грецию с п-овом Пелопоннес. Кария — область
на ю.-з. Малой Азии. ...сыну царя Арридею... — См. ниже, гл.
LXXVIII.
Стр. 55. ...подвластного царю варваров. — Т. е. персидско¬
му царю. Когда Павсаний... убил его... — Павсаний, телохрани¬
тель Филиппа, убил его в 336 г. «Всем отомстить...» — Еврипид,
«Медея», 288.
Стр. 56. Истр — ныне р. Дунай. Трибаллы — фракийское пле¬
мя. Фермопилы — узкий горный проход близ моря на границе
Фессалии и Ср. Греции. Известен как место героической оборо¬
ны трехсот спартанцев во главе с царем Леонидом против пер¬
сов в 480 г. ...выдачи Филота и Антипатра... — Филот командовал
македонским гарнизоном в фиванском кремле Кадмее. Антипатр
(397—319) —полководец Филиппа и Александра, с 334 г. намест¬
ник Македонии. Город был взят... — В конце 335 г. Пиндар (ок.
518—446)—знаменитый лирический порт, родился неподалеку
от Фив.
Стр. 57. ...убийство Клита... — См. ниже, гл. L и коммепт.
...гневу и мести Диониса. — Ilo одной из версий мифа, Фивы
были родиной Диониса.
Стр. 58. Синопа — город на южном побережье Черного моря.
Краний — кипарисовая роща и гимнасий близ Коринфа. Ли-
бетры — небольшой город в Македонии, близ горы Олимп.
Стр. 59. Аристобул из Потидеи в Македонии — историк,
631

сопровождавший Александра в походах. От написанного им поч¬
ти ничего не сохранилось. Дурид с о. Самос — историк 1-й пол.
III в. до н. Э· сочинения почти полностью утеряны. Пердикка
(ум. 321)—полководец Александра. ...переправился через Тел-
леспонт. — В апреле 334 г. Александр — другое имя Париса. Да¬
рий 111 Кодоман — персидский царь (336—330). Гранин — река
на с.-з. побережье Малой Азии. Десий и артемисий— соответст¬
вовали маю-июню и апрелю-маю.
Стр. 60. Ила — конный отряд численностью 50—60 человек.
Стр. 61. Галикарнасе и Милет — города на ю.-з. побережье
Малой Азии. Линия — гористая область на ю.-з. Малой Азии.
Финикия и Киликия — области на восточном и северо-восточном
побережье Средиземного моря.
Стр. 62. «Все, совсем как Александру...» — Из несохранив-
шейся комедии Менандра (341—290), выдающегося комедиогра¬
фа. «Лестница» — узкая горная тропа к северу от города Фасе-
лиды (южное побережье Малой Азии). Феодект — философ-пла¬
тоник, оратор и писатель. Писидия и Фригия — соседствующие
области в южной и центральной частях Малой Азии. Гордий —
город на севере Фригии. Мидас — легендарный фригийский царь,
которого Аполлон «наградил» ослиными ушами за то, что тот
в музыкальном состязании между Аполлоном и Паном присудил
победу последнему. От этого Мидаса якобы происходил Мидас,
сын Гордия, правивший в VIII или VII вв. до н. э. Пафлагония —
область на южном побережье Черного моря, с которой граничит
Капнадокия, простирающаяся на юг и юго-восток. Мемнон Ро¬
досский— начальник греческих наемников Дария. Сузы — одна
из резиденций персидских царей, находились к востоку от
р. Тигр, в ю.-з. части Центральной Азии.
Стр. 63. Стола — длинная парадная одежда. ...еще будучи
царским гонцом... — Возможно, что до вступления на престол
Дарий ведал царской почтой. Несколько иную версию см. ниже,
«О судьбе и доблести Александра», гл. 2. Бел — главное божест¬
во у вавилонян и ассирийцев.
Стр. 64. Харет из Митилены на о. Лесбос — один из историо¬
графов Александра, сопровождал его в походах. ...одержал бле¬
стящую победу... — Битва при Иссе (город на с.-в. побережье
Средиземного моря, близ горных проходов из Киликии в Сирию)
произошла осенью 333 г.
Стр. 66. Тарент — город на южном побережье Италии.
652

Стр. 67. .*.к Аде, которую он... сделал царицей Карии. — Ада
была сестрой галикарнасского тирана Мавсола и после его смер¬
ти правила вместе с братом Гидриеем, но третий брат, Пиксо-
дар, лишил ее трона. В 333 г. Александр возвратил ей власть.
...завтракал сидя... — За трапезой греки обычно возлежали. ...из
дневников... — Т. е. из записей походной канцелярии Александра.
Стр. 69. Осада Тира закончилась так. —В июле 332 г.
Стр. 70. Гераклид из Гераклеи Понтийской (на южном побе¬
режье Черного моря) — философ-платоник (затем последователь
Аристотеля), ученый и историк 2-й пол. IV в. до н. э* «На море
шумно-широком...» — «Одиссея», IV, 354—355.
Стр. 71. Канобское устье — западный рукав Нила. ...прика¬
зал начертить план города... =— Александрия Египетская была
основана в конце 332 г. Камбиз II — персидский царь (529—*
523), прославился завоеванием Египта.
Стр. 72. Каллисфен — ученик и племянник Аристотеля, со¬
провождал Александра в походах.
Стр. 73. «Влага, какая струится...» — «Илиада», V, 340. Слов¬
но избранные жребием по филам афинские граждане... — Филы
в Греции объединяли граждан сначала по родо-племенной, а за¬
тем по территориальной принадлежности. Афинское государст¬
во начиная с конца VI в. до н. э* подразделялось на 10 фил. Бо¬
гатые граждане, представители фил, несли общественные обя¬
занности, в том числе и хорегию — финансирование хоровых
состязаний.
Стр. 74. Дионисии — афинские празднества в честь бога Дио¬
ниса, устраивались 4 раза в году и сопровождались театраль¬
ными представлениями. Оромазд — верховный бог добра и света
в персидской религии.
Стр. 75. Митра — бог солнца у персов. ...па трон Кира. —
Имеется в виду Кир Старший (558—530), основатель персидско¬
го царства.
Стр. 76. ...не под Арбелами... а под Гавгамелами. — Арбелы
располагались к востоку от верхнего течения р. Тигр, селение
Гавгамелы — на с.-з. от Арбел, ближе к Тигру. Сражение про¬
изошло 1 октября 331 г. Боэдромион — соответствует сентяб¬
рю— октябрю. Фоб (букв. «Ужас») —спутник бога войны Ареса.
Стр. 77. Бактрия — область к югу от верхнего и среднего
течения р. Окса (Амударья). Гипендима — одежда, надевавшая¬
ся под доспехи. Китий — город на Кипре.
633

Стр. 78. Геликон Старший — знаменитый в античные вре¬
мена мастер художественного ткачества и золотого шитья.
Стр. 79. Платейцам же... за свободу Греции. — При городе
Платеях (Беотия) объединенное греческое войско в сентябре
479 г. разбило персидскую армию Мардония. Кротон — город в
Ю. Италии. ...поплыл к Саламину... — У о-ва Саламин близ бере¬
гов Аттики в 480 г. был разбит персидский флот.
Стр. 80. ...Медея смазала воспетые в трагедиях венок и пеп¬
лос. — Имеется в виду драгоценная одежда и венец, с помощью
которых Медея отравила Главку, невесту Ясона (см.: Еврипид,
«Медея», 950 сл.).
Стр. 81. Гермионский пурпур (из г. Гермионы в Арголиде)
славился своим качеством. Динон Колофонский (IV в. до н. э.) —
автор сочинения по истории Персии. Персида — область на вос¬
точном побережье Персидского залива. ...что денег там... —
Т. е. в Персеполе, столице Персии.
Стр. 82. Ксеркс — персидский царь (486—464). ...будущего
царя Птолемея. — Птолемей (ум. 283), сын Лага. В 323 г. при
первом разделе державы Александра получил в управление
Египет, где в 305 г. провозгласил себя царем под именем Пто¬
лемея I Сотера (Спасителя), основав династию Птолемеев.
Стр. 83. Пеония — область в Сев. Македонии. Фокион—*
(402—318) — афинский государственный деятель и полководец.
У Плутарха имеется его биография.
Стр. 84. Багой — приближенный Дария, способствовавший
его восхождению на престол. Впоследствии был обвинен в изме¬
не и казнен.
Стр. 85. Леохар из Афип (IV в. до н. э·) —известный скульп¬
тор.
Стр. 86. Селевк, сын Антиоха (ок. 354—280)—будущий ос¬
нователь государства и династии Селевкидов, первоначально
владевших землями от Средиземного моря до Инда. ...выступил
в поход. — В 330 г. Бесс — сатрап Бактрии. Умертвив Дария, он
провозгласил себя царем. Стадий — ок. 178 м.
Стр. 87. ...и казнил его. — Примерно через год. Гиркапия —
область на южном побережье Каспийского моря, западнее Пар-
фии и севернее Мидии. Понт — Черное море. Меотида — древнее
название Азовского моря.
Стр. 88. Кандий — род одежды для верховой езды. Орек-
сарт — Сырдарья. Танаид — Дон или Донец. Лисимах (ок. 355-^
634

281)—полководец Александра, получил в управление Фракию,
царем которой он считался с 305 г., и часть Малой Азии,
Стр. 90. Видна — город в Македонии.
Стр. 92. ...погиб он сам. — В 330 г. Этолийцы... разрушили
Эниады... — Этолия находилась к востоку от Акарнании. Акарнан-
ский город Эниады этолийцы разрушили в 330 г. ...убийство
Клит а. — На самом деле Клит погиб лишь два года спустя. Дио¬
скуры— мифические братья-близнецы Кастор и Полидевк. ...по¬
терпевшие поражение от варваров. — Имеется в виду разгром
скифами македонского отряда, посланного на помощь осажден¬
ному гарнизону в Мараканде (Самарканд).
Стр. 94. «Какой плохой обычай...» — Еврипид, «Андромаха»,
693. Слова Пелея, говорящего далее, что слава, добытая рядовы¬
ми воинами, часто несправедливо достается вождю.
Стр. 95. ...чтобы восстановить свой родной город... — Каллис-
фен происходил из Олинфа на п-ове Халкидика, разрушенно¬
го Филиппом в 349 г. «Противен мне мудрец...» — Из несохра-
нившейся трагедии Еврипида. ...слова Еврипида... — «Вакхапки»,
266 сл. «Часто при распрях почет...» —Ир неизвестного произ¬
ведения.
Стр. 96. Гермипп из Смирны в Малой Азии (2-я пол. III в.
до н. э·) ^ автор утраченной биографии Александра. «Умер Пат-
рокл...» «Илиада», XXI, 107. ...когда был раскрыт заговор Гер-
молая... — В 327 г. Заговор устроили знатные молодые македо¬
няне, недовольные стремлением Александра ввести обычаи вос¬
точной деспотии.
Стр. 97. А в ту пору коринфянин Демарат... на троне Да¬
рия.— Возвращение к эпизоду из гл. XXXVII. ...намеревался от¬
правиться в Индию... — Поход начался весной 327 г.
Стр. 99. Оксиарт — отец Роксаны, жены Александра. ...вла¬
дел в Индии страной... — Эта страна простиралась на юго-восток
от ср. течения Инда до его притока р. Гидасп.
Стр. 100. О войне с Вором... ==^ Эта война велась летом
329 г.
Стр. 101. ...в четыре локтя и пядь... — Т. е. более 2 м.
Стр. 102. Сотион — философ I в. н. э«, последователь Аристо¬
теля. Потамон Лесбосский (ок. 75 г. до н. р. —15 г. н. э·) — исто¬
рик и ритор. Сто оргий ^ около 185 м. Андрокотт — переделан¬
ное на греческий манер имя царя Чандрагупты, объединившего
635

под своей властью всю Северную Индию и часть Южной. ...по¬
плыли... по рекам. — По Гидаспу, а затем по Инду.
Стр. 103. Гимнософист — букв, «нагой мудрец». Так греки
называли индийских философов-аскетов. Сабба — индийский
правитель, сперва выказавший покорность Александру, а затем
изменивший ему.
Стр. 105. Ориты жили к западу от устья Инда.
Стр. 106. Гедрозия — пустынная область на сев. побережье
Аравийского моря. Кармакия — область к с.-з. от Гедрозии. Па¬
фос— большой закрытый сосуд продолговатой формы для хра¬
нения воды, зерна, вина и пр. Кратер — широкий сосуд, в кото¬
ром вино смешивали с водой. Прибыв в столицу Гедрозии... —
В 325 г. ...через Геракловы столпы пройти во Внутреннее мо¬
ре.— Т. е. через Гибралтарский пролив войти в Средиземное
море. Тапсак — город на р. Евфрат в Сирии.
Стр. 107. Абулит был наместником в Сузах. ...а Ох из жад¬
ности...— Артаксеркс III Ох, персидский царь (360—337), пред¬
шественник Дария, отличался крайней скупостью и жесто¬
костью. Пелла — главный город Македонии.
Стр. 108. ...до четырех хоев... — Около 13 л. ...Александр
женился... — В 324 г. ...осаждавших Перинт...^-Ъ 341 г. Пе-
ринт — город на Пелопоннесе.
Стр. 110. ...покорив племя коссеев. — В 324—323 гг. Коссеи
обитали в горных районах на юге Мидии.
Стр. 111. Мессения — область на ю.-з. Пелопоннеса. Сера-
пис — египетский бог подземного царства, тождественный гре¬
ческому Плутону. Кассандр — в 317—298 гг. правил Македо¬
нией.
Стр. 112 ...осушил кубок Геракла... — Т. е. очень вместитель¬
ную чашу с двумя ручками.
Стр. 113. Таксиарх — звание, общее для командиров круп¬
ных отрядов. Пентакосиарх — начальник отряда в 500 человек.
...Александр скончался. — В 323 г., приблизительно 10 июня.
Антигон (ок. 380—301)—крупный военачальник Александра,
наместник Лидии. После раздела державы Александра овладел
(к 311 г.) почти всей Малой Азией, Сирией и Сев. Месопотами¬
ей. ...вода... близ Нонакриды... — Нонакрида — город в Аркадии.
О «воде Стикса» близ Нонакриды упоминает Геродот («Исто¬
рия», VI, 74).
636

ЦЕЗАРЬ
Стр. 115. Начало биографии не сохранилось. Гай Юлий Це¬
зарь родился 12 или 13 июля 100 г. Сулла Луций Корнелий (138—
78)—римский политический деятель и полководец, сторонник
аристократическо-сенатской партии оптиматов, политический
противник вождя демократической партии популяров Гая Ма¬
рия. В 82 г. Сулла окончательно подавил марианцев, а в 81 г.
был объявлен диктатором. Плутарху принадлежат биографии
Суллы и Мария. Цинна Луций Корнелий (убит в 84 г.) — сорат¬
ник Мария, после смерти которого в 86 г. полновластно управ¬
лял Римом, проводя репрессии против оптиматов. ...потерпел
неудачу. — Как сообщает Светоний («Жизнь двенадцати цеза¬
рей», Юлий, I), Цезарь успел стать жрецом Юпитера еще до
возвращения Суллы в Рим, именно в 86 г., и Сулла лишил его
Этой должности. Сабиняне занимали гористую область к с.-в,
от Рима.
Стр. 116. ...отплыл в Вифинию, к царю Никомеду. — В нача¬
ле 80 г. Вифиния — страна на с.-з. Малой Азии; Никомед IV Фи-
лопатор (94—75) впоследствии завещал свое царство Риму.
Фармакусса — остров у зап. побережья Малой Азии, близ Миле¬
та. Претор — одна из высших магистратур, сочетавшая военные
и гражданские полномочия. Особые преторы (или пропреторы)
назначались для управления провинциями. Аполлоний Молоп —
известный ритор, глава родосской школы красноречия.
Стр. 117. ...второе место в этом искусстве. — Первое принад¬
лежало Цицерону. ...в своем произведении, направленном против
сочинения Цицерона о Катоне... — Это произведение Цезаря не
сохранилось. Подробнее об этом см. ниже, гл. LIV. Марк Порций
Катон Младший (Утический; 96—46) — политический противник
Цезаря, один из вождей республиканской оппозиции. ..·.привлек
ь: суду Долабеллу...— Процесс против сулланца Гнея Корнелия
Долабеллы, наместника Македонии, Цезарь вел в 77 г. ...дело...
против Публия Антония... — Велось в 76 г.
Стр. 118. ...получил в то время... — В 73 г. ...после смерти...
Юлии... — В 68 г. ...когда умерла его жена. — Корнелия умерла
в 68 г. Квестор — должностное лицо среднего ранга, состоявшее
в подчинении у претора. ...женился третьим браком на Пом¬
пее... — В 67 г. На самом деле это был второй брак Цезаря. Пом¬
пея — внучка Суллы и дальняя родственница Помпея Великого.
637

Аппиева дорога — одна из старейших стратегических дорог Рим¬
ской республики, шла от Рима на юг Италии, к порту Брунди-
Зий. ...будучи эдилом...— В 65 г. Эдилы — должностные лица,
помогавшие народным трибунам, надзирали за городским хо¬
зяйством, ведали раздачей хлеба и различными увеселениями.
Должность эдила обыкновенно была сопряжена с большими
расходами.
Стр. 119. ...о победах над кимврами... — В 102 и 101 гг. в
Сев. Италии Марий разбил вторгшиеся германские племена тев¬
тонов и кимвров. Лутаций Кату л — консул 78 г., влиятельный
политический деятель, боровшийся за первенство в сенате с
Публием Сервилием Исаврийским. „.умер верховный жрец Мс-
телл...— В 63 г.; верховным жрецом был Квинт Метелл Пий.
Стр. 120. Пигон Гай Кальпурний — консул 67 и 58 гг., отец
третьей жены Цезаря, Кальпурнии. ...замешан в заговоре Кати-
лины. — В этом заговоре (подробнее о нем см. ниже, «Цицерон»,
гл. X и сл.) Цезарь не участвовал, хотя относился к нему со¬
чувственно.
Стр. 121. Курион Гай Скрибоний — консул 76 г. ...в сочине¬
нии о своем консульстве... — От поэмы Цицерона, посвященной
его консульству, остались незначительные фрагменты. ...год его
претуры... — 62 г.
Стр. 122. Клодий — Публий Клодий Пульхр (92—52), поли¬
тический авантюрист, позже действовавший в пользу Цезаря.
>..развелся с Помпеей. — В том же 62 г.
Стр. 123. Красе Марк Лициний (115—53)—политический
деятель и полководец, сторонник оптиматов, пользовавшийся
большим влиянием вследствие своего богатства. Когорта — бое¬
вая единица римского легиона, насчитывавшая около 500 че¬
ловек. ...выступил... против каллаиков и лузитанцев. — В 61 г.;
каллаики обитали на с.-з. Пиренейского п-ова, лузитанцы —
южнее.
Стр. 124. ...прибыл в Рим...<— В 60 г. ...поставил могущество
обоих на службу себе самому... — Союз, который Цезарь в 59 г.
заключил с Помпеем и Крассом, явился т. н. первым триумвира¬
том. ...был провозглашен консулом... — В 59 г.
Стр. 125. ...обе Галлии... вместе с Иллириком... — Предаль¬
пийская Галлия занимала территорию от р. По до Альп, Зааль¬
пийская— территорию совр. Франции. Иллирик — область на
территории совр. Югославии. Легион —■ ок. 5000 человек.
638

Стр. 126. ...если сравнить с ним Фабиев, Сципионов и Метел«
лов или... обоих Лукуллов... — Фабии — старый римский патри¬
цианский род. Сципионы — прозвище ветви патрицианского ро¬
да Корнелиев. Метеллы — известный плебейский род. Луций
Лициний Лукулл (ум. 57), помимо своего богатства и роскош¬
ного образа жизни, стяжал известность как умелый полководец
в 74—66 гг. (во время 3-й Митридатовой войны), а его младший
брат Марк Лициний, который воевал под началом Суллы и был
затем претором Македонии, лишь немного, по словам самого
Плутарха («Лукулл», XLIII), уступал своему старшему брату,
...за те неполные десять лет... — 58—51 гг. ...а морском сражении
у Массилии... — В 49 г. Массилия ныне Марсель.
Стр. 127. ...в битве при Диррахии... — См. ниже, гл. XXXIX.
Сципион — Квинт Цецилий Метелл Пий Сципион, сторонник
Помпея.
Стр. 128. Кордуба — ныне Кордова в Испании. Родан — р. Ро¬
на во Франции. Оппий Гай — один из приближенных Цезаря.
Медиолан — теперь Милан. Гельветы и тигурины обитали на
территории совр. Швейцарии.
Стр. 129. Лабиен — полководец Цезаря. Арар — правый при¬
ток Родана. Гельветы же напали... к одному иг союзных горо¬
дов... — Сражение при Бибракте, главном городе галльского пле¬
мени эдуев, произошло летом 58 г. Эдуи занимали территорию
между верховьями Сены и Луары. Ариовист — вождь герман¬
ского племени свевов, получил титул «друга римского народа»
при содействии Цезаря. Свевы были приглашены галльским пле*
менем секванов для борьбы против эдуев.
Стр. 130. Пад — ныне р. По в Сев. Италии. ...третьей частью
всей Галлии... ^ От совр. Бельгии до р. Сена.
Стр. 131. ...должен был выступить в поход. Летом 57 г,
Ликторы почетная стража высших должностных лиц в Риме.
Консула сопровождали 12 ликторов. На совещании было реше-
но... — В апреле 56 г.
Стр. 132. Курия — здесь: здание для заседаний. ...в своих
«Записках»... — «Записки о галльской войне», IV, I сл. Тапузий
Гемин — историк, современник Цезаря. Его сочинения полностью
утеряны. ...от пятна клятвопреступления... — Зимой 56/55 гг.
Цезарь без предупреждения нарушил перемирие, заключенное
им с узипетами и тенктерами.
Стр. 133. ...дважды переправлялся... ~В 55 и 54 гг, Цице«
639

рон— брат Марка Туллия Квинт, который в 54—52 гг. воевал
вод началом Цезаря.
Стр. 134. ...в течение зимы...— Зима 54/53 гг. Арверны оби¬
тали к западу от нижнего течения Луары, карнуты — к с.-з. от
еовр. Орлеана. ...по получении известия о восстании... — Зи¬
мой 52 г.
Стр. 135. Алезия находилась у истоков Сены, в Центр. Фран¬
ции.
Стр. 136. ...для триумфа. — Этот триумф Цезарь справил
лишь в 46 г. Верцингеториг все эти годы провел в заключении,
а после триумфа был казнен Красе... погиб в борьбе с парфя¬
нами...— Красе погиб в мае 53 г., сразу же после проигранной
им битвы при Каррах (в Месопотамии).
Стр. 137. Марцелл и Лентул ^ Марк Клавдий Марцелл, кон¬
сул 51 г., и Луций Лентул Крус, консул 49 г.
Стр. 138. Марк Антоний (82—30) — политический деятель и
полководец, сторонник Цезаря, будущий соперник Октавиаиа
в борьбе за власть.
Стр. 139. ...Цицерон, который только что прибыл из Кили¬
кии... — Цицерон был наместником в Киликии в 51—50 гг. ...дал
приказ... занять Аримин... — На самом деле Аримин (город на
берегу Адриатического моря) был занят уже после перехода
р. Рубикон, так как находился немного южнее ее. Занятие го¬
рода на италийской территории было равнозначно открытию
военных действий.
Стр. 140. Азиний Поллион Гай (ок. 75 г. до н. э. — 4 г. н. э·) —
приближенный Цезаря, один из образованнейших людей своего
времени, был автором несохранившейся истории гражданских
войн. ...и двинулся к переходу. — Цезарь перешел Рубикон
10 или 14 января 49 г.
Стр. 141. Домиций Агенобарб — сторонник Помпея, консул
54 г. Корфиний — город в Центр. Италии.
Стр. 142. Диррахий — город на побережье Адриатического
моря, почти напротив Брундизия. ...будет рассказано... в его
жизнеописании. — См. ниже, «Помпей», гл. LXII. Здесь Плутарх
дает одно из немногих указаний на последовательность написа¬
ния биографий. ...направился в Испанию, решив... изгнать отту¬
да Афрания и Варрона... — Полководцами Помпея в Испании бы¬
ли Луций Афраний, консул 60 г., выдающийся ученый и исто¬
рик Марк Теренций Варрон Реатинский (117—27) и Марк
640

Петрей. Основная часть помпеяыского войска капитулировала
в начале августа 49 г.
Стр. 143. ...назначил Цезаря диктатором... — В ноябре 49 г.
В начале января...— 5 января 48 г. Аполлония и Орик — города
в Эпире.
Стр. 144. ...когда, потерпев неудачу... В июле 48 г.
Стр. 146. Тускул — один из древнейших городов Латия. Фар-
сал — город на юге Фессалии. Спинтер Публий Корнелий Лен¬
тул—консул 57 г, Корнифиций Квинт -—претор 47 г.
Стр. 147. Кален Квипт Фуфий — консул 47 г. „.накануне бит¬
вы..,— Битва при Фарсале произошла 8 или 9 августа 48 г. Ско-
тусса — город в Фессалии.
Стр. 149. ...в его жизнеописании. — Гл. LXXIII. Брут Марк
Юннй (85—42) — политический деятель, один из убийц Цезаря;
Плутарх написал его биографию. Траллы — город на ю.-з. Малой
Азии. Патавия (ныне Падуя) — родина выдающегося римского
историка Тита Ливия (53 г. до н. э· —17 г. н. э·)· По рассказу
Ливия... — Эта книга (CXI) «Истории» Ливия не сохранилась.
Стр. 150. Книд-г город на ю.-з. побережье Малой Азин, ро¬
дина друга Цезаря Феопомпа. ...прибыл в Александрию... — В на¬
чале октября 48 г. ...Феодот поднес ему... — См. «Помпей», гл.
LXXVII. Александрийская война продолжалась с декабря 48 г. по
март 47 г. Клеопатра — царица Египта (51—30) из династии
Птолемеев, позже возлюбленная Марка Антония. Потин — фа¬
ворит царя Птолемея XIII Диониса. После смерти своего отца,
Птолемея- XII Авлета, Птолемей XIII должен был править вместе
со старшей сестрой Клеопатрой, но она вследствие раздоров
между ними была отправлена в изгнание.
Стр. 151. ...отвратить опасность, устроив пожар... — Чтобы
корабли не попали в руки противника, Цезарь приказал сжечь
их. ...направился в Сирию. — В конце весны 47 г. ...Домиций раз¬
бит сыном Митридата Фарнаком... — Легат Цезаря Гней Доми¬
ций Кальвин был разбит в конце 48 г. Митридат VI Евпатор (по¬
гиб в 64 г.) — царь Понта (государство, включавшее террито¬
рии на южном, юго-восточном и частично северном побережье
Черного моря). ...при городе Зеле... — Сражение произошло 2 ав¬
густа 47 г. Зела — город в Зап. Понте, где в 67 г. Митридат раз¬
бил легата Лукулла Триария (см. «Помпей», гл. XXXIX).
Стр. 152. «Пришел. увидел, победил». — По-латыни «veni,
vidi, vici». ...за сумасбродства Долабеллы... — Публий Корнелий
Плутарх
641

Долабелла, зять Цицерона и приверженец Цезаря, человек край¬
не распущенпого поведения. Будучи в 47 г. трибуном, оп внес
предложение об отмене долгов и пытался провестл его силой,
что закончилось кровопролитием. Юба I — нумидийский царь
(50—46), сторонник Помпея. ...переправился в Сицилию...— в
конце 47 г.
Стр. 153. Тал с — приморский город юго-восточнее Карфа¬
гена (на терр. совр. Туниса). Битва при Тапсе произошла
6 апреля (или, по другим сведениям, 6 февраля) 46 г.
Стр. 154. У тика — приморский город северо-западнее Карфа¬
гена. Медимн — 52,5 л. ...отпраздновал триумфы —египетский,
понтийский, африканский... — в августе 46 г. В том числе был
отпразднован и галльский триумф. ...в одного из самых ученых
греческих писателей. — Имеется в виду Юба II, нумидийский
царь (30 г. до н. э« — 22 г. н. э·)» автор несохранившихся сочи¬
нений историко-географического характера, на которые неод¬
нократно ссылается сам Плутарх.
Стр. 155. ...против сыновей Помпея... — Старшего Гнея и
младшего Секста. ...сражение... около города Мупды. — J7 мар¬
та 45 г. Мунда — город на юге Испании, близ нынешней Кордо¬
вы. ...во время праздника Дионисий... — Дионисиями Плутарх на
греческий манер называет римский праздник Либералий (в
честь тождественного Дионису римского бога Либера). Дидий
Гай — легат Цезаря. ...по случаю победы триумф... — В октяб¬
ре 45 г.
Стр. 156. Кассий Лонгин Гай (покончил с собой в 42 г.)
политический деятель и полководец, один из убийц Цезаря.
...Карфаген и Коринф... которым ранее довелось быть одно¬
временно разрушенными, а теперь и одновременно восстанов¬
ленными. — Карфаген и Коринф были разрушены в 146 г., пер¬
вый— Сципионом, второй — Муммием. Максим Квинт Фабий —
дополнительный консул 45 г.
Стр. 157. Тибр — река, протекающая через город Рим. Цир¬
цеи и Таррацина — прибрежные города на юге Латия. ...осушить
болота близ городов Пометии иСетии...—Т. н. Помптинекие бо¬
лота, лежавшие между Цирцеями и Таррациной, неподалеку от
Пометии и Сетии. Остия — гавань в устье Тибра. ...завершенное
им устройство календаря... принесло огромную пользу. — Юли¬
анский календарь, составленный при участии греческого мате¬
матика и астронома Сосигена, был введен е 1 января 45 г. Год
642

стал начинаться 1 января вместо 1 марта, в каждом четвертом
году считали не 365, а 366 дней. Все это значительно повысило
точность и удобство летосчисления, „.еще Нума... в его жизне¬
описании. — Нума Номпилий, по преданию, второй римский
царь, правил приблизительно в 715—672 гг. О попытке реформы
календаря см. «Нума», гл. XVIII—XIX.
Стр. 158. Сивиллины книги — сборник пророчеств, записан-
ных греческими стихами; по преданию, его купил у неизвестной
старухи последний римский царь Тарквиний Гордый. Сивилла¬
ми назывались боговдохповенпые пророчицы разных времен и
народов. Одной из самых известных была т. н. Сивилла Кумекая
(Кумы — город на зап. побережье Ср. Италии). Альба Лонга—*
древнейший город Латия к ю.-в. от Рима.
Стр. 159. ...праздник Луперкалий... напоминает аркадские
Ликеи. — Луперкалии справлялись в честь бога Луперка, охра¬
нителя стад, тождественного Пану Ликейскому, 15 февраля
(здесь речь идет о 44 г.). См. также коммент. к гл. 4 трактата
«О судьбе и доблести Александра». Капитолий — один из хол¬
мов Рима, исторический центр города, где находились мпогие
храмы и государственные учреждения. Брут Луций Юний — зна¬
менитый основатель Римской республики. В 509 г. изгнал царя
Тарквиния Гордого и вместе с Тарквинием Коллатином стал
первым консулом. ...называл их «Брутами» и «кимапцами».—
Оскорбление построено на игре слов. Имя «Брут» созвучно с
латинским прилагательным «брутус» — «грубый», «тупой». Ки-
манцы — жители города Кимы на зап. побережье Малой Азии —
издревле считались людьми недалекими. ...не только был спасен
Цезарем... при Фарсале... — Во время сражения Брут находился
при Помпее. Перед началом боя Цезарь отдал приказ не уби^
вать Брута. После бегства Помпея Брут добровольно явился к
Цезарю и получил прощение. См. «Брут», гл. IV—VI.
Стр. 160. ...самую высокую из преторских должностей...—
При Цезаре существовало 14 преторских должностей. Брут был
т. н. «городским претором» и ведал юрисдикцией в Риме. ...в си¬
лу причин, которые мы изложили в жизнеописании Брута. —
«Брут», гл. VIII. Кассий вообще отличался более резким и
вспыльчивым характером. С его республиканскими убеждения¬
ми соединялась и личная врангда к Цезарю, порой обострявшая¬
ся довольно курьезными обстоятельствами. Например, Цезарь
присвоил львов, которых Кассий, готовясь к должности эдн.ia,
21·
64Z

приготовил для публичных зрелищ. Философ Страбон — имеет¬
ся в виду Страбон из понтийской Амазеи (ок. 63 г. до н. р.—
20 г. н. р.). В философии он склонялся к учению стоиков, но
известен главным образом как автор историко-географического
сочинения «География».
Стр, 161. Иды— 15-й день марта, мая, июля и октября. В ос¬
тальных месяцах—13-й день. Лепид Марк Эмилий — консул
46 г., будущий участник второго триумвирата вместе с Антопием
и Октавианом. ...у Ливия говорится... — в утерянной CXVI книге.
Децим Юиий Брут Альбин — один из легатов Цезаря.
Стр. 163. ...не был чужд эпикурейской философии... — Эпи¬
курейцы полагали, что боги не могут оказывать влияния на
земные дела, и поэтому не признавали никаких сверхъестест¬
венных сил. Каска Публий Сервнлнй — народный трибун 44 г.
Стр. 164. ...и молодым Цезарем.— Имеется в виду Гай Юлий
Цезарь Октавиан, будущий император Август (27 г. до н. э·-^
14 г. н. э )» незадолго перед э™м усыновленный Цезарем.
Стр. 165. ...в жизнеописании Брута. — Гл. XXI и сл., особен¬
но XL—LIII. Кассий и Брут покончили с собой, потерпев пора¬
жение при Филиппах в Македонии (осенью 42 г.) от Аитоиия
и Октавиана. Цезарь умер... не многим более чем на четыре го¬
да. — Цезарь погиб 15 марта 44 г., пережив Помпея (убит 28 сен¬
тября 48 г.) лишь на три с половиной года.
Стр. 166. Явление призрака Цезаря Бруту... — См. «Брут»,
гл. XXXVI и XLVIII. ...из А бидоса на другой материк. Т. е. из
Азии в Европу. Город Абидос находился на азиатском берегу
Геллеспонта. ...против Антония и Цезаря — т. е. Антония и Ок¬
тавиана Августа,
АГЕСИЛАЙ И ПОМПЕЙ
АГЕСИЛАЙ
Стр. 167. Архидам II — спартанский царь (469—427). Агид II
(427—402 или 399) командовал сухопутными войсками спартан¬
цев во время Пелопоннесской войны (431—404) с афинянами
и их союзниками. Агесилай родился в 444 г. ...Симонид на¬
644

звал.,. ■— по-видимому, имеется в виду знаменитый элегический
поэт VI—V вв. до н. э. Симонид Кеосский.
Стр. 168. Агела (букв, «стадо») — название отрядов, в кото¬
рых воспитывались спартанские юноши. ...его возлюбленным
был Лисандр... — Во времена античности, при отсутствии столь
острого личностного самосознания, как в последующие эпохи,
однополая любовь не считалась чем-то слишком предосудитель¬
ным, а спартанцы даже поощряли ее, считая воспитательным
средством. Лисандр (погиб в 395 г.) —выдающийся спартанский
полководец, одержавший ряд побед в Пелопоннесской войне.
Его биография описана Плутархом. ...эфоры наложили штраф)...
за то, что он взял себе жену слишком маленького роста... —
Эфорами назывались высшие должностные лица в Спарте (чис¬
лом 5), постепенно присвоившие себе многие царские полномо¬
чия. Государственное регулирование брачной жизни и деторожг
дения в Спарте приписывается полулегендарному законодате¬
лю Лнкургу (VIII в. до н. э*)· См. также «Ликург», гл. XIV—XVI.
...Алкивиад бежал из Сицилии в Лакедемон. — Алкивиад (ок.
450—404) — афинский политический деятель и полководец, от¬
личавшийся беспринципностью и авантюризмом. После назна¬
чения в 415 г. одним из руководителей экспедиции на Сицилию
Алкивиад бежал в Спарту, спасаясь от предъявленных ему об¬
винений. См. биографию Алкивиада у Плутарха, гл. XXIII сл.
Стр. 1G9. ...Лисандр, одержавший над афинянами победу на
море... —^ В 407 г. при Нотии (город на западном побережье Ма¬
лой Азии, близ Эфеса) и в 405 г. при р. Эгоспотамах в проливе
Геллеспонт. ...пе потомок Геракла... — Царские роды в Спарте
вели свое происхождение от полулегендарного царя Аристоде-
ма, считавшегося потомком Геракла. ...был провозглашен ца¬
рем...— Между 402 и 398 гг. По словам Ксенофонта... — «Агеси¬
лай», VI. Ксенофонт Афинский (430—354) — ученик Сократа,
политический деятель и разносторонний писатель. ...в жизне¬
описании Ликурга. —- Гл. V и XXVI.
Стр. 170. ...естествоиспытатели полагают... — Плутарх мог
иметь в виду Гераклита Эфесского или натурфилософа V в. до
н. р. Эмпедокла. ...«ужасными словами»... — «Одиссея», VIII, 77.
Стр. 171. ...известили, что персидский царь... — Артаксеркс II
(404—359). ...собиралось в Гересте... прибыл в Авлиду...—
В 396 г. Герест — город на противолежащем Беотии острове Эв¬
бее. Авлида портовый город в Беотии, против Эвбеи; в Авлиде,
646

по преданию, Агамемнон перед походом на Трою принес в
жертву свою дочь Ифигению.
Стр. 172. Беотархи — высшие должностные лица в Беотии.
Стр. 173. „.«десять тысяч» под начальством Ксенофонта... —
Эти десять тысяч греческих наемников служили в войске Кира
Младшего, который оспаривал престол у своего брата Артаксер¬
кса И. После гибели Кира в битве при Кунаксе (в Месопотамии,
401 г.) начался знаменитый обратный поход греков под руко¬
водством Ксенофонта, описанный им в сочинении «Анабасис».
Стр. 174. ...получив вместо него прекрасную кобылу. — Сын
царя Анхиха Э*епол, желая откупиться от похода па Трою, по¬
дарил Агамемнону чудесную кобылу ЭФу· См. «Илиада», XXIII,
295 ел.
Стр. 175. ...выступил... во Фригию... — Т. е. покинул сатрапию
Титравста и вторгся на территорию, подвластную Фарнабазу.
...получил скиталу... — Скиталой называлась палка для шиф¬
рования, на которую по спирали плотно наворачивали ремень
или узкую полоску папируса и поперек писали послание. Когда
ремень или папирус снимали, буквы на нем располагались в бес¬
порядке. Чтобы прочесть шифровку, полоску с буквами нужно
было навернуть на палку такой же толщины. Феопомп с о. Хиос
(377—320) —историк и ритор, автор двух обширных сочинений
но греческой истории, большей частью утерянных.
Стр. 176. ...гостеприимец того и другого. — В Греции су¬
ществовал обычай, по которому люди, жившие в разных горо¬
дах, могли заключать союз гостеприимства, оно тем самым ста¬
новилось для них священной обязанностью и подразумевало
оказание разнообразных взаимных услуг.
Стр. 177. ...были многим обязаны ему...— Во время Пелопон¬
несской войны как афиняне, так и спартанцы неоднократно об¬
ращались за помощью к персам. Фарнабаз преимущественно
помогал спартанцам. ...могли не допустить к участию в Олим¬
пийских состязаниях. — Во время Олимпийских игр проводились
отдельные состязания для мальчиков, которые должны были об¬
ладать определенным ростом и силой.
Стр. 178. Иероним Родосский— философ III в. до и. э·* по¬
следователь Аристотеля. Тимофей Милетский (ок. 450—360) —
поэт и музыкант, автор поэмы «Персы», воспевавшей победу
греков при Саламине.
Стр. 179. ...угрожает опасная война в самой Греции...—
646

Т. н. Беотийская, или Коринфская война (394—387), главные
сражения которой велись вокруг Корипфа. «О, скольких тяжких
бед...» — Еврипид, «Троянки», 764. ...сражавшиеся при Левктрах,
Коронее... — При Левктрах (город в Беотии) в июле 371 г. фи¬
ванцы разгромили войско своих противников, предводитель¬
ствуемых спартанцами, а при Коронее (в Беотии) в 477 г.—
войско афинского стратега Толмида. О победе Агесилая над
фиванцами при Коронее см. ниже, гл. XVIII. ...чем это возвра¬
щение...— В 394 г. ...если Ганнибал... кто призывал его для за¬
щиты родины... — Имеется в виду конец 2-й Пунической войны,
когда римляне уже переправились в Африку (204 г.). ...если
Александр... идет война мышей... — Наместник Македонии Анти-
патр в 331 г. нанес в Аркадии поражение спартанскому царю
Агиду III. Александр намекал на анонимную поэму «Война мы¬
шей и лягушек», пародийное подражание «Илиаде». ...«несвер¬
шенным дело»... — «Илиада», IV, 175. ...с изображением стрелка
из лука... — На персидских монетах чеканилось изображение
персидского царя с копьем, луком и стрелами.
Стр. 180. ...к царю Македонии... — Македонией правил Аэрон
(396—393). Ларисса — главный город Фессалии. Нартакий — то-
род в Фессалии южнее Фарсала.
Стр. 181. Две моры — приблизительно 1500 человек. ...во вре¬
мя затмения солнца... —14 августа 394 г. Конон (ум. 392) —
афинский флотоводец, проявивший мужество и находчивость
в битве при Эгоспотамах. После 405 г. служил у персов. Ксено¬
фонт, вернувшийся из Азии... рядом с Агесилаем, рассказыва¬
ет...— «Греческая история», IV, 3, «Агесилай», II. Дойдя до Чер¬
ного моря, Ксенофонт со своим отрядом поступил на службу
к спартанцам. С Агесилаем, которого он высоко ценил, Ксено¬
фонт познакомился еще в Азии. Орхомен — город в Беотии близ
Копаидского озера.
Стр. 182. Геликон — горный хребет на ю.-з. Беотии, где, но
преданию, обитали Аполлон и Музы. ...в... храме Афины Итоний-
ской...— Итон — город в Южной Фессалии. Местный культ Афи¬
ны был распространен и в других частях Греции. ...с просьбой
о выдаче трупов... — Такая просьба означала признание своего
поражения. Дельфы — городок в Фокиде (область к западу от
Беотии), знаменитый своим святилищем Аполлона. Пифийские
игры в Дельфах справлялись каждые 4 года в честь победы
Аполлона над чудовищем Пифоном.
647

Стр. 183. Эврот — река в Лаконии, на которой стоял город
Спарта. По словам Ксенофонта...— «Агесилай», VIII. Дикеарх
Мессеиский (2-я пол. IV в. до ii. э ) —ученик Аристотеля, фило¬
соф и писатель. Эпамипонд (погиб в 362 г.) — фиванский пол¬
ководец и политический деятель демократического направле¬
ния. Клеок Галикарнасский историк и ритор V—IV вв.
до и. э-
Стр. 184. ...был сыном изгнанника... — Агесиполид был сы¬
ном царя Павсания, который, как считали, был повинен в смер¬
ти Лисандра. Навсанию грозила смерть, и он вынужден был
бежать. Фидитии — совместные трапезы у спартанцев. ...как
сказано в жизнеописании Ликурга. — Гл. XVII—XVIII. ...предпри¬
нял поход в Коринф и... захватил... Длинные стены... — В конце
391 г. Длинные стены — укрепления, соединявшие Коринф с его
гаванью Лехеем. ...справляли Истмийские игры. — Истмнйскпе
игры справлялись в честь Посейдона. Здесь речь идет об играх
390 г. (празднество происходило весной каждые 2 года).
Стр. 185. ...после захвата Герея... — Вероятно, в том же 390 г.
Гсрсй святилище Геры к сев. от Коринфа. Игфикрат (ок. 420—
353)—талантливый афинский стратег, большой знаток и ре¬
форматор военного дела.
Стр. 186. ...предпринял... поход в Акарнанию...— В 389 г.
...вновь укрепили свой город... — К 388 г. были восстановлены
Длинные стены, соединявшие Афины с гаванью Пиреем. ...посла¬
ли Апталкида к Тирибазу... чтобы... предать царю греков, насе¬
ляющих Азию... — Тирибаз сменил Титравства на посту сатра¬
па Малой Азии. Согласно т. н. «Анталкидову миру», заключен¬
ному в 387—386 гг., малоазиатские греческие города попадали
иод власть персов. ...Фебид совершил недостойное дело, захва¬
тив Кадмею... — Спартанский военачальник Фебид занял Кад-
мею в 382 г. по предложению проспартапскй настроенных фи¬
ванских олигархов (см. коммент. к гл. I диалога «О демоие
Сократа»).
Стр. 187. ...освободили свой город... *— В 379 г. Полемархи —
высшие должностные лица в Фивах. ...отправлен Клеомброг...
после смерти Агесиполида. — Клеомброт — младший брат Агеси-
иолида, умершего в 380 г. ...воевал с флиуптцамй из-за изгнан¬
ников... — В 380—379 гг. Жители г. Флиунта (в Арголиде, к го.-з.
от Коринфа) препятствовали возвращению своих граждан, из*
гпанных по политическим мотивам, и те обратились за nd-
64$

мощью к Агесилаю. Гармост — наместник в подвластных Спарте
городах. Феспии^тород к западу от Фив.
Стр. 188. ...затея беотархов с Мелопом и Пелопидом во гла¬
ве.— Мелон— знатный фиванец, политический деятель и пол¬
ководец. Пелопид (погиб в 364 г.) — друг Эпаминонда, один из
вождей фиванской демократии. О том, что Сфодрия побуждали
Мелон и Пелопид, Плутарх говорит в биографии Пелопида
(гл. XIV). Триасийская равнина — местность близ города Э^св-
сина, неподалеку от Пирея. Элевсин был известен своими ми¬
стериями в честь Деметры и Персефоны. ...отступил в Фес-
пии. — Это происходило в 378 г.
Стр. 189. ...решились па войну. — В том же 378 г. Ретры —
название законов Ликурга, которые сам он считал наставле¬
ниями божества (см. Плутарх, «Ликург», гл. VI и XIII).
Стр. 190. ...сражение при Тегирах... — В 375 г. ...съехались
посольства...—В 371 г. ...еще не проявивший себя как полково¬
дец.— Эпаминонд прославился в том же году в битве при
Левктрах.
Стр. 191. ...в жизнеописании Эпаминонда... — Не сохрани¬
лось. Скирофорион — месяц, тождественный июню-июлю.
Стр. 192. Ксенофюнт говорит... — «Пир», I, I. Гимнопедии —
спартанский праздник, на котором плясали нагие юноши.
Стр. 193. ...вторгся в Аркадию. — В 370 г. ...Эпаминонд...
вторгся в Лаконию... — В 369 г.
Стр. 194. ...до самой реки и города. — Т. е. до ЭвРота и Спар¬
ты. Кефис — река к западу от Афин. Кифера — остров у южного
побережья Пелопоннеса.
Стр. 195. Периэки — неполноправные жители Спарты, ли¬
шенные возможности участвовать в Народном собрании и занит
мать должности. Илоты — потомки порабощенных спартанцами
мессенян, государственные рабы в Спарте.
Стр. 196. ...то, что Ликург считал... — «Ликург», гл. XXIII и
XXXI. ...Архидам, с войском... от тирана из Сицилии, победил
аркадян... — В 368 г., с помощью войска сиракузского тирана
Дионисия Старшего (405—367). ...после битвы при Мантипее,
которую описывает Фукидид... — Битва при Мантинее (город
на востоке Аркадии) между спартанцами и объединенным вой¬
ском афинян н их союзников произошла в 418 г. Знаменитый
историк Фукидид говорит о ней в своей «Истории» (V, 64—74).
Когда Мессена была, вновь основана...^Эпаминонд в 370 г.
649

восстановил столицу Мессении, разрушенную спартанцами в ре¬
зультате III Мессенской войны (в 455 г.).
Стр. 197. .„призвали на помои^ь лакедемонян... — В .362 г.
Тегея — город в Аркадии к югу от Мантинеи. ...по Ксенофонту
же... — «Греческая история» (VII, 5, 10). ...произошла битва при
Мантинее... — В 362 г. при Мантинее Эпаминонд разбил войска
антифиванской коалиции, но сам погиб.
Стр. 198. Диоскорид — ритор и историк 1-й пол. IV в. до н. э·
Тах — египетский фараон (362—360).
Стр. 199. ...прибыл в Египет... — В 361 г. ...занят приготовле¬
ниями к походу. — Тах намеревался изгнать персов из Сирии
и Финикии. Хабрий — афипский стратег, поступивший на служ¬
бу к Таху.
Стр. 200. Мендес — город на севере дельты Нила.
Стр. 202. ...провести в Египте зиму. — С 360 на 359 г. Мене-
лаева гавань — небольшой залив против о-ва Крит. ...вплоть до
Агида... — Агид IV (ок. 244—241), которому Плутарх посвятил
отдельную биографию.
ПОМПЕЙ
Стр. 203. «Любимый нами сын...» — Из несохранившейся тра¬
гедии Эсхила. ...как отца Помпея — Страбона. — Гней Помпей
Страбон, консул 89 г., участник Союзнической войны (война
91—89 гг., которую вели против Рима союзные племена, тре¬
буя предоставления равных гражданских прав).
Стр. 204. В юности... — Помпей родился в 106 г. Так, Луций
Филипп... заги^щая Помпея на суде... — Луций Марций Филипп,
консул 91 г. и известный оратор, в 86 г. защищал Помпея от
обвинения в присвоении части трофеев, предъявленного его от¬
цу (см. ниже, гл. IV), который умер в 87 г.
Стр. 205. ...в поход против Цинны... — В 87 г.
Стр. 206. Аскул — город в Пицене (прибрежная область на
востоке Ср. Италии). ...убил Цинну. — В 84 г.
Стр. 207. Карбон Гней Папирий — консул 85, 84 и 82 гг.
Брут — отец Марка Юния Брута.
Стр. 208. ...напал консул Сципион. — В 83 г. Луций Корне¬
лий Сципион Асиатик был консулом. Эзия — рек в Умбрии (об¬
ласть к западу от Пицена). ...враг был обращен в бегство...
сдаться со своим оружием и конями. — В начале 82 г.
650

Стр. 209. Метелл — Квинт Метелл Пий. ...Помпей вторгся в
Галлию... — В 82 г.
Стр. 210. ...Перперна укрепляется в Сицилии.— В том же
82 г, Марк Перперна Вентон, сторонник Мария, в том году был
претором и получил в управление Сицилию. Домиций Агенобарб
Гней — зять Цинны. Мамертинцы (букв. «Дети Марса») — здесь:
потомки наемных солдат сиракузского тирана Агафокла, кото¬
рые в 280-х гг. осели вокруг города Мессены (на с.-в. оконечно¬
сти Сицилии). Гимеры — город на сев. побережье Сицилии.
Стр. 211. Народный вожак Стенпид...— Ср. ниже, «Наставле¬
ния о государственных делах», гл. 19, где он именуется Стен-
ноном. ...в пору их бедствий. — Т. е. перед разрушением Карфа¬
гена в 146 г.
Стр. 212. ...враг был разбит. — В 81 г.
Стр. 213. ...Марий, будучи еще совсем молодым... — Имеется
в виду сын Гая Мария Марий Младший. Серторий Квипт (132—
72)—полководец Мария. С 82 г., укрепившись в Испании, вел
борьбу против Суллы и сената при поддержке местных племен.
...даровал прозвище «Максим»... Валерию... а также Фабию
Руллу... — Имеется в виду Маний Валерий Максим, консул 456 г.,
который во время борьбы между патрициями и плебеями не
раз способствовал примирению враждовавших сторон, Квинт
Фабий Максим Рулл был цензором в 304 г. ...Сципион Старший,
одержав... победы... в Испании... — В 210—206 гг., во время 2-й
Пунической войны, Сципион изгнал карфагенян из Испании.
...еще не может заседать в сенате... — Т. е. не достиг необходи¬
мого для избрания в сенат 27-летнего возраста.
Стр. 214. Сервилий Публий Сервилий Исаврийский. ...до¬
стоин триумфа. — Триумф Помпея состоялся весной 80 г. Всад¬
ники— следующее за сенаторами сословие римских граждан.
Лепид Марк Эмилий — противник Суллы. Он был избран консу¬
лом на 78 г. вместе с Квинтом Лутацием Катулом, причем полу¬
чил большее число голосов.
Стр. 215. ...на Поле... — Т. е. на Марсовом Поле у реки Тибр,
где проводились собрания граждан и устраивались торжествен¬
ные похороны. Лепид... стал действовать напрямик... — В 78 г.
...был назначен главнокомандующим... — В 77 г. Мутина — ныне
город Модена в Сев. Италии.
Стр. 217. По прибытии в Испанию... *=* В 76 г. Лаврон — город
близ воет, побережья Пиренейского п-ова, южнее Валентин
651

(совр. Валенсия). разгромил... Геренния и Перперпу...— В на¬
чале 75 г. На реке Сукроне... войска вступили в сражение...—
Река Сукрон впадает в Средиземное море между Валентией и
Лавроном. Сражение произошло летом 75 г. См. также «Серто¬
рий», гл. XIX.
Стр. 218. Консулом тогда был Лукулл...— Луций Лнцинпй
Лукулл, 74 г.
Стр. 219. ...Серторий был предательски умерщвлен своими
друзьями. — В 72 г. на пиру у Перперны. Подробности убийства
Плутарх сообщает в биографии Сертория, гл. XXVI. ...в забвении
услуги, оказанной ему в Сицилии... — В 82 г. Перперна оставил
остров без боя (см. выше, гл. X). ...переправил свое войско в
Италию, как раз в самый разгар войны с рабами. В начале 71 г*
Имеется в виду восстание рабов под предводительством Спарта¬
ка, начавшееся в 73 г. ...поспешил... дать сражение рабам...—
Весной 71 г.
Стр. 220. ...назначен второй триумф... был избран консу¬
лом.— Второй триумф Помпей отпраздновал в том же 71 г.,
а консулом был избран на 70 г. ...Помпей восстановил власть
.народных трибунов... суды в распоряжение всадников. — Тем
самым он восстановил досулланскую конституцию. Судебная
его реформа сводилась к восстановлению смешанных судеб¬
ных комиссий, где наряду с сенаторами заседали и всад¬
ники.
Стр. 222. ...облачившись в тогу... — В тогу одевались исклю¬
чительно представители гражданской власти. ...со времени Мит-
ридатовой войны...—1-я Митридатова война — 88—85 гг.,
2-я — 83—81 гг.
Стр. 223. ...кларосское, дидимское, самофракийское...^-Ъ го¬
родах Кларос и Дидимы (зап. побережье Малой Азии) находи¬
лись знаменитые святилища Аполлона, а на о-ве Самофракия —
святилище Кабиров. ...храм Хтонии в Гермионе... в Эпидавре...
на мысе Тепаре и на Калаврии... в Акции и на Левкаде... и но,
мысе Лакинии. — Хтояяп («Земная»)—эпитет богини Деметры.
Гермиона — приморский город в Арголиде. Эпидавр— город ц
Арголиде. Мыс Тенар — южная оконечность Пелопоннесского
п-ова. Акций —мыс и город в Акарнании, на зап. побережье
Греции. Левкада — остров к ю.-з. от Акция. Мыс Лакиний — на
юге Италии. ...захватили... дочь триумфатора Антония... — Марк
Антоний (убит в 87 г.), дед триумвира Марка Антония, сдра-
652

вил триумф как раз за победу пад киликийскими пиратами в
102 г. ...Габиний внес законопроект... — В 67 г., когда он был на¬
родным трибуном.
Стр. 224. ...не избежать участи г^оследнего. — По преданию,
которое Плутарх сообщает в биографии Ромула (гл. XXVII), он
бесследно исчез.
Стр. 226. Тавр — горный хребет на юге Малой Азии, доходя¬
щий до Армении. ...война была завершена... — В том же 67 г.
Стр. 227. Солы... опустошенные... -царем Тиграном... — Со¬
лы — приморский город в Киликии. Тигран II Великий — армяй*
ский царь (ок. 95—55), союзник и родственник Митридата VI
Евпатора. Жители Сол были, вероятно, насильственно переселе¬
ны в Армении}· (ср. «Лукулл», гл. XXVI). ...поступок с Метел-
лом... — Квинт Цецилий Метелл Критский, консул 69 г. «Славы С)
не отнял...» — «Илиада», XXII, 207.
Стр. 228. ...предложил закон... — В начале 66 г. Ликаония —
область между Фригией и Каппадокией. Галатия — область в
центральной части Малой Азии, населенная племенами кельт¬
ского происхождения. ...по примеру предков... искать гору или
Скалу... — Катул имел в виду эпизод времен борьбы патрициев
и плебеев, когда плебеи однажды (в 494 или 471 г.) покинули
Рим и удалились на Священную гору.
Стр. 230. Боспор — т. н. Боспор Киммерийский (Керченский
пролив). ...выступил против Митридата. 66 г. Евксинский
понт — Черное море.
Стр. 232. Китара — царский головной убор. Со фена ^ юго-
западная часть Армянского царства. Мосхийские горы находи¬
лись в зап. Закавказье.
Стр. 233. ...справляли праздник Сатурналий... Сатурналии
справлялись в честь бога Сатурна начиная с 17 декабря. Здесь
. имеется в виду декабрь 66 г. Кири — ныне река Кура. ...двинул¬
ся против иберов. — В январе 65 г. Фасид — ныне река Риони
в Грузии. Абант — вероятно, приток Куры.
Стр. 234. Амазонки живут... — Легендарную Амазонию с глав¬
ной рекой Термодонт обычно помещают па южном побережье
Черного моря {см. «Лукулл», гл. XIV); в даипом же случае Плу¬
тарх подразумевает юго-западное побережье Каспийского моря.
Элимеи обитали к югу от Каспийского моря. Гордиена (Кордуэ-
на) — область в верхнем течении р. Тигр. Арбелитида — область
вокруг г. Арбелы.
653

Стр. 235. Новая крепость — город в восточной части Понта.
Молима — супруга Митридата. Феофан из Митилепы — прибли¬
женный Помпея, написавший историю его походов. Рутилий—
консул 105 г. Публий Рутилий Руф, автор несохранившейся
«Римской истории». Амис — город на южном побережье Черного
моря.
Стр. 236. Аман — горный хребет на границе Киликии и Си¬
рии. ...спустился в Сирию... — В 64 г. ...покорил также Иудею... —
В 63 г. Аристову л II — царь Иудеи (67—63). Философ Катон —
т. е. Катон Утический.
Стр. 237. ...прекрасный и знаменитый театр... — Театр Пом¬
пея был закончен постройкой в 55 г. и вмещал около 40 тысяч
человек.
Стр. 238. Петра — город к югу от Мертвого моря. ...покончил
с собой... — В 63 г.
Стр. 239. Фавст Корнелий Сулла служил у Помпея в качест¬
ве военного трибуна. Посидоний записал свою лекцию об изо¬
бретении... — Посидоний из Апамеи в Сирии (ок. 135—51) —*
философ, сочетавший в своем учении элементы стоицизма и
платонизма, историк и ритор. Изобретение — один из разделов
риторики, трактующий о подборе материала для речи. ...против
ритора Гермагора. — Под именем Гермагор известно несколько
риторов. Здесь, вероятно, имеется в виду Гермагор из малоазий-
ского города Темное (сер. И в. до н. э*)· ···названа Цицероном
в его письмах. — В сохранившихся письмах Цицерона пичего
подобного не содержится. ...по прибытии в Италию... — В де¬
кабре 62 г.
Стр. 240. ...содействовать избранию Пизона. — Марк Пупий
Пизон Кальпурниан, довольно известный оратор, был легатом
Помпея. Центурии — в данном случае подразделения граждан
для голосования на выборах должностных лиц. Триумф Пом¬
пея...— Третий триумф Помпей справил в сентябре 61 г.
Стр. 241. Коммагена — государство на с.-в. Сирии с главным
городом Самосата. ...возраст приближался к сорока. — На самом
деле Помпею было уже около 45 лет.
Стр. 242. ...тайно покинуть Рим. — В 58 г. Подробности см,
ниже, «Цицерон», гл. XXVIII—XXXIII.
Стр. 243. ...в угоду беднякам и неимущим... — Закон 59 г.
Цезарь провел в основном ради ветеранов Помпея, рассчиты¬
вая таким образом снискать их расположение,
654

Стр. 245. ...пока Клодий оставался в своей должности. — Т. е.
до конца 58 г. ...на помощь царю Птолемею. — Птолемей XII Ав-
лет в конце 58 г. приехал в Рим просить помощи для подавления
восстания в Египте. Тимаген Александрийский — историк, со¬
временник этих событий. Его сочинения утеряны.
Стр. 247. Марцеллин Гней Корнелий Лентул — консул 50 г.
Стр. 249. «Маслом себя умащает...»—Из неизвестной коме¬
дии. «Натрое все делено...» — «Илиада», XV, 189. Речь идет о раз¬
деле мира между Зевсом (земля), Посейдоном (море) и Аидом
(подземное царство). ...были избраны консулы... — На 53 г.
...опять началась смута... — В 53 г. консулы не вступали в долж¬
ность до июля месяца. В это же время борьба Цезаря с сенатом
приняла самые острые формы. В январе 52 г. цезарианец Кло¬
дий погиб в стычке с людьми Анния Милона, ставленника сена¬
та. В результате происшедших затем беспорядков в Риме вспых¬
нул пожар, уничтоживший здание сената. Эти события
побудили сенат обратиться к Помпею, о чем говорится
ниже.
Стр. 250. Интеррекс (букв, «междуцарь») — сенатор, испол¬
нявший консульские обязанности до вступления в должность
новых консулов.
Стр. 251. Планк Тит Мунаций — народный трибун 52 г.,
участник беспорядков, вызванных убийством Клодия. ...бывший
консул Гипсей... — Неточность. Публий Плавций Гипсей служил
у Помпея квестором, а консулом не был.
Стр. 253. ...прибыл Аппий... — Аппий Клавдий Пульхр, кон¬
сул 54 г. Павел Луций Эмилий — консул 50 г.
Стр. 254. ...на следующий год... — На 49 г.
Стр. 255. Тулл Луций Волкаций — консул 66 г«
Стр. 257. Цицерон также порицает Помпея... — «Письма к
Аттику», VII, И. ...скорее подражал тактике Фемистокла, чем
Перикла, хотя находился в положении, сходном скорее с Пе-
рикловым, чем с Фемистокловым. — Плутарх намекает на то,
что Помпей, сравнительно со своим действительным положени¬
ем, действовал слишком уж робко. Фемистокл (ок. 524—459),
афинский политический деятель и полководец, победитель пер¬
сов при Саламине, в целом был сторонником политики выжида¬
тельной и оборонительной. Напротив, Перикл (ок. 495—429),
выдающийся афинский государственный деятель, при котором
655

Афины достигли наивысшего могущества, действовал активно и
наступательно. Берое — город на востоке Македонии.
Стр. 261. Набатеи — петрейские арабы. ...который вел свое
происхождение от Венеры... — Юл, прародитель рода Юлиев,
считался внуком Венеры.
Стр. 262. В утреннюю стражу... — Ночное время (с 6 ч. вече¬
ра до 6 ч. утра) делилось на четыре стражи.
Стр. 263. Цезарь порицает такую тактику. — «Записки о
гражданской войне», III, 92.
Стр. 265. «Зевс же, владыка...» — «Илиада», XI, 544—546.
Стр. 266. Дейотар — царь Галатии, участвовавший в Фер-
сальской битве со своим отрядом; был возведен на престол Ном-
неем. «О, сколь прекрасно все...» — Из несохранившейся траге¬
дии Еврипида.
Стр. 267. Кратипп из Пергама был последователем Аристо¬
теля.
Стр. 269. ...отдаться на волю Арсака... — Арсак XIII Ород II
(58—39), разбивший Красса при Каррах. ...на селевкийской
триере... — Т. е. триере из Селевкни, приморского города
близ Антиохии. Пелусий — город в восточной части Нильской
дельты.
Стр. 270. «Когда к тирану в дом...» — Из неизвестной драмы
Софокла.
Стр. 271. ...скончался пятидесяти девяти лет... — 28 сентября
48 г., т. е. 58 лет.
Стр. 272. ...в Альбанском имении. — Т. е. в имении у под¬
ножья Альбапской горы, юго-восточнее Рима, где находились
многочисленные виллы римской знати.
СОПОСТАВЛЕНИЕ
Стр. 274. Еврипонгиды — один из двух царских родов в
Спарте.
Стр. 275. ...Мессена и Спарта владели равными долями в об¬
щем наследии, а Фивы были городом, откуда происходил его
род... — Согласно преданию, пелопоннесские области Мессена,
Лакония и Арголида были поделены между потомками Герак¬
ла— предками спартанских царей. Фивы же считались родиной
Геракла.
636

ДЕМОСФЕН И ЦИЦЕРОН
ДЕМОСФЕН
Стр. 278. ...был ли то Еврипид... или кто-нибудь другой...—
В биографии Алкивиада (гл. XI) Плутарх определенно говорит,
что этУ песнь написал Еврипид. Соссий Сенецион Квинт — при¬
ближенный императора Траяна, консул 99 и 107 гг. н. э. ...Иули-
да... — Ид города Иулиды на о. Кеосе (близ Аттики) происходили
поэты Симонид Кеосский (556—467) и его родственник Вакхи-
лид. На о. Эгина (неподалеку от -Пирея) родился известный во
времена Демосфена актер Нол (см. ниже, гл. XXVIII). Нелестный
отзыв об Эгине принадлежит Периклу (Плутарх, «Перикл», VIII).
Стр. 279. ...о котором Ион сказал... Цецилий не знал... срав¬
нение Демосфена с Циг^ероном. — Ион с о. Хиос —поэт V в. до
н. Эм от стихов которого сохранились лишь фрагменты. Цеци¬
лий—историк и ритор конца I в. до н. э*— начала I в. п. э·
В чем именно состояла самонадеянность Цецилия, сопоставив¬
шего Демосфена с Цицероном,— неизвестно.
Стр. 280. ...оратор Эсхин уверяет... — Эсхин (390—314), вы¬
дающийся афинский оратор, был политическим противником
Демосфена. Сведения, приводимые Плутархом, заимствованы
из III речи Эсхина. В возрасте семи лет... — Демосфен родился
в 384 г. Антифан Карисгийский — афинский комедиограф, со¬
временник Демосфена.
Стр. 281. ...существовал ведь и поэт по имени Αρι... — Ъ 1-й
пол. IV в. до н. э* Оратор Каллистрат... по делу об Оропе... —
В 364 г. Каллистрат, афинский оратор и политический деятель,
защищал самого себя и стратега Хабрия от обвинения в потере
города Оропа (на границе с Беотией), который захватили фи¬
ванцы. Исей Халкидский — известный оратор 1-й пол. IV в. до
н. э·* специализировавшийся на судебных речах. Исократ (ок.
436—338) —знаменитый афинский оратор и теоретик риторики.
Ктесибий — малоизвестный автор 2-й пол. IV в. до н. э. Алкида-
мант — известный оратор, ученик Исократа.
Стр. 282. ...как выразился Фукидид... — «История», I, 18, 3.
В этом месте говорится о военном опыте, приобретенном афи¬
нянами и спартанцами. ...выиграл процесс — в 364 г. Сохрани¬
лись посвященные ему речи Демосфена. Орхомен — название
6Ы

городов в Беотии и Аркадии. Трия— аттический дем (террито¬
риальный округ).
Стр. 283. ...придает речи такая игра... — «Игрой» в античной
риторике называлась техника произнесения уже написанной
речи: соответствующая предмету манера декламации, подбор
жестов и пр. Пифей — афинский оратор, политический против¬
ник Демосфена.
Стр. 284. Демад — афинский оратор, противник Демосфена.
...Эсхин... называл... —Речь III, 152. Пифон Византийский — до¬
веренное лицо Филиппа II. Ламах — лицо неизвестное. ...Демет¬
рий рассказывает... — Имеется в виду Деметрий Фалерский (ок.
350—283), философ, последователь Аристотеля и политический
деятель. В 318—307 гг. управлял Афинами, будучи наместником
македонского царя Кассандра. ...к речи о Галоннесе...-—Речь
рта, по мнению ряда современных исследователей, написана
каким-то другим автором. Галоннес — небольшой остров в сев.
части Эгейского моря — принадлежал Афинам, но был захвачен
пиратами, которых изгнал Филипп Македонский. Автор речи
советует считать остров не подарком царя, а исконной собст¬
венностью афинян.
Стр. 285. Аристон Хиосский — философ-стоик III в. до н. э«
Стр. 286. Коллит — аттический дем. ...после начала Фокид-
ской войны, как утверждает он сам... — Речь XVIII («О венке»),
18. Фокидская война велась в 355—346 гг. между фиванцами и
жителями Фокиды с участием союзников обеих сторон. Поводом
к пей послужило ограбление святилища Аполлона в Дельфах.
...с обвинением против Мидия... — Мидий был врагом Демосфена
еще со времен тяжбы с опекунами, а в 350 г. (когда Демосфену
было 34 года) тяжко оскорбил его, ударив по лицу. Речь против
Мидия (XXI) дошла до наших дней. ...«ибо не кроткий то
был...» — «Илиада», XX, 467. ...его расположения искал великий
царь... — Т. е. персидский.
Стр. 287. ...в своих обвинительных речах... и Гиперид. — Ги-
перид (ок. 390—322), знаменитый афинский оратор, ученик Исо¬
крата, был соратником Демосфена и погиб вместе с ним (см,
ниже, гл. XXVIII). Однако между ними случались и разногласия.
Так, когда Гарпал с украденными им деньгами прибыл в Афи¬
ны, Демосфен, получив крупную взятку, стал на его защиту;
(см. ниже, гл. XXV). Раздосадованный Гиперид, который пред¬
лагал конфисковать деньги Гарпала и вести на них войну с ма¬
658

кедонянами, выступил против Демосфепа, в запальчивости уве¬
ряя, будто тот подкуплен царем Александром. Феопомп (ок.
377—320) — известный историк и ритор, ученик Исократа. Па-
нетий с о. Родос (ок. 180—110)—философ-стоик, использовав¬
ший в своем учении элементы платонизма, ученый и ритор.
Кимон (ок. 510—449) — афинский государственный деятель и
полководец, успешно воевавший с персами, политический про¬
тивник Фемистокла. Фукидид — афинский политический деятель
V в. до н. э· Эфиалът — афинский политический деятель V в.
до н. э·» соратник Перикла. Аристид (ок. 540—468) — афинский
политический деятель антидемократического направления, по¬
литический противник Фемистокла. Античная традиция превоз¬
носила Аристида как образец честности и неподкупности.
Стр. 288. ...речь против полководца Тимофея... — Тимофей,
афинский стратег, после неудачного похода был приговорен к
штрафу в 100 талантов и в 350 г. отправлен в изгнание. ...речь
против Аристогитона... — Речь XXV. Аристогитон был доносчи¬
ком и соглядатаем.
Стр. 289. „.Деметрий Магнесийский в сочинении «О соимен¬
никах».— Деметрий Магнесийский — писатель середины I в. до
н. э* Сочинение «О соименниках», где речь шла о писателях
с одинаковыми именами, не сохранилось. ...речи против Эсхи¬
на...— Эсхин, поехавший с посольством к Филиппу Македон¬
скому, был им подкуплен. Идоменей из Лампсака на с.-э. Малой
Азии — философ IV—III вв. до н. э-> ДРУГ и ученик Эпикура.
...в составе посольства... прибыл в Македонию... — В 346 г. афи¬
няне вели с Филиппом переговоры по поводу разрушения им
города Олинф. ...и очистили его от македонян. — В 341 г., уси¬
лиями военной экспедиции под началом Фокиона. Союзниче¬
ская война (358—355) — война, которую вели против Афин их
бывшие союзники, в том числе Византий (позже Константино¬
поль, ныне Стамбул) и Перинф — город на сев. берегу Мрамор¬
ного моря. ...оба города оказались спасены. — В 340 г., в резуль¬
тате решительных действий Фокиона.
Стр. 290. Керкира — остров, лежащий против Эпира. Марсий
из Пеллы — сводный брат Антигона, воспитывавшийся вместе
с Александром, написал историю его царствования и походов,
до нашего времени не дошедшую.
Стр. 291. ...это название получила вместо прежнего. — На¬
звание реки Гемон созвучно греческому слову «гайма» («кровь»).
659

Стр. 294. Мартτ — персонаж почти полностью утерянпон
анонимной поэмы, написанной в подражание Гомеру, синоним
глупца. Кифероп — горный хребет, отделяющий Аттику от
Беотии.
Стр. 295. ...Агид погиб... — Агид III (33S—331). ...против Кге-
сифонта по делу о венке... — В 336 г. афинянин Ктесифонт пред¬
ложил наградить Демосфена венком за заслуги. Однако Эсхин
объявил это предложение незаконным и возбудил против Кте-
сифонта судебное дело, которое решалось в 330 г., причем от¬
ветчиком выступал сам Демосфен со знаменитой XVIII
речью.
Стр. 296. «...в чьих руках кубок?» — Намек на застольный
обычай выступать тому, в чьих руках оказывается круговая
чаша. Ареопаг — здесь: высшая судебная инстанция, ...бежал
из тюрьмы.., —Ъ 323 г. Трезен — прибрежный город в Арголиде.
Змея и сова считались священными животными Афины.
Стр. 297. Леосфен — афинский стратег. Ламия — город в
Фессалии. Филарх — историк конца III в. до и. э* Пеания — ат¬
тический дем.
Стр. 298. ...в... метагейтнионе произошла битва при Крап-
ноне...— Метагейтнион соответствовал августу-септябрю*
Краннон — город в центр, части Фессалии, где полководец Анти¬
патра Кратер разгромил афинские войска. ...в боэдромиопе Му-
нихию занял македонский гарнизон, в пианелсионе погиб Де-
мосфен; — Мунихия — укрепленная афинская гавань. Демосфен
погиб 12 ноября 322 г. Фурии — город в Ю. Италии. Анаксимен
из Лампсака — историк и ритор IV в. до н. э. Клеоны — город
неподалеку от Коринфа. Калаврия — остров у с.-в. побережья
Пелопоннеса. ...с македонского треножника... — Дельфийские
жрицы пророчествовали с треножника, стоявшего над рассели¬
ной, из которой поднимались опьяняющие испарения.
Стр. 299. ...сыграть... Креонта... без погребения. — В «Анти¬
гоне» Софокла фиванский царь Креонт не позволил погребать
тело Полиника, погибшего в походе на Фивы. Фесмофории —
праздник в честь Деметры-законодательницы, в котором участ¬
вовали только женщины. Пританей — здание, где заседали при-
таны, должностные лица, занимавшиеся текущими делами го¬
сударства. В Пританее кормили за счет пританов особо заслу¬
женных граждан и иностранных послов.
660

ЦИЦЕРОН
Стр. 301. ...от Туллия Аттия... царствовавшего над волъска-
ми.— Туллий (Тулл) Аттий правил племенем вольсков (обитав¬
шим на юге Латия, близ Таррацины) в V в. до н. э. -славнее
Скавров и Кату лов. — «Скавр» — по-латыни значит «косолапый»,
«Катул» — «щенок». Эти прозвища принадлежали прославлен¬
ным родам Эмилиев и Лутациев.
Стр. 302. ...в третий день новых календ. — 3 января 100 г.
Календы — первый день месяца. ...как того требует Платон... —
«Государство», V, 475. ...небольшая поэма его... написанная в
тетраметрах. — В последующие времена она была утеряна.
Тетраметр — стихотворный размер, состоящий из 4 двойных
стоп. ...слушал академика Филона... — Филон из малоазийской
Лариссы принадлежал к III Платоновской Академии, осиовап-
пой Карнеадом из Кирены (ок. 213—129); в 80-х годах Филои
преподавал в Риме. Клитомах из Карфагена — ученик Карнеа-
да, возглавивший Академию после его смерти. Квинт Муций
С не во л а — консул 117 г., известный юрист. Марсийская война—■
другое название Союзнической войны, в которой активно участ¬
вовало племя марсиев (обитали к вост. от Рима в районе Фу-
цидского озера).
Стр. 303. ...имел успех... ^-В 80 г. Этому делу посвящена
речь «В защиту Секста Росция Америйского». Антиох из пале¬
стинского Аскалона (ум. 68) —глава Платоновской Академии,
взгляды которого оказали большое влияние на Цицерона. ...раз¬
вивать учение стоиков.,— х\нтиох выступал против академиче¬
ского скептицизма.
Стр. 304. Адрамиттий — город на с.-з. побереясье Малой
Азии. И он вел себя первое время... — Цицерон вернулся в Рим
в 77 г.
Стр. 305. ...исполнял роль... Атрея... придумывающего месть
Фиесту... — Атрей — сын героя Пелопа, отец Агамемнона, брат
Фиеста. Мстя за соблазнение своей жены Аэроны, Атрей пригла¬
сил Фиеста на пир, где угостил кушаньем из его убитых детей.
Ни одной трагедии на этот сюжет не сохранилось. ...избран в
квесторы... — На 75 г. ...по собственному его признанию... —
В речи в защиту Гнея Планция (26). Кампания — плодородная
область к югу от Латия с главным городом Капуя,
661

Стр. 306. ...процесс по обвинению Верреса. — Гай Веррес
был пропретором Сицилии в 73—71 гг. Процесс по его делу
велся в 70 г. «Какое дело... иудею до поросенка». — Свинья по
иудейскому закону считалась нечистым животным. Гортензий
Гортал Квинт (ок. 114—50)—знаменитый оратор, соперник Ци¬
церона.
Стр. 307. ...в бытность его эдилом... — В 69 г. Арпин — город
к юго-востоку от Рима, родина Цицерона. Палатин — один из
римских холмов, к югу от форума. ...был избран... первым из
всех... — На 66 г.
Стр. 308. Ватиний Публий — консул 47 г., сторонник Цезаря.
...не такая толстая шея. — Толстая шея, по понятиям римлян,
свидетельствовала о гордости и высокомерии. ...держал
речь... — Эта речь не сохранилась. ...в консулы был он провес
ден... — На 63 г.
Стр. 309. Гай Антоний — консул 63 г., дядя Марка Антония.
Стр. 310. А с другой стороны... и народные трибуны, пред·
лагая учредить децемвират... и набирать войска по мере надоб¬
ности.— Речь идет о законопроекте Публия Сервилия Рулла.
Децемвиры («коллегия десяти мужей») в данном случае — ко¬
миссия для законодательной деятельности в кризисной си¬
туации.
Стр. 311. Беллона — богиня войны у италийских племен.
Комиции— в данном случае народное собрание для избрания
консулов.
Стр. 312. ...выбрал .. Силана и Мурену. — Децим Юний Си-
лан и Луций Лициний Мурена — консулы 62 г.
Стр. 313. ...вверить республику консулам... — Это постанов^
ление, т. н. сепатусконсультум ультимум, наделяло консулов
неограниченными полномочиями. ...доверил Квинту Метеллу... —
Квинт Цецилий Метелл Целер был тогда претором. ...храм Юпи¬
тера Остановителя... где поднимаются на Палатин. — На эт°м
месте, по преданию, Ромул взмолился к Юпитеру, прося оста¬
новить римское войско, бежавшее от сабинян (см. у Плутарха
биографию Ромула, гл. XVIII).
Стр. 314. Аллоброги — подвластное Риму (с. 121 г), кельт¬
ское племя, обитавшее между Альпами, р. Роной и ее левым
притоком Изером.
Стр. 315. Кротон — город в Ю. Италии. ...предстоит убийст¬
во трех консулов... — Т, е. Цицерона и двух консулов, избран¬
6Б2

ных на следующий год. ...объяснил им дело...-^Ύ. е. рассказал
о событиях этого дня, 3 декабря 63 г. («Третья речь против
Катилины»). Весталки жрицы богини Весты (покровитель¬
ницы домашнего очага и государства), дававшие обет без¬
брачия.
Стр. 316. Публий Нигидий Фигул (ум. 45) -^разносторонний
ученый, философ-неопифагореец, выделявший в учении Пифа¬
гора элементы числовой мистики.
Стр. 317. ../развил обе точки зрения... — «Четвертая речь
против Катилины».
Стр. 318. ...а сам он... погиб... — В январе 62 г. Приняв
власть.,, до окончания полномочий Цицерона... — Трибуны всту¬
пали в должность 10 декабря, консулы — 1 января.
Стр. 319. ...произнес клятву... — Слагая полномочия, консу¬
лы, по обычаю, должны были давать публичную клятву в том,
что честно исполняли свои обязанности.
Стр. 320. ...письма... к Героду и... к сыну... — Эти письма не
сохранились. Герод — афинский друг Цицерона, которому он
поручил присматривать за своим сыном во время его обучения
в Афинах (после 48 г.). ...защитил... Мунатия...« Речь в защиту
Тита Мунатия Планка утеряна.
Стр. 321. «Достоин Красса». — Эти греческие слова можно
перевести и как «Аксий, сын Красса». Намереваясь отплыть в
Сирию... — В конце 55 г. На совещании триумвиров в Луке Красе
получил в управление Сирию и собирался воевать с парфяна¬
ми. «...что у тебя не проколото ухо». — Намек на распростра¬
ненный в Африке обычай украшать ушп. Публий Сестий, взяв
себе в качестве защитника... Цицерона...— Публий Сестий, три¬
бун 57 ι\ был другом Цицерона. Сохранилась речь Цицерона,
посвященная делу Сестия (56 г.).
Стр. 322. ...прозвал Адрастом. — По преданию, одна из доче¬
рей аргосского царя Адраста была супругой фиванского изгнан¬
ника Полиника, другая — Тидея из Этолии, который, совершив
убийство, бежал с родины в Аргос.
Стр. 323. «...были публичными крикунами». — Т. е. глаша¬
таями. Эту должность обычно занимали вольноотпущенники.
...нравится ему больше, чем отцовское. — Сулла-отец немало
обогатился за счет казненных им граждан. Об устроенных Сул-
лой широких распродажах конфискованных имуществ Плутарх
рассказывает в его биографии (гл. XXXIII).
еез

Стр. 324. ..таблички с неразборчивыми начертаниями. — На
табличках при голосовании писали: A (absolvo — оправдываю),
С (condamno — осуждаю) или NL (non liquet— не. ясно). ...Пи-
зону Македонию и Габинию — Сирию. — Консулы 58 г.: Луций
Кальпурний Пизон Цезонин, тесть Цезаря, и Авл Габиний, легат
Помпея.
Стр. 325. ...послал туда Пизона, своего зятя... — Гай Кальпур¬
ний Пизон Фруги в 67 г. женился на дочери Цицерона Туллии.
Стр. 326. Аукания — область на юго-западе Италии.
Стр. 327. ...проводил большую часть времени в унынии... —
Почти все свое изгнание Цицерон провел в Фессалониках у кис-
стора Гнея Планция. ...консул Лентул со своей партией... — Кон¬
сулами 57 г. были Публий Корнелий Лентул Спинтер, сторон¬
ник Цицерона, и Квинт Цецилий Метелл Непот, его против¬
ник.
Стр. 328. Возвратился же Цицерон па шестнадцатый месяц
после изгнания. — 4 сентября 57 г. После этих событий Милон
убивает Клодия... — На самом деле это произошло много позже,
в январе 52 г. (см. коммент. к гл. LIV биографии Помпея).
Стр. 329. Авгуры — влиятельная коллегия жрецов-птицегада-
телей, санкция которой требовалась для принятия важных госу>
дарственных решений. ...погиб в земле парфян. — Сыд Красса
Публий Лициний Красе погиб в самом начале битвы при Кар¬
рах. ...отплыл по назначению. — В мае 51 г. Ариобарзан III —
царь Каппадокии (54—42).
Стр. 330. ...оратор Целий просил... прислать... барсов... —
Марк Целий Руф, друг Цицерона, в 51 г. был эдилом и хотел
устроить зрелища с травлей зверей. Сохранилось несколько пи¬
сем Цицерона Целию Руфу, написанных из Киликии. ...вернул¬
ся... в Рим... — В конце 50 г.
Стр. 331. Так говорится... в его письмах. — «Письма к Атти¬
ку», VIII, 7, 2.
Стр. 332. ...с Периклом и Фераменом. — Перикл был одним
ИЗ лучших ораторов своего времени. Ферамен — афинский по¬
литический деятель и оратор 2-й пол. V в. до н. э-> сторонник
умеренных методов в политике. Квинт Лигарий — легат Помпея,
попавший в плен к цезарианцам. Речь в его защиту Цицерон
произнес в октябре 46 г.
Стр. 333. ...составлять и переводить философские диало¬
ги...— В области философии Цицерон был скорее эклектиком,
664

хотя и пропагандировал взгляды стоиков. ...живет жизнью Лаэр¬
та... — Отец Одиссея старец Лаэрт в отсутствие сына одиноко
жил в своем загородном доме, будучи не в силах прекратить
бесчинства женихов, докучавших Пенелопе в городе («Одис¬
сея», XXIV, 205 сл.). В сравнении Цицерона содержится, таким
образом, прозрачный намек на положение дел в Риме.
Стр. 334. ...развелся со своей женой Терепцией... — В 46 г.
...в доме Лентула... — Лентулом Цицерон называет Публия Кор¬
нелия Долабеллу (консул 44 г.), приемного сына Публия Леп-
тула.
Стр. 335. ...принять, по примеру афинян, решение об ам¬
нистии...— Изгнав в 403 г. т. н. Тридцать тиранов, захвативших
власть после поражения Афин в Пелопоннесской войне, афиняне
постановили не вспоминать причиненного ими зла. Амнистия —
букв, «забвение». ...после Антония... — Т. е. в 43 г.
Стр. 336. Филипп Луций Марций — консул 56 г., отчим Ок-
тавнана. Марцелл Гай Клавдий — консул 50 г., муж Октавии,
сестры Октавиана. ...Октавия, человека не очень знатного...—
Октавии — достаточно старый плебейский род. Отец Октавнапа
Гай Октавий (ум. 58) занимал должность претора, затем был
наместником в Македонии.
Стр. 337. ...Брут в письмах своих к Аттику... — Тит Помпо-
ний Аттик (109—32), человек весьма образованный и состоя¬
тельный, старался не участвовать пи в каких политических
группировках и потому сохранял хорошие отношения как с Ци¬
цероном, так и с его противниками. ...а оба консула были уби¬
ты...— В битве при Мутипе 21 апреля 43 г.
Стр. 338. ...приняв консульскую должность... — Октавнап
был избран консулом в августе 43 г., а Цицерон на этих выбо¬
рах потерпел неудачу. ...поделил между ними верховное управ¬
ление...— Так называемый второй триумвират. Цезарианец
Марк Эмилий Лепид, к которому после поражения при Мутипе
бежал Антоний, был наместником Нарбонской Галлии (на юге
Франции). Бонония — ныне Болонья. Астура -т остров в устье
одноименной реки в Латии.
Стр. 339. Кайета — город к юго-востоку от Цирцей. ...на
шестьдесят четвертом году от рождения. — 7 декабря 43 г.
Стр. 340. Ростры — украшения в виде корабельных носов.
*~взял, себе в сотоварищи сына Цицерона. — Марк Цицерон
Младший был консулом в 30 г.
G65

СОПОСТАВЛЕНИЕ
Стр. 342. ...в речи за Целия... — XVII, 41. ...в наслаждении
усматривают высшее благо. — Намек на Эпикура, к которому
Цицерон относился отрицательно. ...«бойцов могучих...» — Из
несохранившейся трагедии Эсхила.
Стр. 343. ...свидетельствует в записках, посвягценных Агрип-
пе и Меценату. — Эти воспоминания, за исключением ряда фраг¬
ментов, утеряны. Марк Випсаний Агриппа (63—12) —зять Окта-
виана, политический деятель и полководец. Гай Цильний Ме¬
ценат (ум. 8 г.) — друг Октавиана, знаменитый покровитель
Вергилия, Горация и других портов. ...подтвердил... слова Пла¬
тона... — «Государство», V, 473d.
Стр. 344. ...лучшим гражданином, чем... Фемистокл и Алки-
виад. — Плутарх имеет в виду бегство Фемистокла из Афин
(после 471 г.) и службу его у персидского царя (см. «Феми¬
стокл», гл. XXVI сл.). Алкивиад же, бежав в Спарту, а затем
к персам, одно время действовал против своего родного города.
Лелий Децим — сторонпик Помпея, позже бывший у него на¬
чальником флота.
ТРАКТАТЫ И ДИАЛОГИ
НАСТАВЛЕНИЯ СУПРУГАМ
Стр. 347. Поллиан — лицо неизвестное. Евридику некото¬
рые исследователи считают ученицей или родственницей Плу¬
тарха.
Стр. 348. Пито — богиня убеждения. Хариты — дочери Зев¬
са, вечно юные богини радости и красоты. Им тождественны
римские Грации. Солон — см. коммент. к гл. I трактата «Пир
семи мудрецов».
Стр. 349. ...Пасифая могла влюбиться в быка... — Пасифая,
супруга критского царя Миноса, воспылала страстью к быку,
насланному Посейдоном, и от этой связи родился чудовищный
быкоголовый Минотавр. Неправ был Геродот, сказав... Имеет¬
ся в виду знаменитый рассказ Геродота («История», I, 8 сл.)
666

о том, как лидийский царь Кандавл, гордившийся красотой
своей жены, захотел показать ее обнаженной своему доверен¬
ному телохранителю Гигесу. Пытаясь отказаться, Гигес произ¬
нес слова, приводимые здесь Плутархом. Все же Гигесу при¬
шлось повиноваться, но он был замечен женой Кандавла, кото¬
рая, мстя мужу за оскорбление, вскоре заставила Гигеса убить
его. Катон исключал...— Этот эпизод рассказан Плутархом в
биографии (гл. XVII) Марка Порция Катона Старшего (234-^
149), римского политического деятеля, цензора 184 г., известно¬
го ревнителя строгих древнеримских нравов.
Стр. 351. Платон говорит... — «Государство», V, 462 с.
Стр. 353. Дочерям Лисандра сицилийский тиран прислал... —
Дионисий Старший, тиран Сиракуз (405—367). Ср. у Плутарха
«Лисандр», гл. И. «О нет, не украшением...» — Из несохранив-
шейся трагедии Софокла, „мак говорил Кратет...— Вероятно,
Кратет Фиванский, философ-киник 2-й пол. IV в. до н. э«» ученик
Диогена Синопского. ...как говорил Метродор... — Вероятно, Мет-:
родор Лампсакский (331—278), ученик и друг Эпикура.
Стр. 354. Феано — супруга Пифагора. Фидий =— знаменитый
афинский скульптор сер. V в. до н. Эч ДРУГ Перикла. Тела, как
утверждают философы... — Имеются в виду стоики.
Стр. 355. Эллинам, служившим в войске у Кира... если враг
молчит. — Об этом сообщает Ксенофонт («Анабасис», I, 7, 4 и
I, 8, 11). Прав Еврипид... — «Медея», 190 сл.
Стр. 356. «...и окончу их давнюю распрю тем...» — «Илиада»,
XIV, 205 и 209. Гермиона — дочь Менелая и Елены, супруга Не-
оптолема. «Меня сгубило...» — Еврипид, «Андромаха», 930. Уви¬
дев беглого раба... — То же рассказывает Плутарх о Фокионс
(«Фокион», гл. X). Скирос — остров у вост. побережья Ср. Гре¬
ции, севернее Эвбеи. Гарий — поле близ Элевсина, которое, по
сообщению Павсания («Описание Эллады», I, 38, 6), было пер¬
вым засеяно и первым принесло плоды. Бузигий — букв, «бычье
ярмо».
Стр. 357. «Плодоносная Киферея» — выражение из неизвест¬
ной трагедии Софокла. Киферея — эпитет Афродиты, происхо¬
дящий от названия острова Кифера, где находился известный
ее храм. Горгий из сицилийской Леонтины (ок. 485—380) — из¬
вестнейший представитель софистики наряду с Протагором*
Меланфий из Афин трагический поэт 2-й пол. V в. до н. э««
друг Кимона,
667

Стр. 358. Платон советовал...— «Законы», V, 729 Ь. Тимоксе*
на — супруга Плутарха, «...и отец, и брат, и почтенная ма¬
терь».., — «Илиада», VI, 429.
Стр. 359. Клеобулина — см. «Пир семи мудрецов», коммент.
к гл. 3. Горго — жена спартанского царя Леонида. Тимоклея —
см. выше, гл. XII биографии Александра, и ниже, трактат «О доб¬
лестях женщин». Клавдия — жена Тиберия Гракха, знаменитою
народного трибуна (убит 133). Корнелия — старшая дочь Сци-
пнопа Африканского Старшего. Сапфо с о. Лесбос — знамени¬
тая лирическая поэтесса 2-й пол. VII в. до н. э- Пиерийскич
розам... — Пиерия — область в Македопии, примыкающая к горе
Олимп, где, по преданию, обитали Музы, именовавшиеся по^
Этому Пиерндами.
ПИР СЕМИ МУДРЕЦОВ
К числу Семи мудрецов обычно относили греческих мысли¬
телей и политических деятелей VII—VI вв. до н. э·» прославив¬
шихся своей жизненной и государственной мудростью. Класси¬
ческий список, сложившийся в IV в., включал «первого филосо¬
фа» Фалеса Милетского (ок. 624—546), Бнанта из Приены в Ка¬
рин, известного своей законодательной деятельностью Солопа
Афинского (ок. 640—560), Питтака Митилеиского (тиран с 612),
Клеобула из Линда на о. Родос, Хилона Спартанского (эфор в
560—557) и Периандра Коринфского (тиран 627—586). Однако
в разные эпохи в число «мудрецов» включали свыше двадцати
человек, в том числе полулегендарных скифа Анахарсиса и
баснописца Эзопа, последнего лидийского царя Креза (ок. 500-^
546) и других. Плутарх в данном диалоге расширяет число «муд¬
рецов» преимущественно за счет вымышлепных лиц. Семи муд^
рецам приписывались, как правило, афоризмы житейской муд¬
рости. как-то: «Познай самого себя», «Ничего сверх меры» и т. п.
Стр. 360. После того, как мать его... покончила с собою... -т-
Мать Периандра, по преданию, покончила с собой от любви к
своему отцу.
Стр. 361 Мелисса — супруга Периандра. Навкратис—грече¬
ская колония в дельте Нила (основана в сер. VII в. до н. э.)·
...еще в бытность их в Египте, — Посещение Египта, тогдашней
«кладовой мудрости», традиция приписывает почти всем мудре¬
цам. Амасис — египетский фараон (ок. 569—526), симпатизиро¬
668

вавший грекам. Упоминание его здесь является анахронизмом.
Молпагор Ионийский — возможно, тождествен упоминаемому
у Геродота («История», V, 30) отцу тирана милетского Аригга-
гора, действовавшего в конце VI — начале V в. до н. э*
Стр. 362. Мирсил — соперник Питтака в борьбе за власть.
...и когда земляк мой Фрасибул советовал ему «срезать верхуш¬
ки»... — Фрасибул был тираном Милета в конце VII в. до н. э.
Когда Питтак спросил у него, как нужно управлять, тот пошел
по полю, обрывая высокие колосья. Тем самым Фрасибул сове¬
товал устранять самых влиятельных людей. Об этом сообщает
Геродот («История», V, 92). Сибариты — жители Сибариеа (гре¬
ческая колония в Ю. Италии, позже Фурии), славились своим
богатством и роскошно-изнеженным образом жизпи.
Стр. 363. Палестра — место для гимнастических упражнений.
Портик — крытая колоннада со стороны входа в дом; часто
строился со всех сторон дома. Жилые дома в Греции стали об¬
страиваться портиками более чем через два века после того,
как могла происходить данная беседа. Евметида — по-гречески
«разумная». Иод этим именем здесь действует дочь Клеобу-
ла поэтесса Клеобулина, которой приписывались многие
загадки.
Стр. 366. Ардал из Трезены — по преданию, сын Гефеста,
изобретатель флейты. ...зовется Разрегиителем... — в оригина¬
ле «Лисий» («разрешитель загадок», «отгадчик»).
Стр. 367. Бусирийцы — жители города Бусириса в дельте
Нила.
Стр. 368. Элефантина — город на юге Египта. ...не потребу¬
ется ему и золотого таза... — Как рассказывает Геродот («Исто¬
рия», II, 172), Амасис был незнатного происхождения. Чтобы за¬
воевать уважение, он велел сделать из своего золотого умы¬
вального таза статую бога, которой египтяне стали благоговей¬
но поклоняться. Вскоре царь объявил, из чего сделана статуя,
и потребовал столь же почтительного отношения к себе. ...как
говорится у Гомера... — «Одиссея», XIII, 14.
Стр. 372. Алиатт — отец Креза, лидийский царь (ок. 005—!
560). ...посоветовал есть лук... — Т. е. лить слезы. Ilo другой вер¬
сии, такой ответ Алиатту дал Биант Приенский. Слышали мы,
например, как сошлись в Халкиду на Амфидамантову тризну...
и получил треножник. — Амфидамант — полулегендарный царь
Халкиды на о. Эвбее (VIII в. до н. э ), погиб в бою с жителями
669

эвбейского города Эретрии за местный город Лелант. Состяза¬
ние Гомера и Гесиода на Амфидамантовой тризне вымышлено,
хотя до нашего времени дошло его отдельное описание. Кроме
того, состязание и награда — треножник — упоминаются в поэ¬
ме Гесиода «Труды и дни» (654—662). Однако уже сам Плу¬
тарх, комментируя указанные строки поэмы, признал их позд¬
нейшей вставкой.
Стр. 373. ...«о и необиженный.— Т. е. свидетель обиды. Ср.
биографию Солона, гл. XIX.
Стр. 374. ...смеяться над Солоном, который... что вокруг
него. — Согласно Плутарховой биографии Солона (гл. XXVIII),
Эзоп и Солон вместе ездили в Сарды к Крезу. Реально этой ис¬
тории быть не могло, потому что Солон умер, по-видимому, еще
до воцарения Креза. Ту же ошибку допускает Геродот («Исто¬
рия», I, 30—32).
Стр. 375. Бафиклов сосуд (здесь употребляется иносказа¬
тельно) — по преданию, чаша, которую афинянин Бафикл за¬
вещал подарить самому мудрому. Она сперва попала к Фалесу,
тот отослал ее Бианту. Обойдя всех мудрецов, чаша вновь воз¬
вратилась к Фалесу, который посвятил ее в храм Аполлона.
„.рожденной на Кипре богини... — т. е. Афродиты.
Стр. 376. ...пить чистое вино...^- По мнению греков, скиф¬
ский обычай; сами греки разбавляли вино водой, „.«ковш при
чаше»... — Гесиод, «Труды и дни», 744.
Стр. 377. ...«твердою мерою каждый»... — «Илиада», IV, 262.
Блуждающие скалы. — См. «Одиссея», XII, 61.
Стр. 378. Эпименид Критский — знаменитый прорицатель,
известный своим долгожительством, друг Солона. Иногда его
также включали в число мудрецов. ...печь себе хлеб, как прихо¬
дится Питтаку. -г-г Работа Питтака на мельнице — выдумка его
недруга поэта Алкея. «Сколько нам мальвы...» — Гесиод, «Труды
и дни», 41. ...«запечатать дым на замок»...; «И да погибнут...» —
«Труды и дни», 45—46.
Стр. 379. ...притче... о соловье и ястребе. — «Труды и дни»,
202 сл.
Стр. 381. Кора — имя, под которым Персефона почиталась
как богиня плодородия со своей матерью Деметрой. «Ибо ни
брашн не едят...» — «Илиада», V, 341—342.
Стр. 382. И вот что рассказал тогда Горг (и сл.). — Рассказ
о том, как дельфин вынес на берег Ариона впервые у Геродо¬
670

та («История», I, 24). Арион (VII—VI вв. до н. э.) —порт и ска-
Зитель-кифаред, зачинатель дифирамбической поэзии.
Стр. 384. Этой истории... со времен Ино и Атаманта.—
Ино — дочь фиванского царя Кадма, бросившаяся в море от
преследования своего безумного супруга Атаманта, была (по
одной из версий мифа) спасена дельфинами.
Стр. 385. ...близ святилища Зевса Немейского, что в Локри-
де... — Немея, небольшое местечко в Арголиде, славилось своим
святилищем Зевса. Культ Зевса Немейского существовал и в
других местах — например, в Локриде (области на севере Ко¬
ринфского залива). Дафн, мысы Рий и Моликрий находились
у побережья Коринфского залива.
Стр. 387. ...укрыла его в ларце. — «Кипсел» по-гречески и
значит «ларец». Эта история впервые сообщается Геродотом
(«История», V, 92). «Но с Аяксом...» — «Илиада», XI, 542. Тела-
мон — сын царя Эгины Эака, внук Зевса.
Стр. 388. «Слишком меня не хвали...» — «Илиада», X, 249.
«Знаешь ты сам...» — «Одиссея», VIII, 351. ...Расплату обру¬
шил... — См. «Илиада», XIX, 126 сл. «Уж приближается ночь...» —
«Илиада», VII, 282, 293,
О СУЕВЕРИИ
Стр. 390. ...одни считают, что порок и добродетель телес-
ны? — Мнение стоиков, отвергаемое Плутархом. «О добродетель
жалкая!..» Из неизвестной трагедии. ...«неправедные пути к
богатству» и «распущенность, сулящую...». — Фразы из неизвест¬
ной комедии, возможно киническою характера. ...как показывает
само название... — По-гречески слово «суеверие» буквально озна¬
чает «богобоязнь».
Стр. 391. «Волшебный сон...» — Еврипид, «Орестея», 211—
212. «Если сон ты увидел...»— Из неизвестной трагедии. Гека¬
та— богиня мрака и колдовских чар. «О, как погрязли вы...» —
Еврипид, «Троянки», 764. «Один лишь сон...» — Из неизвестной
комедии.
Стр. 392. Поликрат Самосский (тиран 538—522) был чело¬
веком весьма жестоким и вместе с тем приверженным искусст¬
ву. «Для мужа и жены...» — Из неизвестной трагедии, «Для всех
людей смерть...» — Демосфен, речь XVIII, 97,
671

Стр. 393. ...по словам Платона... «Тимей», 47 d. «Ilo те, кого
Зевс...» — Пиндар, I Нифийская ода, 25. Тиресий— но преданию,
знаменитый фиванский прорицатель и мудрец. Он. решил в
пользу Зевса его спор с Герой и за это был ослеплен ею. Ата¬
мане— фиванский царь, сын бога ветра Эола,— в припадке
безумия, насланного Герой, убил своего сына Леарха, приняв
его за оленя. Агава — дочь основателя Фив Кадма; вместе с
вакханками она в исступлении растерзала своего сына Пеяфея,
которого приняла за львенка. Да и Гераклу, когда он безумст¬
вовал...— В безумии, насланном Герой, Геракл убил трех своих
сыновей от фиванской (или коринфской) царевны Мегары,
а также детей своего брата Ификла.
Стр. 394. ...«ни болезней, ни старости...»— Из несохраиив-
шейся оды Пиндара. «Что упустил?..» — Из т. н. «Золотых сти¬
хов» (42), анонимного произведения, где излагаются элементы
пифагорейского учения. Авторство его в древности приписыва¬
лось Пифагору.
Стр. 395. Бион Борисфенский — философ-киник III в. до
п. э. -..Тирибаз... дал связать себе руки.—Речь идет об аресте
Тпрнбаза, сатрапа Артаксеркса И, который участвовал в заго¬
воре против царя. В биографии Артаксеркса (гл. XXIX) Плу¬
тарх, правда, пишет, что Тирмбаз погиб в схватке с царскими
копьеносцами. ...во время войны со Спартою... — Вероятно, «о
2-н пол. VIII в. до п. э· ···« Никию... и бесславно умереть. — Ни-
кий (ок. 470—413) — афинский политический деятель умерен¬
но демократического направления. Назначенный против своего
желания начальником воениой экспедиции афинян на Сираку¬
зы, Никий своим бездействием погубил афинское войско и умер
в плену. Указанное затмение произошло 27 августа 414 г. (см.:
И л у т а р х. Никий, гл. XXIII^-XXIV; Фукидид. История, VII,
50—87).
Стр. 396. «Главк, взгляни...» — Фрагмент из стихотворения
лирического порта 2-й пол. VII в. до н. э· Архилоха. ...«свернув
широкий парус...» — Из неизвестного сочинения. Гесиод сове¬
тует...— «Труды и дни», 4G5. ...и у Гомера Аякс...— «Илиада»,
VII, 193 сл. «...Каждый копье заострил...»—«Илиада», II, 382.
«Дай мне низвергнуть...» — «Илиада», II, 414.
Стр. 397. ...«весь город полон...» — Софокл, «Эдил-царь», 4—*
5. Анаксагор Клазоменский (ок. 500—428) —натурфилософ, друг
Перикла. ...но киммерийцев никто... -^Киммерийцы — племя ин·
672

доевропейского происхождения, в начале VIII в. до н. э* вторг¬
лись через Кавказ в Малую Азию и захватили Фригию. К кон¬
цу VII — началу VI в. до н. э· они были почти совершенно уни¬
чтожены лидийскими царями. Убеждение Гомера («Одиссея»,
XI, 13 сл.), что киммерийцы живут на берегу Океана в вечной
тьме, впоследствии стало общепринятым. Кинесий-^ автор ди¬
фирамбов, известный в Афинах конца V в. до н.'э. своим ориги-
нальничанием и демонстративным нарушением религиозных
обычаев. «Туманные» поэтические принципы Кинесия высмея¬
ны его современником Аристофаном («Птицы», 1377	сл.).
...«Иль роженицу... злодеянием душегубительным». — Здесь на¬
ходит отражение почитание греками богов в различных, порой
трудносовместимых качествах.
Стр. 398. Ниоба — жена царя Фив Амфиона, дочь Тантала,
царя Сипила. Гордясь своими детьми (в большинстве версий
мифа упоминаются семь сыновей и семь дочерей), Ниоба отка¬
залась принести жертву Латоне, матери Апполона и Артемиды.
За это последние поразили стрелами детей Ниобы, а сама она
от горя окаменела, „.«шесть младых... дочерей...» — «Илиада»,
XXIV, 604. Гекуба — супруга царя Трои Приама. «О, как мне
хотелось бы...» — «Илиада», XXIV, 212. Сирийская богиня — бо¬
жество плодородия, родственное Астарте. ...«головою качая»...—
Софокл, «Антигона», 291. Херей (Херея) Кассий — трибун пре¬
торианской; гвардии, в 41 г. убивший императора Калигулу.
«Ты мне заплатишь...» — «Илиада», XXII, 20.
Стр. 399* Словно Тантал из-под нависшей над ним скалы...—
Такому наказанию, по одной из версий мифа, Зевс подверг
Тантала за его преступления. ...взяв себе законодателем Кри-
тия или Диагора... — Критий (ок. 460—403)—афинский софист
и политический деятель, дядя Платона, отличался своим ате¬
измом. Диагор с о. Мелос — философ V в. до н. э·» известный
своими атеистическими воззрениями. Имя его стало в антично¬
сти нарицательным для обозначения безбожника и святотатца
(см.: Аристофан. Лягушки, 320; Зли а н. Пестрые рассказы,
II, 31). ...приносили Крону? — В данном случае имеется в виду
финикийский бог Ваал. «В облике жертвы...» ^-Из философской
поэмы Эмпедокла «Очищения».
Стр. 400. Аместрида... живьем закопала... — Об этом сооб¬
щает Геродот («История», VII, 114). ...по словам Платона...—
22* Плутарх
673

«Кротнл», 403 а сл; Ксенофан, из малоазинского Колофона, (ок.
570—480)—поэт и натурфилософ, первый представитель т,-м.
Элейской Школы в философии.'
О ДОБЛЕСТЯХ ЖЕНЩИН
В настоящем томе этот трактат дается в отрывках.
Стр. 401. Клея — дельфийская жрица, которой посвящен
также трактат Плутарха «06 Исиде и Осирисе». ...я не согла¬
сен с Фукидидом: ведь, по его суждению... — У Фукидида
(«История», II, 45) Перикл, обращаясь к афинским женщинам,
говорит: «Наивысшей похвалой для вас будет, если вы не по¬
теряете присущей вам женственной природы как супруги и
гражданки, и та женщина заслуживает величайшего уважения,
-о которой меньше всего говорят среди мужчин, в порицание
или в похвалу» (перевод Г. Стратановского). ...и тот римский за¬
кон.... — Об этом законе Плутарх говорит в биографии (гл. VIII)
Марка Фурия Камилла (диктатор 387). Леонтида — вероятно,
также дельфийская жрица.
Стр. 402. «На помощь музам...» --Не совсем точная цитата
из Еврипида («Геракл», 673 сл.). Девксид из Гераклеи и Никомах
из Фив — известные живописцы 1-й пол. IV в. до и. э» Бакид.—
легендарный прорицатель, которому приписывались многие за-
гадкп. Семирамида (Шамураммат) ~ ассирпйскай царица (810—
772), которой античная 1радиция приписывала создание т. п.
«висячих садов». Сесострис — имя нескольких египетских фа¬
раонов. Возможно, имеется в виду Сесострис III (2-я пол.
ΧΪΧ в. ДО н. э·)» упоминаемый Геродотом («История», II, 102 сл:).
ТанаквПль — супруга римского царя Тарквнния Старшего (VI в.
до ш э·)· Сервий Туллий (ок. 578—534) — предпоследний рим¬
ский царь, которому приписываются многие реформы и законы.
Порция — жена Марка Юпия Брута, дочь Катона Утичеекого.
Зйрека — лицо неизвестное.
Стр. 403. Клеомен — спартанский царь (ок. 520—490). „.-по¬
тел на город..: — В 494 г. ...отразили Клеомена...— У Геродота
(«История», VI, 76—81) подвиг лргивлнок не упоминается ιι
отступление Клеомена объясняется другими причинами. Со¬
крат Аргосский (жил, вероятно, не позже 1-й пол. II в. до
н. э·) —автор сочинения по истории Аргоса, Эниалий («Вепвст-
674

веншн*)—эпитет бога воины Ареса. Новолуние —-1-й день ме¬
сяца.
Стр. 404. ...как рассказывает < Геродот,.. — «История», VI, 53.
КогАа Кир поднял персов против царя Астиага... — Имеется в
виду .Кдгр Старший, который в 553 г. победил мидийского царя
Астиага и подчинил Мидию. ...бежали в город... — т. е. в Иорсе-
поль. Аристотим, сев в Элиде тираном... по милости царя Анти¬
гона.— Аристотим был ставленником македонского царя Ан¬
тигона Гоната {283—239). Элида — область на западе Пелопон¬
неса.
Стр. 40G.	...по	обряду простирая священные ветви. — Тем
самым просьбе придавался священный.характер.
Стр. 408. ...из тетрархов... — До середины I в. до и. э. Га¬
латия разделялась на 4 области — тетрархии.
Стр. 411. Клото —годна из трех сестер Мойр {богинь судь¬
бы и участи). Клото, Лахеса и Атропа были дочерьми Зевса
« богини Фемиды.
О СУДЬБЕ И ДОБЛЕСТИ АЛЕКСАНДРА
Речь первая
Стр. 412. ..мсколъко ночей проводил...» — «Илиада», IX, 325—
326. Сарданапал —ассирийский царь (ок. 668—G26).
Стр. 413. Митридат — зять Дария. ,..и если бы подоспевший
Птолемей... — Ср. выше, биография Александра, гл. LXIII, где
вместо Птолемея упоминается. Певкест. ...тяготея к Аминте и
сыновьям Аэропа...'— Македонянин Амрита бежал в Персию и
тиктупил на службу к царю. Сыновья македонского царя Аэропа
были убиты по подозрению в причастности к смерти Филиппа.
Стр. 414. Анаксимен из Лампсака (ок. 380—320) — историк
п ритор, автор несохранившейся истории Александра. Силло¬
гизм— фигура доказательства, состоящая из двух взаимосвя¬
занных посылок и умозаключения. Теорию силлогизма разра¬
ботал Аристотель. ...не был участником прогулок в Ликес или...
в Академии... — Во многих греческих философских школах обу¬
чение происходило во время прогулки. Существует версия, что
название «перипатетики» произошло от греческого глагола
$пернпатенн» («прогуливаться».). Ликей — роща близ Афин, по¬
священная Апполону Ликейскому («Лакейский» можно пони¬
22
G75

мать как «гонитель волков»), где находилась школа Аристоте¬
ля. Академия — название сада и гимнасия неподалеку от Афин,
посвященных герою Академу; здесь учил Платон. Аркесилай
(316—241)—основатель Средней (II) Академии. ...предоставили
писание софистам. — Софистами греки называли платных учи¬
телей философии и красноречия.
Стр. 415. ...находились Критии, Алкивиады, Клитофонты...—
Т. е. люди, изменившие «чистой философии». Критий принадле¬
жал к числу учеников Сократа, но позже вошел в число «Трид¬
цати тиранов». Алкивиад, также хорошо знакомый с Сократом,
вообще был беспринципным политическим авантюристом. Кли-
тофонт, возможно слушавший Сократа, участвовал в олигар¬
хическом перевороте в Афинах (411 г.). Арахосия — область
к сев. от Гедрозии. Согдиана — область вокруг современного
Самарканда. ...удивляемся и Зенону, убедившему вавилонянина
Диогена... — Под Зеноном, может быть, следует понимать 3®“
нона Тарсийского, которого Диоген сменил в качестве главы
стоической школы (после 204 г.). Основатель школы стоиков
Зенон из Китиона на о. Кипре (336-.-268) жил более чем на сто
лет раньше Диогена. ...в том числе города... — Артаксеркс I,
к которому бежал Фемистокл, дал ему в управление города
Магнесию, Лампсак и Миунт. ...Кавказ — соседствующего грече¬
ского города... — Речь идет, вероятно, о т. н. Александрии Кав¬
казской, которая локализируется, однако, на территории совр.
Афганистана.
Стр. 417. ...над сооружением моста через Геллеспонт... —
Об этом рассказывает Геродот («История», VII, 33 сл.). Анак-
сириды — штаны в виде шаровар, принадлежность туалета пер¬
сидских царей. Аристипп из Кирены (ок. 435—355) — ученик
Сократа, основатель т. н. школы киренаиков, где проповедовал¬
ся культ наслаждения.
Стр. 418. Треры — фракийское племя. Старик Антигон... —*
Т. е. Антигон I, полководец Александра. «Речь на устах...» —
Из неизвестного сочинения. Трибаллы — фракийское племя.
Стр. 419. «Славный в Элладе...» — «Илиада», III, 179. ...«вос¬
певая славу героев»... — «Илиада», III, 189. ...элейгщ Пиррону...
десять тысяч золотых монет... — Пиррон из Элиды (ок. 360—
270) — основоположник неакадемического скептицизма. Сущест¬
вует версия, что деньги он получил за хвалебное сочинение
в честь Александра,
€76

Стр. 420. :.:«если бы я не был... Аргеадом»... — Македонские
цари, по преданйю, вели свое происхождение из т. н. Македон¬
ского Аргоса, который, по мнению Современных исследовате¬
лей, находился западйее Македонии, ближе к Эпиру. ...бога-ро-
доначальпика и ТьраЬеда. — Одна из легенд возводила проис¬
хождение македонских царей к Дионису. ...перечеканить моне¬
ту... — По сообщению ряда авторов, Диоген, заведуя чеканкой
монет и получив от оракула совет «сделать переоценку цен¬
ностей», превратно истолковал его и стал подделывать деньги.
Стр. 421. Сократ проявил сдержанность... — Об этом см.
Платон, «Пир», 217 а сл. Анаксарх... не влагаг а кровь... — Про¬
пуск в тексте дополнен по параллельному месту из речи II.
Цитата заимствована из «Илиады» (V, 340).
Стр. 422. «Знаменье лучшее всех...» — «Илиада», XII, 243.
...по слову Фукидида... — «История», II, 87. ...своей опоры. —
Окончание I речи не сохранилось.
О СУДЬБЕ И ДОБЛЕСТИ АЛЕКСАНДРА
Речь вторая
Стр. 424. Поликсена, дочь Приама, была принесена в жерт¬
ву Ахиллу. Архелаю... поэт Тимофей... — Архелай (413—399) —*
царь Македонии. Тимофей — Тимофей Милетский. Скифский
царь Антей... — О ком идет речь, точно не известно. Вождь
варварских племен со схожим именем воевал с Филиппом Ма¬
кедонским. ...«мощный доспехом гоплит...» — Из неизвестной
трагедии Эсхила.
Сгр. 425. «Звон кифары благозвучной...» — Эта стихотвор¬
ная строка принадлежит Алкману из Сард, поэту середины
VII в. до н. э·» жившему в Спарте.
Стр. 426. ...довольно ему и одного царя... — Гора и город
Афон расположены на п-ове Акт в Македонии. Александр на¬
мекает на Ксеркса, который, по рассказу Геродота («История»,
VII, 22—24), приказал прорыть судоходный канал через Афон¬
ский перешеек. Эмодские горы располагались на с.-з. Индии.
Стр. 427. Антисфен Афинский (ок. 444—366)—ученик Со¬
крата, основатель кинической школы. Эпихарм из Сиракуз (ок.
540—460) — философ-пифагореец; свои воззрения он излагал
в небольших комедиях, от которых сохранились только фраг¬
677

менты. Cktpc (Ape) — сын Артаксеркса III Оха, персидский царь
(338—336) v которого возвел на трон екнух Багой, отравив его
отца.
Стр. 428. ...а Ыикомед... вольноотпущенником римского на¬
рода. — На самом деле так называл себя отец Никомеда, ви-
фннекий царь Прусий II (182-—49). Мелеагр — полководец
Александра.
Стр. 429. ...например Харилл. которого Ликург... — В био¬
графии Ликурга (гл. III) этот ребенок назван Хариласм.
-.«груз понесет и жена...» — Аристофан, «Всадники», 1056. «Кто,
Низкий...» — Из несохранившейся трагедии Еврипида. Клит,
опрокинув под Аморгосом три или четыре... триеры... — Име¬
ется в виду Клит Белый (которого не следует смешивать с Вли¬
той Черным, погибшим от руки Александра). Во время т. н.
Ламийской войны (восстания греческих городов во главе с
Афинами против македонского владычества в 322 г.) он разбил
у о. Аморгос в Эгейском море Крупные силы афинского флота,
а отнюдь не 3—4 триеры.
Стр. 430. Феоры священные послы, отправлявшиеся для
вопрошения оракула или жертвоприношения какому-либо богу.
...Клеарх, сделавшись тирйнок Гераклеи... назвал Неравном? —
Клеарх был тираном Гераклен Поитийской (364—353). «Керавн»
по-гречески означает «удар грома», «перун». А Дионисий...—
Дионисий Младший, тиран Сиракуз (367—344). ...назвал своих
дочерей... ~в оригинале «Арета» (добродетель), «Софросина»
(благомыслие), «Дикеосина» (справедливость).—солем себя про¬
звали Благодетелями...—‘Имеются в виду пышные прозвища
Наследовавших Александру эллинистических царей: Звергет —
«благодетель», Сотер—«спаситель», Мёгал — «великий»; Кал-
л и ник — «победитель».	1
Стр. 431. ...Атаррий ложно объявил себя должником...—
В биографии Александра (гл. LXX) этот проступок приписан
Антигену.
Стр. 432. ...признался, что влюблен в Телесиппу... — В био¬
графии Александра (гл. XLI) это произошло с Еврилохом.
Автофрадат — персидский сатрап, вместе с Фарнабазом коман¬
довал персидским флотом.
Стр. 433; ..^ржанием коня, как некогда Дарий, сын Гистах-
Па рассказу Геродота («История», III, 84—87), после
убийства узурпаторов, захвативших персидский трон, заговор*
678

fgHKii условились, что царем станет тот из них, чей копь пер¬
вым заржет при восходе солнца. Дарию (Дарин I, 521—480) уда¬
лось подстроить это с помощью своего конюха. ...или женскими
происками, как позднее Ксеркс... — Дарий сделал Ксеркса сво¬
им преемником еще в 498 г. в результате интриг матери Ксерк¬
са Атоссы (Геродот, «История», VII, 3,).. Пафос — город «а
о. Кипр. «Товарищи» (hetairoi)—телохранители и гвардия
Александра.
Стр. 434. Птолемей II Филадельф (285—240) был сыном
Птолемея I. ...«и копьем, и мечом...» — «Илиада», XI, 205.
Стр. 435. „.не то, что Афина... немного крови.., — «Илиада»,
IV, 129 сл. Бусирис — легендарный египетский царь, сын . По¬
сейдона. По преданию, он приносил в жертву всех чужестран¬
цев, попадавших в его владения, пока не был убит Гераклом.
халибонское вино и.., гирканские рыбы... — Халибон город
в Сирии. Гирканские рыбы — рыбы из Каспийского моря,
Стр, 430, «Где у него...» — «Илиада», X, 407. В этом эпизоде
Одиссей выпытывает у плененного нм троянца Долона располо¬
жение троянского войска. Филарх — историк III в. до н. э.
Стр. 437. «Зевсу, метателю грома... Эцносигею». — «Илиада»,
II, 478—479. Энносигей («Колебатель земли») — эпитет По¬
сейдона. Милътиад — афинский стратег, победитель персон
при Марафоне в 490 г.
Стр. 438. ...прорыв... под приморской Метоной... — Когда Мс-
тона, крепость на ю.-з. побережья Пелопоннеса, была осажде¬
на афинянами, Брасид с сотней воинов сумел в нее прорвать¬
ся, положив тем самым начало своей военной славе (см. Фу¬
кидид. «История», II, 25). Оксидраки — племя, родственное
маллам: обитали на с.-з. Индии.
Конец «Речи второй» утрачен.
О ПОДАВЛЕНИИ ГНЕВА
Стр. 441. Сулла — Секстий Сулла, один из римских друзей
Плутарха. Фундан— возможно, Гай Минуций Фундан, допол¬
нительный консул 107 г. н. э.
Стр. 442. «01 Несравненно теперь...» — «Илиада», XXII, 373.
Мусоний Руф — философ-стоик середины I в. н. э·? учитель
Эпиктета.
679

Стр. 444.	...по слову Гомера... — «Илиада», XXIII, 598.
«Электра, в долгом...» и «Ты поздно спохватилась...»— Еври¬
пид, «Орест», 72 и 99. «Взъярившись, рушит...» Из неиз¬
вестной трагедии Эсхила. Иероним с о. Родос — философ-
перипатетик III в. до н. э· «Рек,— и Пелида...» — «Илиада»,
XVIII, 22.
Стр. 445. .'..«до бури к спасительной...» -—Из неизвестного
сочинения. «Кто и откуда ты...» — Стихи 5—6 из 42 эпиграммы
александрийского поэта Каллимаха (ок. 300—240). Фамир —
легендарный фракийский кифаред. По преданию, он состя¬
зался с Музами в искусстве игры на кифаре* но проиграл и был
ослеплен. ...«лиры звонкопоющей...» — Из неизвестной трагедии
Софокла. ь..Пандар клятвенно призывает на себя бедствие...—
«Илиада», V, 216. Пандар — знаменитый троянский стрелок из
лука, убитый Диомедом. ...Ксеркс подверг море клеймению и
бичеванию... — После того как буря снесла два моста через
Геллеспонт, по которым его армия должна была переправлять¬
ся в Европу (см.: Геродот, «История», VII, 35—36).
Стр. 446. Гиппократ с о. Кос (ок. 460—370) — знаменитый
врач и ученый. Гай Гракх^— брат Тиберия Гракха, народный
трибун 121 г. ...«воском связанный...» — Эсхил, «Прометей»,
574—575. «Тебе свистать на дудке...» — Из неизвестной траге¬
дии.
Стр. 447. «Золотом мягким...» — Стихи неизвестного автора,
возможно, Симонида Кеосского. ../<расстроив резко струн...» -т-
Из неизвестной трагедии. ...по выражению Платона... — «Зако¬
ны», XI/ 935 а.
Стр. 448. ...которую кто-то уподобил... Платон, «Государст¬
во», III, 411b. «Задел ты мужа...» — Из неизвестной трагедии.
«Наступи ему на выю...» Из неизвестного стихотворения.
Стр. 449. «Лучше страну поискать...»—Парафраза из «Одис¬
сеи», XI, 122; XXIII, 269. Превосходно обошелся Писистрат и
Порсена с Муцием. — Писистрат (ок. 600—528) — афинский ти¬
ран с 561 г. Как рассказывает Плутарх («Изречения царей и
полководцев», 30, 189 с), молодой Фрасибул, будущий тиран
милетский, был влюблен в дочь Писистрата й поцеловал ее,
что весьма разгневало мать девушки. Однако Писистрат сказал:
«Если наказывать тех, кто нас любит, то что же делать с теми,
кто нас не любит?» — и выдал дочь за Фрасибула. Муций Сце-
вола («Левша»)—легендарный римский герой. Задумав убить
680

враждевЬши *Еиму этрусского цяр/г Норсену (конец ,V>jb. до
н.: Э·)» он проник в его лагерь, но был схвачен. Во время. до¬
проса Муций положил правую руку на горящие угли жертвен¬
ника. Пораженный Норсена возвратил ему меч и стал скло¬
няться к миру с Римом. Филемон (ок. 361—26&) — выдающийся
афинский комедиограф, старший современник и соперник
Менандра. Паретоний — город и гавань на территории совр.
Ливии.
Стр. 450. Ласковый — в оригинале «Мейлихий» (Meilichios).
«Без похвальбы...» — Из несохранившейся трагедии Софокла.
...так были убиты Кир и фиванец Пелопид. Кир Младший по¬
гиб в битве при Кунаксе, когда под влиянием гнева бросился на
своего брата Артаксеркса, заметив его среди сражавшихся (см.:
Ксенофонт, «Анабасис», 1, 8, 26—27). Пелопид погиб при Кино^
скефалах в Фессалии в битве с Александром Ферским (летом
364 г.). Не совладав с собой, Пелопид в порыве ярости бросился
вперед у желая* вызвать тирана на поединок, но был сражен (см.:
Плутарх, «Пелопид», гл. XXXII). Агафокл (ок. 362—289) —грече¬
ский полководец, с 316 г. — тиран Сиракуз, был сыном горшеч¬
ника.
Стр. 452. ...«где страх, там и совесть»... — Строка из аноним-
ной пормы «Киприи», написанной в подражание Гомеру и
сохранившейся лишь в виде фрагментов.
Стр.. 453. «Да, государь, кого...» — Софокл, - «Антигона»,
563—564. Ата — богиня безумия и несчастья. «Сам то загладить
готов...» — «Илиада», XIX, 138.
Стр. 454. «Кому не угодишь...» — Из неизвестной комедии.
CTpi 455. «.„ужин безрадостней всех...» —«Одиссея», XX,
392. Ксантиппа-^ жена Сократа. Сенека Луций Анней (4 г. до
н. э·’—65 г. и. э·) —знаменитый философ-стоик и писатель, был
воспитателем императора Нерона (54—-68),
Стр. 456. «Прочь, проклятое...»—«Илиада», XXIV, 239—240.
Евклид из Мегар (ок. 450—380) — ученик Сократа, основатель
т. и. мегарской школы в философии. Полемон — последователь
Платона, с 314 г. возглавлял Платоновскую Академию. Эсхин.—г
ученик и почитатель Сократа, друг Аристиппа Киренского, ав¬
тор несохранившихся сократических диалогов.
Стр. 457. Ведь вепря... — Из неизвестной трагедии. Если Зе¬
нон...—Имеется в виду Зенон Китионский. Одна лишь пес>
ня...— Из неизвестной трагедии.
684

Стр. 458. ...давая похвальный отзыв о математике Гедико-
Н€.,. — «Письма», XIII, 360 cd. Геликон Кизикский;—математик
и ..астроном, ученик Евдокса. Книдского и Платона. Высказыва¬
ется Платон и так...— «Законы», VIII, 835 с. Вглядевшись в
смертных...— Из утраченной, трагедии Софокла. Лекарством горь¬
ким...—утраченной трагедии Софокла.
Стр. 459. Лишь важным уделяет... — Из утрачепной трагедии
Еврипида.
О БОЛТЛИВОСТИ
Стр. 460. Дырявый я... — Из несохранившейся трагедии Ев¬
рипида.
Стр. 461. Струну в душе... — Из неизвестной трагедии.
Молчи, сынок!., -гтт Из несохранившейся трагедии Софокла. ... го¬
воря т, что: пришел Гермес... — Здесь, вероятно, находит отраже¬
ние почитание Гермеса как посредника между миром живых
и мертвых, «проводника душ», покровителя всего неведомого
и таинственного. ...когда борей... — Из неизвестного стихотво¬
рения.
Стр, 462. ...назвал Еврцпид. — «Вакханки», 386. «Сила ви¬
на...» и «слово такое..р —· «Одиссея», XIV, 403—465;
Стр. 463. Лишь речи, злы.» — Из несохранившейся трагедии
Софокла. Лцсий (ок. 445—380) — знаменитый афинский ора¬
тор. 0 г самой... Музы...·—Из неизвестного лирического стихо¬
творения.
Стр. 464. Весьма неразумно... — «Одиссея», XII, 452—453.
У Суллы, осадившего Афины... Сулла осадил Афины в 87 г.
...иная забота теснила... — «Одиссея», XI, 54. Гептахалк — про¬
ход в городской стене Афин, неподалеку от Пирейских ворот.
...ввел войско в город. — В 86 г.
Стр. 465. Керамик — район Афин, известный своими гон¬
чарными мастерскими. ...как выразился Платон... — «Законы»,
XI, 935 а. Глуп, кто, надежную брасив.*—Из несохранившегося
произведения Гесиода. Философ.,Зенон... в лицо тирану. Зе¬
нон из Злей в Ю. Италии (ок. 490—430), ученик Парменида,
философ элейской школы, погиб,, вероятно, в результате рас¬
крытия заговора против местного тирана Heapjta, ...цолуиилп
Львица: она была подругой Гармодия и Аристогитона... —
Ш

В 514 г. брйгЬя ГармоДий ii АристогнТон убили афинского ти¬
рана Гиппарха, сына Нисистрата. Но сообщению Иавсання
(«Описание Эллады», I, 23, 1—£), Леанйю (Львицу) допрашивал
сам Гиппин — оставшийсяб живых брат Гиппарха.
Стр. 466. Все сохраню...— <<Одиссея», XIX, 494. ...глубоко
проникнутый... — «Одиссея», XIX,: 210—212. Милое сердце:.: —
«Одиссея», XX, 23. ..лолчать в нужде... — Из утраченной тра¬
гедии Еврипида.
Стр. 467. Услышав о наступлении Кратера, Евмен... узнали
мертвого. — Евмен (ум. 316)—один из приближенных Алек¬
сандра. В 322 г. Пердикка назначил его наместником Капнадо-
кии и Армении. Против Евмена выступил Кратер, полководец
Антипатра, врага Иердикки. В 321 г. между ними произошло
сражение, в котором Кратер был убит. В биографии Евмена
(гл. VI—VII) Плутарх также говорит, что успех Евмену обес¬
печила его сдержанность: он не сообщил своим полководцам
и солДата!м, что они будут Сражаться со своими братьями —
македонянами. «Слово крылато». —-У Гомера встречается по¬
всеместно. ...кружа на легких на крылах... — Из неизвестного
сочинения. Идейский лес... — Еврипид, «Ино», 411—413.
Стр. 468. ...что двое внуков, сыновья дочери, погибли, а.„
ПосТум... — Речь идет о сыновьях дочери Августа Юлии и Мар¬
ка Внпсания Агриппы —Гае Цезаре (ум. 4 г. н. р.), Луции Цеза¬
ре (ум. 2 г. н. р.) н Агрипйе Постуме (ум. 14 г. н. р.). ...преемни¬
ком своим сделать пасынка... — Имеется в виду будущий импе¬
ратор Тиберий (14—37), сын жены Августа * Ливии от первого
мужа — Тиберия Клавдия Нерона.
Стр. 469. Филиппид — известныйv афинский комедиограф
IV—III вв. до н. р. Селевк Каллиник, потерявгйий в сражении
с галатйми все войско... — Селевк II Каллйник (246—225) был
разбит галатам'й в 239 г. под Анкирой вЬ Фригйи. Быстро еще
с говорящего... — «Илиада», X, 457.
Стр. 470. ...Славы 6 не отнял иной... — «Илиада», XXII, 207.
Стр. 471. Слух или душу... — Софокл,' «Антигона», 324—
326. Ивик из Регия в Ю. Италии (2-я По Д. VI в. до н. э·) -- из¬
вестный лирический порт. Нижеследующая легенда сложилась
уже в эллинистическую рпоху. Эриния — богиня мести, караю¬
щая человека за несоблюдение священных обязанностей. Ка¬
ра (в оригинале Ирна) — олицетворение возмездия. ...Евтикрат,
по выражению Демосфена, македонским лесом крыл дом... —
е&з

Т. е. разбогател на предательстве. Демосфен (ХГЧ, 265) назы¬
вает^ вМесто Евтикрата Ласфена. Евтйкрат и Ласфен предали
Филиппу Олйнф.
Стр. 472. ...Евфорбу и Филагру... царь пожаловал землю. —
Имеется в виду захват персами о. Эвбеи в 490 г. О предательстве
Евфорба и Филагра сообщает Геродот («История», VI, 101).*
Нет, ты не щедр... — Из утраченной комедии Эпихарма. Пла¬
тон хвалит тех... — «Протагор», 342 е.
Стр. 473. ...«Дионисий в Коринфе»:.. — Дионисий Младший в
344 г. был изгнан из Сиракуз и привезен в Коринф. ...на храме
Аполлона Пифийского амфиктионы...— Амфиктионы— члены
Амфиктионий (союзов по охране и поддержанию религиозного
культа, названных по имени легендарного афинского даря Ам-
фйктиона, посвятившего город Афине). Здесь имеется в виду
самая известная Дельфийская Амфиктиония, члены которой
собирались в храме Аполлона. Локсийi—эпитет Аполлона, про¬
исходящий, вероятно, от «локсос» — «кривой» и означающий
«кривые», т. е. двусмысленные и лаконичные оракулы. Скилур
правил предположительно в II—I вв. до н. э*
Стр. 474. ...копая землю... — Из неизвестной комедии. У бе¬
га и совета...— Из несохранившейся трагедии Софокла. Хармид
и Теэтет — собеседники Сократа, именами которых названы диа¬
логи Платона.
Стр. 475. Даже немому внимает... — Строка из ответа Пифии
на вопрос Креза (см.: Геродот, «История», I, 47). Антимах из
Колофона (1-я пол. IV в. до н. э·) —известный поэт и коммента¬
тор Гомера, друг Платона. Стиль Айтимаха уже в древности
считался образцом велеречивости. ...где был гостем Тиссафер-
на... а теперь... афинянам; Алкивиад переубедил Тиссафёрна... —‘
Вскоре после своего бегства в Спарту Алкивиад порвал со спар¬
танцами и перебежал к сатрапу Тйссаферну {в 411 г.). Ему
он советовал не губить ни Спарту, ни Афины, но изнурить оба:
государства, а сам домогался возвращения на родину. Затем
Алкивиаду было вновь доверено руководство афинским флотом;
а после ряда побед было разрешено вернуться (408 г.).
Стр. 476. ...всю восьмую книгу Фукидида... — VIII книга
«Истории» Фукидида заканчивается событиями 411 г. В 407 г.
после поражения при Нотии Алкивиад добровольно удалился в
изгнание. «О, Сладчайшее ложе» и «Богом считала тебя...»—^
Из неизвестной комедии.
684

Стр. 477. «Почти весь день...» — Из утраченной трагедии Ев¬
рипида. Достоин восхищения Kup..s—См. Ксенофонт, «Воспи¬
тание Кира», I, 4, 4. Речь идет о Кире Старшем. Эфор из Ким
в Малой Азии — известный историк 2-й пол. IV в. до н.
Антипатр Тарсийский (2-я пол. II в. до н. э·) — глава стоиче¬
ской школы, защищавший ее от нападок Карнеада.
О ЛЮБОПЫТСТВЕ
Стр. 479. Херон — по преданию, сын Аполлона, легендар¬
ный основатель Херонеи. Парнас — гора близ Дельф на грани¬
це Фокиды и Локриды, посвященная Аполлону и Музам.
Стр. 480. «Что же чужие пороки...»— Из неизвестной коме¬
дии. Ализон — поэтический образ бескрайнего потока вод. Как
говорит Ксенофонт... — «Домострой», VII, 19. Ламия — сказоч¬
ное чудовище наподобие вампира. Ведь и Одиссей не преж-
де... — «Одиссея», XI, 74 сл. Тиро — дочь фессалийского царя
Салмонея, мать Нелея, отца Нестора, и Эсона, отца Ясона.
Хлорида — жена Нелея, мать Нестора. Эпикаста (Иокаста) —
мать Эдипа. Покончила с собою, узнав, что сожительствует с
собственным сыном. «Петлю на балке высокой...» — «Одиссея»,
XI, 278.
Стр. 481. Исхомах — главное действующее лицо «Домо¬
строя» Ксенофонта, рачительный хозяин, добропорядочный афин¬
ский гражданин. «Здесь, похоже...» — Стихи неизвестного поэ¬
та. Аристон Хиосский — философ-стоик 1-й пол. III в. до н. э»>
ученик Зенона Китионского. ...«мимо девушки...» — Гесиод,
«Труды и дни», 519.
Стр. 482. Клеон (ум. 422) —афинский политический деятель,
вождь радикальных демократов, богатый кожевник, подвергав¬
шийся насмешкам Аристофана. «В Грабильном руки...» —^ Ари¬
стофан, «Всадники», 79. «Сперва из мрака...»— Из утраченной
трагедии Софокла.
Стр. 483. «Убийства, смерти...» — Эсхил, «Умоляющие», 937.
«...ловит слова...»— Из неизвестного произведения, «Увы, о бе¬
дах...» — Из неизвестной трагедии.
Стр. 484. «Всегда из песен...» — Из неизвестной трагедии.
Герофил из Халкедона (конец IV — 1-я пол. III в. до н. э·) — из¬
вестнейший врач античности после Гиппократа и Галена. Эра-
685

систрат из ?1улиды (l-я пол. III в. до н., р.)—известный антич¬
ный врач.
Стр. 486. Беллерофонт^.сын коринфского царя Главка, внук
Сизифа. Убив своего брата, он бежал в Аргос к царю 11рогу.>
Недозревая Беллерофонта в любовной связи со своей женой,
Прет отослал его к царю Ликии Иобату с письмом, советую*
щим погубить героя. «Погибни, неудач людских.*,» — Из неиз¬
вестной трагедии.
Стр. 487. «Пород смешенъе, двух...» ^-Из утраченной тра¬
гедии Еврипцда. «Носом ища...»— Из неизвестного произве¬
дения.
Стр. 488. «Внутри увидишь...» — Из утраченной трагедии
Еврипида. Диоген, увидев, как... олимпионик Диоксипп... — Речь
идет о Диогене Синопском и афинянине Диокоиппе, победителе
на Олимпийских играх времен Александра Македонского. «Ilo
вот...» — «Электра», 724—725.
Стр. 489. Мусейон — храм Муз, т. е. место для занятий
искусствами и науками. Арасп — мидянин, друг Кира Стар¬
шего.
Стр. 490. «Увы, весь ужас...» и «А мне услышать...» — .Со¬
фокл, «Эдип-царь», 1169—1170. Властительное зла забвенье...—
Еврипид, «Орест», 213. ...меня слушал известный Рустик... — По
всей видимости, Юний Арулен Рустик, философ-стоик, допол¬
нительный консул 92 г. Будучи в 66 г. народным трибуном,
он выступал в поддержку вождя стоической оппозиции Тразеи
йета. При Домициане он написал сочинение с похвалой Пету,
за что и был казнен в 93 г.
О СРЕБРОЛЮБИИ
Стр. 493. «Дай плащик Гиппонакту.:.»—Из стихотворения
Гпппонакта Клазоменского (2-я пол. VI в. до н. выдающего-*
ся ямбографа. «Твое лекарство.»» —* Из неизвестной' комедии.
«...колесницею праздной г>ремящих...»—«Илиада», XV, 4ГтЗ.
Стр. 494. «Им для снисканья богатств...» — Из «Элегий» Со*·
лона.
Стр. 495. Трасонид—персонаж утраченной комедии Менанд¬
ра. «Феб Аполлон...»— Щ утраченной комедии Менандра. Стрс*
Tomm — афинский кифаред конца IV В; до н. р.
6W

Стр. 497. «Распущены бывают...» утраченпЬй трагедии
Еврипида, «...гимнасий, где возрос он, и Диркейский клЮч».~
Еврипид, «Финикиянки», 368. Диркейский ключ — источник
близ Фив.
Стр. 498. «...жжет без огня...» — ГеснЬд, «Труды и дни», 705.'
Как Агафон отослал флейтистку... — Агафон (ок. 448—400) —
афннский трагический поэт. Рассказ о пире в доме Агафона
(по случаю его победы на поэтическом состязании в 416 г.)
является композиционной основой платоновского диалога
«Пир». Флейтистку в диалоге (176 ё) ОТёыЛает другой' собесед¬
ник, Эриксимах. «На зиму ныне подвесь...»—Из неизвестного
произведения. ...благоразумному изгнанию... — в оригинале
ксенеласия (букв, «изгнание чужеземцев»).
Стр. 499. Телемах —1 сын Одиссея. Зевс лишь один... —
«Одиссея», IV, 74—75.
Стр. 500. «...вынес награды подвижникам...» — «Илиада»,
XXIII, 259.
О ДЕМОНЕ СОКРАТА
Стр. 502. ...расскажи нам о последних событиях... — Сюжет¬
ной основой диалога является рассказ о свержении олигархии в
Фивах. В 382 г. спартанцы, приглашенные сторонниками оли¬
гархии Архием, Леонтидом и Филиппом, захватили фиванский
кремль Кадмею. Сторонники демократии— Пелопид, Мелон,
Ференик, Андроклид и др. — бежали в Афины. Вскоре, связав¬
шись со своими сторонниками в Фивах — Хароном, Филлидом
и др., они стали готовить переворот. В начале зимы 379 г. при¬
готовления были закончены; назначив день, Пелопид и его
спутники проникли в город и убили олигархов. Несколько
руозже; к ним присоединился Эпаминонд со своим отрядом.
Вскоре была освобождена и Кадмея. Обстоятельства переворо¬
та Плутарх описывает в данном диалоге в основном так же,
как в биографии Пелопида (гл. VII—XII). «...положив это пре¬
выше недосуга...»— I Истмнйская ода, 2. Лисид — пифагореец,
учитель Эпаминонда. ...сыновья доблестных отцов, дружески
к вам расположенных... племянник Фрасибула... сын Конона...
сыновья Архина...—:Имеются в виду афинские политические
деятели, настроенные демократически или аитнспартански. Фра-
SS7

сибул~в*ждь демократов, способствовал низвержению Три¬
дцати Тиранов в 403 г. Конон, командуя персидским флотом,
нанес спартанцам ^поражение в 393 г. Архин — известный
оратор, сторонник Фрасибула, склонный к умеренной поли¬
тике.
Стр. 503. Исмений — вождь антиспартанской партии в Фи¬
вах. Симмий — вероятно, Симмий Фиванский, ученик Сократа,
действующее лицо ряда диалогов Платона.
Стр. 504. ...нож и огонь... — Далее в рукописи пропуски, со¬
держание которых восстанавливается примерно таким образом:
«Подобным врачом и является Эпаминонд. Он противник безза¬
кония и кровопролития и готов на все ради безопасности от¬
чизны». Амфион — легендарный фиванский царь, сын Зевса ;и
нимфы Антиопы. Он обладал волшебным искусством игры на
лире, подарке Аполлона (или Гермеса). Задумав укрепить го¬
род, Амфион своей игрой заставлял камни сами собой уклады¬
ваться в стены.
Стр. 505. Алкмена — супруга фиванского героя Амфитриона,
мать Геракла. В Фивах (как и во многих других городах) су¬
ществовал культ Алкмены и ее мнимое погребение. Алей —
герой восточно-аркадского пантеона, основатель города Те-
геи, прародитель рода Алеадов. Жители города Галиарта (в
центр. Беотии), возможно, почитали его как второго мужа Алк¬
мены. Вполне вероятно также, что под именем Алея в Галиарте
мог почитаться Радамант (сын Зевса, судья в царстве мертвых)
(см. «Лисандр», гл. XXVIII).
Стр. 506. Дирка — супруга легендарного фиванского царя
Лика, задумавшая погубить Антиопу, мать Зета и Амфйона.
Раскрыв этот замысел, братья казнили Дирку, привязав ее к
рогам быка. Гиппарх — начальник конницы.
Стр. 507. Пепарет — остров в Эгейском море неподалеку от
Эвбеи. Евдокс Книдский (ок. 408—355) — известный математик
и астроном. Ивестно о его научных контактах с Пла¬
тоном.
Стр. 509. Мелет — один из обвинителей Сократа. Манти-
ка — искусство прорицания, «...соприсущной во всяком тру¬
де...»— «Илиада», X, 279; «Одиссея», XIII, 301. «...всюду пред-
текший ему...» — «Илиада», XIX, 95. Кебёт Фиванский — уче¬
ник Сократа, автор несохранившихся сократических диало¬
гов.
688

Стр. 540. ...в битве при Делии... — Делий — святилище Апол¬
лона на побережье Беотии, против Эвбеи. В 424 г. афиня¬
не захватили Делий, но затем были разбиты фиванцами.
В этой битве участвовали Сократ и Алкивиад, проявившие
большое мужество при отступлении (см.: Платон, «Пир»,
219 d сл.).
Стр. 511· Лахет — афинский стратег, погибший в 418 г. в
битве при Мантинее. «Железом, а не шуткой...» — Из утрачеп-
ной драмы Еврипида.
Стр. 513. ...в Метапонте килоновцы... — Метапонт — город на
юге Италии. На рубеже V—IV вв. до н. э* пифагорейские об¬
щества в Италии были разгромлены (в городах Метапонте,
Фуриях. Регии, Кротоне и др.) сторонниками Килона из Кро¬
тона. Филолай из Кротона (или Тарента) — философ-пифаго¬
реец, современник Сократа;- известен как систематизатор пи¬
фагорейского учения, «...наставницей строгой». — «Одиссея»,
IX, 27.
Стр. 524. ...в пещеру Трофония... — Трофоний считался сы¬
ном Зевса или Аполлона. Оракул его существовал неподалеку
от беотийского города Лебадеи.
Стр. 525. Ананка *** богиня неотвратимой судьбы, Необходи¬
мость.
Стр. 528. «Сын Приамов...» ^-«Илиада», VII, 44—45. «Слы¬
шал я голос.j> — «Илиада», VII, 53. «..как говорит Гесиод.—
«Груды и дни», 122 сл.
Стр. 530. Гиматий — верхняя одежда, плащ.
Стр. 533. Архонт — высшее должностное лицо. Должность
Кабириха, видимо, соответствовала афинскому архонту — баси-
яею, в обязанность которого входило совершение публичных
жертвоприношений.
Стр. 535. Гераклеи — празднества в честь Геракла.
СЛОВО УТЕШЕНИЯ К ЖЕНЕ
Стр. 537. Танагра — город в Беотии.
Стр. 538. «...ненавистен мне...» — Из утраченной трагедии
Еврипида. ...в бдениях вакхических... ^ Еврипид, «Вакхан¬
ки», 317.
689

Стр. 540. ,\.«ллых желтки Ев р йп ид, «Андромахам, 930.
Сгр. 542. ...если же долго... согласно поэту... — Дополнение
современных- издателей взамен лакуны. «После рожденья...»—
Феогнид, «Элеглл», 427.
ОБ ЭРОТЕ
Стр. 544. списывающие у Платона ею Илисс... — Имеется
в виду начальный эпизод «Федра» (229 а —230 с). Илисс —
река в Аттике.
Стр. 545. Помолимся... матери Муз... — Т. е. Мнемосиие
(Памяти), дочери Урана и Геи. Титора—городок неподалеку
от горы Парнас (на границе Фокиды и Локриды, близ сев.
поберезкья Коринфского залива), посвященной Аполлону и
Музам.
Стр. 546. ...«и отчизну и разум забыл?» — Из неизвестной
трагедии. Ведь если Лаия его... &рот увел... — Но преданию,
фиваискми парь Лаий воспылал страстью к прекрасному юноше
Хрнсипну, сыну аргосского царя Пелопа, и похитил его. ...«тре¬
пеща быстрыми крылами»... — Из стихов Архилоха.
Стр. 547. «Готов легко терпеть я...»-—Из неизвестной тра¬
гедии, ...низводящий гинекеи до Киносарга, т~ Гинекей — жен¬
ская половина дома. Киносарг — местность близ Афин, где на¬
ходился гимнасий, предназначенный для незаконнорожденных
детей афинских граждан.
Стр. 548. ...Гомер называет... — См. <<Илнада», XX, 252; XXIV,
315. ...«пока он...»— Из «Элегий» Солона. ...через благосклон¬
ность... «без Харю»... —В оригинале игра слов: греческое «бла¬
госклонность» (в смысле любовного расположения или влече¬
ния) созвучно слову «Харита».
Стр. 549. «Ты силою...» — Из неизвестной трагедии. ...как
выражается Платон... — «Федр», 250 е. ...по выражению Плато¬
на... «Законы», VIII, 839 Ъ.
Стр. 550. ...«сладка добыча...» — Из неизвестной трагедии.
«Тд слово...» — Из неизвестной трагедии.
Стр. 551. ...золотыми оковами, как в Эфиопии... — Согласно
Геродоту («История», ΙΠ, 23), в Эфиопии золоти ценилось ни¬
же меди, и из него делали тюремные ценя. «Тридцать годов...» —
«Труды и дни», 696—698.
Ш

Стр. 552, Аброт&ноп — мать Фемистокла, ---происходившая
из Малой Азии или из Фракии (см. «Фсмнстокл», гл. I). Вак-
хида — милетская гетера (время жизни неизвестно)* v./w осы¬
пав... орехами? — По обычаю, вновь купленных рабов осыпали
орехами. Аристоника — лицо неизвестное. Агафоклея — любов¬
ница египетского царя Птолемея IV Филопатора (222—205).
Пользуясь слабохарактерностью царя, она вместе со своей мате¬
рью Эяантой решала важные государственные дела. Нин — леген¬
дарный ассирийский царь. Баснословная история о том, кате Се¬
мирамида обманным путем захватила власть, встречается у ряда
античных писателей (напр., у Элиана, «Пестрые рассказы»,
VII, I). Белестиха — возлюбленная египетского царя Птолемея
Ы Филадельфа (282—246). А та, которая... наравне с царями и
цсгрицачи...— Имеется в виду знаменитая гетера Фрина, воз¬
любленная выдающегося скульптора Праксителя (середина
IV в. до и. Э·)· О позолоченной статуе Фрины в Дельфах рабо¬
ты Праксителя сообщает Павсаний («Описание Эллады», X,
1-4, 7; ср. I, 20, 1—2).
Стр. 553. Антигон в послании к начальнику гарнизона у Му-
пихии... — Речь идет о македонском царе Антигоне Гонате, ко¬
торый запял своим гарнизоном Мунихию.
Стр. 554. Гимнасиарх — должностное лицо, надзиравшее за
обучепием в гимнаспи. ...Геракл оставил... Мегару Полаю...—
По одной из версий мифа, Геракл отдал Мегару в жены своему
возлюбленному и другу Иолаю.
Стр. 555. «В богатстве...» — Из несохранившейся трагедии
Еврипида. Видано ли нечто подобное на Лемносе? — По преда¬
нию, женщины одпажды истребили всех мужчин на о. Лемнос
(сев. часть Эгейского моря).
Стр. 556. ...«хотя бы все...» — Еврипид, «Вакханки», 2Q3.
«Зевс, кто ты...» — Из утраченной трагедии Еврипида.
Стр. 557. Аттис — по преданию, юный фригийский бог,
возлюбленный богини Кнбелы, оскопивший себя в припадке
безумия. Адонис — сиро-финикийский бог, принятый в гре¬
ческий пантеон. По преданию, прекрасный юноша Адонис,
возлюбленный Афродиты, был убит на охоте кабаном. Супру¬
га Аида Персефона по цросьбе Афродиты разрешила Адони¬
су часть времени в году проводить на земле. «Величье Афро*
дмты...» — Из утраченной трагедии Еврипида. «Она всему на
69.fi

свете.,.» — Еврипид, «Ипполит», 449—450. ,.„«далеким от люб¬
ви...» — Эсхил, «Хоэфоры», 295. Гесиод же... называет... — «Теого¬
ния», 120.
Стр. 558. «Эрот бездельник...» — Из утраченной трагедии
Еврипида. «Киприда, дети... Аисса». — Из утраченной трагедии
Софокла. Лисса — олицетворение безумной ярости, бешенства.
«Слепой Арес...» — Из утраченной трагедии Софокла. Гомер на¬
зывает его перебежчиком и запятнанным кровью. — «Илиада»,
V, 31, 831 и др. Хрисипп, рассуждая об его имени... называет...
«убийцей»... — Хрисипп из Сол в Киликии (276—204)—один из
основоположников стоицизма. Греческое слово «убийца» со¬
звучно с именем «Арес».
Стр. 559. Стратий («Воинственный») — эпитет Зевса. Арис-
тей — по преданию, сын Аполлона и нимфы Кирены, покрови¬
тель охоты и пчеловодства. ...«кто для зверей...» — Из неизвест¬
ного стихотворения. «Феб дальновержегι,...» — Из неизвестной
трагедии Эсхила.
Стр. 560. Илифия— богиня — покровительница родов и ро¬
жениц, дочь Зевса и Геры. Лохия — олицетворение рождения.
«Илифия» и «Лохия» могли быть эпитетами других богинь,
например, Артемиды. «Не врачевание...» — Из неизвестной тра¬
гедии. ...«сладостный труд» и «благотомительное утомление»...—
Еврипид, «Вакханки», 66. ...«мимо богов...» — «Одиссея», II, 372.
Меланиппид— имя двух поэтов начала и конца V в. до н. э·
Какой из них имеется в виду, неизвестно.
Стр. 561. ...к некоторым мыслям Платона. — «Федр», 244 а
сл. Вступите в хоровод... — Из утраченной трагедии Софокла.
...чуждое хорам... — Эсхил, «Умоляющие», 681 сл. «Кто из бо¬
гов...»— Из неизвестной трагедии. «Покорился Атрид...» — «Или¬
ада», VII, 121.
Стр. 562. «Великую силу победы...»—Софокл, «Трахинян-
ки», 497.
Стр. 563. Лайда и Гнатепион — вероятно, коринфские гете¬
ры конца V в. до н. э* Возжегши в доме... — Из неизвестной тра¬
гедии. Гигес (ок. 685—652)—первый лидийский царь из дина¬
стии Мермнадов, сменившей династию Гераклидов после убий¬
ства Кандавла. ...Антилеон... и Меланипп... не выступали против
тиранов, когда те... — Об Антилеоне из Метапонта известно лишь
то, что он погиб, убив тирана метапонтского, а по другим све¬
дениям— тирана южноиталийской Гераклеи. Время его жизни
692

неизвестно. Меланипп, как сообщает Э^иан (<<Пёстрые расска-
ЗьЬ>, И, 4), был возлюбленным некоего Харитона. Когда тиран
сицилийского города Акраганта Фаларис (VI в. до н. э·) тяж¬
ко обидел Меланиппа, Харитон взялся отомстить за него и
пробрался к тирану, но был схвачен. Узнав Об этом, Мела¬
нипп добровольно явился во дворец и все открыл Фаларису.
Восхищенный благородством друзей, тот якобы помиловал
обоих.
Стр. 564. „.«ночуя на нежных щеках...» — Софокл, «Анти¬
гона», 783. «Огонь, и хлябь морскую...» — Йз неизвестной траге¬
дии. «О, защити меня...» —Из утраченной трагедии Софокла.
...война с эретрийцами. — Т. е. война за Лелант.
Стр. 565. Дионисий Коринфский (жил, вероятно, во 2-й пол.
III в. до н. э·) — порт и ученый-грамматик. ...Паммен... изменил
строй... — Паммен — фиванский полководец, выдвинувшийся по¬
сле смерти Эпаминонда. В биографии Пелопида (гл. XVIII)
Плутарх сообщает, что Паммен рекомендовал ставить влюблен¬
ных рядом в боевом строю. ...«щит со щитом...» — «Илиада»,
XIII, 131; XVI, 215.
Стр. 566. Мелеагр — по преданию, сын калидонского (Кали¬
дон^— город в Этолии) царя Ойнея, убивший страшного вепря,
насланного Артемидой. Аристомен прославился во время борьбы
мессенян против спартанского владычества (середина VII в. до
н. э·)· •^Геракл... будучи искусным врачевателем... спас... жену
Адмета Алкестиду... — Этот мифологический сюжет, своеобраз¬
но перетолкованный здесь Плутархом, лег в основу трагедии
Еврипида «Алкестида»: Мойры, по просьбе Аполлона, согласи¬
лись продлить жизнь царю города Фер Адмету, если кто-нибудь
добровольно согласится умереть вместо него; свою жизнь пред¬
ложила юная жена Адмета Алкестида, которую и спас Геракл.
...«рйбскую службу...» — Из неизвестного произведения. Проте-
силай — по преданию, греческий воин, первым вступивший на
земл<о Трои и, согласно предсказанию оракула, первым встре¬
тивший смерть. По просьбе его жены Лаодамии Протесилаю
было разрешено вновь показаться на земле, после чего он с
женой последовал в царство смерти....«ни милости...» — Из
утраченной трагедии Софокла.
Стр. 567. «Поэтом делает...» — Из утраченной трагедии Ев¬
рипида. Анит... однажды давал... обед... — Эта история рассказа¬
на Плутархом в биографии Алкивиада {гл. IV). Анит, богатый
693

кожевенник и неудачливый стратег, был в 399 г. главным об¬
винителем Сократа.
Стр. 568. «Здесь явно присутствие,..» ^ «Одиссея», XIX, 40.
...«копью перуна.*.»—Из I Пифийской оды (5) Пиндара. «Попик,
как кочет.,.»—► Из несохранившейся трагедии Фриниха (2-я »ол^
VI — нач. V в. до н. э·)» предшественника Эсхила.
и ,Стр. 569. ...«подвернулось на усни.» — Ид утраченной тра¬
гедии Эсхила, -„-.«не зная болезней.^.»— Из иесох ранившейся
оды Пиндара.
Стр. 570. ...«узами оков...» — Из утраченной трагедии £прн»
пцда. и.,«ясно сказано...»—-«Одиссея», XII, 453. ...«даже если мы
тебя...» — Платон, «Федр», 253Й.
Стр. 571. «Ко всему...» — Еврипид, «Ипполит», 193 сл. Ра¬
достно ложным она...—Из неизвестного произведения.
Стр. 572. ...не сотрясение... теснящее атомы... — Злссь. как
и ниже, гд. 21, Плутарх излагает мнение атомистов;1 .. «могучий
бш;.. Иридой... Зефиром». — Из стихов Алкея. Ирида—'богиня
радуги, вестница богов. Зефира бог западного ветра."'Обычно
Эрота считали сыном Ареса и Афродиты.
Стр. 573. ...заблуждение Иксиона, пытающеюся в облаке... —
Иксион, по преданию, царь фессалийского племени лаиифов,
которого ЗевС избавил от вины за убийство и безумия. Получив
разрешение присутствовать на трапезе богов, Иксион воспылал
страстью к Гере, но Зевс создал ее образ в виде облакй, которое,
соединившись с Иксионой, породило кентавров. ...«'любезны
должные...» — Еврипид, «Ипполит», 7.
Стр. 574. ЕвИсиптет и Левкоком — влюбленные из критского
города Лебена (см/ Страбои, «География», X, 4, 12). больше
о них ничего не известно. ...и опекунов... — Далее часть дпалог
га утеряна. Содержание ее предположительно сводится, к сле¬
дующему: после окончания рассказа го Горго собеседники воз¬
вращаются в Феспии. По дороге Зевксипп со ссылками на ав¬
торитеты излагает свои возражения против супружеской люб¬
ви, которые опровергаются в сохранившейся концовке диалога
(гл. 21 сл.). «Склоняешься ль...» — Из неизвестного произведе¬
ния. «Где красота...» — Из неизвестной комедии.
Стр. 575. Подарг («Быстроногий»)—имя коней Гектора
(«Илиада», VIII, 185) и Менелая (XXIII, 2§&). «Надежный.при¬
знак...» несохранившейся трагедии Эсхила. А между тем-
694

само слово «уважать»..* — По-гречееки «уважать, любить» -**·
stergein, «вмещать» — slcgein. ...как говорится # Платоновом «Fo»
су&прстве»..* — V, 462 с.
Стр. 576. «Узде, кормилу...»-+^Из утраченной трагедии Со¬
фокла. ...«омываемый волнами...» -*Из утраченной трагедии Ев¬
рипида,
Стр. 577. «Гибрида, не Киприда...» *+ Из пеизвестной траге¬
дий. Гибрида — здесь: персонификация дерзости и нечестия.
«Счастлив такого друга...» — Из утраченной трагедии Софокла.
Стр. 578. ...Архелая убил..: Кратей, а ферейского Александ¬
ра— Пифолай; амбракийский тиран Периандр..: — Македонский
царь Архелай (413—399) был убит Кратеем на охоте, а Алек¬
сандра Ферского брат его жены Фивы Пифолай убил в 359 г.
по наущению последней. Периандр был тираном города Амбра-
кин η Эпире (годы правления неизвестны). «Его увидев—
Из неизвестной комедии.
Стр. 579. «Где однодушно живут...» — «Одиссея», VI, 183.
«Земля дождя алкает...» — Из утраченной трагедии Еврипида.
Сгр. 580. ...пример, относящийся... к правлению императора
Веспасиана.— Веспасиан Флавий правил с 69 по 79 г. В 69—
70 гг. он подавил восстание германского племени батавов
под предводительством Юлия Цивилиса. Приводимая ния^е
история Юлия Сабина сообщается и у Тацита («История»,
IV, 67). Юлий Сабин скрывался более 9 лет с помощью своей
жены (которую Тацит называет Эппониной) и был схвачен
лишь в 79 г.
Стр. 581. ...совсем недавно побывал у нас в Дельфах. — Ука¬
зание на время написания диалога. Плутарх родился в 46 г.,
был принят в коллегию дельфийских жрецов в возрасте около
50 лет; следовательно, диалог написан после 95 г. ...весь его род
был... истреблен. — Старший сын Веспасиана, Тит Флавий, умер
г. 81 г., а младший, Домициан Флавий, погиб в 96 г. в резуль¬
тате заговора.
НАСТАВЛЕНИЯ О ГОСУДАРСТВЕННЫХ ДЕЛАХ
Стр. 583. Менемах, по-Вйдимому, был должностным лицом
в Сардах (см. ниже, гл. 17 и 32). «Речи твоей...» — «Илиада»,
IX, 55—56. ...«быть и витией в речах.;.#^- «Илиада», IX, 443.
695

Стр. 584. «На глади сверкающей моря..,» — Стихи Симонида
Кеосского. Дромоклид,— продажный афинский политикан IV т-г-
III вв. до н. э. Вместе со Стратоклом заискивал перед Деметриям
Полиоркетом.
Стр. 586. Ганнон (2-я пол. III — нач. II в. до н. эО — кар¬
фагенский полководец, политический противник Ганнибала;
выступал против войны с Римом*
Стр, 587. Ливий Друз Марк (убит в 91 г.) — народный три¬
бун 91 г., известен своим планом предоставить италийским
союзникам равные права с римлянами.
Стр. 588. Платон (428—390) — афинский комедиограф.
Демос — персонификация народа. Агиррий — афинский полити¬
ческий деятель 2-й пол. V в. до н. э· Мантий и Кефал — афин¬
ские политические деятели нач. IV в. до н. э- Карбон Гней Па-
иирий — консул 82 г. до н. э- «Ке речь, а нрав...» — Из утрачен¬
ной комедии Менандра.
Стр. 589. ...как говорит Платон... — «Критий», 109 с. «И на
советах...» «Илиада», IX, 441. Каллиопа — муза эпической
поэзии. «Шествует следом...» — Гесиод, «Теогония», 80. Аристо-
фонт — афинский оратор 1-й пол. IV в. до н. э- «Когда 6 безглас¬
но...»— Из утраченной трагедии Еврипида. «Увы, увы!..» — Из
утраченной трагедии Еврипида. Алкамен и Несиот — афипские
скульпторы 1-й пол. V в. до н. э. Пктин — знаменитый афин¬
ский архитектор V в. до н. э*, создатель Парфенона.
Стр. 590. ...«меж наковальней...» — Из утраченной трагедии
Софокла. «Той, что на стогнах...» — «Одиссея», II, 69. ...как го¬
ворит историк Фукидид... — «История», II, 65. Архидам II*—
спартанский царь (469—427).
Стр. 591. Сфецелаид — спартанский эфор-эпоним (т. е. даю¬
щий имя году) 432 г.— выступал с речью за войну С Афииами.
...и Периклова... — Имеется в виду знаменитая речь Перикла
430 г., приводимая в «Истории» Фукидида (II, 60—64). «Кто
празднословит...» — Из неизвестной трагедии.
Стр. 592. Евксифей — афинский оратор эпохи Демосфена.
Ксенэнет — лицо неизвестное. Демократ — афинский оратор
Эпохи Демосфена. Полиевкт — афинский оратор, сторонник
Демосфена.
Стр. 593. Леоцт из Византия — политический противник Фи*
л и пн а Македонского. «Крикун, буян... Киклобора рев». — Аристо*
фан, «Всадники», 137. Слова эти относятся к Клеону. Кнкло-
696

бор — сказочное чудовище. «Начатому делу...»-^ VI Олимпий¬
ская ода, ст. 4. Аристон — имя нескольких философов III В1
до н. э. Здесь может иметься в виду Аристон Хиосский, стоик,
или Аристон Кеосский, перипатетик.
Стр. 594. «Шум от паденья...» — Ид неизвестного произведе¬
ния. Арат из Сикиона в Ахайе (271—213) — политический дея¬
тель и полководец, глава Ахейского союза (объединение госу¬
дарств Пелопоннеса, противостоявшее македонской гегемонии).
В 251 г. он сверг сторонника македонян сикионского тирана
Никокла. ...избрать его консулом... — На 205 г. «Он лишь с
умом...» — «Одиссея», X, 495.
Стр. 595. Симмия — лицо неизвестное; Алкмеон однп из
обвинителей Фемистокла в 471 г. Мепеклид — участник демокра¬
тического переворота в Фивах, впоследствии ставший врагом
Эпаминонда. Клеофонт — афинский политический деятель кон¬
ца V в. до н. э· ...диакриями, педиеями у паралиями... -^Ύ. е.
«горпыми», «равнинными» и «приморскими». Клисфен — афин¬
ский государственный деятель конца VI в. до н. э·» известный
своими реформами.
Стр. 596. Бокх — мавританский царь, тесть Югурты, выдав¬
ший его римлянам в 105 г.
Стр. 597. ...по слову Платона... — «Законы», VI* 762 е. «Вкруг
пего сто голов...» — Аристофан, «Мир», 756. Эти слова отно¬
сятся к Клеону. «Себя предавши...»—Ί/ί$ неизвестной ко¬
медии.
Стр. 598. Править умеют рулем... — Из стихов Каллимаха.
Сейсахфия — букв, «стряхивание бремени»* в данном случае —
освобождение от долгов (см. Плутарх, «Солон», гл. XV). «Захо¬
чешь ниже...» — Из утраченной драмы Еврипида.
Стр. 599. ...по делу о деньгах Гарпала...— Прибыв с день¬
гами в Афины, Гарпал пытался завязать дружбу с влиятельными
людьми; познакомился он и с зятем Фокиона Хариклом, который
получил 30 талантов якобы на постройку памятника возлюб¬
ленной Гарпала Пифонике. За это Харикл впоследствии и по¬
пал под суд {см; Плутарх, «Фокион», гл. XXI—XXII). ...а корин¬
фянин Тимолеон... не сумев убедить брата, вошел в заговор...
с целью его умертвить. — Тимолеон (410—337) — коринфский
полководец, известен как освободитель Сиракуз от тирании
Дионисия Младшего. Брат Тимолеона Тимофан, отличавшийся
склонностью к тиранической власти, в 366 г. попытался захва-
697

T4Wb власть в..Коринфе,, но был у,(мят заговорщиками, средт*
которых находился и Тимолеон <Нлутарх. «Тимолеон »,.гл, 1У|.
«Ежели мне самому~.»— «Илиада», X, 242—243. «Эти яр,. ста¬
рец...» — «Илиада», X, 55,8—560. ...как сказал Платон... — «Пись¬
ма», JV, 32 ib.
Стр. 600. ...Ксенофонт рассказывает... — «Агесилай», IV.
Стр. 601. Магцесия здесь город в Лидии, неподалеку от
горы СщшЛ'....#0 время Митридатовой войны... — I Митридатова
дойна. «Милы мне дети...» — Из утраченной трагедии Еврипида.
Аристион из Афин, сторонник Митридата, в 88 г. захватил власть
в городе и около двух лет воевал с римлянами, пока не был
схвачен и казнен Суллой. Набис — тиран Спарты (207—192).
«Мыслил... я доныне...» — «Илиада», XVII, 171. «Мог ты совет...» —
«Илиада», VII, 358.
Стр. 602. .^лишить жизни Тразею... — Публий Клодий Трат
зея Пет, будучи по приказу Нерона обвинен в измене, покопчил
с собой в 66 г. «Нет, Тидеи...» — «Илиада», V, 800. Тидей — отец
Диомеда. ...как Аппий укорил Сципиона Африканского... Ап-
пий Клавдий Пульхр, консул 143 г., обращается к родному отцу
Сципиона Африканского Младшего — Луцию Эмилию Павлу,
победившему в 168 г. македонского царя Персея. «Твои дела
прекрасны...» — Из утраченной трагедии Софокла.
Стр. 603. Каллистрат — афинский политический деятель и
оратор 1-й пол. IV в. до н. э*
Стр. 604. Критолай — философ-перипатетик II в. до и. ?.
«Апшь о вещах...» — Из утраченной драмы Еврипида. «Метиох
войсками правит...» — Из неизвестной комедии.
Стр. 605. Тимесин Клаэомепский— возможно, упоминаемый
у Геродота («Истер·*», I, 168) основатель фракийских Абдор,
политический деятель и астроном (1-я пол. VII в. до и. р.).
...словно священный якорь... — Священный якорь использовался
только в случае крайней опасности.
Стр. 606. Филопемен из Мегалополя (253—183)—стратег
Ахейского союза, преемник Арата. «Ты плотник...» — Из утра¬
ченной трагедии Еврипида. Евбул из Анафлнста — афинский
политический деятель и оратор IV в. до п. р. Анафлист — атти¬
ческий дем. Ономадем — лицо неизвестное.
Стр. 607. ...«копьег что владычит...» — Софокл, «Трахпггян-
ки», 1064.
Стр. 608. «Топор-головосек...» — Из неизвестной трагедии,
698

Пардализ Сард — вероятно, местное должностное лицо, участ¬
вовавшее в антирнмском восстании в нач. I в. н.р. (см. ни&е,
гл. 32). Фолегапдрием иль сикинигом... — Из «Элегий» Солона.
Фолегандр и Сикин входили в число Кикладских осТровов (юг
Эгейского моря). ...при вести о восстановлении... Фив,,. — В 3-16 г.
„.услыхав о побоище.,, — В 370 г. Евримедонт — река в Йамфи-
лии, где в 468 г. (или 466) Кимон разгромил персидский флот
и сухопутное войско. Победу при Евримедоите греки ставили
едва ли не выше Платей и Саламина. ...как пожали их Поли¬
бий и Панетий...— Полибий был другом Сципиона Младшего
н не раз добивался более мягкого обращения римлян с завое¬
ванными ими греческими городами. Коринфяне, например,
отблагодарили Полибия за заступничество, воздвигнув ему
мраморную статую. Панетий также входил в окружение Сци¬
пиона.
Стр. 609: Когда Август взял Александрию... держа за руку
Арин... — Август занял Александрию в конце 30 г. Арий (Арой)
Дидим — философ-стоик, приближенный императора. Нижесле¬
дующий эпизод более подробно изложен Плутархом в биогра¬
фии Аитония (гл. LXXX).
Стр. 610. «Дух, мужей...» — «ИлиЯда», XVII, 156—157. П-ет-
рей — лицо неизвестное. «Дремлющим ты б не увидел...» —
«Илиада», IV, 223. «Мы как убийцы...» — Из неизвестного произ¬
ведения.
Стр. 611. Персидский царь дал повлиять... Кулису и Спер-
Хкю... — Как сообщает Геродот («История», VII, 134—137), знат¬
ные спартанцы Будис и Сперхий вызвались отдать себя в руки
Ксеркса, чтобы ответить за умерщвление спартанцами послов
царя Дария. Ксеркс пощадил спартанцев, сказав, что не желает
подражать нм в том, что достойно порицания. Пренесте — древ¬
ний город в Латни к востоку от Рима. Бранили же Сципиона...
за то, что он не пригласил Муммйя, своего коллегу..’ Герку¬
лесова хрома... — Речь, вероятно, идет о храме Геркулеса
Победителя, построенном разрушителем Коринфа Луцием
Муммием, консулом 146 г. Муммий не моГ быть- коллегой Сци¬
пиона, ибо консульство последнего приходилось на предыду¬
щий год»
Стр. 612. ...Пифон... за умерщвление Нотиса... — Пифон, уче¬
ник Платона, в 366 г. убил (из мести за отца) царя фракий¬
ского племени одрнсов Котиса, враждебного Афинам.
КЭЬ

Стр. 613. «Слйва ему да сопутствует...»— «Илиада», IV,
415. ...не просто Демосфен, но законодатель... — Именно в этот
момент Демосфена оскорбил Мидий.
Стр. 614. «Был в войске некто по имени Ксенофонт... ни ло-
хШ».— Слова самого Ксенофонта («Анабасис», III, I, 4). Ло-
хаг — начальник лоха, отряда приблизительно в 100 человек.
«Приспустить наш парус...» — Из неизвестной драмы.
Стр. 615. ...по слову Платона... — «Государство», VIII, 552 с, d.
Хой — праздник «Возлияний», справлявшийся ранней весной
в составе Анфесгерий — празднеств наступления весны и поми¬
новения умерших.
Стр. 616. Эфеб-^ в Афинах юноша, достигший 18 лет. Кал-
ликратид — спартанский флотоводец времен Пелопоннесской
войны. Ламах — афинский стратег, вместе с Никием воз¬
главлявший сицилийскую экспедицию. Герион — чудовищный
трехголовый и многорукий великан, убитый Гераклом.
Стр. 617. ...«и, лик отвратив...»— «Одиссея», V, 350. Платон
советует... ■— «Государство», III, 416 е. Трубач и Копьеносец
(«Дорифор») — известные в античности статуи, последняя из
которых принадлежит Поликлету, выдающемуся скульптору
V в. до н. э.
Стр. 618. Сирт — опасный для мореплавания залив у бере¬
гов Ливии. Проэдры — выборные председатели Народного со¬
брания в Афинах (числом 9). ...за очищение Афин. — Эпимениду
приписывается очищение Афин после т. н. «Килоновой смуты».
Килон, афинский аристократ и победитель на Олимпийских
играх, в 632 г. со своими приверженцами попытался устано¬
вить тиранию в Афинах, но потерпел неудачу и искал спа¬
сения у алтаря богини. Однако, в нарушение священного за¬
кона, заговорщики были убиты, и вина за это легла па
афинян.
Стр. 619. ...согласно рассказу поэта... Илиада», XVII,
425 сл. «Поставил бог меня...» — Из неизвестной трагедии. Ар-
хит Тарентский (ок. 400—365) — удачливый полководец, изве¬
стный прежде всего как философ-пифагореец и друг Платона.
Батт — властитель Кирены (ок. 580—560), известный своими
успешными походами против ливийцев и египтян. ...«как неж¬
ная матерь...» — «Илиада», IV, 130—131.
Стр. 620. Дочерей и жену Дионисия... — Имеется в виду
Дионисий Младший.
700

Стр. 621. Платон воспретил...— «Государство», III, 398 с.
Гермон — лицо неизвестное.
Стр. 622. «Грядет, являя...» — Из неизвестной трагедии*
«И влечь к себе...» — Из неизвестной трагедии.
Стр. 624. ...обуть Фераменов котурн... — За свою привер¬
женность к политике компромиссов Ферамен заслужил про¬
звище «котурн». Котурн — обувь на высокой подошве, позднее
специфическая обувь трагических актеров — можно было наде¬
вать равно на правую и левую ноги. ...«детей, по наружности
схожих...» —- Гесиод, «Труды и дни», 233.
Стр. 625. Афина Пронайя — букв, «стоящая перед хра¬
мом».
А. Столяров

СОДЕРЖАНИЕ
А. Лосев. Плутарх. Очерк жизни и творчества	 5
СРАВНИТЕЛЬНЫЕ ЖИЗНЕОПИСАНИЯ
Александр и Цезарь
Александр. Перевод М. Ботвинника и И. Перельмутера*	47
Цезарь. Перевод Г. Стратановского и К. Ламнсакова*	Ий
Агесилай и Помпей
Агесилай. Перевод К. Ламнсакова *	107
Помпей. Перевод Г. Стратановского *	203
Сопоставление. Перевод Г. Стратановского*	273
Демосфен и Цицерон
Демосфен. Перевод д. Юнца	278
Цицерон. Перевод Е. Петуховой *	301
Сопоставление. Перевод Э. Юнца	341
ТРАКТАТЫ И ДИАЛОГИ
Наставление супругам. Перевод Э. Юнца	317
Пир семи мудрецов. Перевод М. Гаспарова	300
О суеверии. Перевод Э. Юнца	380
О доблестях женщин. Перевод С. Аверинцева * . . · ·	401
702

О судьбе и доблести Александра. Речь первая. Перевод
/Z. Боровского	   412
О судьбе и доблести Александра. Речь вторая. Перевод
Я. Боровского		423
О подавлении гнева. Перевод Я. Боровского	441
О болтливости.	Перевод	М.	Томашевской	460
О любопытстве.	Перевод	Н.	Брагинской	479
О сребролюбии.	Перевод	Я\	Боровского .......	492
О демоне Сократа. Перевод	Я. Боровского	501
Слово утешения к жене. Перевод Я.	Боровского ....	537
Об Эроте. Перевод Я. Боровского	  544
Наставления о государственных делах. Перевод С. Аве¬
ринцева 	583
Комментарии А. Столярова .	 	629

Плутарх
П40 Сочинения, Пер. с древнегреч. / Сост. С. Аве¬
ринцева; Вступит, статья А. Лосева; Коммент.
А. Столярова. — М.: Худож. лит., 1983. — 703 с,
В однотомник выдающегося древнегреческого мыслителя
Плутарха (46—120 гг. н. а.) вошли его трактаты, освещающие
морально-этические вопросы — «Наставления о государствен*
ных делах», «О подавлении гнева», «О сребролюбии» «о лю¬
бопытстве» и другие, а также некоторые из «Сравнительных
жизнеописаний»: «Агесилай и Помпей», «Александр и Це¬
зарь», «Демосфен й Цицерон»*	■
„ 4703000000-379 	 А
028(01)-83	Ш~82
Плутарх
СОЧИНЕНИЯ
Составитель Сергей Сергеевич Аверинцев·
Редакторы М. Томашевская и| Б. В а й с м а а|
Художественный редактор Ю. Коннов
Технический редактор О. Ярославцев а
Корректор Н. Усольцева
ИБ № 2655
Сдано в набор 11.03.82. Подписано в печать 24.11:82. Формат
60x84'/,8. Бумага типогр. JVIe i. Гарнитура «Елизаветинская». Пе¬
чать высокая. Уел. печ. п. 41,05. Уел. кр.-отт; 41,75. Уч.-изД.
л. 40,91. Тираж 50 000 экз. Изд. JSft VI-316. Заказ № 341.
Цена 3 р. 60 к.
Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Художе¬
ственная литература». 107882, ГСП, Москва, Б-78, Ново-Басман¬
ная, 19
Ордена Октябрьской Революции, ордена Трудового Красного
Знамени Ленинградское производственно-техническое объедине¬
ние «Печатный Двор» имени А. М. Горького Союзполиграфпрома
при Государственном комитете СССР по делам издательств, по¬
лиграфии и книжной торговли. 197136, Ленинград, П-136, Чка-
ловский пр., 15