/
Author: Иванов В.Н.
Tags: биографии художественная литература исторические повести пушкин
Year: 1985
Text
Вс.Н. ИВАНОВ
Александр Пушкин и его время
Императрица Фике
ИСТОРИЧЕСКИЕ ПОВЕСТВОВАНИЯ
ХАБАРОВСКОЕ ННИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
198 5
84.З
Р2
И20
Текст печатается по изданиям:
Вс. Н. Иванов. Александр Пушкин и его время. — М., «Молодая гвардия», 1977; Императрица Фике. — Хабаровск, Кн. изд., 1968.
Xyâo«w«K В. Н. АНТОНОВ
4702010200-8
И М160(03)-85
tjХабаровское книжное издательство, i 985
(предисловие, оформление)
ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА
Имя Всеволода Никаноровича Иванова, старейшего дальневосточного писателя (1888—1971), известно в нашей стране. Читатели знают его исторические повести и романы «На нижней Дебре», «Тайфун над Янцзы», «Путь к Алмазной горе», «Черные люди», «Императрица Фике», «Александр Пушкин и его время». Впервые они были изданы в Хабаровске, где Вс. Н.- Иванов жил и работал последние двадцать пять лет своей жизни. Затем его произведения появились в центральной печати: в 1963 году — «Черные люди» («Советский писатель»), в 1968 — «Императрица Фике» (там же), переизданная в, 1977 году издательством «Советская Россия», в 1977 — «Александр Пуш- кйе и его время» ( «Молодая гвардия»).
Литературная общественность заметила произведения дальневосточного автора. Высоко был оценен роман «Черные люди»,' в котором критика отмечала следование лучшим традициям советского исторического романа.
О повестях*, объединенных в цикл под названием «Императрица Фике», в частности, .сообщалось: «Все три повести читаются с большим интересом,. автор блестяще знает русскую историю и свободно владеет историческим материалом. Он живо- воспроизводит много интересных событий, обстоятельств и деталей далекой эпохи»**. •
Последним произведением Вс. Н. Иванова стало повествование «Александр Пушкин и его время». Научный редактор книги — профессор, доктор филологических наук П. А. Николаев, он же автор предисловий к первому и второму изданиям этого повествования, — писал: «Среди множества научных и художественных биографий труд Вс. Н. Иванова привлечет к себе внимание читателей _оригиналь* «Иван Третий», «Ночь царя Петра», «Императрица Фике»..
** Андреева Г. О русской старине. «Нева», 1969, № 10, с. 193.
3
ной трактовкой и характера великого поэта в целом, и многих особенностей его миропонимания. Пушкин предстает здесь и как волшебник поэтического слова, и как необычайно живая эмоциональная натура, но главное — как человек с чрезвычайно широким историческим мышлением. Пушкин — великий государственный ум, вот на какую сторону духовного облика поэта обратил внимание Вс. ' ! J. Иванов».
В предлагаемой книге представлены роман-хроника «Александр Пушкин и его время», а также цикл повестей «Императрица Фике», в которых раскрывается главная тема в творчестве Вс. Н. Иванова — исследование истории образования единого русского государства, укрепление его мирового значения, борьба против попыток подорвать национальное могущество России. * '
Александр Пушкин и его время
Глава1
ОТКРЫТИЕ ЛИЦЕЯ
Из путаных улочек Москвы, из ее Кривоколенных переулков, Вшивых и Собачьих площадОК, из тупиков, тупичков и рынков, от тесного, монастырями, соборами и старинными дворцами битком набитого Кремля, от колокольного звона «сороку сороков», от гремучих крупнобулыжных мостовых, от икон с кустами пылающих свеч, с толпами богомольцев на коленях перед Иверской — Пушкин мальчиком по двенадцатому годку словно чудом очутился в Царском Селе, в резиденции императоров всероссийских под Санкт- Петербургом.
Какая потрясающая разница! Какой контраст с Москвой! С Захаровом! С природой!
Тенисты вековые черноствольные липы царскосельских парков, широколиственны клены, звонкошелестны дубы, стройны зеленые, сединою подернутые ели. Светлы зеркала озер, прудов, по воде величаво плывут белые лебеди. Высоко бьют, фырчат радужной пылью мощные фонтаны, по туфовым ступеням низвергаются, пенятся резвые каскады. Всюду в тени деревьев белеют- мраморные ста-
7
туи древних героев, .богов и богинь, по нйм скользят солнечные пятна. ТишИна всюду, важная и раздумчивая.
В Регулярном саду — по циркулю, по линейке, по лекалам вычерчены прямые, перекрещивающиеся, сходящиеся, расходящиеся, изгибающиеся дорожки, обсаженные фигурно стриженными зелеными деревьями и кустарниками — под изгороди, кубы, шары, пирамиды, — искусно рассчитанные' перспективы, роскошные цветники, благоухающие сладко под теплым ветром.
За чудесным абажуром чугунных решеток и высоких ворот протянулся более чем на четверть версты мощновычурный роскошный дворец бирюзового цвета. Дворец раззолочен червонным золотом,. по сложным коринфским капителям колонн, по порталам дверей и окон оплетен цветочными гирляндами, картушами, раковинами, усажен рогатыми косоглазыми рожами на маскаронах, уставлен по крыше статуями. .
Это Екатерининский дворец, центр архитектурного ансамбля Царского Села, созданный искуснейшим волшебником — архитектором-иностранцем Франческо Бартоломео Растрелли-сыном, жалованным за то графским достоинством.
' На чертеже плана второго этажа Екатерининского дворца граф Бартоломео по-французски сделал своей рукой экспликацию парадных чудесных помещений: главный вход — три антикамеры, зал для бильярда, зал для игры, в карты; большая галерея, украшенная 'зеркалами и бесчисленными хрустальными жирандолями; столовая; зал с китайским фарфором; зал для приемов; кабинет, декорированный севрским фарфором; зал, отделанный янтарными панелями, подарком короля Пруссии Петру Первому; зал итальянских картин; церковь с декорированными хорами и резным алтарем.
Бесконечны анфилады Екатерининского дворца — зала за залой, гостиная за гостиной, антикамера за антикамерой устланы штучными паркетами цветного дерева с перламутровой инкрустацией. Под росписью плафонов лепных, зеркальных потолков хрусталиками искрятся причудливые люстры, кокетливые жирандоли сверкают по стенам на консолях, на каминах. Колонны, пилястры, аркады зал блистают сибирскими, уральскими мраморами, китайским фарфором; мозаики из цветных камней и янтарей вкраплены в стены, покрытые шелковыми ткаными шпалерами и гобеленами, обрамленные золочеными баге8
тами и карнизами богатейшей деревянной резьбы. .
По парковым мостам вокруг Екатерининского дворца раскиданы другие дворцы: Александровский, .Колоннада— галерея. на арках, все эти «Эрмитажи», «Монбежи», «Мон- плезиры», «Монрепо», Турецкие бани, Китайские и Итальянские деревни. Немецкие домики под красной черепицей. На лужайках, на островах среди озер — памятники ослепительных побед славного российского оружия.
Царское Село не одно — вокруг столицы России Петербурга немало еще таких роскошных царских пригородов: Петергоф, Гатчина, Павловск и другие, созданные иностранцами Растрелли, Кваренги, Камероном. Все они похожи на Петербург, а Петербург — на них. Однако между ними и Питером существенная разница.
Петербург — деловая столица России.
В Петербурге министерства, администрация, полиция, армия. Петербург управляет. ,
В Царском Селе нет деловой суеты. Т11хие, чистые улицы Царского Села заставлены уютными домами среди зелени садов, где живет придворное окружение царя, его ближняя челядь.' В царскосельских дворцах — многочисленная «царская фамилия», то есть царская семья — все эти великне князья и княгини, во всех степенях родства. И великолепные архитектурные ансамбли — парки, фонтаны, галереи, портики только для покоя, удовольствия, отдыха, развлечения царствующих. -
Тихо на улицах Царского Села, разве что изредка резво пронесется черная лакированная карета с придворными лакеями в красных орленых ливреях на запятках. Или с цокотом копыт проскачет веселая кавалькада нарядных дам и господ. Или, печатая шаг, пройдет караул саженных гвардейцев на смену к своим постам во дворцах и парках. Все здесь необыкновенно важно, все преувеличенно многозначительно.
Царское Село как будто выше жизни.
Был, говорят, случай, . что царица Екатерина, как-то гуляя по парку, увидела на клумбе в утреннем солнце всю осыпанную росой" чудесную розу. Боясь, что цветок сорвут, она немедля указала — выставить часового!
Ушла и, разумеется, забыла.
И целые сто лет каждый день рачительно сменялись караулы у розы, когда никто уже и не помнил, почему тут стоит часовой. •
Но таков был порядок Царского Села.
9.
Петербург — со всем.его гранитным фасадом — все же Россия!
Царское Село уже Европа, некий единый, международный, монопольно царствующий дом. Тут обитали роды, тесно переплетшиеся между собою, — эти величества, высочества, .светлости, сиятельства; были они все между собой кузены и кузины, дяди и тетки, сидели на разных престолах и правили дружно и одинаково — одни в Германии, другие — в Англии, третьи — в России. В Царское Село идут, «депеши» со всех стран мира' «депеши» принимаются или отвергаются, согласовываются с другими родственными центрами, и по ним решается судьба «мирового равновесия», быть ли миру или войне'. -
Царское Село — не Россия. Это какое-то роскошное колдовство, созданное Екатериной Второй из ее вкусов и прихотей, чтобы гипнотизировать народ.
Таков же был замок Сан-Суси под Берлином, созданный Фридрихом Великим.
И Царское Село и Сан-Суси были подражанием Вер-' салю под Парижем, «убежищу» Людовика XIV — «короля-солнца».
.Царское Село — некий условный, -международний мир гипнотического величия, мир тончайшей политической ловкости, в котором обита'ли царщ короли, князья и принцы, захлебывающиеся своей властью,' вознесенные счастливо на престол страхом и обоготворением своих подданных, мир, стиль которого сплетался из наследия монументальной классики Рима и из сумасшедшей роскоши замка Альгамбра в Испании. Мир, роскошь которого в Европе благоговейно оплачивали растущие промышленность и торговля с Востоком, а в России — хлебопашеское смирение народа. • -
Голова молодого Пушкина кружилась от этих упоительных видений, даже он говорил о счастье принадлежать к -венценосцам: , • ,
Не всякого полюбит счастье, — •.
писал он, —
Не все родились для венцов,
Но поэт мгновенно находит здесь могучий разительный ответ, который и противопоставляет этому дьявольскому соблазну: ,
10 ,
Блажен, кто знает сладострастье Высоких мыслей и стихов!
Все здесь было вызывающе громко, нелепо роскошно. но никому и в голову не приходило спросить: по какому же праву так исключительно- роскошно живут эти профессиональные владыки?
Как глубоко должна была Екатерина презирать свои народ и не считаться с ним, с его чувствами, мыслями, обычаями, верой, историей, чтобы создать себе такое гнездо неуместной роскоши на забаву себе, своим любовникам, окружающему их свету, с бесстыдной непринужденностью вы-* жимая все это великолепие из миролюбивого, талантливого народа.
В такой-то сложный, пестрый мир Царского Села и вступил московский мальчик Пушкин, чтобы учиться там в Лицее. .
Что общего было у юного Пушкина с этим фантастическим мирком, кроме разве французского языка — по-фраи- цузски Пушкин в детстве говорил лучше, чем по-русски, — да еще помещичьей моды расслабленно, непротивленно принимать французскую культуру?
В хмурый октябрьский день 1811 года тридцать молодых дворянчиков,' мальчуганов-барчуков, попугайно разо^ детых в синие вицмундиры с фалдочками, с тугими красными, в серебряном шитье воротниками, в белых жилетах и панталонах, в высоких ботфортах, с треугольными шляпами в руках, отстояли в дворцовой церкви молебен и затем рядами, с гувернерами и преподавателями промаршировали из дворца по крытой галерее в актовый зал Лицея, где построились в три шеренги.
В большие окна лился сумрачный осенний полдень, за ними переплетались черные узоры обнаженных ветвей, медленно падал крупный снег. В зале были зажжены восковые свечи в люстрах и бра, нежно пахло цветами из дворцовых теплиц, куреньями и духами. Дамы — в черных и цветных платьях с высокими талиями, с голыми плечами, в длинных перчатках, в гладких прическах с локонами на висках, при алмазных императорских шифрах. В цветник дам вкраплена синие, черные, коричневые фраки мужчин, их полосатые и белые панталоны, высокие ботфорты вперемежку с шитыми золотом мундирами вельмож, придворных, генералов в орденах и лентах, при осыпанных алмазами портретах императора на груди. •
11
. Публика сперва почтительно стояла и расселась ' на бархатных креслах лишь после того, как в зал вступила и заняла места за огромным, под красным сукном с золотой бахромой столом царская фамилия. Император Александр в центре, между двумя императрицами — матерью и супругой, его брат, курносый великий князь Константин.
Директор Лицея Василий Федорович Малиновский едва слышно прочитал приветственную речь.
Все крупнее шел снег,' темнели окна, свечи горели все ярче, словно то разгоралась начинающаяся здесь молодая жизнь тридцати счастливых русских мальчиков. Жизнь обещала им все — им милостиво улыбался сам император, их охраняли войска, их охраняли резанные на мраморе победные значки римских легионов — орлы с лавровыми венками, с четырьмя буквами в золоченом прямоугольнике — «SPQR», то есть «Сенат и Римский народ».
В рядах стоял подвижный Саша Пушкин рядом с плечистым, крепким Ваней Пущиным. Жизнь одинаково пленительно улыбалась им в этот октябрьский день, но кончится она столь печально — Пушкин упадет под пулей в январский снег, декабрист Пущин проведет десятки лег в Сибири. ,
Тут же длинный не по летам, неуклюжий Кюхельбекер, тоже будущий декабрист, а пока что тихий и добрый . мальчик Вилли. Вот Федя Матюшкин, нежный и застенчивый, как красная девушка: он еще не знает, что станет бывалым моряком, что один мыс в . Восточно-Сибирском море будет назван его именем. Вот. Саша Горчаков, князь, блистательный красавец, будущий канцлер Российской империи. Рядом с ним -;- полный медлительный, задумчивый, в очках, барон Антоша Дельвиг, в будущем поэт и редактор «Литературной газеты», — его песню «Не осенний мелкий дождичек» поет Россия и теперь. Вот аккуратный, «опрятный», как гласят лицейские отзывы, мальчик барон Модест Корф, сразу же после Лицея ступивший уверенной ногой на служебную лестницу, — сам граф из поповичей, Сперанский Михаил Михайлович, будет считать его «наиболее способным и аккуратным» из своих чиновников. Корф увенчает свою карьеру тем, что напишет книгу о бурном восшествии на престол Николая. Эту книгу в золоченом переплете издадут всего в количестве 25 экземпляров, а Герцен напишет про нее так: книга, «отталкивающая по. своему тяжелому, татарскому раболепию, по своему подобострастию...» О, это неважно! Барон Корф сдела-
12
ет прекрасную карьеру и со.временем будет возведен й графское достоинство.
А вот еще темноволосый, атлетически сложенный мальчик граф Сильверий Броглио, шевалье де Касальборгоне, • последний в древнем пышном патрицианском роду. Самый решительный и предприимчивый в шалостях среди своих сверстников он сразу же по окончании Лицея уедет на родину, примет участие в восстании, потеряет свои звонкие титулы, потеряет все, что имел, и в борьбе бок о бок с лордом Байроном за освобождение -Греции сложит буйную красивую голову. _ ' ,
Снег за окном тек отвесно, завесой прикрывая будущее этих тридцати мальчиков, а в зале было тепло; светло и уютно. Только хрусталики на люстрах трепетали, переливались, словно издали потягивало сквознячком. И сквознячок истории действительно гулял по залу. Вон у золотоволосой красавицы 'во втором ряду кресел на тонкой шейке, .на скромной бархатке чернеет двухцветная камея чудесной древней работы — такие камеи наполеоновские офицеры и солдаты тысячами грабили в своих походах по Италии, а мода уже разбросала их по всему свету. У мраморной колонны стоит молодой полковник в золотых густых эполетах — эполеты и погоны недавно, после Тильзита, введены были царем ’Александром в подражание наполеоновской армии.
Наполеоновскими сквознячками неудержимо пронизывало воздух зала царскосельского дворца. Французская ре, волюция, • Марсельская дева во фригийском красном колпаке, к этому времени обернулась императором Наполеоном, за которым уже стояли не темпераментные буржуа- горожане и честная толпа пылких санкюлотов — «бесштан- ников», а заботливо организованные дивизии Великой
Армии французов, бившей все враждебные ей коалиции, сиявшей отблесками бесчисленных побед в Италии, Египте, Европе. Наполеон явно грезил о Российской империи, и перед ним — «чудовищем», перед ним — «узурпатором» приходилось отступать после разгрома при Аустерлице. Россия приняла уже унизительный мир в Тильзите, примирилась с образованием из Польши герцогства Варшавского, признала королями троих Бонапартов, братьев Наполеона: Иосифа — королем Неаполя, откуда французы выгнали Бурбонов, Людовика =:- королем Голландии, Жерома — королем Вес-тфалии и главой низкопоклонного Рейнского Союза. Царю Александру пришлось даже дать 13
«узурпатору» обязательство выступить совместно с ним против Англии. Русские остряки-пораженцы уже предсказывали России, что и ей придется войти в члены Рейнского Союза!
И еще одно. Царь только что получил депешу, что Наполеон пожаловал своему сыну-младенцу титул Римского короля! И в дополнение ко всему коварный и умный, как дьявол, хромой князь Талейран, в прошлом епископ Отен- ский, а ныне министр иностранных дел Наполеона, продававший Наполеона всем его врагам, а прежде всего богатому русскому царю, уже тайно уведомил Петербург, что •Наполеон весной 1812 года двинется на Россию.
Обо всем этом царю приходилось думать и здесь, восседая за красным столом в зале Лицея, вздрагивая от холодных брызг святой воды с митрополичьего кропила и слушая с благосклонной улыбкой сперва невнятицу Малиновского, а затем пламенную речь профессора Куницына, вдохновенно наставлявшего мальчиков:
— Находясь под особым покровом Отечества, вы ли не будете приуготовлены служить оному? — ораторствовал молодой профессор. — Наслаждаясь благоденствием, устроенным для вас трудами предков, вы ли не будете хранить и усугублять свое благоденствие для ваших' преемников? Вы, сладкая надежда родителей, — вы ли не устрашитесь быть последними в вашем роду? Вы ли захотите смешаться с толпой людей обыкновенных, пресмыкающихся в неизвестности и каждый день поглощаемых волною забвения? Нет! Лщбовь к Славе, любовь к Отечеству должны быть вашими руководителями! Вы сохраните сию невинность, которая блистает на лицах ваших, сие простосердечие, которое побеждает хитрость и коварство, -сию откровенность, которая предполагает беспорочную совесть, сию кротость, которая изображает спокойствие -души, сию скромность, которая служит прозрачною завесой отличного таланта... .
Речь профессора Куницына слушали одни умиленно, другие чуть иронически, обе же императрицы — с большим напряжением, сдвинув брови: обе ведь были немки и плохо понимали по-русски., Император улыбался очарбва- тельно. Снег за окнами валил уже сплошной завесой.
Торжество кончилось. Высокая публика двинулась осматривать помещения Лицея. «Александр, Елизавета, — восхищаете вы нас!» — играл оркестр. Лицеисты сели за парадный первый свой обед. На балконе Лицея зажгли 14
царские вензеля «А» и «Е» из цветных стаканчиков, перед- Лицеем на тумбах гирляндой запылали коптящие сальные плошки. Провожая высоких гостей, лицеисты выскочили на воздух. Луна плыла невидимкой за тучами, и мальчики затеяли игру в снежки, бешеную, неуемную, — такую, в какую они играли дома в своих усадьбах.
И вдруг из общего гама вырвался отчаянный мальчишеский хохот: -
— Как? Как он сказал? Ха-ха-ха! — повторил срывающийся голос, и снова и снова звенел отчаянный смех.
— Кто так' смеется? Неприлично! — раскатисго, по- французски картавя, спрашивал, обеспокоясь, старый гувернер мосье Будри, выставив горбатый красный нос из мехового треуха. • ‘
— Кто это? Кто такой? 1 .
О, мосье Будри очень заботился о воспитании русского юношества., Еще бы! Он стал теперь совсем русским, даже звали его Давыд Иванович. Да и приходилось ему стараться, — ведь у него, ’у эмигранта мосье Будри, был родной брат, и этот брат был не кто иной, как французский революционер Марат.
А смеялся, конечно, Пушкин! .
Ему только ■ что рассказали мальчики, как за обедом к лицеисту Корнилову подошла вдовствующая императрица Мария Федоровна. — супруга удушенного придворными Павла, мать царя, и, придержав юношу сзади за плечи, чтобы тот не вскакивал, милостиво осведомилась по-русски: -
— Карош суп? -
Растерявшийся паренек брякнул по-французски:
— Да, мосье! '
По окрику гувернера Пушкин примолк. Но когда мосье Будри удалился, загребая снег бархатными сапожками на заячьем меху, он заХохотал ему вслед:
— «Карош суп»! Даже по-русски говорить не умеют!
За Корниловым так и осталось 'прозвище «мосье», вплоть до того самого времени, когда он стал губернатором в Вятке, где под его опекой жил ссыльный Герцен. Впрочем, Герцен называл его «благородным и умным человеком». .
— Ха-ха-ха! — не мог .весь вечер успокоиться Пушкин. — Ха-ха-ха! «Да, мосье!»
Глава2'
НАПОЛЕОН
Учеба в Лицее началась. Юноши воспитывались в тесных рамках полупридворной жизни закрытого учебного заведения — этого «городка в табакерке», где звенели настроенные свыше на нужный лад пружинки и колокольчики.
Судя по свидетельству об окончании Лицея, Пушкин «весьма хорошие» успехи оказал в латинской словесности, в государственной экономии и в финансах. По французской и русской же словесности его успехи были «превосходны».
Французский язык Пушкин знал с раннего детства- — он имел своим гувернером французского эмигранта графа Шамфора, французская литература давно была ему знакома по батюшкиной библиотеке. Просвещенное общество, которое мальчик постоянно видел в родительском доме, воспитало его вкус в обычной манере русского дворянства того времени — в легком, несколько фривольном тоне, традиционно грациозном, тоже перенятом от французов, пусть несколько по-русски отяжеленном.
. И первые стихи Пушкина лицейского периода -«К Наталье» — носят на себе явную печать этого галантного
16
. стиля:
Так и мне узнать случилось, Что за птица Купидон;
Сердце страстное пленилось; Признаюсь — и я влюблен!
Пушкин отлично' знал классическую литературу Франции, знал ее «-Трех Великих» — драматургов Корнеля, Расина и Мольера. Знал он французскую литературу XVIII века, и подражательные отдельные античные картинки из нее вкраплены в его ранние лицейские произведения:
Вдруг из глубины пещеры Чтитель Вакха и Венеры, Резвых фавнов господин, Выбежал Эрмиев сын. Розами рога обвиты, Плющ на черных волосах, Козий мех, вином налитый ...
Прямо не стихи, а французский шелковый гобелен из царскосельского дворца! Знал Пушкин и Вольтера, влия- ние которого на русскую мысль конца XVIII нека было ог¬
ромно.
Но ив те молодые годы в поэтическом арсенале Пушкина оказалось оружие посильнее.
К 1812 году Франция уже пережила дореволюционный Версаль и его пышные галантные празднества - " век красных каблуков и величественных париков". Она давно перестала быть литературным рассадником изящно-фривольной поэзии, изящно- свободной мысли, изящно-скептического неверия. Освобожденная мысль разбудила в ней волю к действию, революционная "Марсельеза" победоносно гремела по всей Европе. Пусть Пушкин воспитывался в изолированной царскосельской теплице, под руководством французских гувернеров, но он услышал то же, что..услышал в 1792 году в грохоте битвы при Вальми Гёте.
Рождался новый мир! .
Франция шла походом. на Россию, ведя за собой всю покоренную Европу, чтобы создать империю французов!
12 июня 1812 года Великая Армия Наполеона перешла 'реку Неман, вторглась в пределы России и двинулась на Москву. Волнение охватило всю страну, положение Петербурга "было настолько опасным, что Лицей вместе с другими учреждениями столицы готовился к эвакуации.
В Великой Армии Наполеон собрал более шестисот тысяч солдат и офицеров из французов, немцев, австрийцев,
2. Вс. И. Иванов 17
поляков, итальянцев, швейцарцев, голландцев — всего «двунадесять языков», как говорили тогда. Правое крыло Великой Армии, состоявшее из австрийцев, саксонцев и французов под командой Ренье, нацелено было на Волынь. Пруссаки и французы под командой Макдональда шли в левом крыле, предполагая продвинуться в Лифляндию и осадить Ригу. Главные силы — в центре — перешли Неман, заняли Вильну, куда к ним прибыл сам Наполеон нз Дрездена, где его торжественно провожали его тесть император австрийский Франц I, король прусский Фридрих Вильгельм III и множество мелких владык Рейнского Союза.
Что же нужно было Наполеону и ero «пушечному мясу», как он называл своих солдат, в России? Зачем шел он сюда? .
Всего за четыре месяца до открытия Царскосельского Лицея, 18 июня 1811 года, во дворце Сан-Клу под Парижем Наполеон принял делегацию католических епископов, представителей собравшегося в Париже церковного собора. Во главе бывших на приеме был кардинал Феш, родной дядя Наполеона. '
. — Вы видите перед собой Карла Великого! Я — Карл Великий! — кричал на князей церкви Наполеон. — Да я ... я — Карл Великий!
А Карл Великий — это единая Европа!
Но единой Европы Наполеону было мало. Пьяный от сумасшедших успехов своего оружия, он грезил уже о мировой империи.
Он ринулся на восток, чтобы захватить Россию.
У Бонапарта уже был готов инструмент для осуществления бредовой идеи о чудовищно огромной империи французов от Атлантического океана до Урала и даже дальше— до самой Индии, до уязвимого места А’нглии, — был уже готов «Штаб объединенной Европы»!
Более чем полумиллионная его армия бешено рвалась вперед, в самую жару, пыль, в частые грозы ..!3 разгаре лета, устремляясь к победе в сиянии*своей европейской славы, серебряных орлов, при звуках французских, немецких, тирольских, итальянских оркестров, в шелесте шелковых трехцветных знамен с золотой литерой «N», и, подымаясь на оборону, встревоженно следил со своих мирных полей за_ этим вторжением русский народ.
На него шла Европа!
И Лицей, как капля 'в русском море, был тоже крепко 18
просолен этими всенародными переживаниями.
«...События сильно отразились на нашем лете гве, — вспоминает тогдашний лицеист И. Пушин. — Началось с того, что мы провожали все гвардейские полки. потому что они проходили мимо самого Линея; мы всегда были тут при- их появлении, выхолили лаже во время классов. напутствовали воинов сердечною молитвой, обнимались с родными и знакомыми — усатые гренадеры из рядов бла- гославляли нас крестом. Не одна слеза тут пролита».
«Когда начались военные действия, всякое воскресенье кто-нибудь из родных привозил реляции; Кошанский* читал их нам громогласно в зале, — вспоминает тот же Пущин. — Газетная комната никогда не была пуста в часы, свободные от классов: читались наперерыв русские и иностранные журналы при неумолкаемых толках и прениях; всему живо сочувствовалось у нас: опасения сменялись восторгами при малейшем проблеске к лучшему. Профессора приходили к ’нам и научали нас следить за ходом дел и событий...»
Месяцы июль, август, сентябрь, октябрь, ноябрь 181 ' года были перегружены событиями, огромного, мирового значения. Армия Наполеона надвигалась на Москву, русская армия отступала, 6 августа был сдан разбитый Смоленск. 26 августа грянуло Бородино — и снова отступление. Неужели падет Москва?
И впрямь случилось наконец самое невероятное, самое, казалось, невозможное — Москва была оставлена! Правительственное сообщение, по высочайшему повелению распубликованное во всенародное известие, гласило:
«С крайнею и сокрушающею- сердце каждого Сына Отечества печалию сим извещается, что неприятель сентября 3-го числа вступил в Москву... Сколь ни болезненно всяко- •му русскому слушать,.- что первопрестольный град Москва вмещает в себе врагов Отечества своего, но она вмещает их в себе пустая/ обнаженная от всех сокровищ и жителей. Гордый завоеватель надеялся, вошед в нее, соделаться повелителем всего Российского Царства и предписать ему такой мир, какой заблагорассудит; но он обманется в надежде своей и не найдет в столице сей не только способов господствовать, ниже способов' существовать...»
Каково было слышать в чтении Кошанского такие слава Пушкину! .. А слышать про пожар Москвы!
* Профессор российской и латинской словесности.
2*
19
Его пепел и до сих пор горяч для нас, и нам теперь, через полтораста лет, трудно читать об этом без потрясения! Вот что записал очевидец: '
«С крыши нашего дома, где мы сторожили день и ночь, мы увидели, что в течение одного часа пожар появился в ста различных местах... Он расстилался по ветру подобно свирепому потоку, пожирая и преодолевая на своем пуги все препятствия. Скоро вся часть Земляного города, находящаяся по сю сторону Москвы-реки, представляла глазам огненное море, волны которого колебались в воздухе... '
' Китай-город подвергся новому опустошению. Там был базар. Сила пламени, поддерживаемая множеством товаров, теснота между лавками и ярость бури делали всякую помощь бесполезною... Пречистенка, .Арбат, Тверская и оттуда вдоль вала, мимо Красных Ворот и Воронцова поли до самой Яузы все было зажжено добровольно.
... Было два часа пополудни. Великий боже, какое зрелище! Небо исчезло за красноватым сводом, прорезываемым во всех направлениях искрящимися головнями. Над нашими головами, под ногами, кругом ужасно ревущее пламя. Силы ветра, разреженность воздуха, происходящие от жара, производили ужасный вихрь, нас чуть не снесло с террасы... Мы должны были бежать.
Попы, будочники, полицейские, наконец, дворяне, надев парики, накладные бороды и мужицкие кафтаны, руководили шайками поджигателей. Французы кидали их в огонь, резали, вешали без сострадания, и долго еще после пожара на изящных фонарях, украшающих Тверской бульвар. висели трупы поджигателей...»
Могло ли сердце юного поэта' не содрогнуться перед такими картинами дантова ада? ‘
События неслись стремительно вперед и вперед: начавшаяся в конце огненного июня стремительная эпопея вторжения Наполеона в Россию уже закончилась в морозном декабре.
Приказ генерал-фельдмаршала Кутузова 21 декабря .1Ы2 года гласил:
«Храбрые и победоносные войска! Наконец вы на границах империи. Каждый из вас есть спаситель Отечества! Россия приветствует вас этим именем. Не было еще примера столь блистательных побед: два месяца сряду ваши руки каждодневно карали преступников. Путь их усеян трупами...' Тысячи падали разом и погибали. Не останав20
ливаясь среди- геройских подвигов, мы идем теперь далее. Перейдем границы и потщимся довершить поражение неприятеля на собственных полях его...»
И в 1813 году перенесенные в Европу победы следова- ли.за победами: 14—17 октября 1813 года Наполеон разбиг союзниками в «Битве народов» под Лейпцигом; 19 марта 1814 года русская армия вступает в капитулировавший Париж... Наполеон, отрекшийся от короны, сходит со сцены с почетом: он получает в пожизненное владение остров Эльба, содержание в два миллиона франков в год и почетную охрану из восьмисот его старых гренадеров.
Тревожное, бурное время! Великое время тяжких утрат, время великих надежд. От всего пережитого — от крови, тревог, страха, от пущек, пожаров, «Марсельезы»— все кругом мальчик Пушкин видит в красном, кровавом, огненном отсвете. Великое это время и воспитывало Пушкина, конечно, гораздо активнее, нежели Лицей. Огромные переживания потрясли гениального юношу — и он, поэт, ищет для них нужное выражение и находит могучую форму: французы Вольтер и Парни — пройденный этап.
Для переходного экзамена на старший курс. Лицея в октябре 1814 года поэт пишет стихотворение «Воспоминания в Царском Селе».
«Воспоминания»? Но почему «Воспоминания»? Разве Пушкин не живет по-прежнему в своей комнате No 14 на третьем этаже здания Лицея? Разве он покинул Царское Село?
Нет, не то. Это не «Воспоминания о Царском Селе». Это «Воспоминания в Царском Селе». Воспоминания о том, что уже отошло, и идет другое, новое время...
В первой половине «Воспоминаний» Пушкин описывает Царское Село «с точностью путеводителя»:
С холмов кремнистых воДопады Стекают бисерной рекой, Там в тихом озере плескаются наяды Его ленивою волной;
А там в безмолвии огромные чертоги, На своды опершись, несутся к облакам. Не здесь. ли мирны дни вели земные боги?
Не се ль Минервы росской храм?
Не се ль Элизиум полнощный, Прекрасный Царскосельский сад,
Где, льва сразив, почил орел России мощный На лоне мира и отрад’ —
восклицает Пушкин.
21
Все в прошлом!
Здесь каждый шаг в душе рождает Воспоминанья прежних лет;
Воззрев нокру! себя, со вздохом росс вещает: «Исчезло все, великой* нет!»
Все в прошлом !
Возмужавший Пушкин, новый Пушкин видит, что Царское Село уже «упразднено» в том смысле, в каком оно создавалось. История неотвратимо прокладывает свою новую борозду! Пришел новый век. Жестокий век... Век силы...
И ты промчался, незабвенный! — '
обращается юноша поэт к прошлому блестящему веку Орлова, Румянцева, Суворова.
И вскоре новый век узрел, И брани новые, и ужасы военны;
Страдать — есть смертного удел.
Пушкин напоминает здесь Шиллера, тоже отметившего в стихах рождение нового, XIX века — как века гроз, войны, века соперничества народов. Но Шиллер заканчивал свои стихи филистерски: к
In des Herzen's heilig stille Räume
Musst du fliehen aus des Lebens Drangl
— Freiheit ist nur in dem Reich der Träume, Und das ЗЛопе blüht nur im Gesangl**
Пушкин тоже видит разъяренный лик Беллоны, богини войны, видит, как она угрожающе шагает по его отечеству.
Однако ,1оный поэт не зовет к побегу в «царство снов и мечтаний», подобно Шиллеру. Нет, он смело намечает те пути, которыми пойдет новая эпоха:
Страшись, о рать иноплеменных!
' России двинулись сыны;
Восстал и стар и млад; летят на дерзновенных, Сердца их мщеньем зажжены...
Летят на грозный пир; мечам добычи ищут, И се — пылает брань; на холмах гром гремит, В сгущенном воздухе с мечами стрелы свищут, И брызжет кровь на щит.
Уже не французский, жеманный, ' гобеленовый, а старинный, державинский, монументальный стиль достигает
* Екатерины II.
* * Веги же, беги из этих борений жизни в тихие, святые просторы сердца! Свобода только в царстве снов, а красота цветет лишь'в nec\lel (Hl!M.).
22
здесь у Пушкина полной своей силы: Пушкин — воспитанник Лицея, но и воспитанник Державина. Да и сам Державин тут же, за красным сукном стола, — притащился старик в Царское Село из Петербурга за двадцать Пять верст, в январский мороз. Он в красном мундире, на ногах плисовые сапоги... Рюматизм! Пушкин, стоя от него в двух шагах, вдохновенно читает свои стихи. Голос мальчика звенит... «Не помню, как я кончил чтение, не помню, куда убежал», -:- писал позже Пушкин. Он больше никогда не видел Державина.
Этбт успех был первым огненным дыханием гения,-Присутствовавшие были потрясены, хоть и не понимали, да и не могли понять, что они слышат пророчество о некой новой эпохе, идущей на смену призрачному Царскому Селу... Но и они чувствовали пророческую силу стиха и тревожно вытягивали^ шеи, взволнованно дышали, когда поэт вспоминал родную Москву: _
Края Москвы, края родные, Где на заре цветущих лет Часы беспечности я тратил золотые, Не зная горести и бед,
И вы их видели, врагов моей отчизны!
И вас багрила кровь и пламень пожирал!
И в жертву не принес я мщенья вам и жизни;
Вотще лишь гневом дух пылал! ..
Слушая голос своего сердца, юный поэт указывает, каким путем доЛжны идти народы в эту новую эпоху:
В Париже росс! — где факел мщенья? Поникни, Галлия, главой.
Но что я вижу? Росс с улыбкой примиренья Грядет с оливою златой.
Еще военный гром грохочет в отдаленье, • Москва в унынии, как степь в полнощной мгле, А он — несет врагу не гибель, но спасенье И благотворный мир земле.
— Мир! Мир! — возглашает мальчик Пушкин. — Нет больше войны! Вот грядущее новое! Вся жизнь будет миром! Мир! •
И плачущий, полуглухой старик Державин в теплых сапогах на ревматических ногах старчески неловко и тщетно пытается выбраться 'из-за стола, чтобы обнять его, свою надежную смену. .
— Мир земле! .
Этот мальчик, прозванный в Лицее «французом». зна23
ет, оказывается, дивное, великое русское слово «мир», которое по-русски означает и «покой», и «тишину», и «вселенную», и «свет», и «согласие», и «общество», и «крестьянскую общину». Мир вообще, всюду, где люди! Где люди, там должен быть мир! .. Могучим поэтическим прозрением своим 1 1ушкин поднял, вынес это вещее слово жизни из глубин чудесного нашего языка во всем его значении.
Из всех присутствующих понял, что происходило, лишь один — Гаврила Романович Державин. После экзамена, на обеде у министра народного просвещения Разумовско! о, Державин горячо уговаривал батюшку поэта Сергея Львовича:
— Не. мешайте вашему сыну! Оставьте его поэтом!
Откуда же знал молодой поэт то великое слово —— мир? Где он подслушал его? — В русской природе, в русской деревне, в русской стйхии, в русском народе. Вот почему оно так свежо, так сильно зазвенело в лицейской' мраморной зале среди римских значков. Казалось бы — враг побежден, повержен, надо торжествовать, требовать окончательно его сдачи, а если нет — уничтожать, его!
— Мир! — провозглашает пятнадцатилетний Пушкин. Именно тогда, в то «наполеоновское» время, явила Россия свою великую миссию освобождения сперва самой себя, а потом народов мира от единовластной тирании.
В юном Пушкине говорил властным языком общечеловеческой справедливости сам народ-победитель.
п
ъ I
ГлаваЗ
НА СТАРШЕМ КУРСЕ ЛИЦЕЯ
«Победа — враг войны!» — изрек великий Суворов. Победа ведь несет мир, торжество свершения, радость и ликование, рост народного самосознания, национальную гордость. И в апреле 1814 года пушечный салют с Петропавловской крепости оповестил Петербург:
— Париж взят!
— Война кончена!
— Мир! Чудесное время!
. «Между тем война со славою была кончена, — вспоминал о том времени Пушкин в повести «Метель». — Полки наши возвращались из-за границы. Народ бежал им навстречу. Музыка играла завоеванные песни: Vive Henry- Quatre, тирольские вальсы и арии из Жоконда. Офицеры, ушедшие в поход почти отроками, возвращались, возмужав на бранном воздухе, обвешанные крестами. Солдаты весело разговаривали между собою, вмешивая поминутно в речь немецкие и французские слова. Время незабвенное! Время славы и восторга! Как сильно билось русское сердце при слове отечество. Как сладки были слезы свидания!»
25
Оживление .охватило и Царское Село!
В нюне в Царское Село уже возвращались из Франции полки гвардии. В прохладной, сквозистой тени царскосельских парков появляются многочисленные гуляющие, звенит смех, завязываются знакомства. На стриженых лужайках, у фонтанов, среди цветников, у тихих озер с лебедями мелькают белые платья дам и барышень с высокими талиями, шляпы коробочками, кисейные модные шарфы из Парижа покрывают их открытые плечи. Их сопровождают молодые офицеры, щеголяющие своими эполетами, орденами. Пушкин знакомится с молодыми гвардейцами — среди них Олсуфьев, Молоствов, Николай Рйевский-младший, сын героя Бородина. Сколько рассказов! Сколько воспоминаний! Сколько впечатлений! Сколько приключений — и боевых и любовных. Сколько новых интересных друзей с такими широкими горизонтами, с таким драгоценным личным опытом.
Победный мир все шире развертывал крылья .над великой страной, он одобрял к действиям, действия- начинали набирать силу.
Пушкин еще в Лицее, но его известность растет, а с -нею и ' его мощь. 8 января 1815 года читал .он свои «Воспоминания» на экзамене, а 15- января того же года среди многочисленных друзей читает их с восторгом в Москве. В. А. Жуковский, которому Пушкин адресовал последнюю' строфу как автору «Певца во стане русских воинов»:
О скальд России вдохновенный, ' Воспевший ратный грозный строй, В кругу товарищей, с душой воспламененной, Греми на арфе золотой!
Стихи Пушкина замечены в Москве. Несколько позд- - нее, в апрельском номере московского журнала «Российский музеум», они были напечатаны с таким лестным редакционным примечанием: «За доставление сего подарка благодарим искренно родственников- молодого поэта, талант которого . так много обещает».
Под этими стихами впервые появляется полная подпись поэта — Александр Пушкин. .
В сентябре того же 1815 года-по приезде в Петербург Жуковский'не постеснялся побывать в-Лицее., чтобы возобновить знакомство -с шестнадцатилетним Пушкиным, тогда как самому Жуковскому было уже за тридцать. Так восстановилось знакомство, а затем и завязалась прочная дружба с Жуковским — очень важная линия в жизни Пуш:
26
кина. .
В 1815 году в Петербурге возникает мысль о новом литературном обществе, простом,' близком к жизни, которое и оформляется к осени.
В богатых домах Д. И- Блудова и С. С. Уварова (оба впоследствии за ревностную ‘государственную службу были возведены в графское достоинство) начались -«четверги», высмеивающие заседания -стариковской высокопоставленной «Беседы» адмирала А. С. Шишкова. Общество называлось «Арзамасом» — по богоспасаемому тишайшему городку Нижегородской губернии, снискавшему громкую известность своими гусями. «Гусями» поэтому звались и члены общества, скромно подчеркивающие этим свою незаметность, непритязательность. Собрания общества кончались очень веселыми ужинами, на которых непременным блюдом бывал жареный гусь. Членами «Арзамаса» состояли люди разного возраста и общественного положения — так, поэту Нелединскому-Мелецкому было уже за шестьдесят, «почетным гусем» был Н. М. Карамзин, собрания общества посещал и знаменитый партизан Денис Давыдов, но,.как правило, все они были молодого духа.
Арзамасцы хохотали, не стесняясь, над всем, что казалось им смешным, устарелым, нелепым, отсталым. Между прочим, потешались они и над распросграненным в ту пору в Россий западным масонством — многие шуточные обряды при приеме в общество новых «гусей» прямо пародировали масонские ритуалы, имевшие в Петербурге весьма высоких сторонников. _ .
В такое независимое, богатое общество был принят и Пушкин — правда, заочно. Он получил прозвище «Снер- чою>: ведь ему еще шел только шестнадцатый год, он был лицеистом, ему приходилось сидеть «за печкой». ^ Такого лестного приема добился для друга В. А. Жуковский.
И Пушкин на старшем курсе Лицея уже отходит oi своих школьных сверстников по официальной учебе, он ищет и находит новые знакомства и интересы.
' Судьба сводит его с бывалыми воинами, овеянными славой побед, нового опыта... Был, например, среди них такой человек, о котором сам Пушкин отозвался так:
Он вышней волею небес
Рожден в оковах службы царской;
. Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклгс, А здесь он — офицер гусарский. .
Пушкин в своем Царском Селе знакомится, сходится с
27
Чаадаевым — с человеком, много для него значившим до тех пор, пока Пушкин не перерос его.
Блистательный лейб-гусар, Петр Яковлевич Чаадаев— внук богатого московского барина князя Д. М. Щербатова — яркая, сильная личность. Всего пятью годами старше Пушкина, Чаадаев в 1809 году успел уже окончить Московский университет, где учился вместе с Грибоедовым, Николаем Тургеневым, И. Д. Якушкиным и другими. ' Стройный, брызжущий здоровьем, румяный Чаадаев — первый красавец среди молодежи москорского большого света, первый танцор. После университета Чаадаев вступает на военную службу в лейб-гвардии Семеновский полк, с семеновцами проделывает все боевые кампании 1812— 1814 годов, дерется под Бородином, под Кульмом, под Лейпцигом, под Парижем.
Всегда безукоризненно одетый по последней моде, образованный на французский и английский манер, сам глубоко русский по складу характера, Чаадаев обладал большой эрудицией, был красноречив, слыл отличным полемистом. Прирожденный уединенный мыслитель, Чаадаев, сказывают, за всю свою жизнь не знал ни одного «романа», прожил одиноким, в чем был явно антагонистом Пушкину. Но в дружеских своих разговорах он властвовал над Пушкиным, захватывал его душу настолько, что Пушкин, бывая у Чаадаева, терял всю свою буйную,.-веселую резвость. . ’ .
«Он заставлял его мыслить, — записывает Анненков, биограф Пушкина. — Чаадаев был1 тогда умен; он думал о том, о 'чем никогда до, того не думал Пушкин... Взгляд его на жизнь был серьезен. Он поворотил его на мысль».
Беседы с Чаадаевым раскрыли перед молодым Пушкиным область мысли, смежную с историей, именно область культурно-философского, сравнительного рассмотрения судеб России и Европы. Как Достоевского, и Чаадаева «всю жизнь бог мучил», Чаадаев видел высшую культуру человечества, его опору в христианстве, именно в четком римском католицизме, в его общественных тысячелетних установлениях, перенятых от Римской империи, крепких, как гранитные контрфорсы готических соборов. Россия же представлялась Чаадаеву страной, где все могло вспыхнуть и сгореть бесследно, как ворох соломы, как деревянная изба, не оставив после себя человечеству ничего крепко созданного, сделанного руками. ,
В России же безраздельно господствовала казенная
28
иерархия православия, когда, бывало, архиереи нашивали на правом плече «высочайше жалованные» аксельбанты— эти символы веревки палача для исполнения приговора на месте. Одновременно в светском образованном общее гве дарило ироническое вольтерьянство, когда народное православие в своей мужицкой форме —' с поповскими бородами да смазными сапогами вызывало легкую улыбку просвещенного дворянства и почиталось сплошным «суеверием». И чаадаевский глубокий подход к тысячелетней этой проблеме религии не мог .не произвести на Пушкина большого впечатления: имен'но просвещенная-то Европа ведь неожиданно оказывалась религиозной, и гроб Вольтера, торжеп венно водруженный было на века революцией в .парижский Пантеон, был оттуда выброшен парижанами! Делос религией оказывалось явно не столь просто, как казалось многим скептикам того времени, да и сам-то скептицизм выходил легковесным.
Поэт позднее, во втором .своем послании ■ Чаадаеву, точно указал, чем он обязан этому мыслителю:
Ты был ценителем. моих душевных сил; О неизменный друг, тебе я посвятил И краткий век, уже испытанный судьбою, И чувства, может быть спасенные тобою!.. Во глубину души вникая строгим взором, Ты оживлял ее советом иль укором; Твой жар воспламенял к высокому любовь; Терпенье смелое во мне рождалось .вновь; Уж голос клеветы не мог меня обидеть: Умел я презирать, умея ненавидеть.
Пушкин зреет, Пушкин растет, опираясь на творческий опыт всех этих новых, живых, бывалых людей. Все строже и строже становится он к себе. Ведь в послании «К другу стихотворцу» еще в 1814 году он говорит о тогдашней литературе:
... Сколь много гибнет книг, на свеч едва родясь! Творенья громкие • Рифматова, Графова • С тяжелым Бибрусом гниют у Глазунова;
Никто не вспомнит их, не станет вздор читать, И Фебова на них проклятия печать.
Перед нами новая вещь Пушкина того времени — послание «Лицинию», помещенное в журнале «Российский му- зеум» в плодовитом 1815 году, прикрытое конспирирующим подзаголовком «С латинского», где шестнадцатилетний 'Пушкин показывает, как и его захватывает ветер свободы, дующий. с Запада.
•29
Лициний,
начинает Пушкин, —
Зришь ли ты: на быстрой колеснице, Венчанный лаврами, в блестящей багрянице, Спесиво развалясь, Ветулий молодой -
В толпу народную летит по мостовой? .
Смотри, как все пред ним смйренно спину клоняг; Смотри, как ликторы народ несчастный гонят!
Знакомые эти русские картины условно обставлены античными декорациями. Условна и фигура «Седого циника» — мудреца и друга истины, в дырявом плаще, с, дорожным посохом проповедующего уход из города. Однако условен лишь уход — уход это одно, а вот куда уход — это другое. И на вопрос «куда?» безусловный ответ дает уже сам автор.
— В деревенскую тишину! — говорит он.
Лициний, поспешим далеко от забот, Безумных мудрецов, обманчивых красот! . Завистливой судьбы в душе презрев удары, В деревню пренесем отеческие лары! . В прохладе древних рощ, на берегу морском, Найти нетрудно нам укромный, светлый дом... И там, расположась в уютном уголке, При дубе пламенном, возженном в камельке, Воспомнив старину за дедовским фиалом, Свой дух воспламеню жестоким Ювеналом...
Деревня, земля — вот что уже привлекает взоры Пушкина. Бежать, бежать из пышной развращенной столицы... К земле! К народу! В деревню! — Вот о чем говорит послание к Лицинию. «
— О rus!* — восклицает Пушкин спустя восемь лет эпиграфом ко второй главе «Онегина». Долго же оно зрело, это восклицание!
Пусть медлительна, стыла форма послания «Лицинию» — мы чувствуем, как, опережая время, бьется поэтический пульс Пушкина:
О Рим, о гордый край разврата, злодеянья! Придет ужасный день, день мщенья, наказанья. Предвижу грозного величия конец: Падет, падет во прах вселенныя венец. Народы . юные, сыны свирепой брани, С мечами на тебя подымут мощны, длани...
* Буквально — «деревня!» (лат.), здесь игра слов «Rus» и «Русь».
’ 30
Читатель здесь чувствует Марсельскую деву, деву Немезиду. «Быть развратному Риму пусту!» — каркают вещие вороны. «Свободой Рим возрос, а рабством погублен’.»
Пятнадцатилетний Пушкин в своем творчестве уже касается основных, самых глубоких проблем человеческой истории. Все теснее ему городок в табакерке», скучно ему сидеть ■ «сверчком за печкой».
И вдруг,. внезапно, словно громовой удар при ясном небе, — в Петербурге, в официальной газете «Северная почта», редактируемой товарищем министра почт О. П. Козо- давлевым, -появилось всего три строчки:
«Его величество, король Людовик XV Ш оз был из Парижа в Женеву, а император Наполеон прибыл в Парим 20 марта, в 8 часов вечера». ' .
И все!
О, какая типичная конфузливая скороговорка казенных убогих разъяснений, когда уже деваться некуда, когда приводится объявлять о том, о чем все давно знают, чего боятся и потому помалкивают.
Скандал грандиозный, потрясающий! '
Наполеон снова в Париже, снова во Франции, он сно-’ ва император, снова собирает армию.
Людовик XVIII бежал из Парижа так поспешно, что в письменном столе забыл подписанный им секретный договор об условиях, поставленных ему союзниками, и Наполеон издевательски-любезно препроводил этот договор по адресу — Александру Первому.
Вся Европа в смятении — тигр вырвался из клетки! Прерваны заседания Венского Конгресса, где союзники- победители принялись было снова перекраивать и переклеивать наполеоновскую карту Европы. Восемь держав объединяются в военный союз прошв Наполеона, выпускают патетическое воззвание к народам мира. В Бельгию беглым шагом стягиваются прусская армия Блюхера и германо-английская под командованием англичанина герцога Веллингтона.
Со стороны России тогда же, в апреле. в спешном порядке Александром Первым восстанавливается Царство Польское, — для предупреждения поляков от втягивания их соблазнителем Наполеоном в свою игру, как то уже имело место раньше, и наместником царя в Варшаве ставится некнязь А. Чарторыйский, как ожидалось, а генерал Зайончковский, потерявший ногу в боях против русских в рядах наполеоновской армии. Армия союзников, быстро 31
доводит свою численность до 800 000 солдат.
Мрачнеет Царское Село. В гвардии, в Лицее нет уж веселых беззаботных прогулок по парку, нет галантных кавалькад, блестящих всадников и элегантных всадниц, прекратился флирт, барышни встревожены слухами, офицерская молодежь взволнованно гадает о близком походе снова в Европу.
А Наполеон легендарным своим походом пересек Францию с юга на север: войска «законного короля», ликуя, переходили на его сторону.
Поверженная Франция подымалась с земли. Русская гвардия уходила из Царского Села снова на войну в Европу, друзья Пушкина, молодые офицеры, седлали коней, а Пушкин оставался на школьной скамье, — ведь он был еще так молод! ■' ’
. Однако Пушкин был уже другим, в нем пробудился журналистский пыл, его руки тянулись к «типографическо- - му снаряду» — он чувствовал уже сам потребность высказаться по поводу возвращения Наполеона, почитатели ждали его слова, общество ждало его отзыва, друзья требовали его мнения. . *, .
И в Москве, в еженедельном журнале «Сын- Отечесг- ва», появляется стихотворение Пушкина, отражающее грозовую атмосферу современного момента, — «Наполеон на Эльбе (1815)». '
Написано ohq было тяжеловесным державинским каноном — с «зарей в пучине» моря, с «туманной луной», с «дикой скалой», на которой «сидит Наполеон-«губитель» с «угрюмым взором», задумывающий «все низвергнуть троны»... Наполеон здесь — олицетворенный «бледнеющий мятеж». Больше того — он «хищник», принятый-бла- госклонно предательницей Францией.
Нарочито грубоватая лексика Пушкина свидетельствует здесь ясно, как была встревожена в те огненные «Сто дней» официальная русская общественность, если даже Пушкин стал писать в таком старом, гневном, почти казенном стиле. Положительно в этих стихах трудно узнать Пушкина, даже учитывая, что эти стихи поэту были заказаны. И только одна строчка как бы прорывает это нагнетание, этот подбор обличающих, оскорбительных эпитетов и позволяет нам видеть в ней полуулыбку самого Пушкина: с появлением Наполеона, пишет поэт, ,
Побегли с трепетом законные царч.
-32
В этой строчке простотная форма глагола «побегли» рядом с нарочито-тяжеловесным речением «с трепетом' законные. цари» производит впечатление легкой, но очень дерзкой издевки над этими хотя «законными», но так легко слетающими с места «побеглыми царями». ,
. — Трепещи! — восклицает тем не менее поэт в адрес Наполеона. — Погибель над тобою!
И с полным основанием мы можем полагать, что й эти стихи Пушкина попали в московскую печать при содействии Жуковского.
«...Я сделал еще приятное знакомство с нашим молодым ^чудотворцем Пушкиным... который всех нас перерастет», — пишет. Жуковский князю Вяземскому в Москву.
А Пушкин в это время завязал оживленную переписку с князем Вяземским. .
Но «Сто дней» успехов Наполеона — вовсе не долгий срсж, он скоро истекает.
В битве под Ватерлоо 18 июня 1.815 года яростно дерутся англичане, голландцы, немцы и пруссаки во главе с герцогом Веллингтоном, они опрокидывают Наполеона, и 7 июля 1815 года союзники вторично занимают присмиревший Париж. Король возвращается на свой белый, золотыми лилиями украшенный трон династии Бурбонов.
Победа! .
Но' прежнего-то доверия к Франции уже шет. Союзникам нужно гарантировать себя от эффектных сюрпризов 13 будущем.
Кончается «дней Александровых прекрасное начало», н обольстительную улыбку на прекрасном лике Александра I сменяет жестокий гнев.
Пушкин видит то, что он запечатлеет в надписи «К бюсту завоевателя»:
Напрасно видишь тут ошибку:
Рука искусства навела
На мрамор этих уст . улыбку, •
А гнев на хладный лоск чела.
Недаром лик сей двуязычен:
Таким и был сей властелин, К противочувствиям привычен, В лице и в жизни арлекин.
И в сентябре того же бурного 1815 года по мысли императора Александра, при полной поддержке императора австрийского и короля прусского в Европе возникает недоброй памяти реакционный Священный Союз, тень кото-
3. Вс. Н. Иванов 33
рого омрачит жизнь Пушкина.
В ночь на 2 декабря 1815 года император Александр Первый вернулся в Петербург нерадостен, угрюм,, гневен. Даже торжественная церемония его въезда была отменена. не пришлось и Пушкину прочесть в торжественной обстановке заказанные ему стихи «На возвращение государя императора из Парижа в 1815 г.».
Казалось бы, все было в Европе сделано, все подавлено, но все-таки оставались 'пугающие отблески далекой революции, заставляющие думать о том. как обезопасить себя в будущем. '
И в декабре указы, добивающиеся пресловутых «тишины и порядка», следуют один за другим.
В армии офицерам запрещается • носить гражданское платье. Начальник главного штаба генерал-адъютант князь И. М. Волконский облекается большими полномочиями — в армии неспокойно.
Экстренно, ночью, выселяются из Петербурга поляки- иезуиты, одетые в казенные овчинные тулупы и в валенки по случаю морозов, — неясны отношения и с Польшей.
Наконец 25 декабря, в день праздника рождества Христова, по всем церквам прочитано, к доскам прибито сообщение о договоре, легшем в основание Священного Союза, священникам вменено в обязанность истолковывать его в проповедях .
. И вот такую официальную идеологию принесла за собой победа над Наполеоном:
«Познав из опытов и бедственных для всего света последствий, что ход политических международных соотношений в Европе не имел тех истинных начал, на которых премудрость божья в откровении своем утвердила покой и благоденствие народов, приступили Мы совокупно с Их Величествами: с Императором Австрийским Францем I и с Королем Пруссии. Фридрихом Вильгельмом к поставлению между нами Союза, в котором обязуемся мы взаимно, как между собою, так и к подданным нашим принять единственно ведущим к одному средством правило, почерпнутое от слова и учения спасителя нашего Иисуса Христа, благовествующего людям жить аки братья, не по вражце и злобе, но в мире и любви. Мы желаем и молим Всевышнего о ниспослании благодати своей, да утвердится Священный Союз между' всеми державами, к общему их благу. и да не дерзает никто, единодушием всех прочих вос- пящаемый (Sic!) отнесть от него. Сего-ради прилагая при 34
• сем список с сего Союза, повелеваем обнародовать. оный и прочитать в_ церквах».
Реакция усиливается. В следующем, 1816 году она принимает характер уже апокалипсический, когда не только в журналах, но и в газетных статьях^ по международной политике появляются такие фразы, как «Гений Зла», «по- беждается Провидением», ' когда дипломатические документы называются «Глаголами Всевышнего», «Словами Жизни», а государственный строй России рисуется в виде идиллической патриархальной монархии, когда на политическом горизонте показывается Аракчеев, вместо отмены крепостного права вводящий военные поселения.
В такое-то время Пушкин растет и мужает своим смелым духом, своим несравненным талантом... Про него накануне самой своей кончины Державин говорит своему на: перснику-любимцу, молодому Аксакову: _ .
«Мое время прошло... Скоро явится свету второй Державин: это Пушкин, который уже в Лицее перещеголял • всех писателей».
. Лицеист Пушкин уже вращается в придворном свете, он пожинает первые 'лавры --евоих успехов.
Летом 1816 года состоялся пышный праздник в соседнем с Царским Селом Павловске — великую княжну Анну Павловну, сестру царя,. которую сватал было Наполеон, выдавали за наследного принца Нидерландского Вильгельма. Ужин, танцы были в Розовом павильоне, на лугу, где актеры представляли народные фламандские сцены. Шумели, рвались фейерверки, декламировались стихи Пушкина, за что поэту были высочайше пожалованы золотые часы. >
Семнадцатилетний лицеист Пушкин уже придворная известность... В то лето он постоянный гость Н. М. Карамзина.
Государственный историограф . Николай Михайлович Карамзин, закончивший работу над восемью томами своей «Истории государства Российского», по приглашению императорского двора летом 1816 года жил в Царском Селе. Он давно гремел как литератор, как стилист, как мастер языка, о нем восхищенно отозвался когда-то сам Державин: ■
И ты, сидя при розе Так, дней весенних сын, Пой, Карамзин! — Ив прозе Глас слышен соловьин.
3*
35
Радушно приняли в свой дом Карамзины молодого поэта, много важного услышал Пушкин из уст Николая Михайловича. Пригретый семейным уютом и лаской, неведомыми ему с детства, пылкий, непосредственный Пушкин увлекся женой историка — Екатериной Андреевной, пусть она была старше его двадцатью годами. Дело дошло до того, что Екатерина Андреевна, получив от темпераментного поэта письмо с изъяснениями чувства, показала его супругу, и оба, вызвав Пушкина, сделали^ ему совместно суровое родительское внушение, доведшее поэта до слез. Но действия юноши были понятны и истолкованы правильно, у Пушкина наметился и формировался тот глубинный интерес- к родной истории, который вскоре же, еще на .лицейской скамье, побудил молодого поэта взяться за «Руслана и Людмилу» и дал направление его работе на всю жизнь.
И лицеист старшего курса Пушкин, невзирая на то, что он воспитывался в закрытом учебном заведении, не мог, остаться вне веяний времени, не мог не выявлять к ним своего отношения, не мог не занять своего положения в начинающейся тогда исторической подвижке общественных си'-\. , -
Жил, бурно развивал свою деятельность и «Арзамас», ставший в оппозицию к реакционной химере Священного Союза. Проявившись уже в создании «Арзамаса», эта внутренняя тяга дворянства к организации не ограничилась одним «Арзамасом», а дала новые побеги.
И никто не рассказал об этой тяге к организованности лучше самого Пушкина в обрывках сожженной десятой' главы «Евгения Онегина»: •
Сначала эти заговоры Между Лафитом и Клико Лишь были дружеские споры, И не входила глубоко В сердца мятежная наука, Все это было только скука, Безделье иолодых умов, - Забавы взрослых шалунов.
Казалось
Узлы к узлам
И постепенно сетью тайной Россия Над! царь дремал
Нет больше старого церемониального Царского Села, где властвовала «Северная Семирамида». Нет и старого 36
Петербурга с его «Беседой». Скоро закроется и «Арзамас»,. уже взорванный изнутри разногласиями своих членов. Появляется, мыслит по-новому ряд новых исторических лиц.
Выступая в печати, набирая популярность, заводя знакомства, следя за событиями эпохи, Пушкин на старшем курсе Лицея неутомимо пишет послания, лирику, эпиграммы, подражания древним, перемежая этот легкий материал отдельными зрелыми вещами, в которых уже видна рука мастера. ‘
К тому же Лицей ослабляет свои строгие рамки закры" того учебного заведения. В декабре 1816 года Сергей Львович везет молодого поэта к себе, и с 24 по 1 января поэт живет в квартире родителей на Фонтанке, у Калинкина моста. В эти дни Пушкиных навещают друзья, среди которых В. А. Жуковский и новый человек для молодого поэта — П. А. Плетнев, бедный, незаметный человек из семинаристов, учившийся в Педагогическом институте: Плетнева ввел к Пушкиным Жуковский, и Плетнев оставался верным.другом и помощником Пушкина на всю его жизнь. П. А. Плетневу адресовано было при отдельном издании ' 4-й и 5-й глав «Онегина» посвящение, ставшее в полном издании романа в 1837 году — уже без его имени — посвящением ко всей поэме.
И. С. Тургенев, бывший студентом Плетнева, в 30-х годах так отзывается о нем:
«...Он искренйе, любил «свой предмет», обладал несколько робким, но чистым и тонким вкусом и говорил просто, ясно, не без теплоты.
Кроткая тишина его' обращения, его речей, его движений не мешала ему быть проницательным и даже тонким... Оживленное созерцание, участие искреннее, незыблемая * твердость дружеских чувств и радостное поклонение поэтическому — вот весь Плетнев». ,
А тем временем в общественной жизни появляется кое- что определенно' симптоматичное. В лейб-гвардии Семеновском полку возникают знаменитые «артели», в которых двадцать два офицера сообща содержат стол, коллективно обеспечивают свой культурный быт, свои досуги. В январе 1817 года полковник Пестель уже пишет «Устав Союза Спасения» — этот смелый проект переустройства всего государства, где прямо требует уничтожения крепостного права. Пушкин видит и слышит все, многое подмечает, записывает, многое переосмысливает...
Беседы с Карамзиным дали плод в этой богатой душе — 37
настоящее нужно осмысливать через опыт прошлого. Пушкин пока еще не собирается писать книг по истории, он пока лишь молодой поэт, воображение которого кипит, сердце которого жарче вулкана. И вот в цветном тумане, в очаровательных картинах встает перед ним Киев, Днепр, былое, все перевитое красотой, любовью. приключениями, силой, победой, весельем. Тут плавятся в один чудесный сплав и четырехсотлетний рыцарский роман о Еруслане, и былин-ы, слышанные от няни, и любовные безумья собственной души, и нежная, как музыка, но могучая тяга к женщине, ’и литературное французское изяшество, и родная русская природа, и азиатские струи степного прошлого, смешанные с шумом холодного Варяжского моря. и гармонии сурового Оссиана... Так задумывается на старшем курсе Лицея, так возникает еще неясно, словно «сквозь магический кристалл», народная, поэма «Руслан и Людмила»...
Неохватна сложность растущей души Пушкина... Наряду с русской, языческой радостью «Руслана»'в ней пускает ростки нечто противоположное солнечным мыслям й чувствам — темное, смутное, но беспредельно могучее: Он пытается решить громадную проблему, поставленную окружающей его исторической действительностью, — проблему религиозной веры. С января 1817 года готовит пневое «Безверие», чтобы читать его на выпускном экзамене.
С кем тут сводит свои счеты, с кем схватывается Пушкин? С Чаадаевым? С Вольтером?
Об этом возможны одни догадки, этот вопрос не 'разработан — стихи Пушкина о. вере и безверии никогда не пользовались особым вниманием.’
Пушкинисты даже полагают, что тема стихотворения «Безверие» была «заказана» Пушкину вторым директором Лицея Е. А. Энгельгардом. Или — вполне возможно! — рекомендована. Ведь время-то было временем Священного Союза, с этим приходилось считаться.
И в самой разработке, и в движении этой темы Пушкин остается по-своему тактичным и оригинальным. В .высшей степени удачно он не защищает веры, он лишь нападает на безверие. Трудно аргументировать в пользу веры, да еще подорванной остроумием Вольтера, и .Пушкин не подражает Державину в оде «Бог», он атакует скептиков, предоставляя безверцу аргументировать в защиту своей позиции.
Великолепный фехтовальщик, Пушкин и здесь захва38
тывает инициативу: он приглашает читателей не слушать, а просто-напросто жалеть мрачного «безверна». В контроверзе веры и неверия именно неверующий и оказывается в тяжелом положении:
...Имеет он праца на ваше снисхожденье... ' Несчастный не злодей, собою страждет он,
пишет Пушкин, то есть сам-то безверен и виноват в том тяжелом положении, в которое он попал.. Поэт предлагает приглядеться к неверующему человеку, однако
...Не там, где каждый день ’ Тщеславие на всех наводит ложну тень..
Поэт зовет интимно взглянуть на неверующего, когда он останется наедине с собою... Когда он ясно понимает, что он неотвратно обречен на смерть, что он бессилен убежать от ее власти, когда он въяве созерцает, что
Несчастия, страстей и немощей сыны, Мы все на страшный гроб родясь осуждены.
Могучим колоколом звенит стих Пушкина! Чем же'ире- одолеет «невер» 'это убивающее его «точное знание», если он в какой-то форме, как-то не-будет верить в жизнь? Вот громадный вопрос, предъявляемый ему Пушкиным.
Неверующий человек ведь прежде всего индивидуалис г: ...Лишенный всех опор отпадший веры сын Уж видит с ужасом, что в свете он один...
И Пушкин рисует жесткое, досадующее состояние души неверующего, этого отщепенца рода человеческого:
Во храм ли вышнего с толпой он модча входит, Там умножает лишь тоску души своей.
При пышном торжестве старинных алтарей, При гласе пастыря, при сладком хоров пенье, Тревожится его безверия мученье. „
Он бога тайного нигде, нигде не зрит, С померкшею душой святыне предстоит, Холодный ко всему и чуждый к умиленью, С досадой тихому внимает он моленью.
В этих стихах Пушкина мы не найдем никакой проповеди веры, в них прозелитизму нет. Зоркое внимание юноши поэта аналитически вскрывает проблему души, 'и природа индивидуального неверия — при разуме «немощном и строгом» — показана едва ли не впервые классически во всей огромной своей мрачной силе...
Эта ранняя вещь Пушкина перекликается, по сути дела, с другим его, уже поздним стихотворением «Странник», написанным под конец жизни поэта (1835 г.).
■39
Пушкин гениальной своей натурой уже в юности чуял, усматривал, прозревал основные темы жизни человеческой, как некие четкие константы, работал с ними, уходил от них и снова возвращался к ним.
Ни «Безверие», ни «Странник» популярности не получили. '- Однако есть еще Стйхи этой же темы. созданные между указанными датами в 1829 году и начинающиеся строками:
Брожу ли я вдоль улиц шумных, Вхожу ль во многолюдный храм...
Они явно повторяют приведенную выше строку из «Безверия»:
Во храм ли вышнего с толпой он мuлча входит...
что доказывает непрерывность темы в душе поэта.
Наконец, в авторском черновике этих стихов мы, вместо. начальных двух строф, видим строфу, которая была отброшена .поэтом и которая опять же выразительно доказывает преемственную связь стихотворения этого с «Безверием»: «
Кружусь ли я в толпе мятежной,
Вкушаю ль сладостный покой, Но мысль о смерти неизбежной Везде близка, всегда со мной.
Пушкинское экзаменационное «Безверие» прозвучало тогда немодно в светской толпе, захваченной вольтерьянством, но эта тема никоим образом не могла утратить своей глубочайшей значимости' от столь преходящих обстоятельств.
Глава4
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ
Лицеист И. И. Пущин, проживший все школьные шесть лет в Лицее в комнате № 13, рядом с № 14, где жил Пушкин, рассказывает в своих «Воспоминаниях» о последнем' дне их пребывания в Лицее.
9 июня 1817 года состоялся выпускной акт, прошедший, скромно, без блеска. Царя на этом акте сопровождал только один министр народного просвещения, князь Голицын. Окончивших Лицей по старшинству успехов представили императору, объявили им их служебные ,шны и награды— Пушкин был девятнадцатым. Взяв министра под руку, государь пошел по внутренним помещениям Лицея.
—' Хочу посмотреть, как молодые люди собираются! — сказал он.
В коридорах, в комнатах все было вверх дном, всюду были раскрыты, разложены вещи — ящики, чемоданы, корзины. Отъезд!
И Пушкин тоже возился у себя в комнатке с вещами, укладывался, перебрасываясь шутками и замечаниями сквозь тонкую переборку с заболевшим Пущиным — тому 41
приходилось задержаться. Пушкин же торопился — сразу же после обеда он уезжал в• Петербург, эа ним уже пришли лошади. Верный дядька Никита Тимофеевич Козлов помогал своему молодому барину укладываться. Взволнованные, грустные, сели бывшие лицеисты за последний обед — еще бы, впереди и разлука, и новая жизнь:
Промчались годы заточенья;
Недолго, мирские друзья, ■ Нам видеть кров уединенья И царскосельские поля. Разлука ждет нас у порогу,' Зовет нас 1 дальний света шум, И каждый смотрит на дорогу _ С волненьем гордых, юных дум.,
Свобода!
Петербург! . .
Петербург не Царское Село, тонущее в утешном шелесте, в шуме листвы парка, в плеске фонтанов, в молчании мраморных статуй и дворцов,' в 'чтении французских поэтов. ...
Петербург — «город Петра», столица государства.' Петербург — ворота в море.
Окно в Европу.
Петербург — на воде: не то Голландия, не то Венеция. Петрову столицу режет пополам мощная Нева.
, Богата водами Нева: в нее сброшены, слиты воды трех тысяч пятисот речек, рек и пятидесяти тысяч озер суровой Озерной области — области гранитов, песков, сосен. Чис- •тые, как стекло, глубокие воды Невы текут стремительно в гранитных петербургских набережных, обставленных тяжелыми розовыми гранитными парапетами. Плиты парапетов прерваны величественными полукружиями каменных лестниц, сбегающих 'к самой-воде. По набережным в гранит намертво вделаны тяжкие чугунные кнехты и железные кольца, чтобы всюду швартоваться баржам, галерам, кораблям, неуклюжим плотам.
Петербург — прежде всего торговый порт.
О площадки тех лестниц с” громом бьются подплывающие лодки, ял'ики, шлюпки. Да и есть откуда ехать!
Невскую дельту, как жилки кленовый лист, прорезают . до полусотни рукавов, проток, рек, речек; каналов. Среди них. Большая Нева, Малая Нева, Фонтанка, Мойка, Лиговский канал, Екатерининский канал, Обводный канал, . Черная речка и так далее — славные, давно уже исторические названия.
42
В водяное кружево вставлено до восьмидесяти островов дельты — Петербург широко сидит на островах: Заячий остров под Петропавловской крепостью; остров Адмиралтейский — корабельная верфь впритык к Большой Неве; остров Березовый — на нем Петербургская сторона; остров Аптекарский, рассадник лекарственных трав ла кореньев... Широким клином врезался в Галерную гавань Васильевский остров, про который давно поется ,песня, как на нем «молодой матрос корабли снастил»...
Петербург — весь на воде. Нева — выход в Балтийское море, на Запад, а за морем — Европа. Нева — выход и на Восток, в' бурное Ладожское озеро, а оттуда по рекам, по озерам, по каналам — на парусах, и конной, и людской тягой через шлюзы — в Волгу, в саму Россию. .
Петербург стал на .могучих водных дорогах усадисто, по-хозяйски. Парусные корабли с высокими парусами, многопалубные, большие, как лома, лодки, шнеки, шлюпы, баржи. барки тихвинки тысячами валят в Петербург и из Петербурга, изгибно скользят по Неве плоты. Российское купечество, все «торгующие крестьяне» собирают по стране свое доморощенное добро, переваливают его за границу, в чужие земли: хлеб, лес, сало, кожу, рыбу, скот, лыко. . деготь, поташ, .ворвань. . .
Сырье!
. А в Петербург из-за рубежа в обрат из Европы. идут невиданные 'изделия европейской промышленности.
Едут из-за границы по воде и. разные приглашенные и неприглашенные искусные иностранные персоны, которые все сделают, все построят, всему научат, что только им укажут, за что только заплатят. ’ '
Центр, сердце Петербурга — Стрелка Васильевского острова на разливе Большой и Малой Невы, где стоит храм международной торговли. ‘
Биржа!
Биржа .строена греческим храмом — сорок четыре тяжелых дорических колонны 'обступили огромное здание. Богом в этом храме состоит Посейдон, владыка моря: на Восточном фронтоне он мчится по бурным волнам на морском коне с грозным трезубцем в руке.
Биржу ту строил нам француз, господин Тома де Томон. . - .....
Перед храмом торговли — пара могучих красных колонн, украшенных рострами на римский манер — отпиленными и прибитыми. к колоннам носами вражеских кораб-
43
лей; на колоннах ночами пылают смоляные маяки. У подножия колонн сидят четверо мощных гигантов, четыре реки-дороги: Волга, Днепр, Волхов. Нева. Бронзовые грито- ны, раздув щеки, трубят в чудовищные раковины о морских победах русского оружия. •
Широко слияние вод Невы перед Биржей — огромное тускло-серебряное озеро под бледно-голубым небом с высокими облаками.
Вокруг зеркала того Петром поставлены и доселе стоят все жизненны’е части созданного им Петербурга. Для торговли здесь выстроены Таможня, галереи Гостиного двора, двор Архангельска, здесь стоят несокрушимые склады товаров. Здесь же и Академия наук, «дабы в действиях государственных с науками сообразоваться»'. Тут и Кунсткамера, Музей, Библиотека и даже Анатомический театр. Все, как указал Петр.
Против Стрелки, отделенная правым руслом, Петропавловская крепость пушками своими надежно заперла Неву от шведов, рвавшихся было сюда. Крепость распласталась, приникла к острову, а над ней в небо воткнулась высокая колокольня со шпилем, на котором золоченный ангел держит крест: указал тому строению Петр быгь непременно выше Ивана Великого, чтоб превзойти московское то годуновское украшение Москвы. И строитель — итальянец, синьор Доменико Трезини, так -и сделал.
А за рекой против Биржи, струясь в отражении, стал дом хозяина всех этих государственных торговых предприятий — Зимний дворец, строенный графом Варфоломеем Растрелли. Поодаль, ниже по берегу, ко времени появления Пушкина в Петербурге достраивалось еще русским зодчим парижской выучки А. Д. Захаровым великолепное Адмиралтейство. ' •
Далее, закрытая пока лесами, десятками лет росла громада Исаакиевского собора — махина гранитов, порфи- ,ров, ляпис-лазури и еще сорока пород разных минералов, бронзы и сияющей позолоты купола — подобие собора святого Петра в Риме.
И перед «белым зданием Сената», одним стремительным махом взлетев на скалу, указывая неизменно рукой на Запад, застыл Медный всадник.
> Наконец, Петропавловская многопушечная крепость... Вот он, центр Петербурга, грандиозного творения Петра, центр обороны против врагов внешних и тюрьмы для врагов внутренних — неповторимый русский исторический ан-
44
самбль.
, От Невы стремительной линией Невского от Адмиралтейской площади радиально расходящимися проспектами, перепоясанными каналами и реками, красуются роскошные дома ближних царю людей — дворцы, барские особняки, усадьбы титулованных и нетитулованных бар, строенные их сильными,умными крестьянами, ради того сорванными с полей и брошенными высочайшей властью «к оттоку моря».
Захлестывая все' больше и больше блистательный Петербург, сюда со всей России приливает народ за добычей, на промысел, на ремесла, на торговлю. Идет пеше, едет конно, плывет по воде. Из Ладожского озера дянутся тихвинки, баржи, лодки по Неве, расходятся по каналам, по Фоптанкам, по- Мойкам, растаскивают свое простое добро по базарам, рынкам, торгуют с земли и с воды. На окраинах Петербурга, на островах, речках, каналах, протоках настроены избы, домишки, кипит жизнь наехавших со всей России людей. Плывут лодки, звенят веселые задорные выкрики разносчиков: «А вот редька молодая!», «А вот самая удалая!», «А вот куры, утки битые!», «Дыни, дыни, милены!». Труд, промысел, торговый оборот, ткущие -историю на станке бесконечного времени, труд пристальный, изобретательный, необходимый — каждое утро, утро доброе закипает в Петербурге подле моря.
...Петербург неугомонный Уж барабаном пробужден. Встает купец, идет разносчик, На биржу тянется извозчик, С кувшином охтенка спешит, Под ней снег утренний хрустит. Проснулся утра шум приятный, Открыты ставни: трубный дым Столбом восходит голубым, • ' И хлебник, немец аккуратный, В бумажном колпаке, не раз Уж отворял свой васисдас.
О, Петербург, живое, кипящее смешение гордых замыслов и мечтаний царей, даров неисчислимо богатой России, самоотреченных и незаметных трудов великого талантливого народа! Петербург базаров, складов и торгов, Петербург новых мелких заводов и артельных мастерских. Петербург — наследник вод, земель, владений Великого Новгорода, его свободного духа, крепчайшая, нетленная свиль безудержных дерзаний могучей молодой земли.
45
На Английской набережной Невы стоит по сю пору старый дом, где помещалась тогда Государственная Коллегия иностранных дел, впоследствии, в 1830 году, .переименованная в Министерство иностранных дел. Сюда через пять дней после окончания Лицея с чином коллежского секретаря Пушкин определился на службу.
Жил Пушкин в Петербурге на речке Фонтанке, где у его родителей' была квартира, невдалеке от Калинкина моста — в так называемой «Коломне», в доме Клокачева.
• Квартира была «барская», как говорили тогда. Пушкины занимали нижний этаж двухэтажного каменного дома — во дворе службы, сараи, конюшни, сеновал, погреба для деревенских запасов. Ну, конечно, по местоположению квартира не из дорогих.
Июньское утро 1817 года, когда Пушкин вышел из дому, направляясь на службу, было его первым трудовым утром. Солнце уже калило каменные стены домов, в воздухе пахло отцветающей сиренью и свежестью вод Фонтанки и вместе с тем теплой пылью.
Поэт сбежал с крыльца, небольшой, ладный, в форменном мундире, белых брюках, в треуголке, при шпаге.
— Досада! Надо в Коллегию представляться начальству, графу Каподистрии, а может, и самому Нессельроде, а батюшка Сергей Львович куда-то уже уехали на своей разномастной паре доморощенных коней что-то хлопотать... Эх, опоздаю!
Пушкин осмотрелся — извозчиков нет. Нет! Спокойно звонили где-то к обедне.
— Барин, — вдруг донеслось с Фонтанки. — Изволь, домчу, куда' прикажешь!
Пушкин обернулся к реке. ,
Стоя, торопливо гребя одним веслом, подплывал лодочник... Ялик белый, с красными бортами, с приподнятой кормой, весло белое, с голубой лопастью — все это отражалось, струилось в гладкой- воде.
Детина Пушкину понравился — красная рубаха,, шапка грешневиком, белозубый, румяный, в золотистой бородке...
— Прикажи, -барин! — говорил он. — Уважу!
Пушкин кивнул, проворно сбежал с набережной в опрятную лодку, сел на кормовую банку, поправил треуголку, кивнул: . . • \..
— На Английскую набережную! Пошел! Поскорей! ..
— Стриженая девка косы. не заплетет — тамойко будем! Крюковым недалече! — говорил яличник, ловко сбра46
сывая весла в уключины; садясь и с хрустом делая первый гребок. — Держись, барин!.
С первого же рывка Пушкин откинулся было назад, выпрямился, поправил шляпу, подскочили было к Крюкову каналу — в устье баржонка- с дровами села на мель. Кинулись по Фонтанке прямо против течения. Досада!
Ялик уже ходко летел вперед, руки гребца работали, как железные. Вода в "Фонтанке стояла низко. Пушкин и яличник неслись глубоко между каменных набережных. Навстречу плыли посуды с припасами —.с мукой, с зеленью, овощами, дичью, с товарами, с живностью, живорыбные «прорези» — садки, полулодки с дровами, С углем самоварным, с сеном, с соломой... Поверху бежали чугунные решетки, проплывали масляные, с полосатых столбов свисающие фонари, проходили дома с открытыми окнами, балконами, с проветривающимися на них одеялами, перинами, вываленными между цветочными горшками из окон... На набережной цокали копыта, тарахтели железными шинами дрожки извозчиков, дроги ломовых, стучали крестьянские телеги, деревянно гремел шаг солдат.
«Венеция! — думал Пушкин. — Старый дож плывет в гондоле... И чего только нет в Питере!»
Мостики, переходы проносились над головами, слышны были вверху голоса,- шаги, крики торговцев — разносчиков, сбитенщиков, лавочников — все мешалось с колокольным звоном. Подплывали к Сенной площади, — шум упал, замер, все потемнело — плыли под гремящим мостом. Темно, сыро; плесенно хлюпая, плескалась вода. На большом гранитном устое, покрытом пузырчатой зеленью, в аршине над водой, Пушкин увидел ворох соломы и груду бедного тряпья... ' ' .
— Что такое? — кивнул 'он яличнику.
— Санкт-Питербурх! — ответил тот, блеснув зубами, налегая на весла. — Народ! На вольном воздухе. Новоприезжие! Куда деваться? И под мостами живут, и в барках спят... В дровах! Сторожат!
Лодочник говорил спокойно, — все просто: город!
И вдруг, гребанув могуче, он добавил с улыбкой:
— Хорошо! И пашпорта тута не спросят! Хожалый сюда не полезет... Побоится...
— И тебе приходилось эдак же ночевать?
— А то? — отвечал детина... — От сумы да от соломки не отказывайся! Ничего-о! Все одно — в городе жить легче, чем в деревне. Слободнее... В деревне хоть и изба,
47
и хлебушка вволю, да староста немилостливый, да барин в барском доме сидит, чай кушает, приказы шлет. То ему да это!.. Ну я и ушел! Слобода!
— Ушел? Куда? ’
— На оброк! У кого руки да голова, боярин, тому везде дорога... На Волгу подался... Что мне! В бурлаках я ходил... У бурлака денег куры не клюют — слыхал, боярин? И верно! Да водолив попался недобрый, я ушел! Ушел я на барке на Рыбную, на Череповец, на Ладогу — да вот и залетел до Питера... I
— Живешь, друг?
— А как же! Сколько дряни ни валят, а Нева-матуш- ка все чистая! Сколько бедноты ни бежит сюда — питерские бояре все тороваты. Где народ, там работа, там и хлеб. В городе — слобода... Гуляй, да не попадайся! Летом лодка, .зимой санки — катайся, народ честной, плати денежки... Что нам, бурлакам: . день работам, два гулям... Нищему-то пожар не страшен...
Ялик уже летел к Невскому, нырнул под Аничков мост... Железный гул копыт и колес навис над головой. Солнце заглядывало под мост, о зеленые устои плескались волны; проскочили опять такие же безвестные ночлеги, вверху блеснули на солнце стекла Аничкова дворца, домов Невского проспекта...
Пушкин, сдвинув к затылку треуголку, глядел на богатыря яличника —'плывут они где-то на дне самой жизни, а та, привычная, царскосельская жизнь идет над его головой.
Ялик вынесся из-под моста, лицо лодочника вспыхнуло от солнца, весла могуне рыли воду.
«И это — бедный? — думал Пушкин. — Он беден! Того гляди его схватит за шиворот будочник с алебардой. А он — не боится! Смеется... Он в городе, как в дремучем лесу, — его не найти. Он свободен. Товарищи мои по Лицею горюют о своих крепостных, а ему и горюшка нет. Ха-ха! Города и впрямь несут свободу. Это он свободен, а не я!»
Фонтанка изогнулась, проплыл Симеоновский мост, в нежной зелени лип Михайловский дворец, где вельможи задавили царя Павла... А напротив, помнится, дом Тургеневых... Надо бы у них побывать.
Миновали зеленый Летний сад, вышли в Неву, и перед поэтом словно всплыла в волнах великолепная панорама Петропавловской крепости.
— Пушки еще не было? — осведомился Пушкин.
Пушечный 'выстрел с крепости гремит до сих в Петер-
48
в
бурге каждый полдень.
— Це слыхать что-то, барин, — отвечал яличник, усердно роя веслами воду.
— Не опоздаю! — облегченно вздохнул Пушкин. — Поспею... . '
Ялик несся теперь вниз по Неве, мимо- Летнего сада, Марсова поля,. к Дворцовой набережной, словно прыгая вперед с каждым ударом' весел, — так старался детина.
Над Невой веял вольно бриз с моря, на рейде против Биржи лежали корабли. Против Зимнего дворца остановилась почтительно небольшая толпа — мужч.ины без шляп, дамы в полуреверансе, — мимо них мчалась парой серых яблоках открытая коляска. ,
' — Ура! Ура! — донеслось оттуда.
— Царь! Государь едет! __,__ -соскочил лодочник банки, срывая свой грешневик. — Сымай, брат боярин; ты... Ура-а!
' Пушкин тоже встал, приложил руку к- шляпе.
. — Сюда, что ли? "
— Так точно! — отвечал Пушкин.' — Чаль! — и выпрыгнул на гранитную площадку... — Держи деньги, молодец! Спасибо! - ,
— Спасибо, боярин, — осветился и тот доброй' улыбкой. — И все это мне? Хороший ты человек!
’ И молодой чиновник, небольшой, плечистый, ладный, взлётев по граниту лестницы, уже перебегал- мощеную улицу, как в узенькой пролетке на ладном караковом рысаке подлетел к подъезду Коллегии крупный красавец — тоже в треуголке и мундире. ,, !
— Cama! Горчаков! — подбежал к 1;1:ему Пушкин. — Не -опоздаем? • • -
— Думаю,_ нет! — отвечал румяный юноша.. — А ты как добрался? Без экипажа?
— Ка’к -В' Венеции. Гондолой! ' --
_ — Ты как всегда! Ты необычаен, Пушкин! Идем же... «Аябй милый друг, мы входим в новый свет...» — продекламировал Саша Горчаков. — Это твое! , .
— .А помниШь,' как у меня дальше? — спросил Пушкин: — «Но там удел назначен, нам не ра-вный.-..» ,
.Швейцар в гербовой ливр„ее, с перевязью через плечо, в треуголке, с булавой, распахнул уже перед ними стеклянную дверь, и гул молодых голосов -приветствовал их вступление в новую жизн.в: ’
— Где же вы? Заставляете ждать вас!
с
11
4, Вс- н- Ияааов
‘49
Тут были все, кто поступал в. Коллегию: Ломоносов, Корсаков. Гревениц, Кюхельбекер, Юдин.
_ — Господа! Времени нет. Не заставляйте ждать. Будьте точны! — раздался сверху скрипучий голос чиновника с седьгмн бачками. •
И молодые дипломаты примолкли, бросились голпой вверх по белой лестнице.
...Нелегким был тот первый месяц жизни Пушкина в Петербурге в отпуске после Лицея — пришлось жить в семье, от чего поэт отвык, привыкап/ было трудно. Свобода кружила голову, батюшка был • ворчлив, непонятно обидчив, на деньги не тороват, а расходы были — платье, форма Коллегии, то да се, особенно же все новые и новые знакомства связывали Пушкина с людьми богатыми, независимыми, а это тоже требовало расходов. ' .
Но все же, вырвавшись из царскосельских регламентов, избавившись от околопридворного этикета, Пушкин упивался свободой. Однажды подшутил он над скуповатым своим батюшкой, и очень тонко: переезжая всем семейством как-то на ялике Неву, восхищенный великолепной панорамой Петербурга, Невой, зажженной солнцем, поэт выхватил из кармана золотую монету и бросил ее в воду как дань роскошной, солнечцой красоте... Золото блеснуло1 в хрустале воды, качнулось, исчезло...
— Ха-ха-ха! — смеялся Пушкин, захлопав в ладоши.- Последняя, посдедняя!
Долго еще продолжал гневаться батюшка, но дома успокоился и тихонько сказал жене, пожав плечами и расставив руки: ' ,
— Что делать? Поэт! Весь в меня! . 1
В Петербурге, это не то что в келье и в садах Лицея. И шумно и беспокойно жить в семье! Но если приходилось оставаться одному, в душе подымалось цветное облако видений, неясных образов! Поэма, зародившаяся еще в Царском Селе, рвалась к жизни. Какие образы... Девичье чье- то заплаканное лицо, взор хоть испуганный, но яркий до дерзости. И богатырь, Еруслан, идет против черного зла, страшного, как дремучий лес... Образы требовали воплощения, а этот первый месяц свободы был весь занят. Время проходило, на душе было тревожно.
Дверь растворялась, входила матушка, гремела юбк-а- ми, спрашивала: '
— Александр, куда же ты девал те голландские рубашки, что мы, помнишь, с Оленькой привозили тебе в Лицей
50
зимой';)
Юноша что-то отвечал, маменька сердилась, а он тоскливо глядел на подоконник — стола еще не было, — где желтели под солнцем листки — наброски поэмы. '
Семья есть семья. Семья — это установленный порядок. Порядок . — всегда гнет. Семья довлела, брала силу над поэтом. И как-то батюшка и матушка, лежа в своей широкой постели, решили, что пора ехать в свою псковскую деревню:' лето идет! '
— Присмотрись сам, как идут там рабрты, — говорила матушка. — Доходу мало!' ’
— Да, да, мой друг! Ты, конечно, права! — подтверждал батюшка. — Свой глаз — алмаз! Надо, надо...
И 9 июля, рано поутру, из Петербурга по Псковскому шоссе — на Царское Село, Гатчину, Лугу, на Новоржев — выехала старомодная карета, где сидели батюшка, матушка, сестра Оленька и горничная девка Глашка. За каретой в тарантасе с опущенным верхом ехали братья — Александр и Левушка с Никитой и с кучером на козлах... 3:, ними. — две телеги с вешами, припасами, прислугой.
Ехали они в Михайловское...
Сельцо Михайловское в Опочецком уезде Псковщины — родное поместье семьи: его пожаловала еше императрица Елизавета Петровна «царскому арапу», крестнику Петра Великого генерал-аншефу Абраму Петровичу Ганнибалу, деду матери, поэта, Надежды Осиповны.
Пушкин, подъезжая. к Михайловскому, волновался, да он и всегда волновался. Под жарким солнцем, no песчаной дороге, в каленой пыли лошади медленно тащили тяжелый экипаж. С холмов, усаженных разлапистыми красноствольными соснами, веяло горячей смолой, нагретой хвоей. На широком горизонте синели леса, искрились озера.
На лугах шел сенокос. '
— Не управились... — ворчал батюшка. '
Мужики и бабы, бросив работу и приложив руки козырьком над глазами, стояли и глядели на барский поезд. Староста, должно быть, бежал наперерез экипажам.
Ямщик придержал было коней, но батюшка махнул р у- кой: '
— Пошел! Дома поговорим! .
Под угор лошади побежали веселее. Вот и приземистый помещичий дом над рекой, на взлобье, перед ним —• немудреный цветник, кудрявый сад, обнесенный обрушив- ншмся забором; высокие ворота, за ними двор, по стор"
4*
51
нам — дворовые избы, службы, погреба; заливисто бре- .,шут собаки.
Со всех сторон сбегалась дворня, кланялась, помогала высаживаться из кареты, целовали бар в руку, в_плечико, а кто был усерднее — били поклоны большим обычаем.
__ В доме небогато, просто, по-старинному: бревенчатые комнаты, маленькие окошки — для тепла.
—. Окна открыть! — потребовала Надежда Осиповна.— Духота!
Красного дерева_ мебель работы деревенских столяров— несокрушимые стулья, кресла, тяжкие диваны, пузатые бюро. Портреты царей. и Ганнибалов в потемневших рамах по стенам, зеркала в тусклых пятнах, в углу иконы — темные, в лампадной копоти. Деревенские дерюжки на 'желтых полах. На столах, на подзеркальниках сразу подвился жасмин в кувшинах. И все скорее и скорее по комнатам, по двору носилась- любопытная, до бар, особенно же до молодого барина, дворня — неловкие, востроглазые Девушки в цветных повязках на голове, улыбающиеся парни. - • •
— Ну, вся. семья в сборе, все дома, слава богу! Слава ■богу! Сколько лет! Дома! .
Немного постаревший, потучневший, но вое же щеголь, батюшка Сергей Львович сразу же облачился в бухарский халат; молодящаяся, манерная, деспотическая матушка Надежда Осиповна в диванной углубилась в расспросы дворовых женщин. Александр и Левушка в ожидании обеда сидели, болтая и пересмеиваясь в- гостиной на диване, Оленька села за расстроенное. фортепьяно. Хорошо в деревне!
Из-под вздымавшихся занавесок раскрытых окон веяло свежестью от реки, от камышей, от белых и'желтых купавок. За озерами — холмы, редкие сосны на них, леса и тишина — тишина густая, словно те сливки в клубнике с сахаром, которыми в стакане с-инего стекла то и дело потчевала хозяев румяная Луша. Хорошо дома!-К-ак мила, как далека эта простота от важности Царского Села, 'от чопорности Лицея... Как непохожа на грохочущий Петербург... Деревня поражала — была глуха, молчалива, казалось, просто убога в сравнении с те'м, к чему поэт при. вык за-последние годы около царских резиденций. И в то же время было видно — она очень сильна, эта деревня! ' Она словно спряталась в эту пустынность, затаилась, притворилась прос-той.
52
«Помню, 'как обрадовался сельской жизни, русской бане, клубнике я проч., но все это нравилось мне недолго. Я: любил и Доныне люблю шум и толпу...» — записал потом Пушкин. ■ ' .
Семья в деревне, пожалуй, грозила забрать . полную власть над молодым поэтом: куда сбежишь в деревне от комаров, мух, от докучных родительских разговоров? К соседям? А кто соседи? Сельские хозяева, помещики, такие неуклюжие в своих дворянских мундирах -С красными воротниками «времен Очаковских и покоренья Крыма», в широких сюртуках, в мягких сапогах с кисточками, таких . же несокрушимых, как их домодельные усадебные мебели, в' дворянских широких, вприсадку, фуражках с красным околышем и кокардой.
' Юноша побывал у генерала Ганнибала Петра Абрамовича, сына арапа Петра Великого, брата отца матери: почтенный старец в своем ‘сельце Петровском настаивал редкостные настойки, которыми и потчевал внучатого племянника. Это было тоже скучно. Можно было бывать у соседей, у Осиповой Прасковьи Александровны, недавно схоронившей мужа, но она была в трауре, а дочери ее неинтересны. Провинциальные барышни! Не то что те б'арышни в воздушных платьях, с легкими омбрельками в' руках на прогулке в Летнем саду, под цветущими липами среди мра- морн ых статуй ... Не было здесь ни товарищей по Лицею, ни блестящих офицеров — веселых победителей, недавно из Европы, с кем можно было говорить, спорить, в кого можно было стрельнуть острой эпиграммой.
А что же оставалось здесь для деревни, для самой деревни?
Молчание. Одно молчание. Приходилось молчать и молчать. Но молчать дома было неудобно. Приходилось уходить в поля, в луга, в леса. Бродить наедине со своей тростью. Или скакать на доморощенном жеребчике,
Молчали поля, леса, луга, перед ним, барином, молча- ли-мужики и бабы. С возрастающим удивлением поэт присматривался к этому молчанию, стоявшему стеной перед ним. словно ровная опушка темного высокого бора. Тут, в этом молчании, была, несомненно, жизнь. Но какая? 'Поэт' видел, что эти молчащие люди серьезнее, значительнее того общества, в котором он вырос, учился.
. Труден и сложен был для горячей дущи поэта велики?' переход от блеска бирюзового дворца, от трезубца Посейдона к избе и молчанию псковских полей. Правда приходи-
53
.на в душу медленно, но неотрывно, одиночество же исподволь разъясняло правду, подыскивало слова, давало формулировки, ковало образы. Бросив поводья, раздумчиво опустив голову, въезжал молодой барин с поля выворота родово1 о гнезда...
■ ■Родители тревожились — юноше восемнадцать лет! Ну, Вертер! Положительно — Вертер!.. Волнение крови... Страдания прекрасной души. Сколько же лет сын рос один; без семьи... Ну и вот вам... По существу, неизвестный еще ни батюшке, ни матушке, он, окончивший успешно курс императорского Лицея, — уже коллежский секретарь, чиновник Коллегии иностранных дел, так мгновенно выросший молодой человек. Каковы у него взгляды — такие ли, какие для успешной карьеры надлежит иметь молодому дворянину?
На осторожные расспросы родителей поэт отмалчивался, иногда отвечал излишне резко... Между ним и родителями уже вспыхивали иногда споры, уже недоумейно у батюшки поднимались вверх подложенные плечи, закатывались глаза, у матушки платок прижимался ко рту — и великолепный французский говор этой русской семьи, грассируя, раскатывался то и дело по деревенским покоям.
О, вот она, эта самая горечь дыма, подымающегося с родного очага! Вот она! А ведь как хотелось взглянуть на этот родной дом хоть издали скитальцу Одиссею!
• . Спасибо, верный дядька Никита Тимофеевич понимал , все. Он уже обхлопотал вежливенько молодому барину комнатку во флигельке, похожем. на баню. На отшибе, в саду. И проще, и спокойнее, чем в большом доме-с!.. И Левушку удобнее отсюда отослать, чтобЬ! не мешал, и Оленька забежит с хохотом сюда ненадолго —• ее хватятся дома.
Все более и более раскачиваемое деревенской тишиной, подступало творчество, росло, словно силы, подымающие из глубин земли новые горы. Пушкин всем сердцем понимал, что он должен пользоваться своим уединением для сбора впечатлений, материалов, образов. И, присаживаясь все чаще за лицейские листки «Руслана», Пушкин мучился в поисках образов. , ■
На Илью-пророка с утра парило, было душно. Пополудни с запада стала подниматься лиловая туча. По белесому краю тучи вспыхивали синие молнии, ворчал далекий гром.
Разразившаяся гроза захватила Пушкина в поле. ' Оп - погнал- жеребчика домой, вскакал во двор усадьбы уже 54
под- ливнем, с ходу бросил повод рыжему Сереге, бегом вбежал в свой флигелек. Промокший до костей; веселый, полный впечатлений, долго обтирался полотенцем; переодевшись в поданное Никитой сухое, бросился на диван.
«Вот так гроза! — думал он. слушая, как катается в небе гром. — Ни разу не видел я такой грозы в Царском Селе!» . *
Ливень грохотал о крышу, стучал в окно, удары* грома рушились один за другим, деревья встревоженно рокотали... Образы! Какие образы! Кто-то вверху — там, над облаками, — бился, светлый, как молния, против лиловой, сизой крутящейся Мглы, страшной как ночь, ливень же всхлипывал плачем. •
Пушкин поднялся, сел:
— Ну.да, это же бьется он, Руслан! А плачет она, Людмила... . - -
Девичье лицо он видел очень ясно. Он с самого отрочества так много и так жадно_ всматривайся в девичьи, в женские лица, в их красоте угадывая, выискивая великую силу женщины. Лицо девушки неслось перед ним, словно луна сквозь облака, заплаканное;' полное страха. но вместе с тем тая в себе. и смелую удаль девичьего взгляда .. Кто она? Богдановичева Псиша? Нет! Какая она Психея! Красота ее так проста, что писать надо ее русскими краска- ■ ми — йз песни, 'из былины. Розы на щеках, соболь на бровях, золотая пшеница в косах, звезда в очах — вот она какая! И все поверят этому, потому что это и есть наша красота! Красота для всех! Русская, красота... И удаль, русская удаль — даже в. девушке... <
А вот героя — Руслана поэт не высмотрел ни среди ли- ' цейских друзей, ни среди лейб-уланов... Много было там красавцев, но не хватало в них мужской мощи, красоты души, земной простоты. ■
Удар грома рухнул такой, что зазвенели оконницы,- после грома наступила великая тишина луга и сада.
И Пушкин, увидел Руслана. ■ *
Это был он, лодочник из Коломны, от Калинкина моста. Румяный, белокурый, голубоглазый, с золотой бородкой, с железными загорелыми руками; с выпуклой грудью, во всей своей великодушной простой красоте.
Пушкин прильнул, головой к сафьяну подушки в блаженном изнеможении. И заснул. '
Туча скатилась за горизонт, проглянуло солнце, .осыпало блеском вымытую зелень, цветы, траву. Зазвенели пти-
55
цы. В окно глядела чистейшая синева неба после грозы... Спал так, что Никита не будил его к обеду. Тени вытягивались, солнце садилось, подходил вечер.
Чу! Издали доплыл по застывшему воздуху широкий густой звон — ударили ко всенощной в Святогорском монастыре. Потянуло дымком' — должно быть, ставили самовар:. было время' пить чай... .
— Ах! — донеслось с балкона над рекой, где сидела с рукодельем барыня. — Луша, Лушка! Глашка!
Бросив вязанье, Надежда Осиповна указательным пальцем в кольцах легонько взялась за висок под черными локонами...
— Лушка! Она же меня уморит! Опять этот ужасный самовар! С дымом! Луша!..
Поэт проснулся и, подкрепленный сном, бросился к столу... Пищали вечерние комары, жгли лоб, руки.
Торопливо, волнуясь, перебирал Пушкин лицейские листки — не то! Не то! Писалось давно, потом были экзамены, Петербург, ехали в деревню... Ну, стихи зачерствели, застыли... Руслан есть! А ведь нужен целый народ! Такой вот, какой дышит .в деревенской тишине... А с ‘iero начать? С природы? Природа у францзуских поэтов только кружит хороводы веселых Ор, повторяя вечно весны, лета, осени, зимы... А как все это надоело... Природа ведь стара, как мир! Ничего. она не повторяет.
И слово «стара» родило чудо.
Оно как-то. споткнулось, привлекло к себе внимание, дрогнуло светлой точкой, из точки заиграли лучи. Слово ожило, стало расти, заблестело и, упав на бумагу, растеклось под пером первой откованной строчкой, полной неожиданно открывшегося смысла: '
Дела давно минувших дней, за ней засверкала, подошла плотно, &тала на место и вторая строчка, колыхнув в себе бездонность времени:
Преданья старины глубокой.
— Александр Сергеевич! — в двери неслышно — он всегда входит деликатно, в мягких сапожках -с- встал Никита. — Пожалуйте ужинать, маменька приказали. '
А.стихи лились уже алмазной горой водопада, как державинский Кивач: '
. Не скоро ели предки наши, Не скоро двигались кругом ...
и замыкались в звонкое:
56
Ковши, серебряные чаши С кипящим пивом и -вином.
Видения вплывали вместе с лунным светом в окошко, в дверь. Густые, горячие голоса, смех, крутые мускулистые шеи, длинные седые _усы, широкие плечи... Бороды, бороды. Эти люди прежде всего сильны. Эти люди жили, оаи хотят жить; и они будут жить в творенье поэта... Чей-то дерзкий взгляд блеснул под приподнятой бровью...
_ — Людмила! Вот она! Вот...
— Александр Сергеевич! > 4
— Ступай, Никита! Сейчас! ■
Поэт отмахивается от Никиты, как от комаров, а Никита улыбается в усы. Вышел, остановился за дверью, прИтулился к бревенчатой стенке. Он ли не знает своего барина’? Он ли не знает, как ему помогать? Не меша гь ему, вот и все! ■ . _’ . •
...Киев на холмах. Гусли Ванна... Скок коней в степи... Фантазия! Ведь он никогда не видел ни степей, ни Киева!
Никита ждет, отщелкивая комаров. __
В окошко видно: горбатое облако плывет ниже луны, ' свесив черную косматую бороду... .
И кто-то в дымной глубине
Взвился чернее . мглы туманной ... .
Сквозь счет ямбов чьи-то розовые пятки бьют торопко по скрипучему песку. '
Шепот. • '
Никита опять у двери:
— Александр Сергеевич! Пожалуйте!_. Маменька .гневаться изволят! Лушку прислали!
— Эй, Никита, одеваться! ’
Гусиное перо с маху втыкается в чернильн ииу..Золотой щит луны повис в узоре листвы.
О, деревенская тишина только кажется тишиной. Она жива, жива своей вечно молодой стариной. О, как много знает эта тишина! ■ - ■
А тут — «маменька будет гневаться». Будет говорить, что он плохо воспитан. Но голос Надежды Осиповны неожиданно перебивает, покашливая, другой голос — наставительный и мужественный:
— Юноша, Киев — мать городов русских... В Киеве— сила народная. В Киеве — богатыри-с! Да-с! Богатыри — это вера в народ! Не шутка-с! — Пушкин узнает голос
57
Карамзина Николая Михайловича.
Руслан-лодочник — он-то и есть киевский богатырь святорусский... Бородка золотистая, плечи — косая сажень, глаза синее озер родной Псковщины. Блестят серебром доспехи!.. • Вот он — Руслан!
— Александр Сергеевич! '
— Ишь приста,а! '— смеется Пушкин. — Смола!
И весело смотрит на Никиту:
. — Да разве это слуга? Разве раб? Ха-ха! Нет, это друг! Никита пуще маменьки! Чует сердцем, что ,его барин творит великое дело... Маменька не верят, а вот Никита верит! Народ любит своих поэтов, гордится ими... Помога- . ет им, как Гай Цильний Меценат помогал поэту Вергилию славить свой .Рим!
Пушкин выпростал голову из ворота накинутой Никитой чистой рубахи, глаза и зубы сияют от "свечки, смеется и дядька. Оба вполне довольны друг другом.
— А знаешь, Тимофеич, давай-ка махнем мы с тобой назад... В Питер! Там спокойнее. Тут только то и дело что чай пить да кушать пожалуйте... Ну, бежим!
Поэт бежит по лунному саду, полному зеленого света, путаных теней, молчаливой темноты под старыми яблоня- 'ми, полубелых холстин тумана, разостланных по лужайкам. Древние деревенские тайны, вечная, неясная, сладкая .и молчаливая жизнь... И сто, и тысячу лет тому назад так же синели эти холмы, блестели озера, булькала речка, плыла луна. Все жило так же, как и теперь, и молчало так же,.. И тоже думалось и верилось втихомолку, что когда-нибудь на свете непременно да явится правда...
Юноша белкой взлетает по ступенькам балкона. На столе свечи в садовых подсвечниках со стеклянными кол’ пачками, маменька в высокой прическе с локонами опустила обиженно глаза, батюшка посапывает недовольно в стеганом своем халате... Опять разговоры. Нет, уехать!
Так оно и вышло. На самый Преображеньев день, на веселый яблочный праздник Пушкин и Никита скакали ,ча почтовых в Питер...
Отъезд Александра удался как нельзя лучше: обе стороны были довольны — и 'родители и сын.
Действительность разворачивалась совсем по-и'ному, чем литературно мечталось в Лицее. Никак не вышло это- -«расположась в уютном уголке, при дубе пламенном, . воз- женном в камельке, воспомнив старину за дедовским фиалом...» Литературная, условность! Традиция! Старину, ока¬
’ 58
зывается, нельзя было «воспомнить» — она сама была жива, хотя молчала... а говорили только родители...
Подходило бабье лето с прозрачным воздухом, с летающими паутинками уже богородицыной пряжи. Деревья по дороге кой-где вспыхивали желтым и красным. По шоссе катились дилижансы, звенели их звонки, трубили рожки.
К Питеру движение на доро1 ах все шумнее, все оживленнее мимоезжие торги, больше людей на площадях перед соборами, в гостиных рядах старых городков вольной Псковшины.
Пушкинскую коляску останавливали на заставах полосатые шлагбаумы между двуглавыми орлами на беленых каменн.ых столбах. Тут строго орудовали безрукие, безногие, одноглазые инвалиды на деревяшках, с солдатскими • «Георгиями» — кто за Аустерлиц, за Прейсиш Эйлау, за Фридланд, за Смоленск, а кто и за Бородино, за Красное, Березину.:. Требовали с проезжающих пашпорт...
Эти старики наводили жуть своими нафабренными усами, подусниками, бакенбардами, крестами, медалями, знаками отличия, золотыми и серебряными шевронами на воротниках и углами на рукавах — отблесками- Славы Отечества.
Движение на дороге замирало при падении по их знаку шлагбаумов и, наоборот, облегченно возобновлялось-от хриплой их команды: «Подвысь!»
Сидя в Луге утром в ожидании завтрака у раскрытого- окна трактира на почтовой станции, рядом с заставой, Пушкин долго наблюдал такого инвалида. Старый, седой, красноносый служака двигался по платформе, как механический человек, сделанный во Франции знаменитым ученым, как недавно писали все газеты. Шагая, -старательно вытягивая носки, он держал отвесно ружье на плече. Останавливая шаг свой при подъезде очередного экипажа, инвалид с лязгом сдергивал ружье с плеча, круто брал его -■«к ноге», соблюдая весь ритм военного артикула. Голос у него был густой, придушенный. Не человеческий, «государственный» был голос.
Он был так страшен, этот фрунтовой унтер-офицер, что толстый купец, протянувший ему добытый из мошны паспорт, стащил тут же с головы картуз и перекрестился. ' «А ведь этот инвалид — природный мужик. Крестьянин. Хлебопашец! — думал Пушкин. — Что сделали с ним двадцать пять лет его военной службы? Пугало, которого все боятся! Все замирает перед ним... Маленький Аракчеев!
59
Откуда- он, этот деспотизм в •кротко молчащем русском народе?»
Неотрывно наблюдая в окно сцены у шлагбаума, Пушкин выпил чаю, закусил холодной телятиной. Подорожная была уже прописана суетливым, на одну ногу припадающим станционным смотрителем в зеленом мундире, лошади запряжены, когда высокая тощая цыганка в пестром своем наряде, в широких складчатых юбках, в звенящих монистах вошла на двор станции. Позванивая бубном, сверкая.глазами и зубами на смуглом лице своем" она стала под раскрытыми окнами. и среди гула- станционного шума, криков ямЩиков, комйнд инвалидов, побрякивания колокольцев раздался ее надтреснутый, низкий голос вперемежку с бормотаньем бубна: .
Под вечер, осенью ненастной, ' В_ далеких дева шла местах...
Пушкин вскочил со стула, высунулся в окно. Точно! Это был 'его «Романс». Три i ода назад, еще в Лицее он писал его... .
И тайный плод любви несчастной Держала в трепетных руках.
Мощный голос певицы был хрипловат, звучал то колоколом, то звенел надтреснуто, и этот голос неизвестной бродячей цыганки пел стихи Пушкина. У соседнего окошка заслушался проезжий по казенной' надобности офицер, перестав требовать огня/ сосал погасшую трубку. Замерла' суетня во дворе, приостановился, замер ямщик с уздечкой в руке.
Мой ангел будет грустной думой Томиться меж других детей . И до конца с душой угрюмой Взирать на ласки матерей... ■
Пушкин усмехнулся: вспомнил «прелестную креолку»— свою матушку, Надежду Осиповну... 'Или это про себя писал он? Не был ли сам он подброшен кукушонком пз родной своей семьи в пуховое, раззолоченное гнездо чужого Царского Села? .
— Александр Сергеевич! Ехать давайте, — тихонько подошел Никита, он 'убирал дорожный погребец. — Ишь поет! "
Сладкое чувство захватило поэта. Ведь это же егэ слушали. Почтовый двор слушал его.
Народ слушал, и цыганка пела для народа:
60
Склонилась, тихо положила Младенца на порог чужой, Со страхом очи отвратила И скрылась в темноте ночной.-
Порывшись в бисерном Еошельке Оленькиной работы, Пушкин выхватил серебряный рубль с царем Александром Первым с одной стороны, а с Другой — с надписью в память победы 1812 года: «Славный год сей минул, но не минут содеянные в оном подвиги».
— Эх! Досадно, а другого .нет!
3-в.жав его в ладонь, выскочил на крыльцо к цыганке:
— Держи, . красавица!
Сухая коричневая ручка мелькнула проворно, черные глаза блеснули: ' '‘
— Спасибо, молодой барин! Ай, спасибо... Большой человек будешь... Много любить будешь... Тебя любить будут... Берегись только, барин! Где много счастья, там зависть, там горе близко... ' . ,
' Пушкин сбежал с крыльца, прыгнул в отцовский эки- -паж. Никита застегнул фартук, вскарабкался на козлы к ямщику. 1 , •
— Пошел! — закричал он. Лошади поскакали.
Поэт молчал. ' Как стали подъезжать к Петербургу, солнце в упор освещало черную тучу пыли и дыма, нависшую над столицей, и тут только погасли пред ним глаза цыганки, дерзкие и печальные, замолк е,е голос, державший душу поэта в смятении необъяснимом. Почему душа все рвется вперед, вперед? Куда? К тому, чего нет? Томится, томится! Словно кто-то обещает ему, Пушкину, твердит настойчиво, что впереди будет что-то замечательное. «Будет! Будет! Любовь? Счастье?» И засмеялся-. «Какая чепуха ! — подум-ал он. — Будет! Нет, оно уже есть! Жизнь— это всь! Все, все’вместе, — и смерть, и счастье... Жизнь».
Навстречу трусила тройка «пустяком». Бородатый ямщик сидел на заднем сиденье и, опустив вожжи, сдвинув шляпу к затылку, мурлыкал песню. Что он думал, этот ямщик? И ведь не может никак быть, чтобы поэту не было до него дела, до этого сильного мужика, свободно, барином развалившегося ня мягкой подушке! Почему поэт готов принять и его в свою душу? Принять его в то чудесное облако образов, которое наплывает, разрастается и, как только проясняется душа, проливается, подобно дождю, стихами поэмы? А он, этот ямщик, примет ли его, Пушкина? Должен, должен принять! Обязательно!
61
Пошли, замелькали петербургские пригороды, домишки, коровы, огороды, молочницы с кувшинами, разносчики сладких холодных питий, сахарного мороженого, извозчики, водовозные бочки.*Опять два белых, неотвратимых, как судьба, столба заставы с черными орлами и полосатым шлагбаумом между ними преградили дорогу: Питер!
Усатый инвалид, стуча деревяшкой, грозно ковылял к коляске.
* , * *
- Пушкин теперь один в той же родительской квартире в Коломне, у Калинкина моста. Уезжал на службу на Английскую набережную часам к одиннадцати утра, где и работал до тех пор, .
...Пока недремлющий брегет Не прозвонит ,ему обед.
- Служебные дела, хотя- спервоначалу и несложные, требовали внимания молодого поэта. В Государственной Коллегии иностранных дел были департаменты — Европейский и Азиатский, и, кроме того, отдел, драгоманов, то есть переводчиков восточных языков. Главной обязанностью молодых чиновников была переписка дипломатических бумаг, русских и иностранных, что, по их секретности и сложности, не могло быть поручено рядовым писарям: в те годы хороший почерк молодого чиновника иногда был залогом служебной его карьеры, как и знание иностранных языков. .
Пушкин не обладал хорошим почерком, как его сослуживцы — карьеры он не делал, но мимо него не могло пройти многое, что он мог- наблюдать тогда в зарубежье, работая в Коллегии.
Пушкин в курсе происходящего в мире, он зорко следит за событиями, наблюдает, как ведется международная политика, знакомится ' с ходами сложной государственной машины.
Зато после служебных часов поэт свободен: вечер, наконец, ночь в его' распоряжении.
Восемнадцатилетний поэт бросается в столичную жизнь со всем упоением молодости, со всем пылом своего сердца.
Осенью 1817 года Пушкин участвует в одном из последних засела ний общества «Арзамас», впрочем, как всегда, закон лившемся веселым ужином с жареным гусем.
Победа в Отечественной войне кружила сперва арза- 62
масцам головы, будущее казалось таким обещающим. они все еще верили в «дней Александровых прекрасное начало». Французская революция подымала их демократические чувства, национальная героика волновала. Они пламенно желали, чтобы Россия-победительница была не только достойна побежденных, но и культурно превосходила их, как она превзошла их своей мощью.
Однако время шло, оптимистические ожидания не оправдывались. и многие из прежних простодушных «гусей» начали пересматривать свою идеологию. Для одних впереди уже замаячили контуры 14 декабря, другие отсгупаля на охранительные позиции. «Арзамас» распадался.
В феврале 1816 года состоялось учредительное собрание нового общества — «Союз Спасения». 'Членами-учредителями были князь С. П. Трубецкой, А. Н. Муравьев, Сергей и Матвей Муравьевы-Апостолы, М. С. Лунин, И. Д. Якушкин. В 1817-м в «Союз» вступает П. И. Пестель.
Дворянство начинает организовываться уже по политическому принципу: «Союз Спасения» был обществом тайным. '
И «Арзамас» и державинская «Беседа» угасли примерно в одно время, на смену шли другие кружки; и Пушкин принимает участие в 'одном из новых кружков, известном под именем «Зеленой лампы».
«Зеленая лФмпа» возникла по инициативе Никиты Всеволожского, сослуживца Пушкина по Коллегии иностранных дел, и молодого\ офицера лейб-гвардии Павловского полка Я. Н. Толстого. Раз в две недели, по субботам, в доме Всеволожских на Екатерингофском проспекте собиралась богатая и знатная «золотая» дворянская молодежь.. Здесь царил пародийно-масонский дух, как и в «Арзамасе»; все члены кружка носили кольца с изображением «Зеленой лампы», да и сама «Зеленая лампа» светом своим знаменовала «Свет и Надежду». На собраниях общества читались стихи, обсуждались литературные события, театральные постановки. Присутствовали и молодые дамы. А больше всего и охотнее всего молодые люди пировали — ели вкусно и обильно, шумно, весело пили, и, в отличие от «Арзамаса», золото звенело на зеленых столах: шла крупная карточная .игра. . •
Но политические струи ясно видны даже в бурном шампанском потоке «Зеленой лампы»: и там видим мы будущих декабристов — А. И. Якубовича, князя С. П. Трубецкого п других. Дело уже не ограничивалось одним веселым ri3
препровождением времени: в послании к -П. П. Каверину Пушкин сетует о том, что чернь не 'понимает,
...Не ведаёт, что дружно можно жить
С Кнферой, с портиком, и 'с книгой, и с бокалом;
Что ум высокий можно скрыть Безумной шалости под легким покрывалом.
Письмо Пушкина к П. Б. Мансурову, лихому поручику лейб-гвардии Конноегерского 'полка, совершенно явственно- приоткрывает это покрывало: ■
«Зеленая ’лампа» нагорела — кажется, гаснет — а жаль — масло есть (т. е: шампанское нашего друга) ... Поговори мне о себе — о военных поселеньях. Это всё мне нужно — потому, что я люблю тебя — и ненавижу деспотизм. Прощай, лапочка»..
В оен^бре Пушкин танцует на веселом осеннем балу у директора Публичной библиотеки в Петербурге А. Н. Олёнина, в его усадьбе Приютино под Петербургом. Среди . все растущих новых знакомс-тв юного Пушкина мы видим И. А. Крылова, Н. И. Гнедича, скульптора Ф. П. Толстого, Ф.ш Ф. Вигеля. В сентябре же. Пушкин был введен Н. Н. Раевским-младшим, своим приятелем из гвардейских офицеров' Царского Села, в семью_генерала Н. Н. Раевского, героя Бородина, где Пушкина встретили и очаровали сестры Раевские — Мария, Елена, Софья и в особенности старшая, Екатерина. •
’ В те же времёна бывает, что Пушкин с другом своим Дельвигом, переодевшись простолюдинами, ,шумно пируют в дешевом трактире в Толмазовом переулке...
Среди этих встреч, работ, все новых и новых знакомств крепнут и политические настроения: в Москве возникает новое общество «Союз Благоденствия», которое' 'вскоре, -в связи с передвижением гвардии из Москвы в Петербург, переходит в столицу.
В апреле 1819 года Пушкин, приглашенный Чаадаевым, читает стихи в «Союзе Благоденствия»..
И в то же время Пушкин — посетитель регулярных суббот у Жуковского, жившего в Зимнем дворце. ’
Политические ноты в общественных настроениях звучат все настойчивее, все яснее, чему содействует поднимающийся накал исторических обстоятельств.
' На весь мир прозвучала тронная речь императора Александра 'на сейме в Варшаве: даруя конституцию народу польскому, Александр в полный гюлое обещал конституцию и для России.
64
В доме Тургеневых Пушкин в октябре того же 1819 года присутствует при чтении Николаем Тургеневым «Гамбургской газеты», где цитировалось заявление императора Александра, что «все народы должны освободиться от самодержавия», и то, что он,, царь, сделал в Польше, он сделает во всех своих владениях. Александр дал при этом своему собеседнику, генералу Мезону, «честное слово», что таковы его прямые чувства, и просил его верить, что он, «Александр, честный человек!» ' ,
Тайные общества исподволь развертывают свою работу, собирают сторонников, хотят привлечь и Пушкина: его друг по лицею И. И. Пущин пытался это сделать, но вскоре решает, что Пушкин для заговора по своему характеру не подходит.
Тогда же, в том раннем своем Петербурге, Пушкин уже обнаруживает еще один путь сближения с народом, тратит на него и время- и сердце: театр для него не только «очаровательные актрисы», не только «почетное гражданство кулис». Припомним, что скоро явится народная драма «Борис Годунов».
. Пушкин позже так вспоминал то время своей театральной юности: _
Волшебный край! там в стары годы, Сатиры смелый властелин, . . Блистал Фонвизин, друг свободы, И переимчивый Княжнин; ’ Там Озеров невольны дани • Народных слез, рукоплесканий С младой Семеновой делил; Там наш Катенин воскресил Корнеля rений величавый; Там вывел колкий Шаховской Своих , комедий шумный рой...
Тогда в Пушкине уже зарождались неясно те мысли и впечатления, которые- позднее, в 1830 году, будут 'запечатлены им в неоконченных статьях о народной драме.
«Драма родилась на площади, — пишет Пушкин, — и составляла увеселение народное. Народ, как дети, требует занимательности, действия... Народ требует сильных ощущений, для него и казни — зрелище. Смех, жалость и ужас суть три струны нашего воображения, потрясаемые драматическим волшебством. Но смех скоро ослабевает, и на нем одном невозможно основать полного драматического действия. Древние трагики пренебрегали сею пружиною. Народная сатира овладела ею исключительно и приняла
форму драматическую — более как пародию. Таким образом родилась комедия, со временем столь усовершенствованная. Заметим, что высокая комедия не основана единственно на смехе, но на развитии характеров, и что нередко близко подходит к трагедии». Когда писались эти строки (в 1830-м), уже учился грамоте драматург, который позднее создал шедевры русской комедии и драмы, такие, как «Свои люди сочтемся» (1849), «Гроза» (1859), выполнив за веты Пушкина во всей их силе.
Постоянный посетитель театра в ураганное время своего первоцветения, чего там ищет Пушкин? Чистого искусства? Веселых похождений? Нет. Он всегда ищет то, что он любит, — живую толпу, массу, народ, он ищет ее, потому что толпа, народ в своем внутреннем активе удиви- 1 ельным образом всегда бесконечно больше суммы составляющих ее людей. Театр — театр только тогда, когда он полон публики, театр — это великая мастерская писателя и актера, это наглядная проверка его связей с народом, когда слово, жест, шутка, гнев, скорбь, слезы усиливаются тысячекратно приемом и отдачей в душах зрителя. Пушкин любил толпу — пышный бал, и раут, и базар, и ярмарку, масленичное гулянье на Неве, вербу, гулянье на Святой, Екатерингофское гулянье на первое мая, пасхальную заутреню,' деревенские престолы, монастырские ярмарки. Для Пушкина всякое народное сборище, в какой бы форме оно ни было, — прежде всего торжество, торжество жизни.
И как охват совокупности всех этих впечатлений, как пышную торжественную оправу всех этих своих смутных могучих переживаний Пушкин прежде всего полюбил Петербург... Первые три года жизни в Петербурге задают тон в этом отношении всему последующему творчеству 1 1ушкина. Петербург не только город, не только адрес поэта где-то у Калинкина моста. Петербург — столица, олицетворение всего государства.
Таков беглый итог впечатлений первых трех молодых лет жизни Пушкина в Петербурге.
^ Однако, как внешне ни была занята, как ни бурна была петербургская жизнь молодого Пушкина, она не поглощает его всего, у него есть еще другая, невидимая свету жизнь. Он очень скрытен, этот Пушкин.
Поэт должен иметь время для своего творчества, и Пушкин находит это время. Обычно по утрам, до службы, он пишет поэму «Руслан и Людмила».
66
Из разнообразного материала крепко свивается, возникает пестрая, увлекательная, говоря современным языком, приключенческо-фантастическая стихотворная повесть, ве- ' селая по тону, бурная по содержанию, русская по бодрому, цвётистому общему колориту, древнеисторическая .по фону и в то же время изукрашенная царскосельской утонченностью. •
Поэма — первая своеобразная дань Пушкина русской истории, которую пока он видит еще издалека, но перед которой уже преклонен в поэтическом восхищении... В фантастике «Руслана» Пушкин в легкой форме дает как бы наброски исторических картин и образов, которые позже предстанут пред читателем.
Вот описание старого Финна, впоследствии развернувшееся в чудесный образ летописца. Пимена:
В пещере старец; ясный вид, Спокойный взор, брада седая; Лампада перед ним горит; За древней книгой он сидит/ Ее внимательно читая.
Следует рассказ Финна о варягах, и мы находим в нем опять намеки на знакомые нам со школьных лет строки:
Мы весело, мы грозно бились, Делили дани и дары, И с побежденными садились За дружелюбные пиры.'
Вспоминаем: то же сделает и Петр в «Полтаве». Вот Руслан ложится «на мягкий мох», но заснуть не может и говорит старцу:
Не спится что-то, мой отец!
И мы вспоминаем: так в «Онегине» скажет Татьяна няне.
Все эти первичные образы кипят, клубятся где-то в безднах души поэта, готовясь к жизни. И поэма растет и растет, облекается в сияющую пушкинскую форму. _ ) Исчезнувшая из града Киева дочь князя Владимира
просыпается после похищения из брачной своей постели и находит себя «среди подушек пуховых, под гордой сенью балдахина»... Следует небольшая веселая заминка во вкусе Парни:
Вы знаете, что наша дева Была одета в эту ночь, По обстоятельствам, точь-в-точь
5* 67
Как наша прйбабушка Ева. Наряд невинный и простой! Наряд Амура и природы! Как жаль, что вышел он из моды!
Описания легкие, пожалуй, чуть соблазнительные, плещут, текут, сверкая и смеясь, словно каскады в царскосельском парке, и полтора уже века льются в душу миллионов слушателей и читателей. Сад волшебника Черномо: ра оказывается у Пушкина удивительно схожим с садом зачарованного доброго чудовища из сказки об Аленьком цветочке Аксакова. Что же у них а.бщего, у двух этих авторов? Ответ прост:. и первый и второй сады, и пушкинский и Пелагеин, — нарисованы по одному образцу садов в дво- ряцских имениях, а те, в свою очередь, сами ослабленные сколки с садов царскосельских, то есть русифицированных версальских... Изысканная красота хлещет здесь одинаково вольно и широко и у петербургского поэта, и в уфимской дальней степи, в усадьбе Багрова-внука.
Пчела берет свой мед со всех цветов. Пушкин отовсюду черпает материалы для своего творчества. .
В 1818 году, в феврале, вышли из печати первые восемь томов карамзинской многотомной «Истории государства Российского». -Грандиозное создание! И соответственно грандиозные впечатления!
«Я прочел их (то есть тома «Истории...» — Вс. И.) в моей постели с жадностью и ео вниманием, — записывает Пушкин. — Появление сей книги (так и быть надлежало) наделало много шуму и споров и произвело сильное впечатление. 3000 экземпляров разошлись в один месяц ’(че- -го никак не ожидал и сам Карамзин) ... Все, даже светские женщины, бросились читать историю своего отечества, дотоле им неизвестную. Она была для них новым открытием. Древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка — Коломбом. Несколько времени ни о чем ином не говорили». ' . .
«У нас никто, — пишет он далее, — не.-В состоянии исследовать огромное создание Карамзина — зато никто не сказал спасибо человеку, уединившемуся в ученый кабинет во время самых лестных успехов и посвятившему целых. 12 лет жизни безмолвным и неутомимым трудам... Он рассказывал -€о всею верностию историка, он везде ссылался на источники — чего же более требовать было от него? Повторяю, что «История государства Российского» есть не только создание великого писателя, но и подвиг
68
честного человека». ,
Пушкина пленяет этот великий пример ученой сознательности в работе, и сам он идет по следам Карамзина. Вторая часть «Руслана и Людмилы» заметно меняет свои стиль: в нее прямо входит русский исторический уже элемент, поэзия Пушкина оказывается опертой на историю... Поэт прозревает, знает, видит, как трудно родилась, как трудно досталась всем нам, нашему народу наша история, он скорбит об этом душой; но все эти трудности позади, забыты, и поэт упоенно восхищён страшным, но ве- личественн.,1м прошлым: ■
Проехал он дремучий лес; Пред ним открылся дол широкий При блеске утренних небес. Трепещет витязь поневоле: Он видит старой битвы поле. Вдали все пусто; здесь и там Желтеют кости; по холмам Разбросаны колчаны, латы; Где сбр,уя, где заржавый щит...
Грозная картина, врлнующая душу... И - верная картина: такова была дорога нашей истории. Именно такими незримыми видениями насыщена та тишина полей, которая поразила Пушкина в сельце Михайловском. И Руслан больше уже не ревнивый, огорченный, немного смешной супруг, потерявший дома, в постели, свою молодую жену и гоняющийся за нею по белу свету. Он вырастает, это уже герой, защитник правды, закона человеческого, борец против черного зла... .
Поэма переходит в повышенный регистр, и мир поворачивается к герою другой, углубленной своей.стороной:
О поле, поле, кто тебя Усеял мертвыми костями?.. Зачем же, поле, смолкло ты И поросло травой забвенья?.. Времен от вечной тейноты, Быть может, нет и мне спасенья! Быть может, на холме немом Поставят тихий гроб Русланов, И струны громкие Баянов Не будут говорить о нем!
Музыка Глинки подхватит волнующий душу ритм этих образов. А пройдет время — и явится Федор -Шаляпин и чудесным голосом своим доведет до самого нутра народа их вечную силу. И нет, должно быть, человека в нашей стране, который бы не принял в д\'шу этого величествен¬
но
ного, как орган, полнозвучного мотива великой русской истории. ■
Поэтическая сила Пушкина крепнет. Молодой барич, воспитанный среди оранжерейных порядков Царскосельского дворца, чует — в деревне пахнет Русью! Он вернется, непременно вернется домой — в деревню, к лесу, к’ полю, к народу, образованный, знающий жизнь, не боящийся ничего, полный силой созидательного слова.
Последняя ’песня поэмы дарит нам уже не сказочные, а действительные картины русской истории:
...Киевляне
Толпятся на стене градской... И видят: в утреннем тумане Шатры белеют за рекой; Щиты, как зарево, блистают, В полях наездники мелькают, Вдали подъемля черный прах; Идут’ походные телеги, Костры пылают на холмах. Беда: восстали печенеги!
Легкость французского колорита здесь исчезла. Перед нами исторические враги — степняки, здесь в рифмы 'и ритмы уложен древнерусский летописный свод.
Пушкин во всем неутомимо ищет сближени11 с народом, со своей страной. Стихи идут в печати по стране, они разлетаются в списках. Послание «К Чаадаеву» этого же времени (1818 г.) звучит как патриотический манифест, как Ганнибалова клятва:
Пока свободою горим, Пока сердца для чести живы, Мой друг, отчизне посвятим Души прекрасные порывы! Товарищ, верь: взойдет она, Звезда пленительного счастья, Россия вспрянет ото сна, И на обломках самовластья Напишут наши имена!
Все тверже патриотическая поступь поэта, все увереннее идет Пушкин на сближение с народом. И следовательно, все труднее, сложнее, противоречивее становятся отношения поэта с властью, с самим царем.
Император Александр Первый, как известно, на престол взошел через заговор: дворянские заговорщики задушили его отца, императора Павла Первого...
Был конец 1817 года — вскоре же после того, как Пушкин вернулся из Михайловского. Как-то, едучи ночью на 70
извозчике с П. П. Кавериным, лихим лейб-гусаром, бывшим в свое время студентом университета в Геттингене вместе с Н. И. Тургеневым, проезжая мимо пустынного тогда Михайловского замка, Пушкин сказал, что напишет о нем стихи.
Пушкин в ту пору складывания своего мировоззрения находился под сильным влиянием Николая Тургенева, тоже члена «Арзамаса». Десятилетием старше Пушкина, Тургенев к 1817 году имел уже высокое служебное положение — он служил в Петербурге на должности статс-секретаря Государственного совета и был в таком фаворе, что даже император Александр как-то сказал, что М. М. Сперанского в ero деятельности мог бы заменить только Н. И. Тургенев.
Этот просвещенный, умный, опытный государственный деятель в своих беседах с Пушкиным постоянно указывал ему, что свобода должна быть основой государственного права, что эта свобода своим основанием имеет закон, что могуществом и богатством своим Англия обязана прежде всего своим учреждениям, основанным на законе. Биограф Пушкина П. В. Анненков прямо заявляет, что тема закона в оде «Вольность» была принята Пушкиным у Н. И. Тургенева.
Объединение темы закона как принципа, обязательного и равного для всех — и для царей и для подданных, — с темой и сценами заговора и придало всей оде ее чрезвычайно острый характер.
Пушкин показал в ,«Вольности», как заговорщики беззаконно убили царя и привели на трон Александра Первого:
Когда на мрачную Неву п Г J J ,
Звезда полуночи сверкает И беззаботную главу ' Спокойный сон отягощает, Глядит задумчивый певец На грозно спящий средь тумана Пустынный памятник тирана, Забвенью брошенный дворец —
И слышит Клии страшный глас За сими страшными стенами, Калигулы последний час Он видит живо пред очами, Он видит — в лентах и звездах, Вином и злобой упоенны, Идут убийцы потаенны, На лицах дерзость, в сердце страх.
71
Молчит неверный часовой, Опущен молча мост подъемный, Врата отверсты в тьме ночной Рукой предательства наемной... О стыд! о ужас наших дней. Как звери, вторглись янычары! .. Падут бесславные удары... Погиб увенчанный злодей.
И это все открыто писалось тогда, когда звезда графа Аракчеева поднималась все выше и выше! ■
Безвестное шептанье стишков приятелю или жене на ухо — одно дело, а аккуратно, писарски переписанные стихи за подписью известного молодого поэта, чиновника Государственной Коллегии иностранных дел, идущие по всей России, — совсем другое.
Поэт в начало своей оды Вольность», вмонтировал в нескольких стихах целую теорию -государственного права свободного европейского государства, согласно пламенной теории Николая Тургенева, а также заключил оду концовкой в рассудительно-тургеневском стиле. Однако надо признать, что строки о принципиальности закона не имели успеха. Зато часть, эффектно описывающая самое цареубийство, принята была с полным успехом.
Владыки! —
писал Пушкин, —
. Вам венец и трон
Дает закон — а не природа; Стоите выше вы народа, Но вечный выше вас закон.
И горе, горе племенам, Где дремлет он, неосторожно, Где иль народу, иль царям Законом властвовать возможно!
_ Суждения, Пушкина вполне определенны и не допускают разных толкований! И восемнадцатилетний поэт обращается «к царям» с такой яркой тирадой-поучением:
И днесь учитесь, о цари: Ни наказанья, ни награды, Ни кров, темниц, ни алтари Не верные , для вас ограды, 'Склонитесь первые главой Под сень надежную закона, И станут вечной стражей трона Народов вольность и покой.
72
Эти стихи читались всюду, подымали дух дворянских заговорщиков, требовавших от царя соблюдения его обещаний, наконец дошли до самого Александра.
Необходимо указать, что в это же -петербургское трехлетие Пушкиным было написано еше одно стихотворение, которое было тоже истолковано и принято публикой в рукописях с известным искажением смысла. В июле 1819 года Пушкин -после болезни посещает Михайловское, живет там на отдыхе, теснее знакомится с семейством Прасковьи Александровны Осиповой в усадьбе Тригорское, где подросли и расцвели ее дочери.
В этой обстановке, среди русской природы поэт написал стихи «Деревня». .
Я твой, — восклицает поэт, обращаясь -к «пустынному уголку».
Поэт сливается. .с деревней, с этим мирным б.ыгом, с этой тишиной, — с этим «довольством и трудом», находит в этой истине «блаженство» — и так говорит о себе: х
Я здесь, от суетных _оков освобожденный, Учуся в истине блаженство находить, Свободною душой закон боготворить...
Тургеневский' мотив требования закона явственно звучит и здесь, в этой деревенской тишине, где, однако, этот «закон на случай» не соблюдается, потому что
Не видя слез, не внемля стона...
...Здесь барство дикое, без чувства, без закона . Присвоило себе насильственной лозой
• И труд, и собственность, и время земледельца^ Склонясь на чуждый плуг, покорствуя бичам, Здесь рабство 'тощее влачитйя по браздам Неумолимого владельца.
Можно сказать, в эТих стихах своих Пушкин с необыкновенным мастерством вскрыл всю историко-юридическую природу крепостного права.
Освобожденное царем Петром Третьим от обязательной службы в 1762 году, дворянство, в силу закона этого. отнюдь не возымело и не могло никак возыметь увеличения власти над крестьянами. -Закон не оформил никаких 'новых отношений между барином и мужиком, не указал им их новых прёв, их обязанностей как взаимно возросших. И вот здесь, среди молчания закона, господствует лоза, бич— то есть кулачное право, право 'быта, отымается собственность, время, труд земледельца. Не просто «крепостного л
73
права» здесь нарисована картина, а права «кулачного», картина фактического бесправия крестьянства в государстве. '
Эти стихи по возвращении поэта в Петербург пошли по рукам как стихи, обличающие государственное беззако-. ние. Весть о них дошла до паря, он приказал эти стихи представить ему. Князь Васильчиков получил их через Чаадаева у самого Пушкина и представил царю.
- И эти же самые стихи были взяты на вооружение политическими тайными обществами.
А между тем Пушкин спокойно заканчивает работу над •«Русланом». Наконец на простой деревянный стол его комнаты в Коломне легла готовая рукопись.
Весть об этом распространилась по Петербургу, и первым поздравил Пушкина благороднейший и добрейший В. А. Жуковский и подарил при этом автору свой портрет. На портрете автограф: «Победителю-ученику от побежденного учителя в тот высокоторжественный день, в который он окончил свою поэму «Руслан и Людмила», 1820, марта, 26, Великая пятница. Жуковский».
Появление в печати поэмы было встречено публикой и прессой шумно. Показательна рецензия в журнале «Вестник Европы», подписанная — «Житель Бутырской слободы».
«...Позвольте спросить, —• писал этот аноним, — если бы в Московское Благородное Собрание как-нибудь втерся (предполагают невозможное возможным) гость с бородою, в армяке, в лаптях и закричал бы зычным голосом: здорово, ребята! Неужели бы стали таким проказником .любоваться?.. Зачем допускать, чтобы плоские шутки старины снова появлялись между нами!. Шутка грубая, не одобряемая вкусом просвещенным, отвратительна, а нимало не смешна, и не забавна».
Это раздражение, этот густопсовый дворянский европеизированный окрик —• лучший свидетель того, что Пушкин из Царскосельских парков уходил уже прямо на площадь, на торг, к живому народу. Равно окрик этот — доказательство того, каким абсолютным, каким огромны1 виделось таким критикам это Селом и народом, которое начинал
Три этих года в Петербурге (1817—1820) во многом определили' судьбу Пушкина.
Глава 5
«ИСКАТЕЛЬ НОВЫХ 'ПРИКЛЮЧЕНИЙ»
Все совсем другое! Все, все!
Августовская южная ночь. Сияющая пыль частых звезд на черном небе. Ровный ветер -с моря, смутные паруса, на них отсвет топового огня, тени снастей. На ближнем берегу черные очертания гор, высоких тополей, кипарисов...
Пушкин на палубе военного брига «Мингрелия» охвачен соленым, божественно чистым воздухом, мерным шумом волн.
— Как все переменилось! Как прекрасна жизнь!
Растаял, исчез где-то тяжкий, угрязший в северном болоте Петербург... С ним царь — бледный, голубоглазый, полуглухой щеголь в длинном сюртуке с отпяченным задом, в треуголке, с пышным султаном из перьев.
Царь, говорящий неправду, потому что он не смел сказать правды. И в Петербурге все повторяют царскую неправду, хоть все знают правду. «Правость неправого права» — проблема известная.
Повторяют и посмеиваются. Дали царю титул: «Благословенный!»
75
Не слышно здесь грохота барабанов, визга пикколо- флейт, мерного топота солдат на вахтпарадах, «однообразной красивости в их стройно зыблемом строю...»
Все исчезло, как.исчезло давно Царское Село. Остались' только ветер над морем и свободный Пушкин!
Вахтенные у штурвала, слабо светит компас, птицей летит корабль, чуть с креном на правый борт. Как Чайльд Гарольд, бросает позади Пушкин свое прошлое:
Надулись паруса. Как будто ' вторя Его желаньям, ветер крепче стал... Поплыл корабль, и скоро в пенном море Бесследно тонет ряд прибрежных скал. Тогда в душе Гарольда сожаленье1 Проснулось, может быть... Но ничего Он не сказал и скрыл свое волненье... -.
Давеча мисс Маттен славно декламировала по-английски эти стихи Байрона!
Мисс. Маттен — англичанка, строгая гувернантка Раевских... И Раевские здесь плывут на корабле в Гурзуф из Феодосии. Это они, Раевские, подхватили Пушкина, что в горячке валялся в беленой халупе в Екатериносла.ве. Вылечили его. Окружили чудесным, неведомым дотоле хороводом чистой семейной дружбы. -'
Светает — на небе виднее путаница снастей. На востоке переливно сияет утренняя звезда. Свежесть моря. А где все эти дипломатические, скучные бумаги «на переписку», «на подшивку», «в архив», «к делам»? Смешно! Чьи это длинные ощеренные зубы в дерзкой улыбке? Этот утонченно вежливый разговор, кончившийся вызовом на дуэль?
Все случилось чудом... Само собой. -Как судьба! Утром четырнадцатого апреля 1820 года Пушкин был еще в постели, когда к квартире Пушкиных у Калинкина моста на паре серых подкатил полицмейстер их части. Рослый мужчина, придерживая шпагу, ловко соскочил с дрожек, взбежал на крыльцо, постучался в двери и уже на скрипящих цыпочках влез в комнату поэта. .
Домашние, встревоженные, неубранные, выглядывали из-за полуприкрытых дверей. Хорошо, что батюшка Сергей Львович на сей раз почивали крепко и не проснулись, а то бы хватило на целый день тревожных ламентаций о погибающем сыне.
— Господин Пушкин, — из приличия сдерживая густой свой бас, говорил полицмейстер. — Его сиятельство господин военный генерал-губернатор граф -Милорадович из76
волит вас требовать к ним-с. Немедля....
Через каких-нибудь четверть часа пара серых во весь мах уже несла поэта с полицмейстером вдоль Фонтанки, заставленной рыбными садками,. лодками, всю в толпе — хлопочущей, торгующей, оживленной... Весеннее утро все в нежных маревах, в тени домов, по-утреннему еще длинных. Проскочили дом Гаврилы Романовича Державина, Обуховскую больницу, поворот налево, через мост...
Дом генерал-губернатора, трехэтажный, желтый, с будкой, с часовым. .
, — Стой!
Пушкин выпрыгнул на тротуар первым, за ним молодцевато — полицмейстер, ставший было поправлять треуголку с султаном. А Пушкин бежал уже по лестнице на второй этаж... Навстречу — красавец адъютант.
— Доложите его сиятельству.. : Пушкин!
Озабоченный взгляд, полуулыбка:
— Их сиятельство ждут... Пожалуйте-с' в кабинет...
Пушкин решительно распахнул красную с бронзой дверь.
с; дивана навстречу поднялся приветливо гигант — граф Михаил Андреич, брюнет, выбритый до.синевы, с серебром в зачесанных наперед височках. На нем бухарский халат, шея и голова завернуты кашмирской, змеиной пестроты шалью, — Северная Пальмира, а граф зябок! Ну, южанин! -
Покачивая геркулесовским торсом, прихлопывая зелеными, золотом шитыми беспятыми туфлями., гигант любезно двинулся навстречу. ■
— Bonjour, Pouchkin! — приветствовал граф и протянул волосатую руку. -,- Извини, я по-домашнему. Случилась, братец, до тебя оказия. Что это, сказывают, ты все пишешь какие-то там пиесы, х-ха? А? Есть на тебя жалобы! Ерь, есть! ■
— Чьи жалобы/ граф? — сдвинул брови Пушкин.
— Ну, все равно! — хохотнул генерал-губернатор и потрогал черные усы свои. — Вот-с оно, дело какое... Интересуюсь и, государь мой, посмотреть по долгу службы, чего это ты там написал? Вот что: ты, братец, маленько по- сяди со мной, сделай уж милость! Поскучай! А полицмейстер съездит, заберет сюда там все, что у тебя на столе... Вот цы все такие сочинители, беда с вами...
ПуШ'«ин стоял, напрягшись, легкий, как олень, склонив голову, руки почтительно опущены вдоль тела... Вот когда
77
они, его слова, прокатившись по всей стране, достигли наконец этого могучего, но недалекого героя...
, Гнев давнул было горло поэта, но вдруг отпустил..,
Ведь перед поэтом стоял великолепный смуглый великан, одетый причудливо и странно, ' какой-то султан из «Тысячи и одной ночи», с добродушным блеском в черных глазах, старый ветеран, смелый до конца богатырь. Он — представитель силы России, славный генерал • Отечественной войны, командир гвардейского корпуса, лихо воевавший против Наполеона, никогда не боявшийся пуль, смеявшийся над пулами, щедрый, как Крез, любимец всей армии.
Про него же в двенадцатом году пел учитель Пушкина Василий Андреич Жуковский в «Певце во стане русских воинов»: '
Наш Милорадович, хвала!
Где он промчался с бранью, Там, мнится, смерть сама прошла С губительною дланью.
И ему будет лгать Пушкин? Ведь он же прав! Прав!
Поэт вскинул курчавую голову, синие глаза его засветились. 1
— Граф! — сказал поэт... — Это не даст того, в чем ваша нужда... Никого никуда не посылайте... Прикажите дать мне бумаги, перьев, чернил — и я сам напишу здесь все...
Пушкин стоял, как у барьера на дуэли с самой царской властью.
■Милорадович протянул ему руку.
— Ого! Это по-нашенски! — воскликнул восхищенно он. — По-рыцарски!' ■
Маленький Давид сразил огромного Голиафа.
И Голиаф звонил адъютанту:
— .Бумаги, перьев! Да налей ты. ротозей, Христа ради, в чернильницу-то чернил. Высохли! Смотреть за вами надо!
Пушкин писал долго и написал все, что разлетелось из- под его пера, что. бродило по Руси, давая знать людям, что ёсть поэты, говорящие правду. Граф брал непросохшие листы, читал, переспрашивал, ахал... Качал головой. Отпустив Пушкина, одевшись, поскакал во дворец, положил на стол перед царем кипу стихов.
— Государь! — сказал он. — Вот все стихи Пушкина. Не читайте их! Он пе заговорщик! Он — рыцарь!
И, путаясь, многословя, повел рассказ, как было /дело.
78
Глаза царя сверкнули льдом.
— Что ж с ним делать?
— Государь! Я уже от вашего имени объявил ему прощенье...
Царь нахмурился.
«И что ж, на самом деле, не выгоднее ли быть милостивым? Преследовать юнца смешно!» — вдруг подумал он.
И просветлел. ’
— А не рано? — спросил только царь. — Ну. пусть едет, послужит где-нибудь подальше! Как ты думаешь. а?
И шестого мая Пушкин рано утром выехал по Белорусскому тракту, с ним ехали провожавшие друзья-лицеисты— Дельвиг и Яковлев. В Царском Селе весело пообедали, хлопнули пробкой шампанского, расстались. Лошади поскакали... ■
Пушкин скакал на перекладных один со своим Никитой. Поэт ехал в Екатеринослав не как ссыльный, а как правительственный курьер, везя запечатанный пятью сургучными печатями синий казенный пакет.
Пакет, «совершенно секретный», был адресован на имя генерала от инфантерии Инзова, главного попечителя иностранных поселений на юге России. В пакете высочайшее распоряжение о назначении генерала Инзова на новый пост — наместника его величества в Бессарабии, с переводом резиденции из Екатеринослава в Кишинев. ‘ '
Вместе с пакетом Пушкин вез генералу другое письмо — теплую рекомендацию Инзову молодого курьера, означенного коллежского секретаря Пушкина.
Рекомендация была написана начальником Коллегии иностранных дел графом Каподистрией и подписана министром иностранных дел графом Нессельроде, была также утверждена и царем. •
Пушкин в этом документе был в высшей степени лестно представлен как обладающий «необыкновенной гениальностью», «пламенным воображением».
Это вело к тому, что «несколько поэтических пьес, в особенности же ода на вольность, обратили на Пушкина внимание правительства. При величайших красотах замысла и'стиля его стихотворение свидетельствует, однако, об опасных принципах, почерпнутых в современных ученч-' ях...» Принимая во внимание заступничество за Пушкина его друзей — Жуковского и Карамзина, письмо полагало, что, «удалив Пушкина на некоторое время из Петербурга, доставив ему занятие п окружив его добрыми прим.ерами,
79
можно.сделать из него прекрасного слугу государства или, по крайней мере, первоклассного писателя», почему и. поручало его отеческой заботе генерала. Рука «Арзамаса» явно помогала поэту, — и Каподистрия, и Карамзин, и Жуковский были «арзамаспами».
Девять дней летя на тройках в облаках пыли, коляска Пушкина колесами своими перечеркнула поперек всю Россию от Невы до Днепра. Едва успевал поэт бросить на ' стол перед очередным станционным смотрителем свою подорожную, как ямщик уже вел к его экипажу свежую тройку; Никита карабкался на высокие козлы, видавший виды экипаж гремел по настилу станционного двора, и только мелькали и мелькали верстовые полосатые столбы; спицы колес сливались в сверкающий круг, гремел над дугой колокольчик, и разве молодая девушка где-нибудь на оставленной станции долго еще стояла, плечом прижавшись к воротнай верее, глядя вслед облаку пыли,. скрывшему веселого .огнеглазого юношу в черных бакенбардах, в красной рубахе, в белой поярковой шляпе.
[4тшкин скакал прямо на юг. Проехали великую Псковщину, в стороне осталось маменькино Михайловское, — ах, белозубая Луша!.. Убежали, скрылись за горизонтом синие холмы с толстыми соснами, звонкие боры, за Великими Луками пошли места ровнее, поунылее — в серых. ольшаниках, в болотных рыжинах, в путаном чернолесье. Под Могилевом пахнуло прохладой — переезжали Днепр, а вот и ' Чернигов! '
Киев очаровал Пушкина своими холмами, цветущими садами и каштанами, древними храмами, дивным Андреевским собором над Днепром работы Растрелли. Он заехал к генералу Раевскому, командовавшему сгоявшим в Киеве 4-м армейским корпусом, пообедал в его семье вместе с украинским помещиком Давыдовым. — Раевские! Чудесная семья! Какие девушки, особенно старшая! Катя! — Раевские собирались в скором времени ехать на Кавказ и в Крым — как все выходило удачно. Вспомнили Петербург. Условились с Раевскими, что проездом через Екатеринослав они там разыщут поэта.
Тройка Пушкина скакала и скакала вперед — и вот он, Екатеринослав! -
: На приднепровских холмах, среди зеленого лукоморья степи; краснел кирпичами недостроенный собор.
MO'JIon был город Екатеринослав, словно нечаянно оброненный в степях у Днепра Потемкиным. Умер счастли-
80
вец Потемкин Вскоре где-то .неподалеку, в степи Молдаванской. Затосковав, вышел он из коляски, лег на зеленую траву и отдал богу свою грешную, но легкую и сильную душу. ■ • -
А начатые в Екатеринославе собор да потемкинский дворец так ii простояли в кирпиче до Пушкина недостроенными. . х
И все же город, как и все, что делал легкий на руку'Потемкин, остался жить: отарой белых овец жались трудовые мазанки к пустующим каменным гигантам церкви и царства _._ храму и дворцу, порожденным, петербургской чванной пышностью. Екатеринослав тонул в цветущих са-' дах да временами в душной пыли, когда заключенные выходили, из огромной тюрЬмы. и дружно мели улицы.
Было 17 мая. Тройка Подкатила к глинобитному,’ с рыжими пятнами по беленым стенкам дому — гостинице «Версаль». Худущий, богобоязненный, с пейсами, еврей-хозяин в сюртуке, в коротких штанцах, белых чулках и туфлях, подскакивая, рысью несся навстречу, приседая и кланяясь в пояс, жестами приглашая поэта в свое убогое предприятие. ' -
. . Никита бегом втащил чемоданы в непроветренную, душную, полную жужжанья мух комнату. В' два засиженных окошка заглядывал в номер дворик, зарастающий мальвами, маками, подсолнухами, репейниками. Пушкин уже мылся в глиняном тазу и переодевался по форме: казенный пакет предписано было вручить по назначению безотлагательно. _ ■ ,
В треуголке, в форменном мундире, -при шпаге, Пушкин стремительно шагал по пахнущим пылью, полынью, обсаженным тополями спокойным улицам к резиденции главного попечителя о колонистах -юга России, 'генерала от инфантерии Инзова Ивана Никитича. По сторонам маячили белые мазанки под соломой, с голубыми .и красными обводами вокруг окошек, бурые плетни, из-под которых страстно звенели собачьи голоса разного .тембра и выглядывали те же мальвы и’ подсолнухи. Дом попечителя 'означила полосатая караульная будка у ворот. За скрипучей калиткой обширный зеленый двор был мирно полон бодрого птичьего крика. Горластые красные петухи, рослые куры, белощекие серенькие в крапинку цесарки, грозно бормочущие, с пышными лилово-красными рожами' индюки — хвосты веером, озабоченно подпрыгивающие индейки, радуж- ногорлые утки, гуси, .серые и важные, — все это кудахта-
6. Вс. Н. Иванов 81
Jlo. Пело, крякало, гоготало. И все крики перекрывал резкий голос двух царственных павлинов, сидевших на садовой решетке, свесив самодовольно длинные свои сказочные хвосты в самоцветных глазках.
На ступеньках низенького крыльца, прилепившегося к беленому, крытом у потем невши м гонто м дому. стоял очень высокий седой генерал в расстегнутом сюртуке без эполет. В одной руке он держал длинный чубук, а другой разбрасывал пшеницу голубям, снующим у его ног, воркующим, подлетающим, с озабоченным видом расхаживающим.
Пушкин без колебаний подошел к- генералу и доложил: ‘ — Коллежский секретарь Пушкин представляется по случаю прикомандирования к вверенно м у вашему высокопревосходительству управлению. Честь имею при -этом вручить казенный пакет на ваше имя, — закончил он официально.
Генерал приподнял одну бровь, молчал, добродушно улыбался: это вот, значит, и есть тот самый Пушкин, о котором писал уже ему граф Каподистрия.
. — Очень рад, господин Пушкин! :-- отозвался генерал
приятным голосом. — Милости просим — добро пожаловать... ' . 1
" Генерал 'протянул было руку за.синим пакетом с пятью печатями, но белый голубь, туго вспорхнув-из-под самых его ног, чуть было не выбил пакета быстрым сильным крылом своим, да ск-особочился, выправился и быстры м и взмахами крыльев со свистом ушел в воздух... •
— Ах ты! — от неожиданности даже. качнулся генерал... — Извините, господин Пушкин. Это мое удовольствие. Птицы — мои друзья! Прошу вас в хату!
Генерал двинулся в дом. Ступеньки крыльца, потрескивая, гнулись под ним, таким ладным, таким мирным, что Пушкин ощутил сразу расположение к спокойному старику. А сказывали в Петербурге, Инзов будто сын покойного императора Павла, ну, с левой стороны. Видать. не в батюшку пошел. Тих!
В кабинете, простом, неприбранном, но с треугольным золоченым зерцалом на столе, где в назидание потомкам выставлены были три грозных указа царя Петра, на красном сукне мирно пропитывались пылью образцы разных хлебов: пшеницы, ржи, ячменя, овса. В клетке над серед- ним окном весело высвистывали канарейки,
Генерал большими ножницами вскрывал -пакет.
Просиял:
82
— Добрые вести, господин Пушкин, добрые ваши вести мне! — сказал он и потянулся вдруг к поэту. — Спасибо, милый! Дай-ка я тебя, дорогой, обниму.
Обнял, похлопал по плечу, продолжал?
— Ты-то не засидишься в такой глуши... Ехать нам с тобой в Кишинев. Там будем жить, там, а пока устраивайся, здесь на время. ^ак-нибудь...
Никита, верный Никита, все он, рачительный, хозяйственный, заботливый, вскоре подыскал барину еврейскую хатку в Мандрыковке, в цветущем садике над синим Днепром, перетащил туда чемоданы и баулы. Пушкин, сбежав с. обрыва горы на берег синего Днепра, купался уже в его студеных водах... Ловкий, мускулистый, ровно и быстро отмахивая саженками, он уже заворачивал к берегу, когда его внимание привлек крик и шум. По берегу побежали мурашами люди, засуетились, закричали...
— Поплыли, плывут! Плыву-ут! — слышалось со всех сторон. — Ай, батюшки... Убегут!
Пушкин выскочил' на берег, наскоро одеваясь, смотрел из-под руки. Повыше по течению чернели рядом две головы, плыли к острову. ■
— А ведь уйдут, ей-богу, уйдут!. — одобрительно про-_ говорю! чей-то веселый голос. — Вот ребята! Из тюрьмы! Из Мандрыковки!
Пушкин обернулся. -
Вытянув любопытно шею, за ним стоял коренастый великоросс со стеклянным большим кувшином в руках; э кувшине в ярко-желтой воде со льдом плавали ломтики лимона. Торговец был подпоясан широким поясом с десятком стаканов. •
— Попробуй- лимонаду, баринок! — сказал он дружелюбно. — Оно хорошо, искупамшись!
— Чего они кричат? — спросил Пушкин, все еше вытягивая шею. ’ .
— Колодники сбежали. На берегу, работали, --. объяснил торговец. — Эх и ухари! ' . •
Грянул выстрел .
.Пушкин оглянулся на собеседника... ,
— Ништо! — сказал тот, подхватив взгляд поэта. — Плывут, родимые! Уйдут, дал бы бог!
Пушкин смотрел — головы подплывали к острову, двое выскочили, вместе ринулись стремительно по -... гненному пескУ в кусты.
— Да они скованы, видишь? — снова разъяснил прода-
6*
83
вец лимонада: он разбирался в деле лучше поэта.
— Слава те господи... Эх, ну и ребята....
И он повернул к поэту румяное, белое лицо в русой бороде... ■ '
— Так кушай,. барин! Хорошо... За ихнее здоровье! Вольный народ. --
— Откуда ты сам-то. друг? .
— Я-то? Московской. ' -
«Земляк!» — с удовольствием подумал Пушкин и выговорил значительно: ■
— Ия московский!
Было почему-то приятно почувствовать себя близким с этим смелым, остроглазым человеком. Пушкин выпил стакан ледяного лимонада. . _
А в следующие дни он метался в жару в своей хатке,- а рядом хлопотал тот же Никита.
Вечером алые пятна заката ползли по беленой стенке, в церкви неподалеку все звонили, звонили досадитель- но... Поэт дремал, просыпался, снова заводил глаза, и тогда по стенке струились речные волны, в них все плыли головы, и было страшно, что они не доплывут до берега... ,
Греме^ выстрел...
Поэт метался, просыпался, но веки не открывались*. И опять плыли в волнах две бритых головы, пробиваясь к берегу... . .
Гремел выстрел... , '
Вдруг бред оборвался. В тишине такой знакомый молодой голос спрашивал . тихо и тревожно:
— Пушкин! Вы спите, Пушкин?
— Раевский! — слабым голосом воскликнул поэт, пытаясь оторвать голову от подушки. — Я...
— Что с вами, Пушкин? — волновался младший Раевский. — Мы вас насилу разыскали... Вы 'же больны! Какая ужасная хата! , .
— .Пустое... Лихорадка! • •
— Чего спрашивать, Николай! Беги сейчас за нашим доктором... За Рудыковским... — заговорил властно другой' голое — голос самого генерала Раевского. — Чего же Инзов смотрит?
— Папа, но ведь его же мы не можем так оставить? — зазвенел девичий голосок. '
Пушкин 'вздрогнул:'
— Катя?
Нет, то была Машенька.-
§4
— Катя с мама теперь уже в Крыму.
— Ясно! Поговорю с Инзовым! Заберем, пусть едет с -,нами. Здесь же 'невозможно... Положительно невозможно! Ну, Пушкин! Едем с нами? На Минеральных Водах поправитесь... - .. ’
Генерал Инзов не мог отказать в такой просьбе генералу Раевскому, прославленному герою Бородина. Все "удалось как нельзя-лучше, и скоро Раевские с -Пушкиным в нескольких экипажах выехали из Екатеринослава на Кавказ через Мариуполь — Таганрог — Ростов — Новочеркасск...
Чудная погода, весеннее, еще нежаркое солнце. Степи цвели; мягок и покоен 'был бег рессорной коляски по ровному шляху. Пушкин быстро поправлялся. '
'6 июня все общество прибыло в Пятигорск" и только в августе покинуло чудесный Кавказ. 18 августа Раевские с Пушкиным на предоставленном генералу военном бриге «Мингрелия» отплыли из Феодосии в Гурзуф, где их уже ждала на даче супруга генерала с двумя старшими дочерьми. ' • -
Неутомимо шагал Пушкин по палубе корабля всю ночь, упиваясь впервые близостью моря. «Мингрелия», .покачиваясь, неслась на’запад. Поэт был один, но он не бы^ одинок. В эту чудесную ночь внизу в каюте крепко спали его покровители, его друзья, сам генерал Раевский с двумя сыновьями, Александром и Николаем. Спали у себя в каютах и две его юные дочери, тоненькие девочки-подростки Мария и Софья с их гувернанткой мисс Маттен, спали, потеплее укрывшись от утренней прохлады, отдававшей от белоснежных подушек. Спала крепко и их компаньонка Анна Ивановна, татарка. ' .
Пушкин начинал зябнуть. ‘Завтра утром наконец он увидит ее, Катю! Пунцовый рассвет вставал за кормой, заходил с Левого борта, солнце полыхнуло над морем, розовым светом окрасило чайку. ' '
Подымалось солнце, все ярче горели краски Крыма — неистово синим было небо, на горах тона сепии отдавали золотом; лазурны были тени по земле от исковерканных морскими ветрами ширококронных деревьев, ослепительно белы домики, рассыпанные по глубоким излучинам берега. Вот бронзовый татарский конь под розовым всадником в туче брызг ринулся с берега в воду... Девушка-купальщица, смугло-розовая, затаилась меж теплых камней.
— Александр Сергеич! Вы бы, батюшка, прилегли бы!
85
Утро-с!
Пушкин обернулся:. .
— Никита, ты что?
— Как же можно не спамши, господи? Вы же еше нездоровый... И матросики палубу убирают... Мешаете. Уходите, сударь! •
Невидящим взглядом посмотрел на него Пушкин:
— Ладно!
И убежал с палубы.
Как же все волшебно изменилось! Как древний «Арго», корабль Раевских уносил его в будущее, вдаль, где, оживая', манила к себе надежда, неясная, могучая как расцветающая красота той девушки. которую Пушкин веСной видел в Киеве.
Сбежав по трапу вниз, Пушкин ключом открыл дверь в каюту: . ,
— Никита, бумаги и перо!
Матросы наверху по-флотски драили палубу, слышался ожесточенный хруст дресвы и песка, круговои шорох, швабр, плеск воды, и под их мерный шум складывалось видение поэта:
Среди зеленых волн, лобзающих Тавриду, На утренней заре я видел нереиду.
Сокрытый меж дерев, едва я смел дохнуть;
Над ясной влагою полубогиня грудь Младую, белую,' как лебедь, воздымала И пену из власов струею выжимала.
Эллада, вечная Эллада, воочию оживала перед Пушкиным в волшебном этом Крыму... Классика! Как свободно было здесь, вдали от болотного Петербурга!
Неповторимым сияющим _свежи.м утром корабль 'бросил' якорь против Гурзуфа, матросы, убирая паруса, бежали по снастям. Пушкин был уже на палубе. Гурзуф —. небольшая татарская деревня на высоком холме, обрывающемся к морю. Справа — огромный Аю-Даг, Медведь- гора. . ■
Горы лезли в небо цветными уступами. глубокие долины открыты были настежь на юг, залиты солнцем, летучие облака волокли по ним легкие тени. Среди гранитного хаоса — стройность пирамидальных тополей, темных кипарисов. Зеленели лавры, -круглились шары шелковиц, железными лозами своими кудрявились наливающиеся виноградники. Солнце зажигало повсюду искры зноя, осыпало ими силу камня и зелень, блестками играло на широ86
ком море с косыми парусами турецких фелюг.
Древняя земля эта была еще никем не обжита, пусгь император Юстиниан, строитель Софии Константинопольской, построил здесь когда-то визангийскую крепость Гур- зувитос. Земля эта была доселе молода, сильна и, как молодая девушка, самой своей красотой грезила о плодоношении. ’
У подножия холма, у самого синего моря, до сих пор белеет большая вилла, строенная герцогом Ришелье, французским эмигрантом, предоставленная тогда властями на лето семье Раевских. Темные кипарисы обступили' ее, ветры обдували ее, мерно качалось индигово-синее море, бился о скалы вечный белый прибой, прядал на берег и бежал и бежал вдоль него снова и снова.
Загремела команда.
Матросы весело затопали по палубе, побежали по вантам; одни паруса падали вниз, другие подбирались кверху; заревела якорная цепь, якорь с плеском бухнулся в море, бриг остановился. От берега, в сплошном блеске воды и солнца, одна за другой неслись к нему, брызгая веслами, шлюпки: Под мраморной виллой на берегу белыми птицами приветственно трепетали платки. У правого борта, жадно смотря на берег, подпрыгивали от нетерпения, хлопали в ладоши две тоненькие девочки в широких шляпках, стянутых лентами, с пышными бантами у левого уха; бриз сдувал их белые легкие платья. К ним подходил генерал, с ним оба сына — старший в штатском, опираясь на трость,. младший — блестящий драгун. Звенел смех барышень, раскатывались генеральский баритон и английские наставления мисс Маттен, шелестели озабоченные вопросы горничных о багаже. Синее небо, чистейший воздух, ласковое море, белозубые, дочерна загоревшие матросы, лет белых чаек — все полно было радости и счастья.
Подошел Пушкин в черном сюртуке, в высокой шляпе с полями. Маша Раевская за руку потащила его к борту:
’— Смотрите! Видите, кто?.— Это же мама! Мама, мама! — кричала она звонко. — Ах, Пушкин, какая у нас мама! А рядом с ней — Катя!
Маша, смуглая, черноглазая, с прядкой черных волос, липнувших к широкому лбу, с росинками пота на носике, самозабвенно толкала поэта в плечо:
— Вы видите, Пушкин? Катя! Катя!
Генерал отнял от глаз подзорную трубу, передал ее
87
Пушкину.
— Неугодно ли? И Аленушка там же, — сказал он.
— Ау, Мэри, — воскликнула мисс Маттен, появляясь около Машеньки.
Несмотря на то, что. на мисс Маттен был желтый, в клетку/ длинный редингот и плоская шляпа от ветра прочно привязана к голове лиловым шарфом, даже со всей ее британской. чопо’рностью англичанка не в силах' была нарушить прелесть крымского утра.
Нет ничего радостнее на свете, как возвращение в свой дом... Однако в этом «доме» все оказалось не так, как виделось с корабля. Вилла эта бела как сахар, по колоннам веранды змеились черный плющ и мелкие розы, из-под капителей свешивались пурпуровые' гроздья винограда.. На круглом столе — ампирный самовар на львиных ножках, и вся семья сидела за столом, крепкая, единая, дружная. Строгая... ~
У самовара восседала генеральша — стареющая черноглазая красавица с еще стройной, гибкоц, как стебель цветка,^ шеей, черные локоны свешивались, виясь по обе стороны высокой с сединой причес'ки. Визави — сам хозяин, с острым взглядом небольших глаз, крупным. носом,_ седеющими бачками, герой Бородина, генерал-аншеф, «его высокопревосходительство», уверенный в себе, властный, храбрый и добрый. Четыре дочерих рядом выглядели, словно белые цветы, — прелестные юные девушки, с сияющими счастьем глазами, восхищенные семейной встречей, все обожающие своих папа и мама... Все такие разные — и блондинки, и брюнетки, и черноглазые, и.голубо- глазые, и все слитые в гордом Сознании — «они. Раевские»... .
Со временем младшая из’ них, Софья, напишет в одном своем письме: «Я Раевская' сердцем и умом, наш семейный круг состоял из людей самого' высокого умственного развития, и ежедневное общение с ним не прошло для меня бесследно». И оба брата дополняли семью .своей мужественностью, каждый по-своему: Александр — острым язвительным умом, Николай — внутренней и внешней силой и непритязательной добротой.
Многочисленная прислуга сновала вокруг стола —. офи-' цианты, девушки, казачки, солдаты" корпуса Раевского.
Разговор шел деревенский: о главном, о земле. Говорили, что старосты из поместий пишут, что хлеба 'нынче уродили хорошо, убрали вовремя,' посуху, в самую пору.
88
— В аккурат и свое и господское все, все на гумне, матушка Софья Алексеевна, — вмешалась в разговор тучная ключница Аксинья, присматривавшая за самоваром.— Все, все, как есть, мужички очень довольны!'
Генерал' слышал это очень хорошо, но хотел услышать- приятное еще . раз.
— А? — переспросил генерал. — Как ты говоришь? Довольны мужики?..
Пушкин ухватил краем уха этот диалог._ «Как .у нас батюшка с матушкой!..» — мелькнуло у него.
— Ага! Довольны, ваше высокопревосходительство! — с поклоном ответила ключница. — Хлебушко-то в закромах! ,
И разговор покатился дальше. Софья Алексеевна заявила было о необходимости побывать в воронежских деревнях, посмотреть, что и как... . _
— А ты, матушка Софья Алексеевна, не слыхала, как -дела в Каменке? У матушки? — вступил в разговор генерал. . . •
— То, 'что ты писал с Горячих Вод?! Больше ничего не знаю! • -
— Я писал? — удивился генерал.. — Разве?
— Опять забыл! Ты же писал, что в Каменке все по- прежнему, — « и хуже быть не может, просто мерзость»... И самое удивительное, мой друг, кому ты это писал — .Катеньке!. Ребейку, можно сказать! Ну — к чему? — согласись,’ мой друг! ’
— Василь-то Давыдов, знаю, опять в Петербург поскакал! —'уклонился генерал и пыхнул чубуком... •— Я прав!
— Зачем? — гордо вздернула старуха седеющую голову.-— Удивляюсь... Все эти... Конспирасьон? Ах, не будет проку! Не бу-дет! . •' .
— Может быть... Вернее, впрочем, поехал, чтобы своих мужиков заложить — маменькины' именины осенью!
«Неловко, пожалуй, что я слышу эти разговоры», — подумал Пушкин. Сделал движение встать, но его удержал лорнет старухи, снова зорко упершийся в него: все матери всего мира оберегают своих взрослых дочерей-... «В сущности, какое простодушие! — думал Пушкин. — Я слоено прохожий в деревенской избе: _попросился'ночевать и залез на печь! У них все просто, как в деревне...»
— Разрешите, мэ-м, — сказала по-английски мисс Маттен, — младшим выйти из-за стола! -¬
Англичанка уловила движение Пушкина и сама встала
89
решительным, как судьба, движением...
— О, плиз! — кивнула' головой Софья Алексеевна... — Дети, можете встать и идти.... Покажите мосье Пушкину наш парк...
— Пушкин, после зайдешь ко мне! — одобряюще сказал Николай' и, предвкушая отдых, приветственно махнул крепкой рукою. '
Мраморная терраса выходила углом. на восток и на юг, четыре черных кипариса перед ней рассекали неохватную синеву моря с парусами, и облаками. На скале рог ширю-’ кий, исковерканный ветрами дуб, такой при своей могучести одинокий, что было грустно.
Звенел смех, разноцветная галька на дорожке трещала под туфельками девушек, сзади шествовала мисс Маттен в великолепном своем британском одиночестве.
Пушкин шел с Екатериной Николаевной впереди, сбоку засматриваясь на девичий профиль, на греческую смуглость щек и шеи. Молчал, потому что смущался. И она тоже смущалась, так много она слышала о Пушкине, о' смелых стихах его, р его, таланте, — ей ведь рассказывал много генерал Орлов, он ухаживал за Катей. Весной в Киеве Пушкин' обедал у Раевских при таинственно спешном проезде своем- из Петербурга в Екатеринослав, и тогда девушка лукаво подметила это смущение поэта... Или это знак ее силы?
Катя порылась в своем мешке, достала пурпуровую кисть винограда, протянула ее Пушкину.
— Неугодно ли? — спросила улыбаясь.
Вынимая виноград, уронила на гальку золотообрезный томик в сафьяне, Пушкин подхватил книжку. Курчавый, толстогубый, голубоглазый, ослепительно .улыбающийся, он держал томик в одной руке, а в другой, жестом Диониса/ — чудесную кисть.
— Ваша книга? — спросил он, и смущения как не бывало. -
— Мой «Vade mecum!» — «Всегда со мной!», — пояснила Катя. — Байрон! О, Байрон... Любите ли вы Байрона, мосье Пушкин? Хотите посмотреть?
— По-английски! — горестно смеялся поэт, и рот его был в красном соку винограда. — Не по зубам...
— -O-у! — протянула Катя, она уже Сочувствовала себя наставницей. — Я вам помогу! Здесь «Чайльд Гарольд».'
• — Мне ваш братец Александр читал эту поэму! — говорил поэт, оживляясь. — Но почему такое заглавие «Пи- 90
лигримэдж»? «Паломничество Чайльд Гарольда» — так переводил ваш брат... Нет, — разгорался Пушкин, — по- русски надо бы сказать «Хождение отрока, или — если вам угодно — недоросля Гарольда по святым местам»! Вот этак будет точно!'''
И Пушкин захохотал, потирая руки от удовольствия.
— Отрок Гарольд’ едет по миру поклониться свягым местам человечества: Есть ведь такие места, правда?
А Катя уже раскрывала красный гомик...
Схватившись за руки, три младшие сестры хороводом кружились, приплясывая по тугому песку, застланному кружевами морской пены, что-то пели, борясь с ветром, с гулом прибоя. Пушкин, скрестив руки на груди, смотрел в прекрасное, смуглого мрамора лицо, в огромные глаза, слушал ритмы поэмы в лад ритму волн, ударяющих в берег. , _
Другим доступны упоенья, Те, что отвергла жизнь моя! О, пусть их 'длится сновиденье. Пусть не пробудятся, как я!
Блуждать я должен — и' блуждаю С проклятьем к прошлому в груди... Одна утеха мне: — Я знаю, 'Что ад — остался позади...
Катя перебросила несколько страничек и снова читала.
Пушкин слушал застыв — он почти не знал английского, однако. улавливал смьГсл через французские отдельные слова... Но грохот барабана, слышимый в слове <<там- бурджи», его потряе... Поэт улавливает другого .поэта' в ритме, в пляске слогов, в качании рифм.
Сердце, дыхание поэта билось вместе с барабаном. пляшущим в стихах, . прекрасное лицо Кати, словно месяц. сквозь тучи, летело в вызванных ею образах. Гремел водопад поэзии, рука поэта рвалась к руке девушки.
— Кэт! — негромко позвала мисс Маттен — она, как Дафна из лавра, отделилась от ствола кипариса, рыжая в своем лиловом шарфе, неисповедимая, как судьба. — Ветрено! Не лучше ли пойти домой?
И под чинным британским водительством четыре сестры исчезли в направлении виллы.
Пушкин остался наедине с морем. Он-стоял на камне, в ветре, и бесконечная сеть золотых искр переливалась перед ним по невидимой шири.
На следующее утро, сияющее солнцем и .памятью об уроке английской литературы, первое, что увидал Пушкин
• ' 91
была хрустальная ваза пурпурного спелого винограда, поставленная кем-то на подоконник раскрытого на ночь окна комнаты, где спали они с Николаем Раевским. "
Все было'ясно, чудесно — и Крым, и_ отошедшие розы, и зреющий виноград, и солнце, и море, и белый дом у мо' ря, и одинокий кипарис у дома, к которому каждое утро ходил, как на свидание, Пушкин. И девушка с продолговатыми перстами, читающая Байрона. Какая чудесная осень!- ■ ' •
И еще одно чудесное: в Гурзуфе получил Пушкин свой первый авторский экземпляр «Руслана». Пусть он, Пушкин, ' сослан, наказан, удален из "Петербурга, но у него в руках его поэма «Руслан и Людмила», в шести песнях, вышла 'только что в Санкт-Петербурге, в типографии Н. Греча, в 1820 году!
А всего чудеснее была для Пушкина в то лето 1820 года строгая, добрая семья Раевских, приветившая его как ■ родного, окружившая его простой- заботой, чего Пушкин не знавал, подкрепившая его своим прочным укладом. ,
Про генерала от кавалерии Раевского, прославленного героя Отечественной войны, сам Наполеоц,.изрек, что «из такого материала, как Раевский, делаются маршалы...» Это юн, Раевский, с десятитысячным отрядом в июле 1812 года- удержал под Смоленском вчетверо сильнейших французов, чтобы дать возможность соединиться частям Багратиона и Барклая де Толли. • . ’
' Это про него, про Раевского, восторженно рассказывали тогда во всей- армии, что, когда его солдаты дрогнули, генерал, схватив за руки своих двух сыновей, еще мальчиков — Александра и Николая, рванулся вперед с криком:
• — Вперед! За царя! 3а Отечество!
Это про Раевского пел Жуковский;.
Раевский, слава наших дней, Хвала! Перед рядами
Он первый грудь против мечей С отважными сынами.
И в то же время генерал Раевский не любил помпы. славы, был добродушен, непритязателен, а о своем громком подвиге сам рассказывал так: .
— Ну-с, правда, был я впереди, да и нельзя было не быть — солдаты-то пятились! Жуковский в стихах прославил меня, за ним — журналисты, художники подхватили, писатели воспользовались случаем. Вот этак-то, знаете, и пишется история! Да-с!
92
— Но сынойЪЯ-то при пае тогда были в бою?
— Какой там бой! Младший • в лесу грибы собирал. Мальчик! Куда там ему воевать? Но, впрочем, штаны и на нем пуля пробила, это правда!' .
До наших дней памятником- генералу Раевскому на Бородинском славном поле стоит нерушимо «Батарея Раевского», где этот русский воин, обороняя Москву, стоял насмерть, исполняя свой долг.
Всем простым, изобильным 1 домом Раевских правила мать семейства, Софья Алексеевна Р.аевская, урожденнач Константинова, — дочь ученого библиотекаря Екатерины родом из греков, по матери же — внучка М. В. Ломоносова. В семье Раевских слилась кровь и дворян Раевских, и поморская, мужичья кровь Ломоносовых, и греческая кровь Константиновых. ' , •
Оба сына Раевских — тогда, в Гурзуфе, двадцатипятилетний Александр и восемнадцатилетний Николай — были друзьями Пушкина. Оба отлично образованные, они были сильными личностями, но с Пушкиным были связаны по- разному.
Старший, Александр, блестяще кончил курс в Московском университетском пансионе, офицером лейб-гвардии Егерского полка проделал всю кампанию против Наполеона, был тяжело ранен в ногу, лечился на Кавказе и в Крыму. Разочарованностью, своей едкой иронией он был антиподом Пушкина. Александр Раевский так же был упоен ^Байроном,' как его сестра Катя.
«...В характере Байрона ярко отразились и достоинства и пороки многих из его предков, — позднеенапишет Пуш-- кин, — с одной стороны, смелая предприимчивость, великодушие, благородство чувств, с другой — необузданные страсти, причуды и дерзкое презрение к общему мнению».
И в сладостных, непревосходимых условиях летней, поездки на Кавказ с Раевскими, и «Гурзуфской осенью» Пушкин •ведет энергичную, плодотворную проработку «байронизма», он критически, творчески рассматривает его. Многие великолепные элементы байроновского творчества мы опознаем впоследствии в «Онегине»;- но многое . там будет преодолено и откинуто — именно' то, что Пуш- . кии увидел в «байронизме» Александра Раевского.
Не верил он любви, свободе;
На жизнь насмешливо глядел — И ничего во всей природе Благословить он не хотел.
93
Так уже на Кавказе и в Гурзуфе Пушкин бился против первого «нигилиста», встреченного им в жизни. Известно, что смущающийся, теряющийся перед дерзостью, простодушный* Пушкин не выдерживал язвительного взгляда А. Раевского, и они «спорили в темноте», что помогало мысли не быть сбитой с толку напором собеседника.
Тут, по существу, было дело не в том, чтобы одолеть А. Раевского, а в том, чтобы его преодолеть. Как писал позднее Пушкин: «... вижу я... цель иную, более нравственную». Недаром великий Гёте называет «вечного врага человечест ва «духом отрицающим». И не хотел ли Пушкин в своем «Демоне» олицетворить именно дух отриц ань я иль с ом не н ь я, в сжатой картине начертать отличительные признаки и «печальное влияние оного на нравственность • нашего века»?
Гурзуфские «новые впечатления» остались на всю жизнь. Пушкин так вспомнит о спорах с А. Раевским:
Мое беспечное незнанье Лукавый демон возмутил, И он мое существованье С своим навек соединил. Я стал взирать его глазами, Мне жизни дался бедный клад, С его неясными словами Моя душа звучала в лад.
Пушкин победил Александра Раевского своим решительным жизнеутверждением. В этих беседах Пушкин, учтя все волнения, мучения, сомнения и страсти Байрона, выбирает для себя путь Гёте, путь не байронической, не отвергающей, а простой, обыкновенной творческой жизни:.. Он уже тогда приближался' к милой земле, к ясному своему реализму.
Перед Гурзуфом жаркие месяцы Раевские и Пушкин провели в Железноводске, жили в прохладных калмыцких кибитках, пили воды. Сидя как-то в одном гостеприимном духане за вином и шашлыком, Раевские и Пушкин услышали рассказ старого инвалида о том, как он томился в плену у черкесов. ’ •
Так зародился у Пушкина замысел поэмы «Кавказский пленник» — отзыв поэта на кавказские впечатления. Поэма эта была посвящена им младшему Раевскому. '
Он был ведь тоже прост и ясен, этот младший Николай Раевский, простодушный силач, со смехом завязывавший узлом железные кочерги, до мозга костей военный человек
94
прежде всего, вйоследствии герои Кавказской кампании, кончивший жизнь генералом. Николай Раевский-младший остался верным другом Пушкина. '
В жизни Пушкина Раевские — целая большая эра, они проходят через всю его жизнь. . '
Но Ра'евские — русская семья, и именно как таковая, при всей своей прелести и чистоте, при гакой блистательно. счастливой своей жизни, — они подлежали жестокому закону тогдашнего русского быта: их подстерегало несчастье всех русских выдающихся людей — столкновение.. с властью царского государства, с этим 'железным Левиафаном,
так. часто и столь несправедливо жестоким со своими лучшими сынами.
И может быть, еше тогда, в лучезарном гурзуфском сентябре, все четыре сестры уже предчувствовали шаткое 1ъ своего счастья, чуяли в будущем ожидающие их испытания, и это придавало их переживаниям пленительный оттенок грусти...
Счастливы сестры эти не были. ’
Из четырех сестер только две вышли замуж — старшая, Екатерина, и третья —. Мария. Вторая, Елена, осталась вековушей: она, самая красивая, голубоглазая, — была в чахотке. Младшая, Софья, была неприступна, была требовательна .!.< людям до суровости. Замуж она так: и не вышла — возможно, видя, как страдали в замужестве ее старшие сестры. Софья Николаевна кончила одинокую свою жизнь в родовом поместье в звании фрейлины двора императрицы.
Трагическая судьба Марии Николаевны Раевской известна всей России: это она, тогда княгиня М. Н. Волконская, добровольно поехала за мужем С. Т. Волконским, декабристом, в нерчинскую ссылку. Н. А. Некрасов увековечил этот подвиг в поэме «Русские женщины».
Умирая, ее отец, генерал 'Раевский сказал, в последний раз взглянув на портрет своей дочери, Марии Николаевны:
— Вот самая удивительная из женщин, которую я знал!
А тогда, в сентябрьском виноградном Гурзуфе, все эго было еще впереди, все далеко, все загадочно, все неизвестно, все как в цветном тумане, может быть, даже заманчивом. Тогда, в Гурзуфе, сестры были божественно беззабог- ны. Прелестным, радостным хороводом они, как легконогие Оры, окружали Пушкина, овевали его дымкой* влюбленности... Безоблачное, но короткое счастье...
Какое обилие впечатлений от Крыма! От дороги, кого- 95
рая йривела его в' Крым! К Байрону! К Кэт!
Подходило время вспомнить, что он, Пушкин, ведь командирован к генералу Инзову самим .царем, он гоним, он скиталец, как Чайльд Гарольд: , .
. Прощай, прощай! — Мой брег ' родной ' В . лазури вод поник, Вздыхает ветр, ревет прибой, И чайки резок крик... -Скрывают солнце вод хребты, У нас одни пути...
.Прощай же, солнце, с ним и ты Родной мой край — прости!
Один я в мире средь пустых Необозримых вод.
Зачем скорбеть мне о других?
Кто обо мне ‘
вздохнет?
Главаб
КИШИНЕВ
Кишинев — город старый, полон живой истории междуречья Днестра и Прута. И всего-то восемь лет прошло, как убрались из Кишинева турецкие власти — живописные вали и мудрые кади в чалмах и халатах, а на их место сели русские чиновники. Население большое и смешанное — «утеклецы» из Турции, Молдавии, Валахии. Медлительные молдаване, евреи с их темпераментом и энергией, румыны. армяне, греки, сербы, болгары, поляки, итальянцы, турки, цыгане съехались в Кишинев, как на постоянную ярмарку. Русских было сперва мало, но они — хозяева, начиная от наместника и до будочников и хожалых: русский торговый класс еще не торопился перебрасывать сюда свою разборчивую предприимчивость.
Кишинев — пестрая Азия. Кишинев — огромные базары, 'полные толкотни, споров, жестикуляций, стука, грохота, звона молотков по металлу, тупого перестука ткацких станков, голосов ремесленников, работающих под открытым небом на улицах, словно в волшебном Багдаде.
Чад, угар от бараньего сала на углях, запах чеснока из
бесчисленных Площадных харчевок и жареного кофе кафетериев, полных шепотов греческих и болгарских заговорщиков, деловых страстных споров еврейских и турецких контрабандистов. Кишинев — это звон колоколов русских, греческих, болгарских, армянских церквей, крики муэдзинов с минаретов мечетей. Кишинев — это на базаре ряды бочек местного вина, откуда покупатели вольготно пробуют продукцию и в полную меру: холмы вокруг Кишинева застланы тысячами зелено-бурых, в линеечку разграфленных виноградников, а их предгорья — плантациями табака, богатейшими огородами.
В Кишиневе два города.
Старый город, или Ближний, — на песчаном, болотистом берегу речонки Бык. Дома в нем одноэтажные, много старых турецких плоских крыш, высоких заборов, решеток на окнах, пыли в жару, грязи в дождь.
Новый город, или Верхний, — на холмах. В нем уже несколько русских каменных больших домов, собор, восемь церквей, тюрьма, тенистый большой сад — единственное спасение от летнего зноя и пыли.
Двухэтажный дом наместника Бессарабии генерала Инзова стоит отдельно над Нижним городом, на покрытом садом холме, доселе хранящем имя Инзовой горы.
На равнине под Кишиневом, на выгонах, дымят косг- ры таборов кочевых цыган, живописных выходцев из Древней Индии. Цыгане — поводыри медведей, цыгане — ремесленники, цыгане — колдуны и гадальщицы, цыгане — торговцы, цыгане — контрабандисты — все пестрые, шумные, смелые, угодливые и ловкие, хитрые, день-деньской толкаются по улицам, по базарам, ссорятся, мирятся, поют, пляшут.
...Я сбираюсь на базар, —
писал там Пушкин, —
Люблю базарное волненье, Скуфьи жидов, усы болгар И спор, п крик, и торга жар, Нарядов пестрое стесненье. Люблю толпу, лохмотья, шум — И жадной черни лай свободный.
Кишинев для Пушкина — неожиданно живописный Восток, где тем звонче и своеобразнее раскатывалось громовое многократное эхо европейских событащ — ведь Ки- шинев-то часть России.
Наместник его величества в этом цветущем крае гене98
рал Инзов Иван Никитич подходил вполне к местному живописному жанру — в его спокойной, патриархальной фигуре было нечто от турецких кади и вали, нечто от медлительного Востока.
Был Иван Никитич среди. своих подданных чрезвычайно уважаем, особенно же у переселенцев из славянских стран. Надпись на памятнике на его могиле в церкви селения Болград гласит трогательно: «Он дал поселенцам новую жизнь в новом Отечестве...».
Был Инзов человеком спокойным, благожелательным— и тем сильнее кипели страсти в кишиневском его окружении. Верхние слои — молдавские «бояре» считали себя наследниками старых местных молдавских «господарей» и в меру удач в своих коммерческих операциях претендовали на особое положение. К тому же их круги оставались крепко связаны с зарубежной родней и деловыми кругами Востока — в остальной Молдавии, в Валахии, в Яссах, в Бухаресте и даже в Турции, в самом Константинополе, где они оставили свои поместья, замки и золото.
Православная Бессарабия была освобождена в 1812 году от владычества турок Россией, и это не могло не волновать греков за близким рубежом. Православная, порабощенная Турцией Греция тоже питала надежду на Россию, на свое освобождение. В Кишиневе среди греков энергично работали тайные греческие общества — гетерии, с центром в Одессе, находившимся под русским покровительсг- вом. Подпольные гетерии энергично готовили восстания против турок в самой Греции. Волнующие новости об этом свободно проникали в Кишинев.
Турецкие «негоцианты», как называли тогда в Кишиневе купцов, тоже не оставались со своей стороны равнодуш- нв1 к этой борьбе и, опираясь на свои капиталы, яростно интриговали перед наместником против освободительных усилий греков. Туркам в этом сочувствовали молдавские бояре, боявшиеся, как бы власть в молдавских зарубежных землях не захватили греческие повстанцы, — молдавская знать предпочитала в качестве хозяев иметь покладистых турок.
В Кишиневе открыто, на глазах у всех, жил вождь греческих повстанцев князь Александр Ипсиланти, окруженный семьей и деятельными соратниками. Среди «угекле- цов» из Сербии давно шло определенное брожение — м сербы тоже рассчитывали на помощь России в освобождении их от турецкого ига.
7*
99
В Кишинев доходили й 'волнующие Êèëî-й 'йз Италии, где кипела освободительная борьба возникших там тайных обществе «карбонариев», поддержанная из Европы романтической музой Байрона. Бурлила и Испания — там восставали «либералы». В Германии действовал тайно молодежный «Тугендбунд» ( «Союз добродетели») ...
Все это были постепенно расходящиеся, еще далеко не улегшиеся волны французской революции. Освободительными настроениями было охвачено и дворянство юга России. Здесь у всех бельмом на глазу уже сидели аракчеевские Южные военные поселения: киевские, чугуевские, полтавские, херсонские, таганрогские, — и дворянские заговорщики из тайных офицерских групп видели как раз в этих поселениях не столько выдвинутые форпосты графа Аракчеева, сколько свой возможный, готовый к бунту резерв.
Удаленный волею начальства от петербургских умственных и свободолюбивых пиров, Пушкин оказался в Кишиневе в толчее самых разнообразных общественных настроений. В русском обществе вокруг Кишинева также работали тайные организации.
Заглянем снова в обугленные, побуревшие остатки сожженной Пушкиным десятой главы «Онегина»:
Тряслися грозно Пиренеи, Волкан Неаполя пылал, Безрукий князь друзьям Морен Из Кишинева уж мигал.
Со всех сторон шли тайные вести, тревожили, увлекали, обещали. Казалось просто невозможным быть вне этого бурлящего котла! Что же делать? За что браться?
Обстановка прежде всего требовала терпения, выдержки — и было где научиться этому. На второй же день своего приезда в Кишинев Пушкин, бродя по базару, дивился, наблюдая, как старательно, с редким искусством чеканил одноглазый цыган почти незримой тонкости цветы на серебряной рукояти кинжала... Так вот как живут здесь, на Востоке! Трудно было работать так старательно, точно, филигранно, как работал этот древний Восток, живущий и тесно, • вместе с тем так свободно.
Инзов отвел Пушкину две маленькие комнатушки в своем доме, куда поэт и перебрался из невзрачной гостиницы Наумова. Комнаты были сводчатые, с турецкими решетками на полукруглых окнах на закат, темноватые, с большой голландской печкой в зеленых изразцах. Турецкий диван 100
за ширмами, простой стол у окна, пузатое бюро с секретером, два медных шандала на четыре свечи, потускневшее зеркало на стене, несколько стульев, умывальный стол с огромным глиняным тазом, куда забирался поэт под большой кувшин, из которого его по утрам окачивал водой Никита, объемистый гардероб для одежды — вот и вся обстановка. В углу образ Спаса-вседержителя старинных писем, в серебряном окладе, — смотрел властно.
Оставалось только жить, служить здесь, как и все, отбывать по-провинциальному свой срок. Служить в администрации бессарабского наместника, добиваясь освобождения добрым поведением. Перспективы? Были! Под окнами осенняя пожухлая трава, рыжеющие мальвы, побуревший двор. По двору разгуливает под последним осенним теплом генеральская птица. Вот она и вся перспектива!
Бормочут что-то значительно индюки, звонко поют — должно, к дождю — красные, с радужными шеями петухи, противно кличут с высокого забора павлины. Как в Екатеринославе.
Но было и другое. Прямо против пушкинского окна, прикованный железной цепью за лапу, сидит на столбике громадный кривоклювый бессарабский орел, изредка поводя могучими плечами, прираспуская подрезанные бурые, с белой отметиной, крылья, гордо и настороженно озираясь кругом в своем жалком величии... Он тоже был любимцем генерала Инзова.
Был на исходе сентябрь, вечер подошел ясный и холодноватый. Пушкин сидел за столом в накинутом на плечи архалуке и писал письмо брату.
На кишиневском новоселье он чувствовал себя одиноко — из знакомых здесь он нашел пока одного блестящего генерала Орлова, командира 16-й пехотной дивизии, знакомого по Царскому Селу, товарища по «Арзамасу», милого, говорливого «Рейна». Хотелось связаться с домашними, с братом, рассказать ему, как был он счастлив ушедшим летом... Хотелось даже немножко пожаловаться на судьбу, забросившую его в этот Кишинев...
И по листу серой бумаги бегут быстрые строчки первого письма из Кишинева:
«Милый брат, я виноват перед твоею дружбою, — писал Пушкин, — постараюсь загладить вину мою длинным письмом и подробными рассказами... Два месяца жил я на Кавказе..... ?l(_a.J!eio, мой друг, что ты со мною вместе не ви\Q \
дел великолепную цепь этих гор; ледяные их вершины, которые издали, на ясной заре, кажутся странными облаками, разноцветными и недвижными; жалею, что не всходит со мною на острый верх пятихолмного Бешту, Машука, Железной горы, Каменной и Змеиной. Кавказский край, знойная граница Азии, любопытен во всех отношениях. Ермолов наполнил его своим именем и благотворным гением... Дороги становятся час от часу безопаснее, многочисленные конвои — излишними. Должно надеяться, что эта завоеванная сторона, до сих пор не приносившая никакой существенной пользы России, скоро сблизит нас с персиянами безопасною торговлею... Видел я берега Кубани и сторожевые станицы, — любовался нашими казаками. Вечно верхом; вечно готовы драться; в вечной предосторожности! Ехал в виду неприязненных полей свободных, горских народов. Вокруг нас ехали 60 казаков, за ними тащилась заряженная пушка, с зажженным фитилем... Ты понимаешь, как эта тень опасности нравится мечтательному воображению. Когда-нибудь прочту тебе мои замечания на черноморских и донских казаков... Из Керча приехали мы в Кефу, остановились у Броневского, человека почтенного по непорочной службе и по бедности... Он не умный человек, но имеет большие сведения об Крыме, стороне важной и запущенной. Отсюда морем отправились мы мимо полуденных берегов Тавриды, в Юрзуф*, где находилось семейство Раевского... Корабль плыл перед горами, покрытыми тополями, виноградом, лаврами и кипарисами; везде мелькали татарские селения; он остановился в виду Юрзуфа. Там прожил я три недели. Мой друг, счастливейшие минуты жизни моей провел я посреди семейства почтенного Раевского. Я не в.идел в нем героя, славу русского войска, я в нем любил человека с ясным умом, с простой, прекрасной душою; снисходительного, попечительного друга, всегда милого, ласкового хозяина... друг мой, любимая надежда — увидеть опять полуденный берег и семейство Раевского... Теперь я один в пустынной для меня Молдавии... Прости, мой друг! обнимаю тебя. Уведомь меня об наших. Всё ли еще они в деревне. Мне деньги нужны, нужны! Прости. Обними же за меня Кюхельбекера и Дельвига... Пиши мне обо всей братье».
Пока Пушкин заканчивал письмо, стемнело; Никита неслышно возился за спиной, налаживал свечи в начищенные * Гурзуф.
102
подсвечники. Небо пылало закатным заревом, озеро отражало его сквозь зелень сада... В раскрытое окно пахло горьковато осенним воздухом, дымом кизяков... Как недвижные монахи, чернели высокие тополя.
Вечерний благовест. Под окном возня, звон цепочки, орлиный клекот: усатый инвалид уводит орла на ночевку в сарай, тот, бедняга, ковыляет, машет подрезанными крыльями. Ах, как глупо! Как смешно! Да разве орлы спят? А усач тащит его спать. Орла, что в своих лапах носит по небу за Юпитером его молнии. Усач судит бедняга, по-своему!
Пушкин сжал крепко ладонями голову. Ах, Кишинев! Ну, Кишинев! От него можно сойти с ума. Кружится голова, бьется сердце как от турецкого кофе. Как жить? Как пе завязнуть в этой кофейной гуще?
Пушкин перечитал свое письмо к Левушке, сложил, подписал адрес, запечатал гербовым перстнем, вдавив топаз в кипящий сургуч, с облегчением бросил на стол: почта уходила утром. Сидел в драном сафьяновом кресле, отдыхал. Закат быстро гас, тополя тонули во тьме.
Письмо брату облегчило душу.
— А того письма, что начал было раньше, не стоит посылать! — решил он.
Второе письмо все же дошло до нас в черновике, на пухло-серой бумаге, с толстыми росчерками гусиного пера... Писано оно в стиле посланий «Арзамаса»:
«...Мы, превосходительный Рейн и жалобный сверчок, !ia лужице города Кишинева, именуемой быком, сидели и плакали, воспоминая тебя, Арзамас, ибо благородные гуси величественно барахтались пред нашими глазами в мутных водах упомянутой речки».
Порвать письмо Пушкин не успел: зацокали копыта, захрустел гравий под колесами — кто-то подъезжал к дому, Никита бросился к двери. Энергичные шаги, серебряный звон шпор. Пригнувшись, входил в дверь генерал Орлов — свеж, обаятелен, улыбчив, мил, добр этот «Рейн» из Арзамаса, такой желанный в осенние скучные сумерки.
— Пушкин, душа моя, — рокотал барский баритон, — важнее всего — ты еще не ужинал? Нет? Превосходно! Едем, мы покажем тебе кое-что в Кишиневе!
— Рад тебе, Орлов! — обнял Пушкин Орлова. — Кто же это «мы»?
— Липранди! Мой подполковник! Отличный офицер! Влюблен в тебя... Зайти постеснялся — может быть, ты не |03
убран? Да ты впрямь в архалуке! Одевайся! Иван Петрович ждет в каруце!
— В карупе?!
— Ну в экипаже! По-кишиневски!
— Никита, одеваться... Живо!
Пушкин одевался, болтая, смеясь, вертясь перед зеркалом. Сюртук с пелеринкой Никита подал ему уже в двери.
В подъезде дома наместника ждала высокая тележка в пару серых, молдаванин в высокой бараньей шапке, в белой вышитой рубахе, в безрукавке горбился на козлах. Около тележки в позе ожидания стоял Липранди с правой рукой за бортом мундира. Щелкнул каблуками. поклонился по-военному, хмуро улыбнулся:
— Здравствуйте, господин Пушкин!
Подполковник Генерального штаба Липранди — совсем из иного теста, нежели другие офицеры, его сослуживцы. О, Липранди — это тоже «впечатление». Сын российского чиновника, происхождением испанца, горячий католик. отважный участник кампании Финской и Отечественной войн, он жил монахом, но друзей в скромной своей квартире принимал, как про него говорили, «с гостеприимством бедуинским». Человек большой начитанности, собравший отличную библиотеку, он позволял пользоваться книгами своим многочисленным друзьям. Сам бреттер-дуэ- лянт, Липранди никогда не отказывался, если его просили быть секундантом. Зная несколько языков, он умел молчать, умел упорно работать за письменным столом. Словом, подполковник Липранди обладал всеми качествами, чтобы быть отличным офицером-разведчиком.
Во время Отечественной войны Липранди изучал Францию и Европу, а теперь Турцию и балканские страны. В разношерстном Кишиневе он.все время возился с болгарами, сербами, греками, молдаванами — все они были источником его сведений о Турции и вообще о зарубежье. Липранди много знал, видел, судил смело и основательно. Как Пушкин, он был тоже дипломатом, но дипломатом военным.
Черты Липранди доселе романтически сквозят нам в образе Сильвио в «Выстреле».
Бричка тронулась.
— Знаете ли вы, господин Пушкин, вы не первый поэт, присланный в Бессарабию! — заговорил Липранди.
— Именно-с?
— Разрешите преподнести! — проницательно улыб! 04
нулся Липранди и передал Пушкину небольшой томик. — Овидий! Он ваш предшественник. Выслан был сюда из Рима! — пояснил он.
— О! — воскликнул Пушкин. — Ну да, конечно! Как же печален был его отъезд из Рима! Помните начало? Вот оно!
И зачитал на память:
Был уже близок рассвет. В наступающий день
из пределов Милой Италии мне Цезарь уйти повелел...
— Здесь, — сказал Липранди, легко касаясь томика пальцем, — как раз «Тристии» и «Письма с Понта».
— Благодарствуйте, Иван Петрович! Это мне очень- очень нужно.
— Бессарабию нашу, видно, не удивишь ничем! Кого тут не было! — заметил рассеянно Орлов. — Погоняй же, фратре! Есть хочется!
— Все-таки слушай, Михаил Федорович, да куда это мы едем? — спрашивал Пушкин.
— В' «Зеленый трактир», — ответил Орлов. — Баранина на угольях — пальчики оближешь! Я хочу сам тебе показать эту прелесть, пока я не уехал!
— Едешь? Куда? — встрепенулся Пушкин.
— Еду смотреть границу. Проеду по рекам Пру гу, по Дунаю... Время неспокойное, нужен глаз да глаз...
Липранди нетерпеливо кашлянул — ему хотелось говорить.
— Время, время... Прошлое, будущее, — отрывисто заговорил он, смотря на бурый закат. — В чем их разница, кто скажет? Тронь сегодняшнее — отзовется вчерашнее... Тронь вчерашнее — отзовется, зазвенит сегодняшнее... Все связано. Все одно! Вон шляхи кругом Кишинева — народы шли по ним из степей к морю... Вчера безоружные. 'Сегодня они нековаными копытами своих коней стоп та ан Римскую империю... И построили свою Европу... Новую...
— А что ж от них осталось сегодня? — спросил Пушкин задумчиво.
— Бессарабия осталась! Вот она! Пожалуйте.
Каруца, подскакивая на булыжниках, гремуче мчалась мимо приземистой, глубокой пещеры турецкого кафегерия, где мерцали свечи и масляные лампы, пламенели красные жаровни; темные фигуры в чалмах, в бараньих шапках стыли на низких диванах с чубуками в руках.
105
Липранди ткнул пальцем в их сторону:
— Вот вам... Обсевки, оброненные при пробеге здесь конниками-гигантами в овчинах... Вот что из них вышло. А ведь свое-то прошлое они сохранили где-то, помнят они свою силу. Нутром помнят! А слов, мысли, чтобы выразить свою великую силу, — уж нет! Забыли. Осталось одно чванство.
— Им еще кофейни остались! — усмехнулся Орлов. — Сидят сиднем в них день-деньской... Что делают! Ничего. Вспоминают, должно быть...
— Иван Петрович, а кто же вспомнит, если слова потеряны?
Липранди в ответ посмотрел на Пушкина черными испанскими глазами из-под широкого козырька:
— Поэты помнят! Одни поэты, господин Пушкин. Поэт носит в себе саму жизнь... Поэт все зна-ст! Для поэта история человеческая жива. Едина! Нерублена на куски. Полна кровью-с! Это ж и есть сама поэзия!
Липранди выговорил это очень важно и замолк столь же важно. Каруца гремела теперь по въезду в Новый город... Внезапная значительность момента потребовала молчания и от Орлова и от Пушкина.
Яркая звезда вылетела между белесыми тучами, ринулась в землю...
— Поэму написать! — успел все-таки пробормотать Пушкин заветное свое желание и повеселел оттого, что успел.
— Ну, наконец «Зеленый трактир», слава богу, — обрадовался Орлов и нетерпеливо задвигался на сиденье. — Я есть хочу...
«Балованный!» — подумал Пушкин про него.
Каруца остановилась у казино, в просторечии у «Зеленого трактира», возница повернулся и вопросительно посмотрел на седоков, словно спрашивая: не ошибся ли? Ведь все русские бояре ездят сюда!
— Тут, тут! — кивал Орлов, а Липранди уже доставал кошелек.
Все трое вошли в большой, переполненный народом зал, яркоосвещенный масляными кепкетами, весь в сизом чаду от баранины и кофе. Легко веяло вином... На столах горели свечи.
Навстречу блистательному генералу бежали уже хозяин мосье Жозеф, вертлявый француз во фраке, пленный обсевок наполеоновских армий, за ним управляющий-мол-
!0б
давании, широкоплечий пожилой седой толстяк в красных шароварах, белой, шитой золотом куртке, с филигранной рукоятью ятагана из-за пестрой шали-пояса. Низко кланяясь, он приветствовал «бояр» пожеланиями мира и доброго вечера... .
— Мон женераль, — низко кланяясь и отлетая фалдами фрака, расставив руки, восклицал мосье Жозеф, — мой генерал, как всегда, конечно, будет кушать экзотическое...
И подтолкнул вперед своего попугайного коллегу:
— Э, бьен, действуйте!
— Барашек печеный с травами... На углях... Вино розовое... — по-русски зашептал тот, страстно вращая огромными глазами, и толстые красные губы под черными усами тоже шевелились плотоядно.
Генерал посмотрел и улыбнулся:
— Ха-ха! Ваш метрдотель выглядит так, словно сам готов сожрать, подобно Гаргантюа, все свои пахучие ясгва и выпить все бочки! — сказал он.
Мосье Жозеф наклонил голову с хохолком капуля:
— Гаргантюа, мон женераль? О, отличная реклама нашей фирме!
Из сизой мглы трактира, среди гомона, крика, смеха, звона стаканов стремительно неслась, словно птица летела, тоненькая девушка, вся в блеске огромных черных глаз под широкими черными крыльями бровей. Черные локоны обрамляли великолепный овал ее лица, ложились на плечи... На ней белое платье, малиновая бархатная, шитая золотом безрукавка; стрекозиный стан, перетянутый шелком платка, колебался, как пламя свечи,..
— Мариула! Здравствуй, Мариула, — таким особенно мужским голосом заговорил Липранди, что Пушкин оторвался от книги и взглянул на него.
А засмотрелся на девушку...
Мариула ответила поэту лепкой улыбкой, чуть покривившей румяный рот, волной опаляющего черного огня пз глаз... Она была всемогуща, как жизнь, эта тоненькая девочка с плетеным подносом в руках. Поставив полный поднос на стол, она с той же улыбкой на губах грациозно уставляла на столе зажженную свечу, горячий хлеб, вино в глиняном кувшине, острые соленья и квашеные овощи на блюдечках, тяжелые стеклянные стаканы ... Хмуро восхищенный Липранди не отрывался от лица девушки — должно быть, ища в нем того, чего страстно желал...
107
Потом отвел взгляд, поднял брови и стал наливать вино.
Среди шумного разноязычного зала над их столом возникла своя тишина, уют единения трех друзей, полнота их слиянности. Трех таких разных и таких близких.
Юноша поэт с томиком римского поэта в руках, молодой блестящий генерал и суровый, как католический священник из испанцев, офицер — с лицом, уже оброшенным синевой после утреннего бритья, разведчик, обязанный знать все.
На высоком лбу Липранди поражающе краснел шрам, тусклые пятна черных глаз смотрели в упор на Пушкина.
— Поэты знают, что будет, господин Пушкин, — повторил он. — Дух истории — дух поэтический. История — огромная поэма, господин Пушкин... Ее творит народ, а пишут поэты! Ваше здоровье, господин Пушкин!
Липранди поднял над столом стакан розового огня.
— Поэты светлы, как вино! Они — факел! — продолжал он. — Не думаете ли вы, господин Пушкин, что вы затеряны в этом Кишиневе? Что все вас забыли? Уверяю вас, нет! Вы молоды, господин Пушкин, вы горите. Я, я знаю это. Вы светите! Россия знает вас! Знает вашего «Руслана». Журналисты бьются из-за него в журналах— кто за, кто против. И пусть бьются: «Когда строится царь— у плотников много работы!» — сказал Шиллер. «Руслан и Людмила» заставляют людей дышать красотой... Они отрывают публику от од и пастушков. Ваш романс о несчастной деве с ребенком поют всюду женщины и плачут... Вы, господин Пушкин, в самом обыкновенном, в человеческом находите красоту необыкновенную... А красота — великая сила!
— Как Мариула! — не сдержался Пушкин.
Орлов затряс головой.
— Верно! Ха-ха, верно! Мариула — это действитель-. но красавица!
Липранди говорил тихо, обстоятельно:
— Красоту всегда хочет видеть народ, хочет о ней петь. Народ хочет иметь ее... И народ найдет свою красоту, как только поэт даст ему нужные слова. Ваши слова уже поют, Пушкин, поют так, как Бессарабия поет Овидия до сих пор.
— Овидия помнят? — вскрикнули в один голос и Пушкин и Орлов. — Не может быть?!
Разговор ускорялся, вился, как тропинка по высоким. IO8
скалам, открывая, показывая то бездну, то ropy — одну за другой.
— Помнят! Я сам записывал сказания об Овидии, — говорил Липранди. — Ну, вот несут и мясо!
Мясо торжественно нес сам экзотический метрдотель, крепко охватив деревянное блюдо волосатыми пальцами.
Мясо было сочно, нежно, прекрасно, чуть горьковато, припаленное жаром; вино — мужественно-душисто, с сухой кислотцей, доброй крепости. Время парило, как орел, над пирующими, стыло на лету — над тремя крепкими, сильными мужами, любящими жизнь, любящими людей, любящими землю.
Липранди первый заметил и поднял голову от еды — подходила Мариула. С гитарой... Не спеша, торжественно. Трогала струны... Шла, чтобы петы!
— Слушайте, слушайте же, Пушкин! — схватил Липранди руку поэта.
.•..Голос Мариулы, низкий и густой, как мед, лился сквозь рыданья струн, выпевая завораживающе-грустную мелодию. Непонятны были чужие слова, но музыка струн и голоса говорила, что дело — как и всегда — шло о счастье, и о горе, и о любви, которые где-то в темных безднах жизни растут из одного корня. Песня заворожила трактир.
И песня оборвалась.
— Что она пела? О чем? — бросился Пушкин к Лип- ранди.
Девушка, теперь пронизанная светом успеха великан актриса, гибкая, как змея, ловила на лету, хватала с полу летящее к ней серебро.
— Все об одном... — объяснил Липранди. — Вся Азия поет о любви и о смерти... Жил молодой боярин, любил красавицу гречанку. Та ему изменила. Боярин убил соперника, как собаку, бросил на ковер, сам плакал и топтал его ногами, а она просила прощения... Боярин убил и ее, бросил тела в Дунай!.. А кинжал вытер черной шалью убитой гречанки... Вот и все.
Пушкин, кусая губы, постукивал пальцами по столу... Мелодия пела в его душе, колыхалась, как море в Гурзуфе, набегала прибоем. Дышала его любовь к той властной, недоступной девушке... А что бы он сделал, если бы ему изменила та девушка? Та! Но на нее он ведь не имеет никакого права... На нее — единственную в мире. Но она 109
русская — не могла, не могла бы она изменить! Ежели б полюбила.
Мариула появилась снова, уже другая, заботливая, принесла снова полный кувшин вина. Пушкин смотрел на нее с восторгом побежденного, схватил ее руку, зажал золотую монету в маленькую жесткую ладонь служанки.
— Спасибо! — сказал он. — Хорошо.
Припоздалый октябрьский рассвет вставал за окном. Деревья дымились в холодном тумане. В пестром своем архалуке Пушкин спал за столом, уронив голову на руки. Догоревши, свеча погасла. Огрызок пера брошен был на серый лист, где среди профилей Мариулы уже написана была срочная эстафета поэта ко всем людям, к миру о только что снова услышанной им великой тайне родства любви и смерти:
Когда легковерен и молод я был, Младую гречанку я страстно любил.
И снова неслышно возник рядом ласковый Никита.
— Александр Сергеевич! — тронул Никита за плечо своего хозяина. — А, Александр Сергеевич! Да что ж это такое! Извольте ложиться... Солнышко встает, а вы все сидите...
Глава7
МИХАЙЛОВ ДЕНЬ
Поездка генерала Орлова по пограничным рекам, по Пруту, по Дунаю затянулась — было много дела. Гетерии безрукого генерала Ипсиланти накапливались у тех водных рубежей, перебирались через них в Молдавию и в Валахию — день восстания против турок приближался. Орлов смог вернуться поэтому в Кишинев только к самому последнему сроку — к 8 ноября.
8 ноября — Михайлов день, день ангела генерала. Как он мог пропустить свои именины, этот богатый, хлебосольный барин! В Кишиневе, как и в Петербурге, как и в Киеве, жил он на широкую ногу: занимал две большие квартиры. В одной — в доме мадам Майе, содержательницы пансиона благородных девиц, помещались канцелярия и служебный кабинет генерала, в другой же генерал держал свою богатую, всем известную резиденцию.
Пушкин ждал генерала с нетерпением — должны были быть новости из-за рубежа.
Через генерала Орлова в Кишиневе Пушкин познакомился и с офицерами 16-й пехотной дивизии Орлова: ли111
беральный мечтатель, отличный оратор, Орлов подбирал вокруг себя единомышленников. Первой бригадой в дивизии Орлова командовал генерал Пущин Павел Сергеич, человек просвещенный, уже мастер кишиневской масонской ложи «Астрея». Второй бригадой командовал генерал-майор Бологовский Дмитрий Николаевич, был он из заговорщиков,, активный участник убийства в 1801 году императора Павла. Состоял членом «Союза Благоденствия» и капитан 32-го егерского полка Охотников Константин Александрович.
При 16-й дивизии генералом Орловым была организована школа ланкастерского взаимного обучения, которая поручена была майору Раевскому Владимиру Федосееви- чу — человеку, настроенному очень революционно. Близким к Орлову был и поручик 31-го егерского полка Друганов, его личный адъютант.
Дивизия генерала Орлова, как и другие воинские части, была дислоцирована в Кишиневе ввиду неспокойной и сложной политической' обстановки на южной. окраине России. И она, как и другие, оказалась руководима группой военных заговорщиков, — дворяне-офицеры здесь, на отшибе, проводили политику постепенного овладения Южной армией; сам генерал Орлов принадлежал к «Союзу Благоденствия». Пушкин в этой вольнолюбивой, сплоченной дворянской группе мог быть принят разве в качестве известного поэта.
«Литераторы в России, — записал в те дни сосланный в Россию польский поэт А. Мицкевич, — образуют своего рода братство, связанное многими нитями... Писатели любили часто собираться вместе, встречались друг с другом почти ежедневно и проводили время в пиршествах, в совместных чтениях и дружеских беседах».
Однако даже и в этом качестве Пушкину нелегко было быть в окружении Орлова. Эти дворяне в Кишиневе не были теми утонченными барами, которых Пушкин знал в Петербурге, — кишиневские эти служаки были в конце концов просто очень провинциальны. 1. Они упрощали положение и не придерживались версии, объясняющей пребывание Пушкина в Кишиневе официальной командировкой: «сочинителя» Пушкина они не обинуясь считали «ссылош- ным» за какие-то его стихи. И стихов-то этих кишиневские офицеры ценить по достоинству не могли, а сближение с самим поэтом, связанное с риском для служебного положения каждого из них, тоже не могло привлекать. Меж
112
ними ходил даже злобный слушок, пущенный в Петербурге будто бы графом Толстым, прозванным «американцем», что Пушкина за его вольные стихи просто высекли в полицейском участке. ■
В довершение всего Пушкин оказался в Кишиневе очень стесненным материально — Коллегия иностранных дел задерживала и не выплачивала положенное ему жалованье (700 рублей в год) впредь до «выяснения его положения». А раз ему денег не платят, так какая же это командировка? Странно! Между тем безусловно верящий в' себя, гордый, самолюбивый Пушкин не мог никак мириться со столь неопределенным своим положением. Он вообще всюду оставался сам собой, тушеваться не хотел, да и не умел. В Кишиневе говорили, что он каждый день стреляет из пистолета, готовясь к возможным дуэлям. ‘
Но Михайлов день и грандиозные генеральские именины отодвинули в сторону все эти обстоятельства.
Орловская блестящая резиденция с утра заполнялась поздравителями — сослуживцами, подчиненными, друзьями. Оставив внизу свои широкие, как паруса, шинели с пелеринами, держа в руках. черные треуголки с султанами белых, черных, оранжевых перьев, кивера, каски, фуражки; Поздравители один за другим подымались по широкой белой лестнице.
Генерал Орлов был старым холостяком, почему дам на именинах не было. В военную толпу гостей красочными пятнами были вкраплены чалмы, бараньи шапки, кафтаны, расшитые золотом безрукавки молдаванских князей и бояр, красные фески турецких и греческих негоциантов.
Выше всех проплыла серебряная, остриженная голова наместника его величеетва в Бессарабии генерала Инзова,
Молебен служил преосвященный Ефрем, епископ Болгарский, в золотой митре, черный, словно жук, худой. бородатый, только что принятый в масоны генералом Пущиным. И вперебой церковному пению из соседних покоев доносилось звяканье тарелок, приборов, хрусталя, там у длинных столов суетилась орловская дворня — солдаты его дивизии и распоряжался лысый толстяк-дворецкий Василий Степаныч в гербовой ливрее графов Орловых.
За молебном Пушкин стоял впереди всех. Невысокого роста, крепко сбитый, отменно сложенный, он выделялся •из блестящей толпы своей уверенной осанкой, гордо поднятой головой. Стоял Пушкин прямо перед большим образом архангела Михаила, которому и пелся торжественный:
8. Вс. W.' Н'Ваноо 113
молебен. Небесный покровитель земного генерала Орлова —высокий крылатый красавец в римских латах, в калигах, в поножах на ногах, с огненным мечом, со щитом в руках — сам 'смахивал чем-то на именинника.
«На небе порядки, видно, как и у нас на земле, — чин чина почитай!» — подумал Пушкин и чуть улыбнулся скрытой мысли. с
И тут же искоса поймал на себе внимательный взгляд— его рассматривал в упор чернобородый, черноглазый казачий есаул в длинном синем казачьем кафтане. Совершенно незнакомый, какой-то особенный.
Среди блеска мундиров, эполет и орденов Пушкин выглядел необыкновенно: на поэте был черный широкий фрак с прямыми фалдами, черный камзол, . шею облегал широкий ворот белой простой рубашки, стянутый свободным узлом черного галстука. А самое замечательное — на поэте были не узкие брючки, как носили тогда, а черные молдавские шаровары. Похожий ’на вольную птицу, залетевшую сюда из каких-то небывалых краев, он вопросительно задерживал на себе взгляды.
Молебен шел вековым порядком. Генерал Орлов, и генерал Пущин, и. генерал Бологовский, и капитан Охотников, и майор Владимир Раевский, как полагалось, крестились, выгибали крутые шеи из высоких шитых воротников, кланяясь почтительно крылатому небесному посланцу.
После оглушительного многолетия именинник устремился сквозь толпу к Пушкину, и было сразу видно, Что сейчас он скажет что-то очень тому приятное. Генерал протянул поэту обе руки — в перстне «орловский» бриллиант метнул- сноп огня! — и, наклоняясь с высоты своего роста к уху Пушкина, тихонько' запел:
Прелестная дева ласкала меня...
Пушкин - отступил удивленно: .
— Ты знаешь?
— Знаю! Слышал! Уже поют! По всей границе поют твою «Черную шаль»! И в Яссах тоже поют. Поздравляю. Очень, очень мило. Славный мотивчик. Ля-ля-ля, — повторил он мотив. — Прелестно!
Пушкин хохотал так непринужденно, что кругом него тоже весело улыбались, а кто и смотрел недоуменно, даже обиженно.
— Спасибо, друг, — говорил Пушкин. — Ты для меня добрый вестник! Как этот ангел! — указал он глазами на 114
икону.
— Пушкин! — с укором протянул Орлов. — Ну какой же это ангел? Невежество! Это же архангел Михаил! Командует всеми небесными крылатыми силами. Стратиг! Генерал! Избавляет от врагов.' А добрые-то вести приносит совсем другой архангел — Гавриил... ' Ну, поминШа благовещенье — деву Марию... Пора бы знать! Ха-ха-ха!
И Орлов вдруг выразительно пожал руку Пушкину.
—■ Ты знаешь, ах, я так счастлив, так счастлив. Все будет отлично! Отлично! — бормотал он загадочно.
— Здравствуйте, Пушкин! — раздалось позади, и крепкая рука легла на плечо поэта. Тот обернулся — перед ним стоял Александр Раевский, а рядом — его отец-генерал. -
— Здравствуйте, Пушкин! — повторил генерал, поправляя тугой, шитый дубовыми листами воротник. — Фу, мочи нет с этим воротом. Как теперь ваше здоровье? ■
И словно радуга — милая дочь солнца и дождя! — высветилась в окнах, заиграла, озаряя всю залу. Пушкин вспомнил все: август, девушек Раевских в кисейных платьях с цветными поясами, лазурь холмов, коричневые скалы Гурзуфа, хруст гальки, шорох, гул, пушечный грохот прибоя... Теплый ветер тронул волосы...
— Николай Николаевич! Как я рад! И ты, Александр? О, положительно счастливый день сегодня! Орлов прав!
Пушкин восторженно жал руки сразу обоим Раевским, а счастливый именинник, подойдя, охватил руками плечи Пушкина и старшего Раевского.
— Друзья! О мои друзья! — говорил он.
Накануне ночью оба Раевские — отец и сын — приехали из Киева к Орлову запросто на именины. Большая честь! Но, кроме того, у Орлова были еще большие причины для сияния.
Ночью же он имел решительный разговор с генералом раевским —' просил руки его старшей дочери Екатерины.. Николаевны.
Генерал Раевский не возражал, только предложил генералу Орлову поговорить с Катей... самому. Орлов был так счастлив, что' ему смерть не терпелось поделиться своим счастьем с «арзамасским» другом, своим Сверчком!
Но как тут поделишься, когда со всех сторон теснятся офицеры — и старые рубаки, и молодые розовые фендри- ки, поздравляют, почтительно жмут руку своему отЦу-командиру. Орлов! Да случись что-нибудь — ну, что-нибудь 8*
115 •
особенное — все они, его «орловские» офицеры пойдут за ним... И уверенность в себе, в своих силах было тоже само ослепительное счастье!
Пушкин, вспыхнувший .воспоминаниями о Крыме, добивался у Раевских:
— Да как же вы-то попали сюда? Зачем?
— По именинам мотаемся. С одних на другие. Славим хозяев! Дела семейные! —,улыбаясь, отвечали Раевские.
Дворецкий Василий Степаныч вышел на средину залы, стукнул трижды булавой об пол. Все стихло:
— Свиты его величества, его превосходительство генерал-майор Орлов Михаил Федорович изволит просить дорогих гостей милости к столу откушать чем бог послал.
. Гости, оживившись, загудев, откашливаясь, скользя по паркету, повалили к накрытым столам, и тут сразу же стало очевидно, что господь щедро слал хозяину свои великие и 'богатые .милости. ■
На камчатных скатертях блистали серебро, хрусталь, фарфор, вазы с последними грустными цветами и пышными питомцами теплиц, разноцветные бутылки вин и настоянных водок с ювелирными пробками, бесконечные закуски, цельные рыбы во всем своем великолепии, жареные птицы в блестящем оперении, причудливые красные омары и креветки, и раки, и зеленые огурцы.
Все громче, все бездумней застолье, лица, глаза блестели, алели губы, белые салфетки мелькали у разгоряченных лиц, руки поправляли бакенбарды и височки, тосты говорились все громче, все чаще хлопали пробки шампанского — и французского1 и донского...
Именинник царил в центре стола, справа, слева от него — генералы Инзов, Раевский, Пущин, Бологовский, полковник Орлов Федор Федорович — брат именинника, без-. ногий атлет-гигант из лейб-уланов. Против именинника — лицом к лицу Пушкин, Липранди, греческие повстанцы с Ипсиланти во1 главе, все в черных куртках, черноусые, огнеокие, молчаливые, преувеличенно серьезные, тут же молдавские бояре... Шум пира сливался в один накатывающийся гул, словно некий великан .стонал изнеможенно и удо'в- летворенно в упоенье питьями и едой. Смерчем над морем ' шел._пир, захватывал души, неся их в крутящихся облаках хмеля под расписным потолком... Пушкину чудились уже другие, деревянные рубленые палаты, такой же веселый гул, неразличимые лица... '
«Пир идет, как у меня в «Руслане», — думал Пушкин.—
116
Ей-богу же, прав Липранди...»
И он повернулся к Липранди: тот не пьянел, а бледнел от вина, черные его глаза жгли...
• — Обратите --внимание, господин Пушкин,- — заговорил Липранди. — Именинник наш сияет, как полный месяц...
— Вы правы, но что с ним? — засмеялся и Пушкин.
Липранди качнул головой, значительно поднял брови, смолчал. ■
На поэта потянуло холодком.
«Не Людмилу. ли кто хочет похищать? Ну, да тут одни Русланы!» — подумал Пушкин, но почему-то он все время рассеянно следил за Орловым.
Дева Победа с картины славного художника Давида ле- ,тела над пирующими. Пили и пили. После каждой рюмки водки, стакана вина—время, словно пушка после выстрела, откатывалось, отступало куда-то назад... Грохотали медная 'труба, пели песенники в малиновых рубахах. Уже и плясали . .. Исчезли стены, окна, исчез, провалился Кишинев, исчезла и орловская резиденция, и ноябрьский дождь за окнами. Явился, подступал все ближе освобожденный Париж, весь нежно-весенний.
Ведь это он, именинник,_двадцатилетний генерал Орлов, вступал тогда впереди всех в Париж, принимал его’ капитуляцию. Победа! И вино снова въявь возвращало-эту победу здесь, в Кишиневе, — был снова март 1814 года. И генерал Орлов говорил и говорил вес больше, .говорил страстно, неудержимо, сияющей лысиной, орденами, глазами. Вос- ' поминания! Воспоминания! .
— Мы стояли тогда правым флангом у ворот Парижа. вдоль аллей. Каштаны распускались — упоенно повествовал он. — И вот ко мне верховой! Приказы! Три сразу:
— Вступать в Париж! Принять капитуляцию! И приказ государя мне — я генерал! .
— Это наш князь Белецкий прискакал! Лейб-улан! — подхватил грозный и пьяный голос брата Федора.
— Правильно, он! Первыми в Париж полки вступили— австрияки.
— Потом — пруссаки...
— А не мы?
— Э, пусть! Мы сила, а не они: И мы как пошли. ну — лавина!
— А как Париж встречал! Сотни тысяч пароду. Л женщины! О, женщины! Париж — это женщины! ..
Видением призрачные дома r четыре. чяп, этажей. Ост117
рые крыши... Цветы. Во всех окнах кричат, машут платками люди. Всюду белые флаги с Тремя Лилиями. Пестрые ковры с балконов... Француженки!
— С площади Наполеона войска идут, как по аллее. Елисейские поля. Там ставка — шатер! Император российский и король прусский! Нас встречают! Победители! Встречают нас! ' ,
— В Елисейских полях стали гренадеры, — говорил Орлов.
— Я стоял левее! — скромно вставил слово генерал Раевский.
— Мы стояли! — протестовал хриплый бас. — Мы, казаки! Казаки! Мы! Это мы были тогда в Елисейских полях! Мы! Донцы!
За эполетами именинника — чернобородый казак. Пьяный угрюмый взгляд снова уперся в Пушкина, словно прося его засвидетельствовать какую-то его особую правду.
Пушкину вдруг представилась бесконечная степь. Кур- ■ ган, на кургане. на поджаром горбоносом донце такой же вот чубатый, бородатый казак с пикой у стремени... Встает солнце, катят мимо коляски Раевских, а он, казак, вечно на рубеже, хранит бессменно свою страну...
— Ну как, господин Пушкин, нравятся вам эти именины? — послышался рядом тихий голос.
Липранди рядом. .
— Не именины это, — так же спокойно отозвался поэт.— - Смотр душ! Одна душа!
— Бойцы поминают минувшие дни, — отметил, улыбаясь, Липранди. ■
— Как? Как это? «Бойцы поминают минувшие дни!» Ого! Поздравляю! Вы же говорите стихами! — засмеялся Пушкин. — Извольте же получить вторую строчку. — к первой... «...И битвы, где вместе рубились они!» Неплохое двустишье. При случае использую... Разрешите?
— Пожалуйста! Поэты зорки, как орлы, замечают и в прозе стихи!
И Липранди глазами показал напротив. Оба генерала— Орлов и Раевский, склонив головы друг к другу, вели оживленный разговор.
— Для меня, ваше превосходительство, — говорил Орлов, терзая в руках салфетку, — любовь подчиненных, искренняя их дружба — это главное. Первое-с! Я был бы так счастлив, если бы мог собрать здесь всех моих солдат вместе с офицерами в этом вот зале за этот вот стол. За вели118
кий один стол дружбы!.. Всех, не разбирая ни званий, ни чинов!
— Ланкастерский метод? — иронически щурился Раевский.
— А вы что думаете? — встрепенулся Орлов. — Именно! Мой майор — ваш однофамилец — Раевский ланкастерским способом воспитал уже мне тысячи и тысячи солдат. .Я признаюсь вам: решил я вот что — здесь, в этом чумазом Кишиневе, возьму да и построю манеж на мои средства и в нем за столами буду приветствовать солдат и офицеров... Всех вместе. Моих друзей! Солдат служит по двадцать пять лет! Он воспитан в военном деле побольше нас, офицеров. . ,
— Ну, пусть я служу дольше, — возразил генерал Раевский ii поднял брови, — что из этого следует?
Он смотрел на Орлова уже с сомнением.
Высокий, худой, журавлиным шагом подошел сзади к Пушкину Александр Раевский, остановился, слушал спор.
— У Орлова некий налет пустоты, к сожалению! — до- вер'Ительно шепнул он, наклонясь к Пушкину. — Блеска мысли никакого... Одна пылкость! А пылкость опасна! Особенно в немолодом и лысом возрасте.
■ Пушкин наклонил голову — как раз то же самое ему го¬
ворил об Орлове и Чаадаев. «Почему?»
Холодок Раевского не вязался. с гулом зала, он что-то добавлял к тревоге Пушкина по поводу Орлова, тревожил. Пушкин налил себе шампанского, поднял бокал, смотря на игру бегущих вверх пузырьков...
Отсюда,-из Кишинева, Петербург .кажется просто каким- то призраком. Эти закаленные воины скребли своими сапогами все европейские дороги, эти солдаты и офицеры пропахли порохом, потом, кровью, силой, яростью, вином. Да,. они грубы. Да, безусловно, они обижены. Какую-то боль носит в себе тот казачий есаул, что бродит меж пьяными, не зная, кому доверить заветное? Некому! Не Орлову же! Не петербургским же легкоязычным барам! Петербург, обольстительный Петербург! Тебя здесь нет! Воспоминание, губительное, как яд! Где твоя сила, где твоя воля? Слова, слова!
А здесь бушует, ревет жуткая сила! Сила! Она еще закутана мундирами, орденами, эполетами, родовыми грамотами, крепко скована унтер-, обер- и штаб-офицерами. Припечатана генералами... Но море бушует... Вино развязало языки, а там, за домами, городами, в деревнях, на полях,
119
в лесах, на просторах России шевелятся мысли куда покрепче! Бунт — и без шампанского! Бунт — и без звонких фраз!... Могучий кто-то встанет во .весь рост, шагнет поперек всей земли, от моря до моря, смахнет и Царское Село, и бирюзовый дворец... Волшебные картинки из волшеб-
- ного фонаря истории...
Будущее .волнами накатывалось -на поэта: на него, твердо держа такт, шел бесчисленный, молчаливый народ... Чего они хотят? И кто они — он тоже не знал! Кто-этот озирающийся казак? О, это проклятое французское царскосельское образование, нищее духом. Призрачное! Оно — не жизнь! • .
«Учиться, учиться надо, чтобы знать народ! А где? У кого? У мосье Будри? Ха! У Орлова? При чем тут Орлов? Он плавно говорил.. Он «Рейн»!»
У Пушкина бокал в руке, он сам утонул в игре пузырьков. Новые , впечатления!
Царское Село исчезло! А Петербург — крепок? Или тоже воспоминания?
«А что он-то сам делал до сих пор? Стихи писал? Писал, играя, — молодой шалун! Слушал других? Хромого Тургенева? Прятался от правды в звон рифмы? А кому нужны рифмы? Шалунья рифма? А где же народ? В Царском Селе? — Нет! В Петербурге? В Юрзуфе? — Нет! В Кишиневе? — Ха-ха! У кого же учиться? А время уходит. Где же, где же наука?»
— Да слушай же, Александр Сергеич. Слушай! — между тем тряс его за плечо Александр Раевский. — О чем думаешь? Ты слушай! Слушай же! .
Пушкин поставил бокал на скатерть, провел рукой по лицу, вернулся к действительности. Поднял голову.
— Поют? — спросил он. — Что такое?
Раевский, ощеренный в усмешке, кивнул на закрытый кабинет. Пели там.
Распахнулись двери, вырвалось пение:
Царь наш, немец русский, Носит мундир прусский. ' — Ай да царь, ай да царь, Православный государь...
— Что это такое? — спросил Пушкин.
— Новая песенка, — демонически усмехался Раевский.
А граф Аракчеев
Злодей нз злодеев! —
гремела песня.
120
1
— Слушайте, Пушкин, отец хочет опять спасать вас. И знаете, мы вызволим вас, пожалуй, от вашего Кишинева.— говорил Александр Раевский прямо в ухо Пушкину. — Едем опять с нами! Хорошо?
Пушкин вскочил со стула. . .
— Ехать? Разъясни!
— Мы с отцом едем' на другие' именины... На Екатеринин день! Именины поинтереснее! .
У Пушкина захолонуло сердце: Екатерины? Кати? Неужели? И спросил:
— К вам? В Киев?
— Не-ет, не в Киев! в Каменку... На Украину. К Давыдовым. Отличное именье! Именины бабки моей, Екатерины Николаевны! Давыдова — мать моего отца! К сводным отцовым братьям, к Александру и Василию. Помещики знатные! _
— Я как будто имел удовольствие встречать одного из них...
— Именно — сплошное удовольствие... Верно, младшего, Василия... Старший-то из дому не вылезает. Ест да спит. Настоящие дворяне. Ха-ха! Ха! А 'Василь недавно у нас проезжал... Из Питера. О, важнейшие политические дела! Да, кстати, там он — ха-ха! — заложил мужиков, нельзя, сам понимаешь, — именины бабушки. Расходы! То да се! Именины по-давыдовски! Барские! Едем?
Пушкин вдруг схватил Раевского за руку.
— Ладно, едем! Но ты мне скажи, Александр, что с Орловым? Почему он выглядит победителем?
— Почему? Очень просто. Он просил у отца руки Кати. Сестры... Екатерины Николаевны!
Пушкину как горячим ветром дунуло в лицо.
— Ну и что? — холодно спросил он.
— Знаешь Орлова? Нельзя' сказать, что для Кати это счастье... Отец и отвечал — говори с самой Катериной. Пусть решает она! Так, значит, едем? .
— Говорю, едем... Уехать из Кишинева — великолепно!
— Инзов — добрая душа! Сперва к Давыдовым, а потом, может, и в • Киев проедем... •
— Правда? — трепетал Пушкин. Он увидит Катю! И неужели же этот толстый генерал? ..
— Ах, Катя, Катя!
Глава8
ЕКАТЕРИНИН ДЕНЬ
Высокий, на висячих рессорах дормез проехал белые ворота, львы спали на столбах. Ударила пушка. Орлов засмеялся:
— У Давыдовых не могут иначе... Гости едут!
Пушкин помнил бабушкино подмосковное Захарово, знал маменькино псковское Михайловское — усадьбы северные, деревни! '
С теми северными дворянскими усадьбами украинские поместья ни в какое сравнение не шли — щедрой рукой раздавала Екатерина земли и крестьян на Украине своим любовникам, своим дворянам. На богатейшем черноземе, ошалевшие от привалившего счастья, родовитые, а особенно неродовитые, — но все скоробогачи, они воздвигали усадьбы, нелепо роскошные, почти царские, среди белых мазанок под очеретяными крышами да под высокими тополями. . ’ -
Поэта сразила странная, ненужная, ничем не объяснимая роскошь этих поместий. Она мучила его, как _неверный сон, — вот он тут, налицо, а ухватить его нельзя — все ус-
122
кользает. И только потом, вернувшись в Кишинев, Пушкин смог осознать виденное, развернуть в ширину его значение ii запечатлеть в те' точные строки «Заметок по русской истории XVÎII века», что уберег от опасливого огня его кишиневский друг Н. С. Алексеев. Эта усадьба Давыдовых Каменка стояла явным памятником того, что «Екатерина знала плутни и грабежи своих любовников, но молчала. Ободренные таковою слабостию, они не знали меры своему корыстолюбию, и самые отдаленные родственники временщика с жадностью пользовались кратким его царствованием. Отселе произошли. сии огромные имения вовсе неизвестных фамилий и совершенное -отсутствие чести и, честности в высшем- классе народа. От канцлера до последнего протоколиста все крало и все было продажно... развратная государыня развратила и свое государство. ’
Екатерина уничтожила звание... рабства, а раздарила около миллиона государственных крестьян (т. е. свободных хлебопашцев) и закрепостила вольную Малороссию...»
Катится карета, колеса стучат по мерзлой грязи, фыркают кони, чуя конюшню и обильный овес, чернеющая аллея тянется бесконечно. На холме огромный белый барский дом, увенчанный ротондой бельведера, с куполом, с балюстрадой. На нем флаг. Четыре массивные’колонны коринфскими капителями своими несут высокий фронтон над передним фасадом, между колоннами — окна в три ряда.
Под колоннами развернутая на обе стороны сходами лестница к порталу парадного входа, еще пара геральдических львов. От главного дома справа и слева — флигеля. Левее, поодаль — деревянная церковь. Пониже, над речкой Тясмином, в скалах, искусственный грот: в прохладе грота очень облегчительно обедать в жаркие дни. Кругом дремотность оголенного парка. . ■
Неподалеку домик с бильярдом, за барским домом дымит, топится стеклянная оранжерея. Перед домом большой цветник, он в порядке, в клумбах — последние цветы, жалостно обожженные первым моррзом.
Среди цветника — фонтан со статуей Флоры с. охапкой плодов и цветов, ноябрьский ветер крутит в бассейне сухие листья. (
Не доехав до подъезда, дормез Орлова задержался — у подъезда стояла желтая карета. Подъехали. Никита и орловский солдат соскочили с козел, открыли дверцу, загремела откидная лесенка, пассажиры вышли, затопали с удовольствием затекшими ногами. За орловским дормезом
123
подскочила давыдовская коляска. А у ворот снова ухнула пушка — новые гости.
Гости в военных шинелях — генералы Раевский и Орлов, офицеры Александр и Владимир Раевские и Константин Охотников, штатские Василий Давыдов, Пушкин в серой бекеше, окруженные выскочившей дворней, входили в большой вестибюль. Чучело огромного медведя’ уже держало наготове на серебряном подносе большие рюмки тминной.
— Оно славно с морозу да с ветру! '
И опять к подъезду подкатывал, колыхаясь, рыдван— четверка гривастых серых. .
А за ним' — удар пушки.
В вестибюле — душистое тепло, шумно от восклицаний; аханья, поцелуи, толкотня, верченье перед зеркалами. Разодетые, как принцессы и принцы, дети — девочки в кружевах и бантах, в длинных панталончиках, мальчики в бархатных костюмчиках — уже бегают с визгом, с хохотом. Снимались дорожные рединготы, теплые сюртуки, салопы, суворовские плащи, шинели, шубы, меховые калоши,' плисовые сапоги на зайце, картузы с ушами, треугол-- ки, шапки, капоры с лентами, разматывались длинные вя- зань!е шарфы. Рядом с медведем, сам очень похожий на медведя, стоял барин Давыдов Александр Львович, толстяк в персидском архалуке, подхваченном кашмирской шалью, в ермолке с кистью на ухо, встречал гостей, указывал челяди — кого куда. Между медведем’ и мужем, сжав обе руки у пояса, гостеприимно- устремленная всем станом вперед, с сияющей улыбкой на' пудреном лице, в ярко-розовом платье встречала гостей тоненькая, подсыхающая брюнетка — хозяйка дома Аглая Антоновна, породой, сразу видать, француженка. ' '
Удар пушки... ,
Пушкин после первых восторженных восклицаний и комплиментов был направлен в «бильярдный домик», Никита да давыдовский дворовый тащили его баул и чемодан, попутно, не теряя времени, делясь существенными соображениями, о своих господах-.
Удар пушки... .
Остаток зимнего дня прошел в устройстве, в знакомствах и, наконец, в прогулках. С тростями, в теплых картузах, в теплых сапогах -господа прогуливались по парку над рекой, перебрасываясь при встрече замечаниями, смыслом которых была только любезность:
124
— Пожалуй, к ночи снежок пойдет! У меня, знаете, что-то рана разыгралась! .
— Да-с, похоже-с на снег... И в плече у меня тоже отдает! '
И расходились,' посмеиваясь, желая друг другу здоровья, приподымая вежливо картузы, спокойные, уверенные и в сегодняшнем дне, и в том, что завтра будут именины, и не какие-нибудь, а давыдовские. Настоящие. .
Богата была старая барыня, Давыдова Екатерина Николаевна. Оно и понятно: потемкинская любимая племянница! Как же ей иначе? Самойлова, урожденная, генерал- прокурора императрицы Екатерины дочь. Рано овдовев после первого мужа Раевского, вышла Екатерина Николаевна за Льва Давыдова, умницу и красавца, и подарил на свадьбу ей молодой муж богатейшее бриллиантовое ожерелье, из букв сложенное: «Л ев л ю б и т Е к а т е р и н у».
И все те семнадцать букв были первыми буквами-ини- ц:и.в.лами названий давыдовских деревень...
К вечеру в большом зале в сумерках служили всенощную. В кресле впереди всех сидела величавая старуха, еще красивая, в лиловом платье, в высоком чепце с желтыми лентами, в .накинутой на плечи шали. Белая ручка ее лежала на подлокотнике, в ручке зажаты жалованная царицей эмалевая табакерка с алмазами да кружевной платочек. Толпы гостей, домашних, своей и приезжей дворни, приживалов с горящими свечками в руках наполнили зал и, истово крестясь, молились о своей благодетельнице-барыне в лиловом. Дамы, девицы всех возрастов скромно жались в кучу, словно овцы в грозу, придерживая около себя детей.
Всенощная отошла, свечки задули, осенняя темнота ступила в залу. Барыню подхватили почтительно под руки две елейные' вдовы, и она уходила, важная/благосклон- ная, тряся чепцом с лентами, кланяясь направо и налево, постукивая клюшкой...
, Племянница Потемкина! Куда там! -
^' Александр Львович пригласил мужчин к легкому ужину в белую столовую, и гости облегченно, как всегда после молитвы, рассаживались за столЭ.ми, рыча по полу тяжелыми креслами. •-
Выиили, закусили, завязывали уже общий разговор.
Удар пушки. " .
Где-то тонко отозвалось стекло. Все подняли головы,
125
задержали движение.
— Кто ж это так поздно? — вымолвил Александр Львович, только что насадивший на вилку ломоть телятины. Подержал телятину на весу и снова опустил на тарелку...— Эй, Федька! Проводить прямо в столовую.
Лакей распахнул и придержал дверь — в столовую вбегал человек в дорожном сюртуке, с Георгиевским Крестом в петлице, с бледным, нервным лицом, с растрепанной шевелюрой, большеглазый, большеносый, он шарил взглядом по столам, выискивая знакомых.
— Якушкин! — громогласно, хоть и несколько недоуменно, возгласил генерал Орлов, подымаясь из-за стола огромным своим торсом. — Иван Дмитриевич! Откуда вы, Якушкин? •
Якушкин переменно кланялся на все стороны: Орлов, Давыдов? — Николай Николаевич?, — Сердечно рад!
И вдруг, увидя Пушкина, вспыхнул от неожиданности:
— Пушкин! Да как же ты здесь, братец?!
— Милости прошу! — звучно пробасил Александр Львович. — К столу..,.
— Я на именинах... — отвечал Пушкин. '— А что ты,' братец, как сюда попал?
— Пушкин! — обрадованно повторил господин в- дорожном платье, бросаясь к нему... — Восторг ты, Пушкин, чистый восторг! — Он тряс поэту руку, зорко всматриваясь ему в лицо. — Пушкин! Я только что слышал твое в Петербурге...
И, рубанув воздух рукою, задекламировал:
Но мысль ужасная здесь душу омрачает:
„ Среди цветущих нив и гор Друг человечества...
И сам же зааплодировал:
— Браво, браво... Пушкин, друг! Это же гениально! .. Это все знают! «Деревня»!
Пушкин смотрел ему в лицо. Ему почему-то приятнее было в который раз слушать того же Орлова, фальшиво напевавшего «Черную шаль»...
А тут его же, пушкинскими легкими словами словно изливалось чье-то раздражение. .,
— Кто же не знает твоих стихов? — жестикулировал Якушкин. — Любой прапорщик наизусть прочтет тебе и «Ноэль» и «Деревню». Все знают, братец! Популярность! Популярность! — повторил он, потирая руки.
126
Орлов тряс головой и снисходительно и подтвердитель- но. I
— Господин Якушкин! — Александр Львович ворковал радушно. — Соловья не баснями же кормят! Прошу к столу! Чем бог послал. Здесь все свои... ,
...Ужин не затянулся. В комнате Пушкина при свечке Никита на столе хлопотливо отглаживал утюгом на завтра батистовую сорочку с пышной плойкой к открытому фраку, на потолке качалась его черная тень. Пушкин лежал на диване. .
На душе как-то неясно. Подступал, мучил давно уже «Кавказский пленник», хотелось писать. А садиться к столу, начинать писать не приходилось — вею, завтра именины. Праздник подходил, окладывая все небо словно [-розой. Что-то еще продолжало беспокоить его, саднить в груди, царапать, как небольшая заноза...
И вдруг понял:
— Якушкин!
Встретились они с Якушкиным года два тому назад, у Мансурова. Тогда Якушкин влетел в кабинет тоже так, точно с цепи сорвавшись, протянул руку, представился:
— Якушкин!
Пушкину же послышалось:
— Я Пушкин...
И Пушкин весело подхватил,: ,
— Позвольте, как же'так? Это я — Пушкин!
Шутка была Якушкиным принята холодно, с дерзким лицом, впрочем, безукоризненно вежливо... О, он труден, этот Якушкин! Какая-то постоянная взбудораженность, нарочитость и при этом чуть жалкая... •
.— Ты скоро, Никита, освободишь мне стол? Ты бы шел спать! •
— Как можно, Александр Сергеич! — ответил тот. наваливаясь на утюг. — Завтра-то достанется. Именины! И-и-и! Сейчас готово!
Пушкин сбросил сюртук, наде.(1 архалук, вдвинул ноги в туфли, сел за стол, придвинул свечу, бумагу, схватил перо. Пробежал посвящение ему, доброму богатырю — младшему Раевскому: ;
Прими с. улыбкою, мой друг, Свободной музы приношенье... •
Черноволосая круглая голова на могучей шее, чуть скошенные яркие глаза, черные усики, пробритые над розо-
127
вой губой — прямая добрая сила, облаченная в красный, бобром отороченный ментик под золотой вязью шнуров и этишкета. .
За дверью звонко щелкнули шары... '
Пушкин вскочил, бросил было перо на стол, однако остановился.
— Желтого в середину! — долетел- из бильярдной барский голос Орлова.
А! Вот то главное, что еще мучило Пушкина, — он остановился, поднял перо, стал пробовать его расщеп на ногте большого пальца.
— Не Якушкин, нет! Это Орлов! Орлов! Ликующий Орлов! К черту бильярд! Неужели, же Катя и впрямь будет его женой? - '
- И темно-красные, вишневые губы на смуглом лице, суровые девичьи глаза явились перед ним.
— Катя — генеральшей? Орловой? Немыслимо!
Как все женщины непохожи на тот единственный, незабываемый образ, тень Гурзуфа.
Смотрю на все. ее движенья, Внимаю каждый звук речей, И миг единый разлученья • Ужасен для души моей.
Никита, выгладив наконец, забрал рубаху, ушел. Поэт сел за стол...
Сын небогатого смоленского помещика,' Иван Дмитриевич Якушкин, офицер лейб-гвардии Семеновского полка, воспитанник Московского университета, георгиевский кавалер, вернулся из Французского похода крепко заряженным против порядков в России и был одним из учредителей «Союза Спасения», а потом «Союза Благоденствия».
«Союз Благоденствия» имел уже две определенные цели для своей деятельности: одну, явную, — распространение просвещения и другую, сокровенную, — «введение конституции или законносвободного правления».
Подпоручик Якушкин был человеком экзальтированным, нервным, каковое его состояние усугублено было многолетней и мучительно безнадежной любовью его к сестре своего же семеновского офицера — к княжне Щербатовой. Из-за неизменно в течение долгого времени .отвергаемой этой л^ви Якушкин несколько раз покушался на самоубийство, собирался бежать в Америку, чтобы там сражаться за ее независимость. Любовной своей привязчивостью он так замучил княжну, что та ему писала:
128
«Так выслушайте меня, Якушкин, и не злоупотребляйте доверием, которое 'я вам, оказываю...
Живите, Якушкин!.. Уезжайте, Якушкин! Это необходимо! Покиньте эти места, которые могут вам напоминать только печаль и_ горе». -
Вместе с Якушкиным учредителями «Союза Спасения» были тоже дворяне: офицеры -князь Сергей Петрович Трубецкой, братья Муравьевы, Александр и Никита, братья Муравьевы-Апостолы, Матвей и Сергей, — шестерка, возглавлявшая, «Совет боляр», руководивший «Союзом Спасения». Позднее к'ней присоединился подполковник Пестель. ' ' - •
На сложную работу--по составлению программы общества требовалось длительное время. Между тем-в-ок гябре 1817 года царь Александр из Петербурга прибыл в Москву со всей гвардией, со всем двором. ,
Ha Воробьевых горах состоялось большое торжество— закладка храма Христа Спасителя в память победы в Отечественной войне над Наполеоном.
• Среди съехавшихся по этому случаю в Москву было
много будущих декабристов. На состоявшемся тайном совещании было зачитано письмо члена руководящего «Совета боляр» князя -С. П. Трубецкого. • , -
Письмо утверждало, что царь ненавидит Россию, что он дарует конституцию Польше, что к Польше он намерен присоединить несколько западных русских губерний -и даже перенести столицу свою в Варшаву.
Информацию зачитали, она произвела впечатление. Якушкин, весь дрожа, вне себя метался по комнате.
• Слово взял Александр Муравьев и в-речи своей указал, что в уставе этого тайного «Союза Благоденствия» имеется пункт, гласящий, что в случае кончины царствующего императора российское дворянство, руководимое «Союзом Благоденствия», сможет согласиться • принять присягу на верность вступающему на престол новому царю не иначе как под условием- предварительной с ним «договоренности», что самодержавие будет ограничено'<;оответствую- щим представительством.
— Ввиду сложности настоящего положения, — развивал свой план Муравьев, — этот момент задуманного переворота нужно приблизить... Именно, прекратить бедствия. России можно только одним путем — прекращением физически царствования царя Александра! Бросим же -жребий, кому из »ac .убить царя!
9. Вс. И. Иванов
129
— Не надо жребия! — воскликнул Якушкин. — Я при- . ношу себя в жертву! Я убью царя! ’
И Якушкин принялся развивать свой план. Он этот акт приведет в исполнение на паперти Успенского собора... При нем будут два пистолета — из одного он убьет царя, из другого —,, покончит с собой...
— Это получится как бы дуэль с обоюдным смертельным исходом, — говорил Якушкин. — Это будет красиво! По-дворянски...
Якушкина стали отговаривать, и в то .же самое время еще трое тоже предложили пожертвовать собой. Поднялись споры. Якушкин в конце концов вскипел, заявил, что в таком случае он выходит из тайного общества и уезжает в деревню... .
План дворянского покушения на царя Александра был отвергнут — надо было выжидать хода ‘событий.
Якушкин действительно вышел тогда в отставку, ушел из полка. Уехал в свою усадьбу под Смоленск, стал там хозяйничать: Вместе с тем он учил своих мужиков грамоте, а также и чувству собственного достоинства, требовал, чтобы они не ломали перед ним шапки и вовсе не кланялись бы ему как хозяину, ежели он не заслуживает их уважения.
Такое простое дело, однако, навлекло на- крестьян Якушкина крупные неприятности. . .
В деревню Якушкина пожаловал из губернии земский заседатель, который, увидя перед собой мужиков в шайках, рассвирепел и жестоко расправился с нарушителями векового обычая. Положение осложнилось. Якушкин все больше и больше мучился сознанием того, что он, владея людьми, доставляет им столько 'неприятностей. В конце концов он заявил, что отпускает своих мужиков на волю, но не просто освобождает их-, а на известных условиях: каждый из его освобождаемых крестьян вместе с отпускной грамотой получает в собственность свою избу, двор, хозяйство, 'скот...
^ — А земля? — спросили мужики. — Земля как?
— Земля остается у помещика! У меня! — отвечал Якушкин. — Половину ее я буду обрабатывать по вольному найму, а другую половину сдам вам в аренду.
Якушинские мужики, однако, на такие условия не по- щли: .
— Нет, пусть будет все по старине, 'как повелось. «Мы — ваши, а земля — наша!» — заявили они своей и-з-
1ЭО
вестной старинной формулой.
Разочарованный неудачами в своих хозяйственных замыслах, Якушкин вернулся в Петербург и приступил снова к работе в «Союзе Благоденствия».
В Петербурге, в том, ,1819 году, все развиваясь и нарастая, шла просветительная, культурная работа артелей в воинских гвардейских частях, в особенности же в Семеновском полку, что, было знамением времени. Поэты-офицеры описывали просветительную эту работу в таких стихах:
...Дремал парад, пустел манеж, Зато солдат — опрятный, ловкий, Всегда учтив и сановит, Уж принял светские уловки И нравов европейский вид...
Продолжительное время эта тайная просветительная по существу же организационная, работа в гвардейских полках велась беспрепятственно, хотя и нет никакого сомнения, что правительство было о ней осведомлено. •'
Командир гвардейского корпуса генерал-адъютан :• князь Васильчиков делал даже подробный доклад царю ' заговорах, существующих в гвардии, и в частности, в связ: с положением в Семеновском полку.
Политическое же положение в общем казалось тогда всем столь устойчивым, что теоретики из «Союза Благо' I
денствия» исчисляли сроки возможности осуществления основного переворота в России в двадцать с лишним лет.
И вдруг, в противность всем прогнозам, всем расчетам, совершенно неожиданно вспыхнуло восстание в Семеновском полку. Срывалась вся проводимая длительно работа в лейб-гвардии! Что делать? Было необходимо обсудить положение. Внезапное появление Якушкина в Кам.енке и было вызвано ,этим обстоятельством:
В тот вечер Пушкину так и не пришлось поработать — зашел к нему Александр Раевский, утащил играть на бильярде. Играли долго, всю ночь, Пушкин был не в ударе, проигрывал. А в ‘большом доме тускло светились сквозь гардины окна из половины Василья Львовича — времени терять было нельзя, и усталый Якушкин, стоя среди кабинета, тонкошеий, большеносый, большеглазый, тревожно делал доклад о положении. '
лов, сам хозяин Василь Давыдов, офицеры Владимир Раевский, Охотников и еще двое других. Вбсстание в Семеновском полку — в самом передовом! И всю работу заговорщиков срывал он, ненавистный Аракчеев.
■ — Друзья! — докладывал Якушкин, — как вам уже известно, в Семеновском полку Аракчеев подлым образом снял командира генерала Потемкина и поставил вместо него полковника Шварца, своего любимца. Ясно почему! Потому что немцы из Священного Союза жмут на' царя после убийства Коцебу, и тот идет на попятный. Шварц — из военных поселений! И вот вам — результат!
— Провокасьон! — буркнул по-французски Давыдов...
Якушкин взглянул на него:
— Вот именно! Шварц намеренно так утеснил Семеновский полк, что возмущенные солдаты не могли долее -вынести и шестнадцатого октября на вечерней поверке заявили претензию и жалобу на своего командира полка, полковника Шварца. Первой претензию заявила Государева рота... — поДч^зкнул он. — Ее отправили в Петропавловскую крепость... Полк не отстал, поддержал товарищей — и весь полк полняком сидит в крепости!
— Как? Весь полк? А-а! В Петропавловской крепости? — раздались • голоса. -
— Представьте же, друзья, :,..что делалось в Петербурге! — рассказывал Якушкин. — Семеновцы — слава .и гордость Отечественной войны! Семеновцы — любимцы народа идут по улицам Петербурга строем, без оружия...— Куда вы? — кричит -народ. — В крепость! ...:::.. Зачем? — Под арест!—За что?—За Шварца!.. Нашим предположениям, таким образом, нанесен сильный удар. Что мы должны делать? — спрашивал Якушкин. ‘
Посыпались . вопросы:
— Но как же случилась так, что солдаты сорвали все дело? ■
— А что думают наши друзья в Петербурге?
— А офицеры участия не принимали? .
. Дав разъяснения, Якушкин заговорил снова:
— Петербургская Управа полагает/ по согласованию с Московской, что представителям Управ необходимо съехаться в Москве, чтобы определить, как Действовать. ■Вполне возможно, что для Аракчеева тайное наше общество уже-не тайна! .. В этом смысле братья Фонвизины подготавливают петербургских друзей, а я делегирован сюда...
— Прямо в Каменку? — спросил тревожно Давыдов.
132
— Нет!. Я направлен был в Управу Тульчина и после в Кишинев, чтобы известить о созыве съезда в Москве к первому января 1821 года. Туда надо посылать выборных делегатов — по два от каждой Управы..,. Имею особое поручение, пригласить генерала Орлова. '
— Сегодня уже двадцать. -третье ноября! — заметил Орлов. — Не поздно ли? Успеем?
— Времени остается мало,- 'нужно действовать, •— отвечал Якушкин. — В Тульчине я уже побывал... Там все договорено... ’ .
— Кто едет от Тульчина в Москву? Пестель?
— Нет! Ох, как трудно было уговорить его не ехать... Да нельзЯ--ему ехать. Вы его же знаете... Он так резок, так упрям, все дело испортит... Ну, педант! Пестель хорош для планов!.. Послали Бурунова, Ивана Григорьевича!
— Кто второй? . ’
— Подполковник Комаров!
— Друзья! Невозможно! — ахнул Орлов. — Так ему же вера плохая! • А если выдаст?
— А другого некого! — развел руками Якушкин. — Ну, некого! Покончив в Тульчине, скачу сломя голову в Кишинев... К Орлову! Говорят:. Орлов уехал в Каменку... Именины... И в такое-то время! Именины! Ха!
— Зато это удобно для конспирации! — засмеялся Давыдов. — Спокойно!-
К конЦу ночи основные вопросы были решены, двое делегатов в Москву были выбраны '— сам Орлов и капитан Охотников. Якушкин снова взял слово:
— Еще одно, друзья! — сказал он,' понизив голос. — Вы понимаете, как важно хранить такую тайну! А между тем, боюсь, здесь у нас не все в этом благополучно... '
— То есть?_— даже вскинулся от удивления Василий Льврвич, — В Каменке? В доме Давыдовых предателей нет!.. :
— Я не о том, — замахал Якушкин руками. —. Совсем другое! Здесь старик Раевский... Он же не состоит у. нас.., Он вообще не состоит нигде! . .
— Раевский мой брат! — опять вскипел Давыдов.
— Не в том, опять не в том дело! —- отбивался Якуш- кйн. — Ну, хорошо, Раевский, это так. Брат! А Пушкин? Зачем, скажите мне,' Пушкин-то здесь? Пушкин — ссылош- ный!.За ним следят! ' Генерал 'Пнзов знает, куда он поехал. Нужно предупредить могущие быть последствия. Нужны меры, иначе пойдут опасные толки. Нужно, чтобы
133
веб были уверены, что никакого тайного общества не только тут, да и нигде быть не может... ■
Окна уже наливались синькой, свечи догорали под абажурами, когда, заговорщики разошлись...
Бурно, стихийно, 'как весна, развернулись на следующий день веселые именины! Шестеро попов с уезда отпели молебен с акафистом великомученице Екатерине.
Старуха важно восседала в вольтеровских креслах, смотрела из рюшей своего чепца блеклыми глазами, смеялась бледным ртом. Была она домашним божеством, охваченная, почтенная волнами духов, заискивающими улыбками, подобострастием, этим сытым .удовлетворенным смехом. Ее потомки, ее род, наконец, ее рабы — все были благодарны ей за/ ту жизнь, которую она давала им. И первым жрецом этого апофеоза старой барыни был старший Давыдов, Александр Львович, великолепный амфитрион. Он правил пиром упоенно, а вышколенная прислуга при- носилащ уносила блюда, меняла тарелки, приборы.
Было все красиво, а красота покоряет. Прелестна была Аглая Антоновна Давыдова в своей огненной живости, г^циозной веселости, с ее до захвата от смеха дыхания — тонким французским остроумием. Правда, в Аглае все-та- !<и было1 чуть-чуть что-то порочное, жалкое — ну, бабе же за тридцать, но порода; порода — герцогиня де Грамон! Европейское аристократство! Рядом с нею — ее дочь Адель, девочка в кружевном платьице,' с голубым бантом на золотых локонах, с худенькими руками и ключицами, застенчивая, не спускала с Пушкина очей, полных голубого света.
На расписанном потолке в синем небе порхали голуби, амуры и все Девять Муз, окружив Аполлона,' пели хором. Вино кружило головы, льстило, внушало, что «и небывалое бывает», и Пушкин любовался матерью и дочерью Давыдовыми, не зная, кому отдавать предпочтение.
И вдруг легко сжалось сердце — почему же это он сегодня, на почти что языческом, деревенском пиру, не думает уж о Кате Раевской так жарко, как вчера? Или ее отрывает от него это бурное половодье плоти, радости’ и изобилия? Или и он, как Державин с его татарской душо 't русского барина, может позабыть исчезающую свою «Пле- ниру», сможет принять ее утешающий совет:
Нельзя смягчить судьбину, Ты сколько слез ни лей;
134
Миленой половину Займи души твоей.
И поэт, отвернувшись от обеих Давыдовых — матери и дочери, прикрыл глаза рукой.
Отвел руку — за ним через стол следил, насупясь, Якушкин.
Именины летели словно на крыльях...
Пушкин наконец нашел Аглаю Антоновну у клавесина в синей диванной.' Окруженная молодежью, в белом платье в стиле Директории, в рыжей прическе, .она в манере госпожи Рекамье полулежала на небольшой козетке. Жирандоли, блестя подвесками, озаряли .ее зыбким светом восковых свеч. Она была ослепительна в блеске бриллиантов, в прическе и в знаменитой фамильной броши у левого мраморного плеча. Окруженная молодежно в военных и дворянских мундирах и во фраках, она казалась себе похожей на царицу Клеопатру.
— О, мосье Пушкин! — заговорила она, лебедем выгибая ему руку для поцелуя. — Вы виноваты. Вы будете наказаны! Мы все так ждем ваши стихи; а вы уклоняетесь от общества женщины!
— Какое же наказание будет угодно вашей светлости наложить на. меня? -
— Заслуга поэта — стихи. Наказанье для поэта — тоже стихи! — округло приподымая руку, сказйла прелестница из Каменки. — Равно как и любить — наша женская заслуга и наше же — увы! — наказание! — закончила она, отводя ' руку.
— Мама, можно к тебе? — вбежала в диванную прелестная Адель и присела на полосатый диван у ног матери, облаченная в золотую тунику на античный манер.
— Устала', моя дорогая? — сказала Аглая Антоновна, поправляя золотистые кудри девочки и банты на ее головке. — Не правда ли, мосье Пушкин, моя дочь прелестна?
-— Мадам, — сказал поэт, — юная девушка всегда прелестна, как прелестна 'ранняя весна в сравнении даже с самым сверкающим летом! .
Аглая Антоновна вздернула голову, приподняла брови.
— И позвольте мне написать мадригал вашей действительно прелестной Адели... — закончил Пушкин.
Аглая Антоновна дернула сонетку, сквозь зубы приказала ливрейному лакею принести столик, чернила, перо, бумагу. Пушкин, спокойно улыбаясь, смотрел то на мать, то на дочь.
135
Играй, Адель,
Не знай печали. Хариты, Лель Тебя венчали...
Пушкин ушел из большого дома поздно, когда его бре- гетовские часы в кармане камзола пробили час ночи.. .Накинув бекешу на плечи, подхватив полы, он бежал по снегу. Огромный дом сиял окнами, оттуда глухо звенела в сад музыка. Сквозь узоры черных ветвей глядело сине-черное небо, сверкающее созвездие Ориона стояло над Тяс- мином, у самого горизонта горел разноцветный пламень Сириуса... Природа и в эту зимнюю ночь была полна неохватной силы и великой примиренной правды.
А кругом по селу"кое-где мерцали красноватые каганцы’ и свечи в крестьянских мазанках, 'где женщины сидели за прялками, ткацкими станками. И чистейший снежный воздух ободрял, звал к жизни, к чему-то очень хорошему.
— Никита! — позвал Пушкин, легко стукнув в. дверь бильярдного домика. -
Никита открыл дверь..
. Все как всюду — и в Лицее, и в Коломне, и в Кишиневе.
Бедная комната, стол, свечи, бумага... И книга изгнанника Овидия. Изобилию тяжелого барства — нет! — не задавить поэта. . -■
' К завтраку Пушкин не вышел, он лежал в постели и писал. Исписанные листки с «Кавказским пленником» разлетались по полу. Работа влекла его за собой, как снежный обвал'в горах увлекает путников, поэма вставала, росла в душе, ложилась на бумагу. Цветной туман воспоминаний о Кавказе возникал вокруг. 1
В час ранней, утренней прохлады, Вперял он любопытный взор На отдаленные громады -. .
Седых, румяных, синих гор.
Подошло. к трем, когда вошел Никита, неся обувь 11 платье. ' ■
— Александр Сергеич, барин Давыдов приказали просить вас кушать! "
— Одеваться! Мыться! .
Пушкин в дли.иной рубашке выскочил из постели. Мылся он крепко, фыркал от ледяной воды,.а Никита, держа наготове полотенце, докладывал .ему тихим, ровным голосом, будто мельница молола: •
136
— Хм... Батюшка Александр Сергеевич. У барина, Василия Львовича, накануне-то маменькиных именин всю ночь гости сидели... До утра... Наши, кишиневские... Орлов, Михайло Федорович, да- этот Раевский, Владимир Федо- сеевич... Да еще один барин.., А тот, что ночью прискакал, чего-то все рассказывал... .Якушкин барин... ■
— Откуда знаешь? —, поднял Пушкин голову.
— Давыдовские сказывали. Всю ночь как есть говорили. В Питере, слышь, солдаты бунтуют. Семеновские... И нужно' потому нашим кишиневским господам в Москву ехать. ■ -
— Да кто же это слыхал? — с сомнением сказал Пушкин, протягивая руку 'за полотенцем.
— Казачок Федька. Ему в кабинете завсегда спать приказано... За шкафом... Чтобы был близко, как барин позовет ночью, воды подать, аль что... Федька не спал, все и слышал. Уговорились все, чтобы Михайло Федорыч враз в Москву ехали бы. Опасно-де, надо скорей... Вроде как бунт... Не 'разобрать... ‘
«.Якушкин! Он!’ Это '.Якушкин! — подумал Пушкин."— Всегда потаенное..; Скрытое! Почему бы не сказать всем прямо?» ’ . . -
Пушкин чувствовал себя успокоенным. Действительно, .Якушкин, как и Орлов, на именинах выглядел невесело, тревожно. 'Что-то было. Даже Катя Раевская как-то отодвинулась, смотрела на него -теперь словно издали, или вино лечит любовь? Главное же — в поэме у него, в' «Кавказском пленнике», открывался" новый поворот... Пусть пленный тот офицер на Кавказе влюблен в черкешенку, но ведь Россия-то зовет его!.. Он туда и уезжает! Страдания- любви? Конечно! Но ведь разве он сам, этот офицер, значит что-нибудь без своей страны? Уходить, уходить он -должен, этот офицер. Домой! В Россию! Хотя бьг раня себе душу... - ' ' -
После обеда генерал Раевский сидел в маленькой-диванной, в «час меж волка и собаки» —. то есть в сумерках, когда не отличить волка от собаки. Быстро вошел Пушкин... Горничная девушка в клинчатом сарафане с белыми рукавами. в цветной повязке на волосах, с бусами на шее, зажига’ла уже "свечи на круглом столике, в бра на штофных стенах, огни отражались в натертом паркеТе. .
— Подсаживайтесь-ка сюда, Пушкин, — сказал генерал Раевский, попыхивая длинной трубкой, раскуренной ловким казачком. — Хорошо, что зашли;.-. Поговорим.
J37
Ф.едька! Трубку Александру Сергеевичу!.-
Он указал место рядом с 'собой на угольном диване.
— Хочу вам предложить вот что, Пушкин, — это пока между нами — хотите, поедем с нами в Киев? • Девочки вам будут очень рады! '
— В Киев? ,
. — Чудесный город, вы знаете.. В дополнение всего,
возможно, вам предстоит увидеть там еще одно семейное торжество... Помолвку.
— Пушкин, сжав твердо губы, молчал и вопросительно глядел на седого-героя.
•— Орлов делает предложение моей Катерине! Э, старая история! Оба* перестарки! Оба! Я сказал, чтобы он сам с нею говорил. Завтра выезжаем!
— Завтра? •
— Да, завтра. Но вот Орлову, однако, оказывается, придется сразу экстренно зачем-то в Москву скакать. Ну да, это понятно... Покупки, то да се, обзаведение.. Ясно?
— Ясно, — проговорил Пушкин, —.да не совсем! Если они • должны еще говорить с Екатериной Николаевной, то зачем' же до этого делать покупки? Может быть, еще и не выйдет? , •
— О, — протянул генерал и вытащил медленно чубук изо рта. — Пожалуй, действительно... А если не выйдет, а?
А Пушкин думал: «Что-то, значит, случилось. Стервец Федька! Да разве барам тайну от слуг удержать! Может, генерал и впрямь -так зря сиял загодя? А мне в Киев ехать надлежит!»
Но спросил он только: •
— А Инзов как на мою поездку взглянет?
— Напишу письмо, уладим: «вы-де опять заболели». Добрейший старик... А вот и Василий Львович.
Василий Львович на'сей раз убран был необыкновенно — в широчайших синих шароварах шириной в_ Черное море, в белой с вышитой грудью рубахе, завязанной алой лентой, подпоясан алым кушаком. Шел торопливо.
— Николя! Мама сейчас сказала мне, что ты уезжаешь? — обратился он к брату. ’ ’
— Да, брат мой, едем... Завтра утром...
— Мама будет так огорчена!
— -Ну что делать! — развел руками генерал. — Орлов влюблен. «Спешит любовник молодой...» Выступим пораньше. Лошади отдохнули. •
— Тогда соберемся вечером у меня в кабинете! — ска138
зал Василий Львович, глядя на генерала. — Надо кое-что обсудить.. Орлов имеет кое-что.
После ужина в большой диванной Василия Львовича собрались почти все гости, что еще не уехали, — но только мужчины, дам, пожелавших послушать мужских разговоров, не оказалось. В углу огромного дивана сел Александр Львович й так и продремал всю дискуссию. Сидели и за круглым столом, во всех креслах. На столе свечи под зелеными абажурами. Якушкин теперь терялся незаметно среди "других, и только по временам круглые глаза его горели искрой сквозь табачный дым... '
— Брат Николя, — обратился Василий Львович к генералу Раевскому, — ты председательствуй, чтобы ораторы не увлекались. По-военному!
— Господа дворяне! — возгласил генерал, поглубже усаживаясь в кресло и салютуя трубочным дымом. — Кому угодно начать? Михаил Федорович! Не угодно ли вам познакомить почтенное собрание с вашими соображениями? ‘
Генерал Орлов сидел за столом между подсвечниками, крутой его лоб сливался с голым черепом, светился между редеющими кудрями на висках.
Обведя проникновенным голубым взглядом присутствующих, Орлов шачал:
— Господа дворяне! Верные и истинные сыны Отечества! Могу я вас так именовать? В сем не сомневаюсь! Позвольте мне поставить перед друзьями и единомышленниками вопрос только один, но большой важности: не должны ли мы, дворяне, приступить к спасению нашего Отечества? . .
Бесконечные подвиги, свершенные нами, дворянами, в Отечественной войне, неисчислимы... Повержен Наполеон, изгнан дерзкий галл, вторгнувшийся в наше Отечество, с ними другие языки... Мир и свобода восстановлены рачением нашим во всей Европе... Воины наши 'вернулись к своим домам, гордые славной победой. Казалось бы, заслуженное счастье и благоденствие должны были облистать каждого из нас, казалось бы, благо, мир, довольст во, просвещение должны излить фиал свой как на каждого селянина, так и дворянина!
Но что видим? Позор! Весть потрясающая достигла только что из столицы нашей. Не слава. а бесславие! HqJ„ восторг народный, но гнев, но возмущение! -Наш славный лейб-гвардии Семеновский, великого Петра полк — не су-
139
ществует! Унижен! Он штрафной! В его лице унижена вся гвардия, вся армия! Полк заключен в Петропавловскую . крепость! Страдальцы солдаты, отличенные знаками ордена великих поенных заслуг, брошены. в тюрьму...
Речь оратора текла плавно, мерно, повышаясь и понижаясь в голосе, как воды Рейна. Генерал рассжэзал о работе офицеров этого полка, об успехах просвещения в нем, затем о переменах в Европе, об учреждении там общей цензуры, о надзоре над университетами и, как следствие,— о происках Аракчеева, о зверстве его ставленника полковника Шварца и о бунте Семеновского полка.
— Что же причиной! — воскликнул он. — Истинные •сыны Отечества, .мы ее знаем! В правительстве сидят вельможи, враги народа. Мы все, дворвдство, помним высочайший Манифест при вступлении на престол благословенного императора Александра Первого. Помним его обещания. Мы знаем, что Польше дарована конституция, той
• самой Польше, солдаты которой с Наполеоном вторгались в нашу священную землю как враги. Мы же, российское дворянство, лишены даже покровительства законов госу-. _ дарственных, мы беззащитны.'
Как же мы исторгнем. для себя .захваченные наши священные: права гражданина российского? Как одолеем насилие аракчеевское? Пушкин! Ты в своем дивном «Ноэле» не смеялся ли горько- — будто царь наш по доброй воле вернет наши захваченные права? Да, ты смеялся! И смеха достоин каждый, кто будет ждать -милости, сложа руки в презренном бездействии, вместо того, чтобы восстанавливать наши попранные права...
Прямо, открыто, так, как выступали семеновцы, с чистым перед богом сердцем, нам выступать невозможно. На этом пути и нас ждет Петропавловская крепость! Это он, враг наш, подстерегает нас на нашем пути! Аракчеев.
Всей России притеснитель, Губернаторов мучитель • И Совета он учитель,_ А царю он - • друг и брат.
Так неужели' же покоримся фрунтовому солда гу мы, дворянство российское? Что сотворим? Куда пойдем? — говорил и говорил Рейн.
— И вот среди некоторых истинных верных сынов российских возникла мысль: нужно- действовать. Однако не, открыто! Тайно! Должно собрать патриотическое общество, тайное,' чтобы оно мудрою рукою своею сеяло бы в на-
140_
шей стране просвещение европейское, умягчало бы нравы народные и одновременно с сим тщилось неуклонно занимать в государстве нашем возможно все высшие посты и в военном, и в гражданском чине своими верными надеж-' ными членами, подбирая, таким образом, в свои руки бразды правления.. заменяя братьями нашими первых персон во всех чинах. государственных, отстраняя всюду наиопаснейших врагов своих, пресекая всюду их поползновения. Имея, наконец, в своем распоряжении силы воинские, тайное общество. смогло бы в наступающий урочный час предъявить уже монарху свои неотвержимые требования об установлении первого закона, -то есть конституции... .
Видя всюду и всюду поставленных твердых членов общества; правительство царское не смогло бы' больше противиться и принуждено оказалось бы выполнить все, чго предначертано однажды' было е высоты престола, все, ч го к благоденствию народа российского потребно. О друзья! Мирно, без крови, без ужасов, подобных безбожному Конвенту. Парижскому, без Маратова -террора любезное наше Отечество; имея во главе достойнейших, насладится тогда счастьем и миром! ■
Таков есть путь; тайный, .мудрый, проникающий всюду и всюду являющий свою тайную мощь... , .
Оратор закончил и платком утирал увлажненный потом лоб. . ■ -
— • Сколько же времени потребуется для таких преобразований? — привстав на диване, спросил взволнованный Пушкин.
— Просвещенные умы указывают нам двадцать лет, а то и больше!
■ Пушкин, сел, молчал. Вот, значит, что задумали генерал Орлов и .его братия! И Якушкин тут же... Молчит-только да глазами блестит. • .
«А вот сотни, тысячи восставших одесских, кишиневских, аккерманСких греков' мужественно'борются на наших глазах с 25 миллионами турок. И победят! ,
А если народ не захочет выжидать двадцать лет? А? Что тогда?» — думая.. Пушкин.
— Господа дворяне! Ежели призовут вас братья в такое общество для достижения благоденствия России, как' вы ответите на такой призыв? Пойдете ли вы на зов братьев ваших? -.- звучным голосом наконец поставил вопрос Орлов и торжественно смолк.
Молчание.. ' '
141
Генерал Раевский смотрел на Орлова; прищуря глаза. .. Старый прославленный воин прервал наконец молчание.
— Я согласен с вами, генерал, — заявил он. — Действовать надлежит неуклонно... Промедление в решении здесь смерти безвозвратной подобно. Действуя так, мы должны тайно составить, так сказать, ревизскую сказку— сколько нас, дворян, в нашем распоряжении? Нужно все крепко обдумать. Составить планы. Выяснить, какой же силой мы располагаем? Я считаю — дело правильное, — заключил герой Бородина. — И ежели такое общество готово образоваться, я готов!
Присутствующие поднимались со своих мест, черные тени задвигались по стенам. Якушкин такого эффекта никак не ожидал. Он-то предполагал, что собравшиеся выслушают, переругаются, осудят такую затею, отвергнут ее как немыслимую, как невозможную! А тут на призыв бросается старый прославленный солдат, безукоризненный человек, всем известный своей прямотой и честью...
Генерал Орлов взглянул на Якушкина. Тот вышел из тени 'вперед.
— Генерал, — говорил Якушкин Раевскому, стараясь. улыбаться. — Вы же шутите! .. Признайтесь, признайтесь, по правде, если бы действительно существовало такое тай- •ное общество, вы бы в него не вступили?
— Не понимаю вас! Вошел бы в него без колебаний!
— И вы руку можете мне дать в этом? — выговорил Якушкин. -
Генерал Раевский, твердо шагнув вперед, протянул ему руку. # ,
Якушкин отступил назад и натужно захохотал:
— Ха-ха-ха! Неужели же вы, господа, не видите, что все это — наша шутка? Разумеется, никакого такого тайного общества нет... Не существует....Да и не может существовать... " ■ '
Все смеялись, хоть и смущенно, однако с облегчением. Александр Раевский. сидя в углу дивана, язвительно улыбался, Александр Львович безмятежно спал. ’
.' Генерал Раевский медленно опустил руку и поднял голову. , ,
— ' Извините! Я погорячился. Мы, народ, знаете, военный/ прямой, шуток мы не 'понимаем, — сурово говорил он. — Закрываю собрание... Довольно шуток! Пора отдохнуть. Утром нам в дорогу...
142
Все медленно расходились из диванной, не понимая, что же произошло. .
А Пушкин подошел вплотную к Якушкину и говорил тепло, искренне, взволнованно:
— Знаете, ли, Якушкин, . как я несчастен сейчас... Очень, очень! Такими вещами не шутят, Якушкин...' Это очень злая шутка,' Якушкин. Недостойная! Недопустимая! Как вы можете так шутить, Якушкин? Разве, когда я писал «Ноэль», я шутил? Когда я писал «Деревню», я тоже шутил? Шутить? Чем? Кем? Своей страной?
Якушкин пишет в своих «Записках», что Пушкин был очень взволнован. Лицо его покраснело, слезы блис гали / него на глазах. Он был в эту минуту точно прекрасен.
— Я очень несчастен! — повторял Пушкин. — Очень!
Съезд тайного «Союза Благоденствия» в Москве состоялся в январе 1821 года.
На съезде в Москве, как свидетельствует тот. же Якушкин, Орлов выступил с предложениями «дикими» и «невероятными»: Орлов предложил «Союзу Благоденствия», во- первых, что он немедленно же выступит со своей 16-Й дивизией против правительства. «Столь крутые меры могли. бы оказаться преступными», — отмечает Якушкин. Затем Орлов предложил организовать «где-нибудь в лесах» типографию, которая бы печатала воззвания, листовки, а также «кредитные ассигнации», то есть фальшивые день. ги по образцу наполеоновских фальшивок, чтобы иметь деньги на организационные расходы. . •
Все были потрясены. Орлова в его радикализме не поддержал никто, и он, как оскорбленный недоверием, 'заявил о своем выходе из тайного общества. ■
«Помолвленный на Раевской, — объясняет Якушкин,— в угодность ее родным он решился прекратить все сношения с членами Тайного общества.;.»
Решением Московского съезда «Союз Благоденствия» был распущен. •
Г л а в а 9
ОДИНОЧЕСТВО
Возвращаясь из Киева уже в феврале, Пушкин перед самой .Каменкой попал в метель: выехали только на звон кокольни, ямщик едва достучался караульного. Ворота раскопали, возок занырял в воющей белесой мути аллеи к темному дому. Только на' половине Василья Львовича с-ла- бо светилось из-за шторы-.окно: барин читал Руссо.
В прихожей было по-ночному пусто, засыпанная снегом дворня суетилась со свечами в руках, медведь стоял сказочно. Сверху спускался барин Василий Львович в халате, в шлепанцах, в очках,. со свечкой. Обнялись, расцелова-, лись и присели наскоро тут же на диване. Никита радост- - но уволок баул Пушкина в бильярдный домик, стал подтапливать печку. "
— Ну куда же ты, Пушкин? — говорил после первых расспросов Давыдов, сладко позевывая, потеплее запахивая полы халата. — Охота, действительно, в такую погоду тащиться на снег. Ночевал бы здесь, в большом доме.... ' — Я, как заяц, люблю старые лежки! — отшутился Пушкин. ’
144
— Ну, а как те, помолвленные? — другим уже, посвежевшим и заинтересованным голосом спрашивал Д 1вы- дов. — Орлов счастлив?
— Орлов? Как каждый рекрут Гименея! Ему одна забота — жена! — угрюмо говорил Пушкин.
— Ну, не скажи, у ..Орлова много интересов.
— А «Союз-то Благоденствия» закрыт! — отруби JJ Пушкин.
— Закрыт? «Союз Благоденствия?» — ахнул Давыдов. — Как так? Не может быть... Позволь...
— Все тебе расскажу завтра, Давыдов!' Спокойной ночи... Никита, ты тут? Идем!
Вьюга плясала, махала белесыми рукавами, деревья трещали под ветром, ноги в меховых сапогах проваливались в сугробы, овчинная шуба давила плечи. Пушкин снова возвращался в чужой дом на отшибе, в тесную комнатку с некрашеным столом, с фарфоровой чернильницей в виде водовозного ушата на санках, из ушата торчало перо... Вот и все его владенье!..
И в воющей мгле виденье — венчанье Кати.. .' Неужели оно будет таким! Белое платье, фата... Она войдет в храм в блеске паникадил, в облаках ладанного дыма, с букетом цветов флёрдоранжа в руках, с опущенными глазами, под ликующие вопли хора: «Исайя, ликуй!..» А рядом с нею станет и после уведет ее лысый, с седеющими кудерками над ущами генерал Орлов, огромный, безмерно богатый, в блестящем мундире, звенящем' орденами, — ее, тоненькую, строгую, уведет от аналоя, где, склонив набок гриву, двумя ручьями сбегающую за уши, с крестом в. руках, священник в золотой ризе закрепит этот брак на веки вечные... Свяжет,' скует золотыми кольцами! Навсегда. Крепко, как цепью.
Пушкин видел себя среди блестящей толпы, окружавшей аналой. ‘
В Петербурге раньше все было значительно проще: -
В красавиц он уж не влюблялся, А волочился как-нибудь;
Откажут - мигом утешался;
Изменят - рад был отдохнуть.
А тут Орловым похищена, может быть, — даже страшно сказать, — именно та, которая могла стать его женой!
Трещина в сердце. Женщина впервые оказывалась сильнее. Пленила и ушла от него... Ошибался Державин! Милены нет.
10. Вс. Н. Ипапов 145
Ощупью нашел дверь... Вошел, сбросил шубу. Все то же. Свеча, трещит затопленная печь... Стол.
Чужой сад. Чужой дом. Чужие люди. Что обретет среди, них Пушкин? Одиночество! Бездомным бродягой сидит изгнанник при чужой печке.
Он стремился в Киев, Киев потряс поэта. Нет больше Киева... Был Гурзуф — осень, солнце, море... Виноград... И нет больше и Гурзуфа. Нет и Петербурга... Не стало и Раевских.
Генерал Орлов похитил Катю. К чему стихи, если Катя замужем! При чем же он-то тут, Пушкин? '
Из Киева пришлось бежать. И чтобы отсрочить неизбежный Кишинев, Пушкин бросился обратно в Каменку.
«У-у!..» — взвыла вьюга, застучала в окно. Как у Дан- та. В «Аду»: . >
То адский ветер, отдыха не зная, Мчит сонмы душ среди окрестной мглы И мучит их, крутя и истязая.
Найти себя, утвердиться, подобно Эльбрусу! В творчестве остановить, запечатлеть бегущую жизнь, чтобы понять ее! Воплотить ее в зовущих образах!
Ехать в Кишинев? — Инзов! Канцелярия! Орел на цепочке. Индюки, утки. Чиновники! Переводы с французского и на французский. Офицеры. Вино. Карты. Молдаване. Бояре, их куконы. Немыслимо! Как же жить, чтобы охранить и сохранить творчество? Как ,душу живую спасти от светской и чиновной черни? .
_ Молодость кипит, как горная река, брызги мечет вверх... С гулом ворочает камни на дне... Но все проходит. Расстелется зеркалом вода, неискаженно отразит и белое облако, и синее небо, и парящую птицу. Все приметит, все примет, все утвердит. Человек, созревающий во времени, станет героем, принесет своему народу в дар свой опыт, свои зрелые впечатления, свою память, вот как татарские девушки в Гурзуфе приносили тогда пурпурный виноград в плоских корзинах. 0> виноградное богатство!
Разделся, дунул на свечу, бросился на диван, на лен простыни, пахнущей лавандой от французских саше Аглаи Антоновны, под легкое беличье одеяло. Там метель, а здесь тишина. Сверчок затаился за догорающей печкой. Бедный Сверчок! .
Раскрыл глаза — чудесное утро за окном.
Никита отдернул занавеску — небо синее, иней блещет 146
йод солнцем, зеленая ель перед окном, с нёе синичка обрушила сверканье снега. Трещит утренняя печь, пахнут березовые дрова. Крепко помогает поэту добрый Никита! Один он!
— Никита, бумагу/ перо! .
...Чего бы и стоил тот пленник-офицер, если бы он, освобожденный любящей черкешенкой, остался навсегда бы с нею в ее ауле, среди ее гор? Нс мог, не мог он даже ради самой любви бросить свою судьбу...
И перед ним уже в туманах Сверкали русские штыки, И окликались на курганах Сторожевые казаки.
И пленный ушел, вернулся к себе. В родную землю влечет неотвратимо поэта его Муза, поэт обручился со своей историей. Его Муза — на земле.
Эта. Муза
Любила бранные станицы, Тревоги смелых казаков, Курганы, тихие гробницы, И шум, и ржанье табунов. Богиня песен и рассказа, Воспоминания полна, Быть может, повторит она Преданья грозного Кавказа; Расскажет повесть дальних стран, Мстислава древний поединок, Измены, гибель россиян На лоне мстительных грузинок...
Доблестные черкесы, тогдашние враги России, захватившие в плен русского.
Кавказа гордые сыны, Сражались, гибли вы ужасно...
Но борьба решена. Поэт предвидит тот миг, когда борьба закончится:
... И воспою тот славный час, Когда, почуя бой кровавый, На негодующий Кавказ Подъялся наш орел двуглавый; Когда на Тереке седом Впервые грянул битвы гром И грохот русских барабанов, И в сече, с дерзостным челом, Явился пылкий Цицианов...
Поникни снежною главой, Смирись, Кавказ: идет Ермолов!
10*
147
Бегство из плена русского офицера еще не подвиг. Подвиг _ это верность Отечеству.'Подвиг черкешенки — отказ от своей любви. Великий подвиг —. великодушие ее.
Несколько дней такой работы в домике в Каменке, в предвесенний, медленный снегопад, предвестивший украинским землеробам обильный урожай, —.и поэма «Кавказский пленник» закончена. Теперь предстояла милая, спорая работа — перебелка рукописи, переписка с Петербургом и Москвою, хлопоты по изданию...
А украинская весна подступала, метели и вьюги чередуя с погожими днями. На протаявших пригорках зеленой щеткой кое-где брызнула травка, из-под снега на по- < лях чернозём уже выставил бархатистые плешины.
Пушкин работал; в давыдовской свитке, в тяжелых сапогах скакал он на'коне по ветровым полям, по холмистым берегам Тясмина. На душе у него было спокойно — Александр Львович Давыдов написал извинительное письмо генералу Инзову, объяснил затянувшееся отсутствие поэта из Кишинева его простудой.
Обрадованный и тоже успокоенный Низов ответил в Каменку так: ' ..
«До сего времени я был в опасении о господине Пушкине, боясь, чтобы он, невзирая на жестокость бывших морозов с ветром и метелью, не отправился бы в путь и где- нибудь при неудобстве степных дорог не получил бы несчастия. Но, получив почтеннейшее письмо Ваше, я спокоен и надеюсь, что Ваше превосходительство не позволит ему предпринять путь, поколе он не получит укрепления в силах». '
Каменка жила мирно, привычно, своим установленным Порядком. Старая барыня не выходила из своих комнат, Аглая Антоновна с утра садилась за клавесин, и церемонные менуэты Моцарта звенели в белом зале. Адель любила слушать игру матери и, собрав своих сверстниц, дворовых девочек, учила их танцевать, а главное показывала, как нужно грациозно приподымать подолы юбчонок..
Александр Львович в халате с самого утра гора горой лежал на диване у себя в кабинете под книжной полкой, окуривая табачным дымом желтый, с золотым тиснением томик вольтеровской «Девственницы».
Могучею блистая красотой, Она была под юбкою герои. _ Я признаюсь, — вечернею порой Милее мне смиренная девица,
148
Послушная, как агнец полевой.
Иоанна же была душою львица, Среди трудов и бранных непогод Являлася всех витязей славнее И — что всего чудеснее, труднее — Цвет девственный хранила круглый год.
Прочтя такую строфу, Александр Львович улыбнулся и деловито посмотрел на бронзовые часы на камине, где седой старик, олицетворявший Время, размахивая косою в такт маятника, гнался за убегающей нагой девушкой: скоро ли обед? И продолжал. читать. . •
Василий Львович в это рядовое утро тоже не выходил еще из библиотеки,—
Под вечер по покоям давыдовского дома проходил рыжебородый седйтый мужик, волосы стрижены под надетый на голову горшок, Глаза у мужика всажены глубоко* темные, хитрые, уклончивые, И шел тот мужик прямо в кабинет вызвавшего- его Александра' Львовича, по дороге отбивая поклоны господам, пальцами правой руки касаясь пола, Шел, оставляя мокрые наслежины,
К его -приходу барин, кряхтя, подымался с дивана, декоративно обрушивался у кресла с высокой спинкой за своим бюро, Федька-казачок зажигал пару свеч, Барин готовил очки, клал на стол и на бум11ги платок, золотую табакерку, '
■ Начиналась работа, Александр Львович говорил, кричал, стучал по- бюро кулаком, щелкал и путал на счетах, Нюхал табак, Возмущался. .
Степан Пахомычев вздыхал, гладил бороду, чесал затылок, крестился, жалостно свешивал голову на грудь, беспомощно врозь расставляя обе руки, бил шапкой об пол и твердил одно: ■
— Воля ваша, батюшка, Урожай-то больно был плохой! Воля божья, батюшка барин!
И все в конце концов выходило именно так, как того хотел Степан Пахомычев, Да и не могло быть иначе: Александр Львович никогда не получал полностью того, чего требовал со своих мужиков, .
Пушкин, сидя на канапе у камина, в который раз наблюдал эту борьбу не сулившую победы никому, Знакомая картина! Вот эдак же разговаривал со своим старостойба- тюшка Сергей Львович, -
Спор между барином и мужиком на сегодня закончился благополучно — староста поклялся Христом-богом взыскать с - мужиков недоимки и подкинуть барину доходцу: 149
дело-то уже шло к величайщему православному празднику — к Пасхе. Степан Пахомычев вышел с барской аудиенции с улыбкой, низко кланяясь и истово крестясь. Удовлетворен был и барин, облекся в халат и прилег на диван...
Гардина на двери зашевелилась, из-за нее медленно выдвигалась книга. За книгой — углубленный в нее Василий Львович.
— А, Пушкин здесь. Удачно!..
И Василий Львович побежал, не отрываясь от книги, к ближайшей зажженной жирандоли, бормоча на ходу:
— Нет, вы послушайте же, что он пишет! Замечательно интересно... Совершенно ново! Интересно...
— Кто пишет, Базиль?
— Какой-то аббат! Слушайте... '
«Не может быть, — начал читать Василий Львович, уставив вверх указательный перст. — Не может быть, чтобы людям со временем не стала ясна смешная жестокость войны...» Слышите? Смешная! Жестокость! Как смело, а? Действительно,. к чему войны?
И продолжал: — «...так же, как им, стало ясно рабство, королевская власть и т. п.».
— Как, как? — Пушкин проворно соскочил с канапе. — Выходит, когда это все поймут — военным нечего будет делать? Ха-ха-ха! А на что же тогда эполеты? ■
— А генералы наши ходят, и горюшка им мало! Беды ,под собой не чуют. И вдруг когда-нибудь генералов вовсе не будет! Ха-ха-ха! Некем им командовать. А Аракчеев что скажет? Х-ха-ха-ха! ■
^ Не Понимаю, — сказал старший Давыдов и, взволновавшись, поднялся и сел на диван. — Но позвольте, что же люди будут тогда делать? -
— А вот-с! А вот-с! — сунул нос в книжку Василь. — Люди «убедятся, что они рождены, чтобы пить и есть и быть свободными». Каково? Вот для чего рожден человек... Есть, пить, быть свободным... А? Эта французская философия отменно хороша не только для нас, дворян, но и для мужиков... «Пить, есть и быть свободными»... .
Дворяне переводили глаза друг на друга. • •
— Неслыханно! -
— Невероятно!
— А дальше, дальше что? — хлопал в ладоши Пушкин. И вдруг задумался. — А ведь сознайтесь, господа, это все легко может произойти!.. Стоит, к примеру, где-нибудь в захолустье полк солдат. В нем десятку офицеров придется
150
такая формула по душе. Соберут тайное общество, к ним примкнет десяток еще кто поудалее... За ними найдутся две-три сотни солдат потолковее. Весь полк увлечен. Выступили! А рядом найдутся и другие семеновские полки, тоже не захотят ждать своего заветного часа, надоест им ждать — ну и пойдут. И попадут все — и солдаты, и офицеры в Петропавловскую крепость... Слушать куранты над Невой! Но всех-то солдат российских в одну крепость не упрячешь... Морем разольются... Солдаты — они мужики! Они все,' наверно, тоже хотят «есть, пить и быть свободными»... Составят заговор господа-дворяне, а мужики себе чего-нибудь другого, своего потребуют... Загорятся! Ну и пойдет полыхать! Тогда как-с?
— Да что вы тут все говорите? — воскликнул Александр Львович, поднимая высоко оба пухлых кулака. — Слушать, страшно... Освободить, что ли, мужика? Пугачевщины хотите? Всех на виселицу? Нам погибать?. Да ведь поймите — от чего же надо освободить их. От земли? От работы? Перестал мужик пахать да сеять — всем карачун! И нам и ему! Голод! Смерть! Мужик всю землю кормит, его освободить — значит, всю землю загубить...
А Василий Львович поднял снова палец:
— Слушайте, слушайте дальше! «Все конституции — это крупный шаг вперед в развитии человеческой мысли, и этот шаг не будет единственным, — читал он. — Они все необходимо стремятся к сокращению численности войск, ибо принцип вооруженной силы прямо противоположен всякой конституционной идее... Возможно, что менее чем через сто лет не будет постоянных армий...»
— Да кто это писал? Когда? ' ■
Василий Львович открыл титульную страницу, глянул:
— Это писал аббат Сен-Пьер, — прочел он. — Заглавие же — «Проект Вечного Мира», 1716 год.
— Сто лет, значит, уже прошло! — раздумчиво заметил Пушкин. — Сто лет! Но все равно — это очень важно. Представьте себе, что правительства, сговорясь.между собой, водворят на земле всеобщий и вечный мир. Народы соединятся в одну семью... Кровь не будет литься!
— Невозможно! — завопил Александр Львович. Он уже поднялся во весь рост и стоял возле своего дивана. — А что же делать героям? Могучим характерам? Неукротимым личностям? Гениям человечества? В чем же им проявить себя? Есть, пить, быть свободными? Все, значит, одч- . наковы?
151
Пушкин прошелся перед камином, отблески огня вспыхивали и гасли на выпуклом ,лбу его. ,
— Интересный спор! — сказал он, остановившись. — Ей-богу, споры полезны. Способствуют пищеварению. Выдающиеся гении!
— Ага! -:- воскликнул Василий Львович. — Верно! Вот что говорится здесь: «что касается великих страстей и высоких воинских талантов; то для этого остается топор, исю общество вовсе не склонно любоваться великими замыслами любого победоносного генерала...» У людей доволь-‘ но других забот!
— Правильно! — подхватил Пушкин. — Больно мы любим смотреть в Наполеоны. Он — единица, прочие ну-_ ли! В конце-то концов ясно, что народ освободится... -
— Невозможно! — возопил Александр Львович. Oii заколыхался, опять вскочил с дивана, топтался на месте, как слон. — Народ не освободится! Он просто сбросит нас, и тогда не мир, а пугачевщина! Емельян! Да что там — нет третьего: либо войны, либо Пугачев! Выбирайте — вот вам.
— Любезный братец, — волновался Василий Львович. — Как ты не понимаешь, что именно нам, дворянству, и необходимо освободить народ? Народ поймет наше благодеяние... Оценит с благодарностью.
Пушкин, засунув руки глубоко в карманы шаровар, пригнулся вперед. '
— А позвольте спросить вас, любезный- Василий Львович, как же это так вы думаете освобождать народ? — заговорил он. — Заговорами? Убийством царя?
— Не так! Не так! — застонал Александр Львович. — Нет, это недопустимо! Каждое сословие должно делать свое! Пахарь — пахать. Рыцарь, дворянин — гроза грабителей, начальник войска. Монах — молись! Князь — правь, суди. Как в Европе. Мы же идем за Европой! Лучше Европы не выдумать! Наш Сперанский у Наполеона законы списывал! Нельзя освобождать народ от благородного дворянства! Освободите- — с кем будете жить? С Федьками-казачками? С Пантелеем-кучером? Их дело- служить! Наше дело — управлять. Народ? Зверь народ! Как же зверя освобождать? Против одного благородного встанет тысяча черни! Темных! Озлобленных. Благородный дворянин Сид не устоит, погибнет в борьбе- против тысяч. Скотница Агашка заменит Химену!* Дворянство погибнет! Облетит
* Герои пьесы Корнеля «Сид».
152
весь благородный цвет нации! Кто уцелеет? Ничтожества! Пу-га-чев придет снова! Пугачев! Что' вы смотрите на меня, Пушкин? Вы смеетесь? Это же ужас, Пушкин! Вы кружите головы молодым людям. Вы, вы! Вы вкладываете им в уста слова, которых они не нашли бы без вас. Поэты все мечтатели, но вы, Пушкин, вы честный человек... Вы отважны! Вы — старый дворянин, Пушкин, или вы забыли то, что делали ваши отцы и деды?
Толстый барин, задыхаясь, держась за сердце, метался по кабинету. .
, Пушкин скрестил руки на груди и, высоко подняв голову, смотрел на своих собеседников. Бедняги! Как они боялись мужиков! Они, Давыдовы, полсотни лет сидят в своей Каменке и все время . как в роскошной осаде! Они ведь благородные дворяне. Чужие этим хаткам, огонькам, что краснеют в окоцшах. Чужие этим простым людям, которые так свято верят им! Почему баре Давыдовы стали чужими' Пахомычеву? Почему баре Давыдовы думают, что они благороднее Пугачева? Почему их староста Пахомычев не образован так же, как они сами?
Стуча каблучками, в кабинет впорхнула Аглая Антоновна, неся сама на серебряном подносе свежую клубнику с сахарной пудрой, со сливками. В кружевном фартучке на темном платье она была вызывающе элегантна.
— Прошу, месье! — щебетала она, опуская поднос на круглый столик с эмалевым портретом «короля-солнца» Людовика XIV, в центре окруженного медальонами его четырнадцати любовниц. — Это полезно перед ужином. Но что такое?
- И вдруг сменила французский щебет на боярский окрик:
— Камин гас! Свечка тух! Фетюшка, свещ<а! Кто ра.з- горит камин?
И яростно ухватила каминные щипцы, чтобы поправили огонь.
Оба брата молча уселись в кресла и с успокоенным вздохом потянулись к клубнике — волнующая беседа, слава богу, кончилась. Можно и отдохнуть...
— Мадам! Позвольте сделать это мне! — сказал с поклоном Пушкин, приходя в себя после бури раздумья и отбирая у дамы щипцы. Аглая Антоновна подсела к камину на бархатную скамеечку; он наклонился, их головы почти столкнулись. В красном свете камина поэт видел лапки в уголках глаз этой женщины, морщинки на лбу, 153
белом от пудры, подкрашенный сохнущий рот. Н-да!
Пушкин ударил по углям, взлетели искры, синее пламя спустилось сверху на, обугленное полено, заплясало, заиграло.
Аглая Антоновна смотрела Пушкину в лицо, улыбаясь нежно и печально. Как тогда... В тот единственный сумасшедший вечер...
«Нет, она не камин, она уже не вспыхнет снова!» — думал Пушкин, и Аглая, должно быть, уловила его мысль, уголки ее губ дрогнули...
В бильярдном своем домике, уже после ужина, поэт с грустной улыбкой дописывал свои стихи «Кокетке»:
Когда мы клонимся к закату, Оставим юный пыл страстей — Вы старшей дочери своей, .) Я своему меньшому брату: Им можно с жизнию шалить И слезы впредь себе готовить; Еще пристало им любить, А нам уже пора злословить.
За его спиной Никита возился. с чемоданами — барин приказал собираться ехать. Выходили уже все сроки возвращения" в Кишинев.
В марте на тройке в забрызганной сплошь черноземной грязью давыдовской коляске Пушкин подъехал к дому наместника в Кишиневе. Два окна за решетками слепо глядели на него — его квартира! Инвалидный солдат отдал честь и долго возился в гулком коридоре, отмыкая большим ключом заскрипевшую дверь.
Дверь распахнулась, было холодно...
— Сейчас затоплю, батюшка Александр Сергеевич, — бормотал Никита. — Егорыч, тащи дрова!
■ Пушкин сбросил шубу, подошел к пропыленному немытому окну, еще по осени засиженному мухами. Холостяцкое окно! Под горой бежала речка Бык, дымились плоскими своими кровлями турецкие хаты.
— А, ты все еще здесь! Перезимовал! — крикнул Пушкин, постучав в окно.
На цепи все тот же орел, инзовский любимец. По-прежнему нахохленный. Унылый... Пожалуй, стеснительный. Каменка с ее домом, с ее изразцовыми печками того гляди покажется здесь потерянным раем. .
— Ах, Кишинев! Степа!
В коридоре шаги — одни мерные, другие бегущие. 154
Дверь угодливо распахнулась, весь проем занял старик Инзов с распростертыми для объятия руками, в одной из них длинный чубук.
— Господин Пушкин! Как я рад!.. В добром здоровье? А я уж и не чаял... Я уже- сомневался! Боялся...
' Добряк сиял простодушно, обнимал Пушкина.
— Ох, господин Пушкин, — продолжал он, — боялся, не случилось бы с вами чего. Человек вы молодой, горячий...
— Ну чтр со мной может случиться, Иван Никитич?
— Бог весть... А я отвечай за вас. Кругом разбоя сколько угодно! Чего стоишь? Ступай! — крикнул генерал на усатого инвалида с углами шевронов на левом рукаве, торчавшего в двери.
Тот ушел,- генерал долго смотрел ему вслед.
— Только бы им уцш развешивать, — проворчал он и стал сердито сосать трубку.
— Никита, огня! — крикнул Пушкин.
Никита подал из печки огня на бересте, потянуло дымком... . -
. Генерал сел, упер руки в колени и заговорил доверительно: •
— Слух тут пустили, знаете, будто вы, господин Пушкин, убежать хотите... К грекам, воевать! Там народ, знаете, мое почтенье. А у Давыдова, говорят, будто восстание готовят. Ну думаю, пррпала моя голова! Подведут старика под монастырь. ■
— За что, Иван Никитич?
— Да за вас всех! Эх, Александр Сергеич, понимаете-с, вы коллежский секретарь, человек образованный. Граф Каподистрия .часто меня запрашивает о вашем поведении. И. вот теперь приказывает наблюдать за вами, какой вы есть христианин православный.
Пушкин отскочил на шаг: .
— А как же иначе?
— А значит, бываете ли вы у исповеди и святого причастия? Предписано наблюсти! Вот она и бумажка!
Из бездонного красного обшлага своего рукава генерал вытащил предписание из Петербурга — донести о бытии у исповеди и святого причастия господина Пушкина.
«Удар за ударом! Укол за уколом! Укус за укусом! — досадливо думал Пушкин. — А тут еще говенье, исповедь. Кому исповедоваться? Милорадовичу не стал лгать! А как лгать богу? На это и берут».
155
— Митрополит, — говорил Инзов, — Гавриил-то наш Молдавский, уже справлялся: как вы изволите говеть — со всем нашим штатом или же отдельно? Я и приказал писать вас, господин Пушкин, в составе моей канцелярии...
Не комната — каземат. Крепость, своды, решетки. Дым ест глаза. Трубка Инзова хрипит. Митрополит Гавриил — тучный грозный старик. Инвалидные солдаты с шевронами — словно медведи. «В составе канцелярии?» Чиновники, сослуживцы — вот он, «состав»... Вечные карты, по маленькой. Беготня по торговым рядам в поисках дешевых безделок. Подьячие! Сплетники! Держат сторону тех, кто в фаворе у начальства. На посылках... Винососы...
Как зверь на облаве, обложен плотно кругом Пушкин., За что? За то, что говорит правду! '
И Орлова теперь -нет — он Катин жених. О, если бы хоть одно женское теплое сердце, около которого можно было бы. -погреться, как у огня... ,
— Никита! — крикнул Пушкин. — Да открой ты хоть форточку, что ли? Дым! .. Сил нет!
Инзов смотрел участливо.
— А теперь, как положено, прошу ко мне... — сказал он. — К столу... Не чинясь, господин Пушкин. У меня' просто. -
, — Что вы, Иван Никитич? Я все ем,- все.
— Не в том дело... Не про то! Извините меня, старика, — масленицу мы без вас отгуляли, ныне идет пост великий... Да и к исповеди, к святому причастию без поста нельзя! Вы постное-то кушаете? — добавил он состр :t- дательно. 1 •
— Благодарствую, Иван Никитич, — рассеянно ответил Пушкин. —.Постное? Ну, конечно! Ем все.
Подполковник Липранди заехал к Пушкину в синие сумерки...- Печка уже отгорела, малиновая полоса стлалась по полу. У Благовещенья звонили к вечерне уныло, по-великопостному. Пушкин сидел за столом и набрасывал деловое письмо Дельвигу: закончил-де «Кавказского пленника», просил помочь — надо было издаваться.
Гостя Пушкин встретил с неожиданным для себя удовольствием. Липранди, широкоплечий, немного сутулый, опять -стал у двери по-военному, с опущенной почтительно головой, фуражка и перчатки в левой руке.
Огня еще не зажигали, отчего- гость казался еще смуглее, глаза, как черные пятна. Разговор, как обычно, отчетлив и ясен. -
156
— Последние новости?.— переспросил Иван Петрович. — Все те же. Царь и Меттерних- душат революцию. Уже не стесняясь... Что же! Священный Союз есть Священный Союз. Конгресс в Лайбахе постановил — принять решительные меры.
Липрапди помотал головой, ослабил жесткий воротник и продолжал: •
— А меры вот какие-с. Австрийцы шлют войска в Неаполь... Шлют. и в Сардинию..., Там восстанавливается королевская власть. Французские солдаты идут в Испанию добивать герилыо... Партизан! ■
Липранди передавал все это так бесстрастно, словно переставлял шахматы: его-то интересовало лишь одно — правильная оценка положения. ’ '
— С греками что? Хорошо с ними быть и не можег. Священный ’Союз теперь в греках не заинтересован. Гетерии ушли за Прут, за Дунай, воюют по малости в Молдавии и Валахии. Ипсиланти — смелый генерал. Но кто скажет, будет занимать наш царь Валахию и Молдавию или же нет? Кого государь поддержит — греков? А может быть, Турцию? Поддержать греков — это же значит рядом со своей границей поддержать революцию! Вы понимаете, что Меттерних без всякого удовольствия услыхал о делах Семеновского полка — он всюду видит итальянских карбонариев. И главное — Турция. Все-таки Турция — как- никак государство, а греки -- только повстанцы. С турками иметь дело легче. Да что творят сами греки? Ипсиланти казнит турок! К чему? Бессмысленно! В Галацах греки вырезали сотню турок. Понятно, турки теперь будут резать греков в Константинополе! Ужасы, но вполне естественные. Не забудьте при этом, что греки пытаются восстать и на островах, а это еще больше раздражает турецкое правительство!
Черные глаза сливались с мраком, голос звучал по- прежнему холодно и ровно.
Нет ни правых, ни виновных. Как аукнется, так и откликнется. Око за око, зуб за зуб! Так было, так будет.'
Как не похоже на Каменку! У Давыдовых — еда и экзальтация. Страсть. Волнения. Не смешно, 'ли, а? Погорячатся, поспорят, а потом добрый ужин, отменный лафит. И так до конца. До смерти... Но ведь и Липранди борьбы не ведет. Он ее только рассматривает, оценивает, для него нет ни добра, ни зла. Он наблюдает, а' чтобы вести борьбу — нужно другое. Героика. Победитель ли Ипсиланти:,
157
побежденный ли — он все равно история. 0н все равно герой — живой или мертвый. Но как медленно идет она, история! ■
Липранди уходил уже при свечах — как всегда подчеркнуто, но суховато любезен. Выслушал Пушкина о впечатлениях его поездки и не задал ему ни одного вопроса.
Ушел.
Потом пришел звать Пушкина ужинать безрукий инвалид. Пушкин вернулся очень скоро: на ужин были огурцы, редька с конопляным маслом, кислая капуста, грибная похлебка и жареная щука.
— Пост, Никита! — сказал он, смеясь. — Не засидишься.
И сел'за стол писать друзьям — почта оставалась единственным окном в свободу. Одиночество подступало, давило, жало, все чаще в письмах, в посланиях поэт вспоминает об одиночестве Овидия-. .
Судьбы поэтов — римского и русского, изгнанных своими императорами в Бессарабию, оказывались сходными:
...Как ты, враждующей покорствуя судьбе, Не славой, участью я равен был тебе.
Здесь, лирой северной пустыни оглашая, Скитался я в те дни, как на брега Дуная Великодушный грек свободу вызывал. И ни единый друг мне в мире не внимал; Но чуждые холмы, поля, и рощи сонны, И музы мирные мне были благосклонны.
Подошла последняя перед Пасхой неделя великого поста — Страстная.
Вместе со всеми чиновниками управления наместника Пушкин говел в Благовещенской церкви — неподалеку, тут же, в Старом городе. Три первых дня недели Пушкин с другими ходил в церковь, стоял обедню и вечерню, в среду должен был быть у исповеди, а в страстной четверг за обедней — причащаться. ■
Генерал Инзов все службы, как положено старому солдату, выстоял в установленной стойке — прямой, составив каблуки вместе, развернув носки сапог по фронту на ширину ступни: на службе небесному царю он был таким же добросовестным служакой, как и царю земному.
Все его подчиненные, штатские и военные, стояли за спиной своего начальника.
И на эту служивую публику с иконостаса, лицом к лицу, смотрели другие люди — святые.
158
Небесных людей кишиневская публика никогда в Жйа- 111-1 нс видывала, однако встречи с ними побаивалась — у святых людей были горячие глаза, насквозь видевшие души этих чиновников.
Выходил священник в ризе черного бархата с серебряным позументом, падал среди церкви на колени и взывал отчаянно:
— Господи, владыко живота моего!
Вместе с ним падали на- колени, кланялись в землю. вставали сам генерал Инзов и с ним вся чиновничья братия, и все повторяли за священником слова молитвы:
— Избавь меня от духа праздности! От духа уныния! От духа празднословия!
Бормотали все они это очень равнодушно, привычно. Только один Пушкин вслушивался в эти слова и трепетал огненно: ,
«Не дай мне бог сойти с ума! Эти ведь дельцы, стяжатели, спекулянты просили себе «духа целомудрия, смиренномудрия, терпения!» Любви, наконец! О, великое лицемерие! Целомудрия просят! Ха-ха! Любви!»
И ведь он вместе с ними, с людьми, которые его, поэта, обманывают, подстерегают, ловят, как медведя на облаве! Не дают ему говорить правды! Держат на цепи, как орла под окном! И как же после всего этого ему, Пушкину, смотреть в горячие глаза святых, которых столь чтит целое тысячелетие его народ? Где же тогда правда? Где?
После смиренной молитвы Ефрема Сирианина Пушкин подымался с колен, в тихом бешенстве... Куда его загнали? Что они заставляют его делать?
Так вспыхнула, так зародилась в поэте «Гавриилиада».
В этой поэме торжествует плоть, низвергающая плотоядно самые .заветные, нежные, сердечные чаяния человечества... . .
...Ты рождена, о скромная Мария, —
говорит дух-соблазнитель чистой деве, —
Чтоб изумлять адамовых детей, Чтоб властвовать их легкими сердцами, Улыбкою блаженство им дарить, Сводить с ума двумя-тремя словами, По прихоти — любить и не любить... Вот жребий твой...
И искуситель, соблазнитель, разоритель, провокатор, расхититель — дьявол издевается над тем, что бедное наше человеческое косноязычие выдает за блаженство. Из-
159
девается над самым терпеньем, оказывая «печальное влияние на нравственность нашего века»:
Какая честь и что за наслажденье! На небесах как будто в заточенье...
И что ж потом? За скуку, за мученье Награда вся дьячков осиплых пенье, Свечи, старух докучная мольба, - Да чад кадил, да образ под алмазом, Написанный каким-то богомазом... Как весело!. Завидная судьба!
И самое страшное в этих словах то, что они-то пра- ' вильны. Реальны. Как тяжкие жернова, эти несущие сомнение, злые слова размалывают, казалось бы, с непреодолимой силой то неуловимо тончайшее, как розовый отсвет на грозовом черном облаке, что в течение тысячелетий приковывает к себе, постоянно влечет и радует- своей .нестойкостью взгляд человека.
Кружась обреченно в хороводе кишиневских чиновников, среди представителей казенного, орденами увешанного православия и среди нескольких провинциальных вольтерьянцев, поэт не боится — чудовищные эти пошлости, запечатляемые нм в поэме с такой силой, при всем реально злостном правдоподобии своем распадаются в прах просто от самой их дикой тяжести. Гробовые камни всего умиравшего в течение миллионов лет истории человечества не завалили и не завалят духа вечно живой, вечно творящей Земли, подымающей, создающей новые и новые формы, утверждающей вечную жизнь. '
Как восклицает Фауст у Гёте, рвущийся к живой истине: ' ■
Когда от дикого порыва '
Отвлек меня ' знакомый звон И чувства детские так живо Восстали, — был я обольщен.
Всему, что душу обольщает, Я шлю проклятие, — всему, Что наше сердце увлекает, Что льстит несчастному уму! Проклятье — выспреннее мненье О. духе, разуме людском! Проклятье — наше ослепленье Блестящим всяким пустяком! Проклятье грезам лицемерным, Мечтам о славе, — тем мечтам, Что мы считаем счастьем верным, Семейству, власти и трудам! .. Будь проклята, любви отрада!
160
Проклятье соку винограда И искрометному вину, Надежд . н веры всей святыне, — Но больше всех тебя отныне, . Терпенье пошлое, кляну!
Так занеси! руку на содержание тысячелетней веры человечества могли только гиганты творчества и мысли __,_ Гёте и Пушкин. -
Отрицание Пушкина абсолютнее, бесконечно -сильнее, страстнее, честнее отрицания Вольтера, этого кумира русского дворянства, иронически посмеивавшегося по адресу бедных духом попов да хохотавшего над простаками.
Пусть мелочи кишиневской жизни вьются над поэтом досадной мошкарой, но обряды говенья закончены как положено -.,... биографы располагают заверенным списком верующих, бывших у святой исповедй и причастия в такой- то церкви, в нем среди других значится и имя коллежского секретаря Пушкина. Но раздражение, одинокий гнев поэта против пошлости все нарастают... В том же великом посту поэт, хохоча, учит генеральского попугая неприличным. молдаванским ' словам, и тот блещет своим искусством. на пасхальном приеме у наместника в присутствии архиепископа Дмитрия. '
И Пушкин пишет элегическое послание В. Л. Давыдову, пытаясь восстановить ускользающее:
Тебя, Раевских и Орлова, И память Каменки любя, Хочу сказать тебе два слова Про Кишинев и про себя..
Холод и горечь хлещут из каждого слова этих стихов.
Орлова в Кишиневе, конечно, нет! Он в' Киеве. Ведь Орлов — «обритый рекрут Гименея, под. меру подойти готов...». Раевские сидят за бутылками, ночи проводят «в беседе шумной...». Это они, друзья, а может быть —■ и нет.
А что он, поэт? Острая ирония в каждом слове. Одиночество: . ,
51 стал умен, я лицемерю - Пощусь, молюсь и твердо верю, Что бог простит мои г-рехи,
- Как государь мои стихи.
Поэт мечется в Кишиневе, как обложенный зверь...
Говеет Инзов, и намедни Я променял парнасски бредни
11. Вс. Н. Иванов 161
И лиру, грешный дар судьбы, На часослов и _ иа обедни, Да на сушеные грнбы.
Он причастился — и что бесит здесь Пушкина? Жизнь утоптала его в одну массу со всеми... 'Он мирится? Нет! Изнемогает, но не мирится! И снова блестки иронии, а может быть, слез:
Однако ж гордый мой рассудок Мое раскаянье бранит, А мой непабожный желудок «Помилуй, братец, — говорит...
Стихи шутливые, но- автору не до шуток...
...Еще когда бы кровь Христова Была хоть, например, лафит... Иль кло-д-вужо, тогда б' ни слова. А то — подумай, как смешно! — С водой молдавское впно».
Мир Кишинева разбит, нужен новый, свободный мир, о котором пока остается только, пожалуй, мечтать... И поэт мечтает о Каменке, о Давыдовых.
Но я молюсь — и воздыхаю...
Крещусь, не внемлю сатане... А всё невольно вспоминаю, Давыдов, о твоем вине...
Вот эвхаристия другая, Когда и ты, и милый брат, Перед камином надевая Демократический халат, Спасенья чашу наполняли Беспенной, мерзлою . струей И на здоровье тех и той* До дна, до капли выпивали
Об интересе поэта к политике свидетельствует его письмо, отправленное немедленно по возвращении в Кишинев В. Л. Давыдову в Каменку, вероятно после беседы с И. П. Липранди.
Письмо написано в несколько ажитированном тоне. но по-деловому и излагает подробно происшествия, следствия коих будут важны для «всей Европы».
«Греция восстала и провозгласила свою свободу... — пишет Пушкин и очень точно аргументирует это сообще-
* «Те» — итальянские карбонарии, возглавившие революцию 18,20 г. в Неаполе, «та» политическая свобода.
162
ние: — 21 февраля генерал князь Александр Ипсиланти С двумя из своих братьев и с князем Георгием Кантакузс- ном—прибыл в Яссьгиз Кишинева, где оставил он мать, сестер и двух братий. Он был встречен тремястами арнаутов'", князем Суццо и русским консулом и тотчас принял начальство города. Там издал он прокламации, которые быстро разлилися повсюду — в них сказано, что Феникс Греции воскреснет из своего пепла, что час гибели для Турции настал и проч., и что Великая держава одобряет подвиг великодушный! Греки стали стекаться толпами под его трое знамен, из которых одно трехцветно, на другом' развевается крест, обвитый лаврами, с текстом сим знаменем победи- ши, на третьем изображен возрождающийся Феникс. — Я видел письмо одного инсургента; с жаром описывает он обряд освящения знамен и меча князя Ипсиланти, восторг духовенства и народа и прекрасные минуты Надежды и Свободы... . •
Восторг умов дошел до высочайшей степени, все мысли устремлены к одному' предмету — к независимости древнего отечества. В Одессах я уже не застал любопытного зрелища: в лавках, на улицах, в трактирах—везде собирались толпы греков, все продавали за ничто свое имущество, покупали сабли, ружья, пистолеты, все говорили об Леониде, об Фемистокле, все шли в войско счастливца Ипсиланти... Сначала имел он два миллиона. Один Паули дал 600 тысяч пиастров с тем, чтоб ему их возвратить по восстановлении Греции. 10 000 греков записались в войско. ,
Ипсиланти идет на соединение с Владимиреско**. Он называется Главнокомандующим северных греческих войск и уполномоченным Тайного Правительства. Должно знать, что уже тридцать лет, составилось .и распространилось тайное общество, коего целию было освобождение Греции», — сообщает Пушкин и заканчивает письмо так:
«Важный вопрос: что станет делать Россия; займем ли мы Молдавию и Валахию под видом миролюбивых посредников; перейдем ли мы за Дунай союзниками греков и врагами их врагов? Во всяком случае буду уведомлять—».
Пушкин обещает и впредь «уведомлять» своих друзей о политической обстановке, но в то же время внутреннее историческое чутье его не оставляет. Оно тонко звучит не в этом «уведомлении», а именно в последней строфе посл 1- Албанцев — Ред.
" * Вождь молдавского восстания — Ред.
Н*
163
ния В. Л. Давыдову, где звенит минорная нота: да, мы выпивали и за «тех», и за «ту», 110 положение меняется:
Но те в Неаполе шалят, А та едва ли там воскреснет...
Народы тишины хотят, И долго их ярем пе треснет. Ужель надежды луч исчез?
Пора волнений в крови, пора впечатлений миновали, подходила пора оценок, решений и' дел.-
Гл а в а 1 О
КИШИНЕВСКИЙ ЛИТЕРАТОР
В это же-время по возвращении из Каменки изменяется служебное положение самого Пушкина в кишиневском обществе и в канцелярии наместничества: по представлению генерала Инзова граф Нессельроде «наложил резолюцию», и Пушкин, чиновник Коллегии иностранных дел, числящийся в командировке в Кишиневе, стал теперь по «третям» получать положенное ему «жалованье» в 700 руо- лей в год.
Таким образом, Пушкин оказался для остальной канцелярии Инзова своим братом, .человеком тоже .«Двадцатого числа»*. Однако это же и прикрепило его к канцелярии. , , „ . -
Как чиновнику на окладе, Инзов дает ему и постоянную работу — командировки — отъезды из Кишинева, поручения, Пушкин переводит с французского молдавские законы. .
Пушкин заводит знакомства, входит в кишиневское оо * В царской России жалованье служащим выплачивали раз в месяц, 20-ro числа.
165
щество. Он сошелся с чиновником наместничества H. С. Алексеевым, обязательным, умным и добрым человеком,— познакомил их еще генерал Орлов. У Пушкина и у Алексеева по Петербургу и Москве нашлись и другие общие знакомые.
Алексеев ввел Пушкина в дом одного из местных воротил, коренных магнатов — Егора Кирилловича Варфоломея, богатого молдаванина, генерального откупщика всего края, члена Верховного гражданского суда Бессарабии. Дом у Варфоломея был прекрасный, но небольшой, и по случаю посещения Кишинева Александром Первым этот богач пристроил огромное помещение - род залы, тде и принимал царя. ‘B этой залё на вечеринках Варфоломея плясал весь международный Кишинев, гремела музыка — играл оркестр Варфоломея из крепостных цыган, передняя была полна вооруженных до зубов арнаутов. Такой арнаут подымал ковровый занавес, закрывавший вход, ,1 гостю открывалась большая зала с патриотической росписью на стенах. Вправо, влево тоже занавесы, зеленый и красный, отделяли часть залы, за занавесами стояли диваны. Здесь гостей встречала хозяйка в модном европейском платье, поверх которого неизбежное «фармеле» — шитая золотом яркая безрукавка.
Гостя усаживали на диван, и арнаут в лиловом бархате. в кованой серебряной или золоченой броне, в чалме нз турецкой шали, с ятаганом за шелковым поясом, держа' наготове в левой руке кисейный, тканный золотом платок, чтобы обтереть янтарь мундштука, подавал гостю раскуренную трубку, такую длинную, что она упиралась в пол, и под пяту чубука на пол ставил блюдечко. Гость сидел, курил, беседовал с хозяйкой. '
Перед гостем неслышно возникала цыганка — яркая шаль перетянута через левое плечо, обвита вокруг стана. Цыганка подносила «дульчецы» — восточные сласти и холодную воду в стакане. После сластей декоративный арнаут предлагал обязательный кофе в крошечной фарфоровой чашечке, вставленной в другую — в серебряную. Горячий кофе смолот в пыль, без гущи, сварен крепчайше... Гости и хозяйка, сидя па диване, потягивают кофе, курят, обмениваются любезностями. '
А в дальнем конце залы у всех на виду на широком диване, на турецком ковре восседает седобородый хозяин на манер турецкого паши: ноги под себя, огромный чубук в руках. Каждого приветствует он поклоном, выговарива -1 бб
только единое слово: «Пофтим!» — «Пожалуйте!»
Один из русских кишиневцев того времени про него писал:
Он важен, важен, очень важен — Усы в три дюйма, и седа Его в два локтя борода.
Янтарь в аршин, чубук в пять сажен, Он важен, важен, очень важен...
Хозяин пока важен, пусть у него особых оснований для важности и нет: в кишиневском суде против него, Егора Варфоломея, уже возбуждено дело по избиению им русского чиновника: хозяин — человек с характером. Кроме того, о нем ведется следствие по поводу его' неправильных расчетов с казной.
А пока у Варфоломея дочка-красавица Пульхерица — свежая, спокойная, очень красивая. Столь же немногословна, как и отец, мило улыбалась всем кавалерам, и па все их ухаживания говорила по-французски и всегда одно и то же: ■
— Ах, это вы все шутите! Ах, какой вы. право!
Пушкин охотно танцевал на этих балах и увлекался Пульхерицей.
Варфоломеевские балы вскоре же прекратились: следствие было закончено, назначены были публичные торги на продажу четырех земельных поместий Варфоломея — «на предмет частичного погашения казенной недоимки», исчисленной в очень крупную общую сумму — в 797 тысяч левов. Варфоломей был также уволен от должности в бессарабском областном гражданском суде, и дом его и танцевальный зал в конце концов пошли с молотка.
Вечера бывали часто и у Т. Балша — другой красочно?! фигуры Кишинева.
Тодораки Балш жил и работал раньше под турецкой властью в Яссах, столице Молдавии, и во время гетерий перебежал в Кишинев — под защиту русского правительства.
Турецкое правительство поручило управление Молдавией ii Валахией грекам-фанариотам, то есть жителям квартала Фанари в Константинополе. Так именовались православные греки, оставшиеся жить в Константинополе после взятия его турками в 1453 году. Ловкие, образованные, эти старые греки-византийцы верой и правдой служили хозяевам-туркам и жестоко жали на одноверных им молдаван, ио11ему в Кишиневе возник тогда проект — Послать депу167
тацию к султану, просить снять фанариотов в Молдавии и Валахии с их постов, замелить ах молдаванами. Турцпя выразила согласие начать по этому поводу переговоры, и Балш должен был скоро ехать в Константинополь как глава делегации.
Бывая в доме'Бадша, Пушкин очень любил весело болтать по-французски с его женой.
Открыто жили в Кишиневе и, принимали другие знатные молдаванские бояре: Георгий Рознован, Земфираки, Ралли, Маврогений, вице-губернатор М. Е. Крупенский, его брат Тодор Крупенский, гражданский губернатор К. Л. Катакази. '
У Пушкина есть картина Кишинева того времени: Раззевавшись от обедни, К Катакази еду в дом.
Что за греческие бредни, Что за греческий содом! Подогнув под .... ноги, За вареньем, средь прохлад, Как египетские боги, Дамы преют и молчат.
В своеобразном этом русско-молдавано-турецком обществе вокруг Пушкина нужно отметить еще одну любопытную пару — мать и дочь Полихрони. Эти две гречанки бе-' жали из Константинополя после того, как турки в ответ на восстание и эксцессы гетерий устроили там резню греческого населения на самую Пасху 1821 года. Мать Полихрони была гадалка, привораживавшая сердца гордых девушек, отказывавших ее клиентам в любви, дочь же, носившая гомеровское имя Калипсо, была красива, с классически правильными чертами лица. Чудесны были ее косы, длинные, густые, волнистые, и особенно прекрасны глаза — огромные, подведенные сурьмой, с длинными ресницами, миндалевидные, черные, огневые. .
Калипсо очень хорошо пела под гитару страстные турецкие песни, с чувством, с выразительными жестами, с игрой лица. Особенно всех интриговало то, что, по слухам, Калипсо когда-то была любовницей «самого Байрона».
В стихах к «Гречанке» Пушкин писал Калипсо:
Ты рождена воспламенять Воображение поэтов, ' Его тревожить и пленять Любезной живостью приветов, Восточной странностью речей, Блистаньем зеркальных очей И этой ножкою нескромной;
168
Ты рождена для неги томной, Для упоения страстей.
Скажи: когда певец Леилы В мечтах небесных рисовал Свой неизменный идеал, Уж не тебя ль изображал Поэт мучительный и милый?
Молодой Пушкин не тяготился провинциальной жизнью — принимал он ее такой, как она была.
С течением времени, как и всюду, политическое положение в Кишиневе меняется, и вышеприведенное радужное письмо-отчет Пушкина В. JI. Давыдову оказывается «не соответствующим действительности...» -
На слухи о войне за освобождение Греции поэт отозвался стихотворением «Война».
Всё ново будет мис: простая сень шатра, Огни врагов, их чуждое взыванье,
Вечерний барабан, гром пушки, визг ядра И смерти грозной ожиданье.
В Кишинев приезжает .подполковник Пестель — глава Южного тайного общества. Приезд его в Кишинев имел, кроме официальных, несомненно, и тайные цели — в Кишиневе по местным связям отлично было известно, что делается за Дунаем.
«Утро провел с Пестелем, — записывает Пушкин в своем дневнике 9 апреля 1821 года, — умный человек во всем смысле этого слова... Мы с ним имели разговор метафизический, политический, нравственный и проч. Он один из самых оригинальных умов, которых я знаю...»
Встреча и беседа эти, наверное, были отменно значительны.
Пушкин виделся с Пестелем еще и 26 мая — тот заходил к нему в сопровождении Пущина и Алексеева. Очевидно, политическая обстановка потребовала второго -визита Пестеля в Кишинев... -
В эти затерянные в глуши, сложные по обстановке кишиневские годы Пушкин упорно работает как литератор. Его- имя в столичной и провинциальной печати, он отзывается «нд злобу дня», на события современности.
Он пробивает порой кишиневские стены.
Пушкин поддерживает деловую переписку с издателями. 4 декабря 1820 года еще из Каменки Пушкин в Петербург пишет Н. И. Гнедичу, издателю, выпустившему в свет «Руслана»: «В газетах читал я, что «Руслан»... продается 169
с превосходною картинкою — кого мне за нее благодарить? .. Покамест у меня еще поэма готова или почти готова».
Поэма «Руслан и Людмила» вышла в свет в начале августа 1820 года, и лишь спустя полгода Пушкин наконец получает в свои руки в Кишиневе первый авторский экземпляр, за что и благодарит Гнедича, явно любуясь книгою: «Платье, сшитое, по заказу вашему, на «Руслана и Людмилу», прекрасно; и вот уже четыре дни, как печатные стихи, виньета и переплет детски утешают меня».
И тут же довольный автор по-деловому извещает издателя, что он кончил новую поэму — «окрещена Кавказским пленником... во всей поэме не более 70о стихов — в сюром времени пришлю вам ее — дабы сотворили вы с нею, что только будет угодно». ,
Впрочем, скоро Пушкину приходится пересмотреть свое отношение к Гнедичу как издателю: за «Руслана» Гнедич выплатил Пушкину что-то очень мало, а выпустив «Кавказского пленника», Гнедич заплатил Пушкину за него всего-навсего 500 рублей и дал только один-единственный бесплатный авторский экземпляр. Гнедич предлагает немедленно же выпустить вторые издания и «Руслана», и «Пленника», но автор воздерживается: он чувствует уже деловую почву под ногами.
Вместо Гнедича за издание пушкинских произведений: берется добрый друг князь П. А. Вяземский, в издании которого вышел «Бахчисарайский фонтан». Издатель на этот раз выплатил Пушкину высокий гонорар в три тысячи рублей. ,
Все больше законченных стихов выходит из-под пера поэта, все больше под звон почтовых колокольцев отсылается в Петербург, в Москву. Его «ссылошная» литературная работа идет неплохо. ч
. В 1820 году вышла поэма «Руслан и Людмила», в 1822-м — «Кавказский пленник»; в 1824-м — «Бахчисарайский фонтан». В мае 1823 года начата первая глава «Евгения Онегина», это прощание поэта с Петербургом и собственной юностью.
Победоносно входя в литературу, танцуя на кишиневских балах, крупно играя в карты, ухаживая за дамами, дерясь с дерзецами на дуэлях, Пушкин теперь подчеркнуто, экстравагантно подчас выявляет свое право па оригинальность, на независимость, на своеобразие, ira личность, на свой труд. Он, по рассказам кишиневских старожилов, 170
появлялся иногда на публике то в костюме турка, в широчайших шароварах, в красной феске с кистью, в туфлях, покуривая трубку, а то являлся греком или цыганом, или евреем... Как-то на празднике Пасхи, когда всюду трезвонили колокола и веселые, нарядные толпы людей затевали танцы и игры на улице, Пушкин вместе с толпой пляшет молдавский народный танец «джок»... Из толпы поэт переходит к смотревшим на него знакомым и с восторгом рассказывает, как приятно отплясывать «джок» под гулкие звуки кобзы.
Поэт вообще не стеснялся в выражении своих восторгов, своих чувств, как' и своего гнева. Едучи однажды верхом по праздничной' улице, Пушкин в окне увидел хорошенькое девичье личико, дал коню шпоры и въехал на крыльцо.
Девушка перепугалась. И весь Кишинев после этого услышал, что генерал Инзов на два дня отечески лишил Пушкина обуви. Поэт просидел это время у себя в комнате за письменным столом, писал, читал и развлекался стрельбой из пистолета пулями восковыми и из хлебного мякиша. ‘
'Восковыми пулями дело не ограничивалось. Играя как- то ва-банк, Пушкин проигрывал некоему офицеру Зубову... Встав из-за стола, он со смехом заметил, что, в сущности, ему не следовало бы платить проигрыша, так как Зубов играл наверняка... _
Произошло объяснение, последовал вызов. Поехали «в Малину» — виноградник за Кишиневом, где по традиции происходили дуэли. Пушкин «стоял под пистолетом, выбирая из фуражки спелые черешни и выплевывая косточки»*. Зубов стрелял, дал промах. Пушкин, имея за собой право выстрела, спросил: .
— Вы удовлетворены?
Зубов требовать его выстрела не стал, а бросился обнимать противника.
— Это уже лишнее! — заметил холодно Пушкин и ушел. •
-Был и другой случай. Пушкина вызвал к барьеру из-за пустячного недоразумения 'на танцах старый командир Егерского полка, герой Бородина, полковник Старов. Стреляться съехались на рассвете зимой, в метель, в сильный ветер. Стреляли каждый по два раза, но давали промах. * Ср. «Повести Белки па» («Выстрел»).
171
Решили отложить до хорошей погоды, но друг Пушкина Н. С. Алексеев увел противников в ресторан Николетти 11 помирил их.
— Полковник, — сказал Пушкин, — я всегда уважал вас и потому принял ваш вызов!
> — И хорошо, Александр Сергеевич, сделали! — отвечал тот. — По правде и я скажу, что вы так же хорошо стоите под пулями, как и пишете!
Оба противника обнялись...
Свободный, смелый, независимый Пушкин не стеснял себя и в сердечных увлечениях... Один из молдавских друзей поэта, Константин Захарович Ралли, поехал раз с Пушкиным в свое поместье Долну (ныне город Пушкин). Неподалеку в лесу стояла табором цыганская деревня, заселенная крепостными Ралли. Возвращаясь из Долны, Ралли с Пушкиным заехали к лесным этим цыганам, где в шатре у були-баши, то есть у старшины табора, Пушкин увидел его дочь. Высокая, черноокая красавица с длинными косами, Земфира одевалась по;мужски — носила шапку баранью, белую' шитую молдаванскую рубаху, цветные шальвары, курила трубку... Женского на ней' были только мониста из золотых и серебряных монет, дары ее поклонников.
Пушкин был в' восхищении, он стал уговаривать своего спутника погостить в этом лесу —'среди цыган, певших под гитару, плясавших с медведями, звонко ковавших чудесные поделки, хоть немного пожить такой простой, привольной жизнью. •
И жил Пушкин в шатре седого були-баши целых две недели, ел у костра простую пищу, две недели бродил с красавицей по степи, по лесу. И люди видели, как юноша и девушка, взявшись за руки, стояли в поле и восхищенно смог-- рели друг на друга — простая цыганка и великий поэт. К . тому же красавица говорила только по-цыгански, а Пушкин по-цыгански не понимал... И говорили еще люди, будто Пушкин сильно ревновал эту свою немую любовь...
И вот, как-то вернувшись из поместья Ралли в знакомый шатер, Пушкин своей красавицы там не нашел. Она бежала с другим — цыганом, препочтя его любовь любви Пушкина, бежала в село Варзарешты. Пушкин хватает коня, скачет за изменницей, ищет ее — и не находит.
И' Пушкин снова в Кишиневе, в доме Инзова, — степная и лесная любовь пронеслась над ним ливнем — с Прозой, буреломом, освежила душу, развернула новые горизонты.
172
Пушкин, пережив любовь Земфиры, «не умер, не сошел с ума». И чудится автору, пишущему эти строки, что та неведомая строчка, вспыхнувшая в поэте на именинном пиру у Орлова, все время мучит его сознание, грызется, как мышь под полом.
Бойцы поминают минувшие дни...
Строчка эта живет где-то в мозгу, шевелится там, ищет себе некоего единственно возможного расширения, витая не то в музыке, не то в цветных, переливных образах. Что могло окружать эту строчку в этих смутных переживаниях Пушкина? Шум именин Орлова, басистые, победные, уверенные, упоенные, грозные голоса. Карамзин подсказывает, что эти голоса должны быть древними, 'чтоб устоять, не быть снесенными бегом времени. Пушкин после обоих именинных пирогов Кишинева и Каменки побывал в Киеве, на его романтических надднепровских высотах'. Возможно, что это в древнем Киеве происходит этот пир? Пир этот — тризна, тризна по великому мужу, мужу уходящему, но не_в могилу, а в бессмертие; и вот тут, как-то сразу возникнув и закачавшись в видении, карамзинская легенда о кончине вещего Олега, первого древнейшего носителя русской славы, .сразу опускается на твердую почву правды, чтобы в творчестве поэта быть перелитой в вечное произведение искусства — и стать в вечности как баллада о вещем Олеге.
И велика заслуга Пушкина в том, что именно этот исторический эпизод он влил через такую великолепную' форму в сознание нашего народа. Как обретенный при раскопке степной древней могилы золотой убор, поэма эта будет сиять в сокровищнице русской культуры не похорон- но, не музейно, а вдохновляюще, в качестве призыва к еще большим деяниям. И с той кишиневской поры творчества лоэта — весны 1822 года — «Песнь о вещем Олеге» своей трагической, мажорной мощью победы как бы перекликается со «Словом о полку Игореве», где Ярославна оплакивает печальный исход похода на кочевников Дикого поля.
Бронзой и серебром звенит первая строфа:
Как ныне сбирается вещий Олег Отмстить .неразумным хозарам:
Их селы и нивы за буйный набег .<
Обрек он мечам и пожарам;
С. дружиной своей, в цареградской броне, Князь по полю едет на верном коне.
Великолепная запевка! Мажорно, по-пушкински, появляется в русской победоносной истории киевский князь- 173
Олег на фоне молодого Киева — «Матери городов русских». Это раннее утро русский истории, могуче-свежее, зыбкое, полное далеких степных, морских, хазарских, греческих туманов, однако сулящее бесконечный, жаркий, плодоносный русский день... Как разнообразно многое дано здесь! И столь малыми средствами хотя бы одним словом «дружина», которым выразительно определен внутренний склад княжеской власти... — «отроки-други», — обращается к дружине Олег, а не «солдаты», не «воины». Мы «научно» учим, мы скучно знаем о наших связях с Византией, с Царьградом над синим морским простором, но, кроме .единственно Пушкина, кто же облек эти факты во впечатляющий, монументально литературный образ? Вместо жалкого «норманнского» эпигонства, вместо унылого «славянофильства» тех медлительных времен Пушкин подносит нам мажорно и утвердительно:
...Победой прославлено имя твое;
Твой щит на вратах Цареграда...
Гениально сделанная «Песнь о вещем'Олеге» появилась впервые в «Северных цветах» и затем бесконечно выходила отдельными изданиями с замечательными иллюстрациями, печаталась и печатается во всех школьных хрестоматиях, Она увенчана высшей наградой поэту — ее помниг, до сих пор знает, поет, ею вдохновляется весь наш народ.
Среди бесконечных волн Атлантического океана на малом островке Св. Елены, оторванный от человечества, заточенный под наблюдение британского флота, умирает Наполеон. В далеком' Кишиневе среди чиновников, офицеров, среди танцев и вечеров молдавских бояр отзывается могучим голосом юноша Пушкин:
— Слышу!
Стихотворение «Наполеон» пишется поэтом в день получения известия о кончине его. .
В этом стихотворении сто двадцать строк, однако Пушкин дает в них не только сжатую историю невероятной карьеры Наполеона, но и высокую культурно-историческую характеристику его как человека — героя истории. Наполеон был нашим врагом, но мертвый уже не враг.:
Чудесный жребий совершился: Угас великий человек.
Так начинает Пушкин свои стихи, подытоживая грозный век Наполеона — «баловня побед», «осужденного
174
властителя». Его могила — «великолепна»... Над ней горит «луч бессмертия», пусть на ней и «народов ненависть почила»... ..
Была и прошла Великая французская’ революция, когда «надеждой озаренный, от рабства пробудился мир»... Народ «десницей разъяренной низвергнул ветхий свой кумир» — и на Гревской площади скатилась в корзину ' с опилками голова осужденного и казненного короля. Но Наполеон презрел человечество в его благородных надеждах, Наполеон смирил юную буйность обновленного народа... Вместо свободных людей явились наполеоновские «рабы». И эти скованные ополчения рабов Наполеон смог все же повести к боям, ведь он
... Их цепи лаврами обвил. ’
Франция оказалась обуянной, ослепленной восторгом личной военной Славы вождя, забыла все свои народные надежды, Франция любуется своим «блистательным позором». «Все пало с шумом» пред Наполеоном, Европа гибла, порабощенн-ая единым своевольным владыкой. Европе неоткуда было ждать спасения. Наполеоновские орлы блистают над Тильзитом, Тильзит — вершина славы Наполеона. В Тильзитском мирном договоре Наполеон секретным пунктом подчинил себе Россию, обязав ее к военному с ним союзу против Англии. Но только один Пушкин видит именно здесь ошибку Наполеона. Минуло полтораста лет, о Наполеоне написаны тысячи томов, но мы, соотечественники Пушкина, знаем, как безусловно прав был наш поэт:
Надменный! кто тебя подвигнул? Кто обуял твой дивный ум? Как сердца русских не постигнул Ты с высоты отважных дум?
Человечеству в те дни казалось, что над миром высится уже фигура великого завоевателя — самодержца от революции, увенчанного короной Карла Великого, в пурпурной, вышитой золотыми пчелами мантии на горностаях. Мировой тиран небывалого масштаба! Или мировой герой? ■
И в этом столкновении великих сил истории победителем оказывается не Европа, а Россия. Русский народ...
26 августа 1812 года Наполеон гордо воскликнул, наблюдая восход солнца над Бородином:
— Вот оно, солнце Аустерлица!
175
А Пушкин переворачивает, взрывает эти слова: Померкни, солнце Австерлица1 Пылай, ' великая Москва!
«Великодушный пожар» Москвы погасил «Австерлиц- кое_ солнце».
И всё, как буря, закипело;
Европа свой расторгла плен;
Во след • тирану полетело, Как гром, проклятие племен... И до последней все обиды Отплачены тебе, тиран!
Чем же отплачены?
Искуплены его стяжанья И зло воинственных чудес Тоскою душного изгнанья Под сенью чуждою небес.
И тут следует чудесный, великодушный, мудрый и благородный, оптимистический финал: '
Хвала! он русскому народу Высокий жребий указал И миру вечную свободу Из мрака ссылки завещал.
' Эти сто двадцать строк Пушкина дают" полное понятие об исторической роли, сыгранной Наполеоном в истории мира и России. Никогда русская поэзия ни до, ни после Пушкина не достигала такой предельной сжатости, выразительности, такой высоты реального, исторического понимания. Никакие толстые тома книг не перетянут этих строчек. И не мороз, не голод, не неудачная обстановка театра войны сразили Наполеона в его походе на Россию — его сразило Бородино, где -русский народ стал и стоял насмерть, а выстоял на жизнь... Народ русский спас Европу.
«Александр Сергеевич... — записывает тогда про него умный Липранди, — всегда восхищался подвигом, в котором жизнь ставилась, как оп выражался, на карту. Он с особенным- вниманием слушал рассказы о военных эпизодах, лицо его краснело и изображало жадность узнать какой-либо особенный случай самоотвержения; глаза его блистали, и вдруг часто он задумывался... могу утвердительно сказать, что он создан был для поприща военного, и на нем, конечно, он был бы лицом замечательным...»
Он в свой век был- человеком, Это значит — был бойцом, —
сказал уже Гёте.
176
Однако военная героика еще не высшая героика; возможно, в вышеприведенной характеристике отразилась профессиональная черта самогр Липранди как человека военного. Все больше и больше уходит Пушкин в общую героику истории своего народа, в которую военная героика входит как составная часть.
Все волнует, все задевает поэта, всем он интересуете;!, В декабре 1821 года он сопровождает своего всезнающего приятеля Липранди в поездке по югу Бессарабии. Проехали Бендеры, где Пушкин искал могилу Мазепы, посетили Аккерман, турецкую- крепость, пересекли Троянов вал, поставленный после разгрома даков императором Трояном во втором столетии н. э. и преградивший доступ с востока в Римскую империю. Проехал Пушкин знаменитые месга потемкинских, румянцевских и суворовских ’побед, осмотрел крепость Измаил, побывал там в церкви, в которой покоятся ■ павшие при штурме русские воины.
Значительная часть маршрута этой поездки лежала по берегу Прута, и нет сомнения, что эта поездка связана была с изучением положения фронта греческих восстаний. Здесь дела были таковы, что уже не -внушали более прежних надежд, и, соответственно, Пушкин меняет на них свои взгляды. 'Генерал Ипсиланти, переброшенный за Прут в Молдавию и Валахию, выступил было против турок в марте 1821 года, но был разбит, бежал в Австрию. Его восстание отозвалось в Морее и на островах, где поднялись греки под водительством Канариса. Турки в апреле 1821 года обрушили -жестокие репрессии на греков и в пасхальную ночь в Константинополе устроили жестокую резню: На острове Хиосе они тоже вырезали до 20 000 греков, в ответ па что Канарис удачно сжег около Хиоса часть турецкого флота. Со всех сторон ^ из Германии, Италии, Франции— в Грецию стекаются «филэллины» — добровольцы — на помощь грекам. , ,
В этих непосредственных впечатлениях Пушкин видел уже жестокую историческую действительность, а не розовые мечтания европейских романтиков о возрождении классической Эллады времен Платона и Перикла. Он увидел, а главное почувствовал; как медленны в осуществлении наши исторические чаяния, как медленно, «со скрипом», подчас по каким неожиданным обходным путям движется колесница истории.
Движение «филэллинов», разгоравшееся в Европе и увлекшее английского поэта лорда Байрона, заставившее
12. Вс. Н. Иванов 177
его. спешить со снаряженными им за свой счет двумя кораблями к городу Миссолонги, побудившее женевского банкира Эйнарда организовывать Союзы помощи грекам, а поэта В. Моллера писать «Греческие песни», Пушкину .представляется- теперь без всяких романтических тонов. Освобождать Грецию от турецкбго ига, как негров от ига колониализма, необходимо, полагает он, но ждать от греков возрождения классической Греции никак не приходится... История не пойдет путем реставрации старого, она прокладывает ицые, новые пути... Какими они будут, еще неизвестно поэту, но по поводу международного положения того времени его охватывает пессимизм: свобода здесь еще очень далека! '
Менялась в Кишиневе и политическая обстановка, несмотря на его удаленность от правительственных центров, — следствия восстания в Семеновском палку сказываются и здесь. ■ . .
В самом начале .1822 года в Кишинев приезжает из Тирасполя генерал Сабанеев, командир корпуса, посещает генерала Инзова в его доме. ,
Пушкин оказался случайно свидетелем разговора, в котором Сабанеев заявил Инзову, что майор Владимир Фе- досеевич Раевский должен быть арестован в связи с его -политической деятельностью в ланкастерских школах. И Пушкин предупредил Раевского.
Наутро тот был действительно арестован, увезен в Тирасполь в распоряжение штаба корпуса и посажен в кре- лость. Над Кишиневом нависла гроза в связи с общим изменением в политической обстановке: реакция, несомненно, надвигалась. .
Кишиневское общество при своей пестроте не всегда судило о поэте должным образом, находились и люди, по разным мотивам настроенные против него: на его положении как ссыльного, как изгнанника не могли не отражаться перемены политической погоды. Да к тому же и держался он далеко от обычных норм кишиневского света; жил в условиях просто фантастических. В Кишиневе случилось землетрясение, и дом наместника Инзова дал трещину. Позднее подземные удары повторились, развалился уже второй этаж; Инзов оттуда выехал, Пушкин же продолжал жить в развалинах в самой непритязательной обстановке.
«Тогда в Пушкине было еще несколько странностей, быть может, неизбежных спутников гениальной молодо178
сти, — рассказывает один из его современников. — Он носил ногти длиннее ногтей китайских ученых. Пробуждаясь от сна, он сидел голый в постели и стрелял из писголега в стену. Но единение посреди развалин наскучило ему, и он переехал жить к Алексееву. Утро посвящал он вдохновенной прогулке за город, с карандашом и листом бумаги: по возвращении лист весь был исписан стихами...»
При всей незлобивости и добродушии, пусть при подчас неожиданных поступках и выходках, Пушкин в такой сложной обстановке прежде всего заботливо охраняет свою личную честь, свое достоинство. Здесь в Пушкине выявлялся яростный его темперамент, за. что его в Кишиневе звали «бес арапский», и тогда действия Пушкина по своей бурности походили на нравы итальянского Возрождения. '
Волнуется, живет, трудится Пушкин в Кишиневе, а его друзья в Петербурге и в Москве следят за ним, переписы- ..ваясь. Князь Вяземский пишет Александру Ивановичу Тургеневу:
«Кишиневский Пушкин ударил в рожу одного боярина И' дрался на пистолетах с одним полковником, но бёз кровопролития. В последнем случае вел он себя, сказывают, хорошо. Написал кучу прелестей. Денег у него ни гроша... Он, сказывают, пропадает от тоски, скуки и нищеты».
Нет никакого сомнения, что эти печальные новости были широко известны и другим друзьям поэта.
Из всего кишиневского общества Пушкину ближе всех, казалось бы, была семья генерала Орлова, но теперь и эти отношения осложнились- — Катя Раевская стала теперь генеральшей Орловой. Она сильно изменилась: судя по ее переписке, стала замкнута, суха! Да и над самим Орловым, казалось бы ранее так спокойным за свою как бы отдельную 16-ю дивизию, собиралась туча — арест майора В. Раевского был первым сигналом грядущих невзгод. В ноябре 1822 года уволены были со службы в 16-й дивизии несколько офицеров, в том числе адъютант генерала Орлова капитан Охотников. Наконец 18 апреля 1823 года отрешен от командования и сам генерал Орлов; над ним назначено следствие. Отношения Пушкина с группой Орлова рвались окончательно.
Несомненно удрученный этими грозящими событиями, Пушкин в новых стихах рисует трагический образ Сеяте7 ля, дело которого не удается, оказывается бесплодным. Вот она какова, холодная правда!
12*
179
Свободы сеятель пустынный, Я вышел рано, до звезды, Рукою чистой и безвинной В порабощенные бразды Бросал живительное семя — Но потерял я только время, Благие ' мысли и труды...
Паситесь, мирные народы! Вас не разбудит чести клич. К чему стадам дары свободы? Их должно резать или стричь. Наследство их из рода в роды Ярмо с гремушками да бич.
Во всем Пушкин требует теперь прежде всего реальности, практичности заявок и их выполнения.
Позднейшее (1824 г.) письмо Пушкина к Вяземскому воочщо показывает, как изменилось у него_ и отношение к греческим делам, как переходит он от восторгов к холодному, трезвому пониманию. ,
«...Греция мне огадила, — пишет Пушкин. — О судьбе' греков позволено рассуждать,- как о судьбе моей братьи негров, можно тем и другим желать освобождения от рабства нестерпимого. Но чтобы все просвещенные европейские народы' бредили Грецией — это непростительное .ребячество...».
Любопытно отметить, что пессимистические настроения Пушкина по греческим делам совпадают с таковыми же и самого Байрона, находившегося в самом центре этих. событий.
«Так как я прибыл сюда, — пишет Байроц в своем Ке- фалонском дневнике_от 28 сентября 1823 года; —’ помочь ' не одной какой-либо клике, а целому народу и думал иметь дело с честными людьми, а не с хищниками и казнокрадами (такие обвинения греки бросают друг другу ежедневно), мне понадобится большая осмотрительность, чтобы не связать себя ни с одной из партий...»
Все мощней становится поэтический почерк Пушкина, все суровей, все тверже, все ближе обступает его жизнь, требуя, однако, не отказа, а наращивания борьбы, но вместе с тем и все растущего понимания, все растущего ис- куества преодоления возникающих творческих препятствий. Ураган новых образов, суждений, оценок, переоценок, очарований, разочарований бушует над поэтом. Ливень его стихов льется на синеватую пухлую бумагу.
180
И наконец 9 мая 1823 года в небольшой комнате дома Н. С. Алексеева в Кишиневе, в Котельницком переулке, где Пушкин живет вдвоем с хозяином, ложится на бумагу первая строка первой строфы первой главы «Евгения Онегина». •
«Мой дядя самых честных правил...
Так Пушкин завел строгое, исторически реальное дело о своем современнике Евгении Онегине, столбовом дворянине, помещике, жителе Петербурга и деревни: как он жил, кого любил, кого ненавидел, как боролся и как уклонялся от борьбы, как гордился «сознанием своего превосходства, может быть, воображаемого». Дело о том, как оный дворянин при всей своей лирической обаятельности единственно по невнимательности в отношении к девушке совершил то, что даже не- может быть признано неморальным проступком, что выглядит, напротив, как благородный поступок, и за'что он тем не менее понес тягчайшее осуждение и наказание, оставаясь при .сем вполне благополучным, однако лишенным простейшего житейского счастья...
Поэма — «небрежный плод моих забав, бессонниц, легких вдохновений, незрелых и увядших лет, ума холодных наблюдений и сердца горестных замет...»
Искренняя, нежная и в то же время неумолимо строгая, нелицеприятная, великая книга судьбы человеческой, книга суда над человеком, не нашедшим самого себя.
В Кишиневе в тот день 9 мая, вероятно, вечное солнце светило с синего неба, было уже душно, пыльно, жарко.
' Рядовой этот день стал первым днем творения вещи, которая уже полтораста лет неотменимо довлеет над русским обществом, неутомимо воспитывает его... Нежный роман в стихах, устанавливающий твердые нормы нашей морали. Роман, показывающий безнасильно, что, как ни вольно, как ни свободно складывается человек, он тем не менее приходит к выводам железным: именно эти тонкие, незримые ‘переживания вяжут самых сильных людей куда сильнее стальных цепей.
Менялись вместе с тем и условия службы Пушкина; вместо генерала от инфантерии Инзова власть над краем, а значит, и над поэтом Пушкиным в свои властные, крепкие, хоть и холодные руки ‘брал новый новороссийский генерал-губернатор и одновременно полномочный • наместник Бессарабского края граф Воронцов Михаил Семенович, ципломат, военный, отлично, храбро дравшийся под Боро181
дином, человек английского воспитания и образования.
Пушкин впервые познакомился с Воронцовым в Одессе, куда выезжал лечиться, — то было в июне 1823 года. В письме от 25 августа 1823 года к брату Левушке Пушкин описывает, как проходило это свидание:
«... Я насилу уломал Инзова,, чтоб он отпустил меня в Одессу — я оставил мою Молдавию и явился в Европу... приезжает Воронцов, принимает меня очень ласково, объявляет мне, что я перехожу под его начальство, что остаюсь в Одессе... и, выехав оттуда навсегда, — о Кишиневе я вздохнул». '
Глава11
«Я ЖИЛ ТОГДА В ОДЕССЕ ПЫЛЬНОЙ.. »
— Вот она, Одесса!
Приехав в Одессу к Воронцову, Пушкин жил, как и прежде, в клубных номерах Рено..
...Чудесным утром с усилием открыл он задребезжавшую дверь своего номера и с полотенцем в руках после умывания вышел на залитый солнцем балкон.
«Посмотришь — и нет ничего в мире, кроме моря и воздуха!» — восклицал древний поэт. '
Опять оно, море! Море под солнцем, синее, в зеленых пятнах. В белых гребнях! Корс1бли, все выше и выше подымая паруса, будто одеваясь ими, уплывают, уносятся, оставляя за собой пенный след, сливаясь с облаками. Входя же 'в порт, сбрасывают они паруса свои, словно уставшие путники одежды. Лес мачт, паутины. таделажей на рейде. Город, сложенный из белого известняка, сияет, как кусками, рассыпанный на берегу сахар.
Под балконом гостиницы пестрая, говорливая, жестикулирующая одесская толпа. Люди спешат каждый по своим делам, по мостовой с железным громом несутся экн-
183
пажи, дрожки, тянутся ломовые телеги, пахнет вкусно кофе из кофеен, по тротуару, по мостовой рассыпаны сквозистые тени каштанов, акаций, тополей.
Живет, растет, торгует Одесса.
Опять новые впечатления!
Петербург — порт на севере.
Одесса — порт на юге.
Кипит солнечная Одесса, строится, растет Одесса — ворота в Россию с юга, с Черного моря. Отсюда навстречу переселенцам с Севера на черноземные, степные просторы стремятся из-за рубежа иммигранты: болгары, сербы, албанцы, черногорцы, немцы, садятся здесь на незанятую землю — в России всегда не хватало народу для необозримых целин. *
«Корабли со всех сторон земли» несут сюда для населения 'растущей Новороссии, Украины, Бессарабии, Кавказа все, в чем нуждается вся Россия. Европа дает сюда' свои соблазнительные «колониальные товары», то есть товары из
- ее заморских колоний: сахар тростниковый, чай, .кофе, рис, саго, вино. Дает «бакалею», заморские сухофрукты. Сюда плывет на кораблях продукция европейской промышленности: ткани, обувь, лекарства, москатель, парфюмерия. Наконец, сюда двигаются первые европейские машины, ,а - главное — сырье: хлопок и топливо, каменный уголь — и , для первых попыток дворянско-помещичьей, и для бурно растущей крестьянско-мещанской, уже народившейся русской торговли и промышленности. И за все, что она получает, Одесса щедро платит чистейшим золотом полновесной пшеницы с благословенных новороссийских целинных черноземов.
Одесса — возрождение древней торговли: недаром Черное море слыло морем Эвксинскпм, то есть морем «Гостеприимным». Черноморское побережье давно уже обжито греческими, генуэзскими, венецианскими городами-колония- • ми, потянувшимися-вслед за аргонавтами на Восток и снесенными потом бурным приливом сюда овчинных, конским потом пропахших степняков — всадников с Востока.
Пушкин жил в Одессе, когда в Веймаре Гёте в «Годах странствования Вильгельма Мейстера» писал вдохновенный, проникновенный гимн торговле, мирно вяжущей людей меж собой:
«Я не знаю зрелища более_ восхительного, чем корабль, возвращающийся из счастливого плавания, пристающий к берегу с богатым прибытком. Богиня торговли с большей 184
охотой несет оливковую ветвь мира, нежели меч;- она не хочет иметь дела с кинжалами и с цепями, и она дарит своим избранным венцы, и венцы чистого золота, извлеченного из морских пучин трудом ее энергичных работников».
И не было еще в России так свободно возникающих городов, как Одесса! Население- Одессы росло, как на дрожжах — с 1800 до 1900' года оно удваивалось каждые 20 лет. Заработок привлекал свободный и предприимчивый люд со всех сторон, а потребность в рабочих руках заставляла и одесскую администрацию быть смелее, быть не слишком придирчивой к документам. Воздух Одессы был свободным, отсутствие даже в николаевские времена паспорта в Одессе не считалось большим грехом.
Перед приездом Пушкина 'директором Одесского коммерческого банка был выбран богатый, первостатейный купец Крамаров, однако Петербургом утвержден он не был, — он оказался беглым крепостным князя Мещерского. . .
В бурной, деловой Одессе тех дней уже нечего было бы делать хитрому, но глупому гоголевскому городничему Антону Антоновичу СквоЩрик-Дмухаиовскому: Одесса была русскиМ Антверпеном на берегу Черного моря. ■
— Одесса — это Европа! — воскликнул Пушкин. И правильно. До сих .пор одесситы помнят и назовут вам имена своих старых богачей — первых удачливых западных плавателей на Восток, на русскую целину, за Золотым руном,— всех этих Рено, Попандопуло, Морали, Мавро- кордато, Редеров, Руссо, Мавробиязи, Углези, Тробота, Бродских, Хаитов, Ашкенази, Инглези, Анатра, Калибаба II Т. Д. ■
В Одессе ко' времени Пушкина были гимназия, Девичий институт, Ришельевский лицей. В многочисленных церквах разных исповеданий на разные лады звонили локола и пелись службы. Была книжная лавка с последними европейскими новинками. Магазины блистали заграничными дешевыми товарами — первейшими дарами порто-франко. Рестораны вели широко свои дела на европейский манер... .
В здании с колоннадой, строенном зодчим Тома де Томоном, работала Одесская опера, где часто гастролировали международные знаменитости, ставились оперы Чима- розы, Россини и др. Пушкин слушал там того же самого «Севильского цирюльника», которого мы слушаем по сей день... Там пели первые певицы' Италии — восхитительная
185
Рикорди и божественная Каталани...
Но уж темнеет вечер синий, Пора нам в оперу скорей: Там упоительный Россини, Европы баловень - Орфей.
Одесса со своими всеми темпами, со своим стилем деловой жизни осталась как-то в стороне, мало представленной в русской литературе XIX и ХХ веков, хотя в деловой жизни страны имела очень большой вес.
Несмотря на то, что русский народ в целом всегда, был способным коммерсантом, о чём ярко свидетельствуют его освоение торговлей Сибири и традиционные связи с Азией, вплоть до Индии, аграрное дворянство наше никак не хотело ни видеть, ни признать в русском купце и в промышленнике своих преемников, свою неизбежную историческую смену. Массовый русский купец и. промышленник XIX века уже выклевывался из рядов сельского крестьян - ства и ремесленного мещанства, дворянин же отставал и- коснел в своем барском мечтательном обычае или. в путешествиях по Европе с восхищением от комфорта.
Пушкин не мог пройти мимо появления новых любопытных и сильных людей «меркантильного духа», как он на -,.,. зывает их в «Путешествии Онегина», в этом замечательном, но, к сожалению, незавершенноад первом наброске делового обзора всей России того времени. '
В смешанном обществе Одессы было немало дельцов нового типа. Пушкин был дружен с негоциантом, как говорили тогда, Ризничем, славянином из Далмации, получившим образование в университетах Падуи и Берлина, и вполне возможно, что негоциант этот уже знал воззрения Гёте на торговлю. Ризнич вел крупные операции по скупке и экспорту украинского зерна в Европу. Все было оригинально в этом крепком, решительном купце, к тому же обладавшем прелестной женой, флорентийкой по происхождению. Хорошо известно, как увлекался этой «негоцианткой молодой», госпожой Ризнич, молодой Пушкин, хотя важнее было бы, пожалуй, знать, что думал он о самом Ризниче, умевшем рисковать, вверять смело капризному морю свой товар, свои богатства, доход и судьбу — точно1 так _же, как Пушкин вверял свою судьбу «коварной двойке».
Известен и другой близкий знакомец Пушкина в Одессе — мавр Али Мор-Али, как некий «корсар в отставке», запечатленный в «Евгении -Онегине». Это был, очевидно,
186
тоже деловой «пенитель моря» высокой марки. Таких всегда много в кипучих портовых городах мира. Его фигура •просится на полотно: Мор-Али носил красную шелковую рубаху, красную суконную, богато расшитую золотом куртку, шальвары до колен, подпоясанные турецкою шалью, из-з<). которой торчали пистолеты; на ногах — белые чулки и турецкие, с загнутыми носками башмаки. Как бы мог пройти поэт мимо такой фигуры? Пушкин и Мор-Али были друзьями. >
В «Русский Марсель»; в Одессу, на русское золого — пшеницу слетались подобные необыкновенные и обыкновенные люди всех наций, тысячи крупных дельцов, хищников и мелких авантюристов-шакалов всех наций. Пушкин, поэт, художник и русский барин, человек «деятельной лени», имел здесь много материала для своих наблюдений.
В Одессе имелась и работа, и Биржа, где шла большая игра на ценах на хлеб, на сырье, на валюту.-Здесь хороши были все средства, чтобы выведать обстановку колебания цен, чтобы знать, когда закупить зерно и как долго ero выдерживать до «настоящей цены». В Одессе заключались нередко отважные сделки на самой неразличимой грани преступления и закона. -
Одним словом, в деловой полифонии Одессы времени Пушкина мощно звучали уже ноты крупного торгового и предпринимательского капитализма, вступающего в свою первую, прогрессивную стадию.' Воронцов был дирижером этого русского молодого мощного хора. -
Новороссийский генерал-губернатор граф Воронцов заступил место первых создателей Одессы — французских эмигрантов-аристократов, бежавших в Россию от бурь революции, он сменил блестящего' герцога Ришелье и малоудачливого графа Лаюкерона.
Граф Воронцов (--782 г. р.), воспитанный в Англии, военный с четырехлетнего возраста, когда он получил первый чин прапорщика лейб-гвардии Преображенского полка, в двадцатидвухлетнем возрасте уже воевал на Кавказе, в Швеции, в Турции.
Тяжело райенный при Бородине, Воронцов лечился в своем богатом имении, и вместе с ним лечилось за его счет 50 раненых офицеров и 300 солдат его корпуса.
После выздоровления Воронцов дерется в «Битве народов» под Лейпцигом, после победы над Наполеоном три года командует оккупационным корпусом во Франции. Покидая Францию с уходящими русскими частями, Ворон-
187
цов из собственных средств рассчитался с французами за долги всех своих офицеров, что обошлось ему в полтора миллиона рублей. Только женитьба на графине Враниц- кой, дочери великого коронного гетмана графа Ксаверия Враницкого, смогла поправить Воронцову его состояние: Враницкий был владетелем богатейшего поместья Beлoй Церкви, а у его супруги, рожденной-Энгельгардт, любимой племянницы Потемкина, было тоже крупное состояние.
Одесса стала важной ступенью. высокой карьеры графа Воронцова, где он и применил весь свой вывезенный из Европы опыт.
В политических воззрениях своих либерал Воронцов был решительным противником крепостного права и на своем посту в Одессе проводил принцип равенства экономических возможностей для всех работавших в коммерции Одессы национальностей настолько, что его упрекали в покровительстве евреям.
Карьера Воронцова Одессой не закончилась. После Одессы он, главнокомандующий войсками и наместник с неограниченными полномочиями на Кавказе, получает титул светлейшего князя и чин генерал-фельдмаршала.
Воронцов в Одессе вел образ жизни большого вельможи: Занимал великолепный -дом, доселе еще в Одессе известный как «дворец Воронцова», держал многочисленную, на английский лад, прислугу. "
Воронцов был строен, худощав, красив, никогда не возмущался, никогда не терял самообладания, ни в мирной жизни, ни в боях, держась очень чопорно — на манер английского аристократа.
Александр Иванович Тургенев рассказывает в своем письме к Вяземскому, как им был подготовлен переезд Пушкина в - Одессу: •
_ «Я после и сам два раза говорил Воронцову, истолковал ему Пушкина и что нужно для его спасения. Кажется, это пойдет на лад. Меценат, климат, море,.' исторические воспоминания — все есть; за талантом дело не станет»... «Я: говорил с Нессельроде и с графом Воронцовым о Пушкине. Он берет его к ' себе от Инзова и будет употреблять, чтобы спасти его нравственность, а таланту даст досуг ,и силу развиться».
Приехав в Одессу в июле 1823 года, Пушкин явился к Воронцову, был им обласкан, зачислен на службу, приглашен бывать «запросто», даже пользоваться его огромной библиотекой. '
188
В воронцовском дворце к обширной мраморной зале с одной стороны примьшали бильярдная и кабинет графа; с другой — голубая гостиная графини.
В этих двух первых комнатах — в бильярдной и кабинете — собирались сослуживцы, подчиненные и друзья генерала. Голубая гостиная' спервоначалу пустовала.
Воронцов .не сразу представил Пушкина своей- жене — графине Елизавете Ксаверьевне: графиня в Одессу вернулась лишь в сентябре 1823 года и сперва не принимала — в октябре у нее родился сын.,
Зимний сезон выездов, приемов, бал'ов, маскарадов у Воронцовых начался, таким образом, только в ноябре и снова прервался в марте — великим постом, когда Воронцовы отбыли в свое поместье в Белую Церковь. Вернулись они к Пасхе, в конце апреля, а в июне уже .графиня уехала в Крым,' в' Гурзуф, откуда вернулась только 25 июля 182-1 года. - ..
Пушкин рад был Одессе, встрече с новыми -людьми, бывшими крупнее, значительнее, чем в кишиневском захолустье. Рад европейскому быту, свободе, отсутствию аракчеевщины, а главное — морю. Снова август, душа поэта разогрета, расплавлена чудесной осенью, опять виноград, опять беззаботность, от которой пришлось отвыкать. в Кишиневе. И снова прибоем_в нем оживают воспоминания о Гурзуфе, оживает .тема любви... Затаенная, незабываемая тема: Она, осень, море...
Чью тень, о други, видел я? Скажите мне: .чей образ нежный Тогда преследовал меня ■--' Неотразимый, неизбежный?
И в первой главе «Евгения Онегина» в это же время повторяется эта же мучительно ускользающая тень:.
Я помню море пред грозою: Как я завидовал волнам, Бегущим бурной чередою С любовью лечь к ее ногам!
• Как я желал тогда с волнами Коснуться милых ' ног' устами!
«... Я прочел ему (поэту Туманскому из Одессы. — Вс. И.) отрывки из Бахчисарайского фонтана (новой моей поэмы), сказав, что я не желал бы ее напечатать, потому что многие места относятся к одной женщине, в которую я был очень долго и очень глупо влюблен, и что роль Петрарки. м не не по нутру», — пишет Пушкин в письме к
189
брату 25 августа 1823 года.
В «Путешествии Онегина», написанном позднее,' он опять, но уже совсем по-другому, обращается к одесской осени 1823 года — вспоминает море.
Какой во мне проснулся жар!
Какой волшебною тоскою
Стеснилась пламенная грудь! Но, муза, прошлое забудь.
Какие б чувства ни таились
Тогда во мне — теперь их нет: Они прошли иль изменились... Мир вам, тревоги прошлых лет! В ту пору мне казались нужны Пустыни, волн края жемчужны, И моря шум, и груды скал, И гордой девы идеал, • И безыменные страданья...
- Будем считать, что в этих отрывках витает образ старшей из сестер Раевских — Екатерины Николаевны. И может быть, это верно и потому, что об этом сам поэт молчит чрезвычайно упорно...
Есть одна очень существенная ■ деталь в биографии Пушкина — особенность его любви к женщинам старше его годами. О них мн ничего не знаем от самого поэта, они затаены молчанием, их имена сомнительны, в донжуанском списке их имена просто не названы.
— Noli me tangere! * — мог бы воскликнуть поэт...
Что ж было в ней, в этой особой глубокой любви с «сединкой на виске»? Неутомимая и неутоленная тоска поэта по материнской ласке? Отзвук холодного, бессемейного детства? Отчаяние, длительное, не находящее верной и нежной помощи в друге? Своевременно явившееся влечение к нежности, к красоте уже не легкомысленной, но умудренной временем, исполнившейся печального очарования, как золотящаяся осень? Как элегия приближения к вечной зиме? Наконец, бесконечная вера в женщину, в ее великую нежную силу?
Мальчиком, еще в Лицее, Пушкин письмом отчаянно' дерзко объяснился в любви Екатерине Андреевне Карамзиной, супруге историка, старше его целыми двадцатью годами. Как это могло .случиться? Один современник отзывался о ней так:
«Она была бела, холодна, прекрасна, как статуя в древ* Не тронь меня! (лат.).
190
ности. Если бы язычник Фидий... мог захотеть изваять Мадонну, то, конечно, он дал бы ей образ Карамзиной в молодости...»
Преклонение перед этой женщиной Пушкин сохранил до конца своих дней. Накануне своей роковой женитьбы Пушкин писал Вяземскому:
«Сказывал ты Катерине Андреевне о моей помолвке? я уверен в ее участии, но передай мне ее слова — они нужны моему сердцу, и .теперь не совсем счастливому».
Старше Пушкина была и Катя Раевская. В хороводе царскосельских Наташ, Лаис, Армид, петербургских «красоток молодых» .Пушкин не встречал. девушек, подобных Кате. Старше его годами, серьезная, вымуштрованная своей англичанкой-гувернанткой, в ту баснословную осунь она не -флиртовала с ним, двадцатилетним поэтом, она помогала ему читать Байрона.
Какой -из героинь Байрона виделась она Пушкину? Лейлой из «Гяура»? Медорой из «Корсара»? Зулейкой из «Абидосской невесты»? Девушкой из Сарагоссы из «Чайльд Гарольда»?
Из -ее вишневых уст на смуглом лице истекали зияющие звуки чуждой английской речи, она была его Беатриче, путеводительницей по раю поэзии. Наконец, из всех сестер Раевских, она продолжительнее всех встречалась с Пушкиным. Покинув Гурзуф, увозя с собой ее образ, поэт посетил Бахчисарайский дворец, видел там в оставленном серале «Фонтан слез»... Там жила, витала легенда о том, как гордая пленная девушка отвергла любовь своего властелина-хана... В Кишиневе Пушкин ближе всех был с генералом Орловым — он потрясен был известием, что Орлов сделал Кате предложение. Из Каменки скакал Пушкин с Раевскими в Кишинев — зачем? Чтобы убедиться, что это именно так, что его Катя «другому отдана» — «толстому генералу». Он мучился одиночеством в Каменке, в Кишиневе, пока не увидел счастливую чету Орловых в Кишиневе, он бывал у Орловых своим человеком. Но это -не было его радостью. И наконец, пережил падение генерала графа Орлова, хмурый отъезд четы Орловых из Кишинева, когда Пушкин оказался в Одессе, спервоначалу в еще большем одиночестве среди нового города.
Витание Пушкина за все это время непрерывно приковано к ней, которую он в дружеских разговорах почтительно- именует «Марфой Посадницей». .
И в Одессе Пушкин обращается к этой сладкой и го-
191
рестной для него теме — теме его собственной неразделенной любви, усугубленной обозначившейся гибелью счастья Кати. Так возникает поэма «Бахчисарайский фонтан». И невольно’ хочется приписать к этим двум словам третье — «Бахчисарайский фонтан слез». ■
Позднее, когда в творческой спокойной скуке села Михайловского выступит под пером Пушкина из мрака про-. шлого великолепный «Борис Годунов», ' поэт снова восхищенно напишет другу Вяземскому:
«Моя Марина славная баба: настоящая Катерина Ор-. лова! .. Не говори, однако ж, этого никому».
О, любовь к Кате Раевской — .это не простая любовь.
И мы, увлекаемые вихрем пушкинского глубинного творчества, где темы родятся из неких извечных недр, подтолкнутые приведенным высказыванием поэта о сходстве между Орловой и Мариной, вспомним в «Борисе Годунове» • сцену:
«Ночь. Сад. Фонтан».
И тут фонтан! И страстные речи Димитрия не могут ли оказаться схожими с речами самого поэта, пусть, может быть, и не. слетевшими тогда с языка перед суровой Катей: ' •
Тебя ли вижу я, -
.Одну со мной, под сенью тихой ночи?
Как медленно катился скучный день!
Как медленно заря вечерня гасла! ..
Твоя любовь... -что без нее мне жизнь, И славы блеск, и русская держава?
В глухой степи, в землянке бедной — ты, Ты заменишь мне царскую корону, , Твоя любовь...
Но все эти поэтические речи не нужны Марине — ведь прежде всего юна честолюбива: она жаждет царского престола, власти, богатства. -
Мы можем лишь гадать — были ль речи между поэтом и Катей Раевской похожи на.речи между собою двух вышеприведенных -исторических личностей? Возможно, что- нибудь подобное могло быть — в Димитрии есть черты поэтические, а твердость и властность Кати-Марины несомненна...
Вот почему «Бахчисарайский фонтан». плещется великой памятью о девичьей любви. ■
А кругом- шумит, бурлит Одесса, Пушкин живет в придворном воронцовском окружении, повышенный общий то-
192
нус жизни Нового Крыма — Новороссии — захватывает. Санкт-Петербург с его шагистикой, разводами караулов с церемонией под барабаны, горны и пикколофлейты, с. его волшебными театрами, с его аракчеевской казенной, как бы стилизованной администрацией, с его железной практикой насильно благодетельных военных поселений, колеблется; как туман. •
Пушкин, живя в номерах Рено бок о бок со всезнающим Ф. Ф. Вигелем, много слышит о чаровнице графине Воронцовой, и если он не предвосхищал этой встречи, то, во всяком случае, ждал ее. «Фонтан слез», бьющий в его но- > вой поэме, законченной уже в Одессе е готовящейся к * изданию, был лирическим, поэтическим фоном i< этому ожиданию. В гремучем «гимне Меркурию» Одессы Пушкин понимал, что идут новые времена, и его «Бахчисарайский фонтан», журча, оплакивал погибшую юную любовь,, прекрасную, как море юга; она исчезала, как исчезало воспоминание о' пышном Царском Селе, как таял, рушился Петербург, как слабело, как рушилось, готовилось к оскудению само старое барство. Надвигалась новая жизнь, шла внове возможные потрясения, новые впечатления.
Оплакав любовь, встревоженный гулом наступающей простой, грубой, властной жизни, поэт бросается к перу, чтобы волшебным словом заворожить, остановить обреченную к исчезновению былую красоту своей юности, — кра-_ соту, в которой. звучит уже горькая, скорбная нота. ,
«:..А я на досуге пишу новую поэму, Евгений Онегин, где-захлебываюсь желчью», —— пишет из Одессы Пушкин в Петербург А. И. Тургеневу.
И в том же номере- гостиницы Рено заканчивается 22 октября 1823 года первая глава «Евгения Онегина» — исчезающая лирическая фата-моргана пушкинского Петербурга. _ ■ ' .
Зимний, мохнатый в инее день — о, на. юге таких нет! Мороз. Белый туман над северной Столицей, желтое солнце в тумане... Седым инеем облохмачены монументальные здания Зимнего дворца, запущены деревья садов и скверов... С грохотом печатая шаг, идет полурота павловцев— «Павлонов» — курносых гигантов в высоких медных шапках и в белых лейб-гвардейских поясах. Прохожие неподвижно теснятся на тротуарах, стягивая с головы треухи, шапки, шляпы — на гнедом рысаке во весь мах легит в беговых санках император, уткнув нос в бобровый воротник.
13. Вс. Н. Иванов
193
И он тут же, мосье Онегин, па углу у кондитерской с французской вывеской стоит, ’’ тоже почтительно снявши широкий «болнвар» с зачесанной до блеска головы... Да кто oil, Евгений, этот современник Пушкина? Куда влечет его' жизнь? -
Строфа за строфой поэт рисует Евгения, богатого дворянского недоросля, который постигает тайны политической экономии нехитрой! практикой отцовского деревен; ского разоренья: в столице нужно золото, не «сырой продукт», почему приходится и земли «отдавать в залог». Сын такого папаши уже учится слегка «чему-нибудь и как-нибудь», чинно гуляет с гувернером в Летнем саду и в конце концов основательно постигает только одну «науку страсти нежной», науку, за которую был на Черное море сослан Овидий, — науку любви. '
Уж _ тёмно: в санки он садится.
«Пади, пади!» — раздался крнк;
Морозной пылью серебрится Его бобровый воротник.
При свете нагоревшей свечи, под ночной гул моря в открытую дверь балкона стихи невиданной силы и красот»' накатываются, ложатся на листы серой 'бумаги... Да как же это хорошо, что красота откладывается, запечатлевается в литературе! И как удивительно хорошо, что старая, в литературе навсегда запечатленная красота не исчезает, а делает прекрасным и' новый мир.
Если _бы Пушкин хотел лишь критически «разоблачить» Онегина — показать его блестящую «пустоту — ничтожность», безусловно, он сумел бы подобрать роману своему соответствующую звонкую концовку, чтобы на манер Мефистофеля тащить Онегина, как согрешившего Фауста, прямо на сковородку огненного ада.
Но нет! Онегин спасается, как спасается и Фауст, ибо не публицистику, не критику Онегина, а живой, целостный показ живого человека — вот что дал Пушкин. Роман хоть и в стихах, а все же «роман», то есть показ самой судьбы человека. Это самая движущаяся жизнь, то есть сама всегда правая история. Пушкин не хочет вовсе губить, валить, уничтожать, шельмовать своего героя. Он любит Онегина таким, как он есть, или таким, как есть сам Пушкин. Он, автор, мужественно идет с ним, -следит за ним до конца, он ищет выход ему, и Онегин будет спасен любовЫо Татьяны, любовью поэта. Ведь в конце-то концов разве не все люди будут спасены?
194
. Образ Онегина — «второго Чаадаева» постепенно разрастается в 'собирательный образ молодого российского дворянина. Молодой человек вертится перед заморским зеркалом, «подобный ветреной Венере», — Онегин наконец скачет «в ямской карете» на бал.-.. И тончайшая деталь: в ямской, а не в собственной. Почему: барина придется ждать до утра, и своих коней морозить жаль. Русский- быт. .
И при всем том мы нисколько не завидуем Онегину... Не Онегин сердцеед, а сердцеведец Пушкин — вот кто нас привлекает! Он ставит ребром оценивающий 'вопрос:
Но был ли счастлив мой Евгений, Свободный, в цвете лучших лег, Среди блистательных побед, _ Среди. вседневных наслаждений?
И слышится, в ответ: _
— Нет! Не был счастлив!
Набрасывая эти строчки, Пушкин ведь слышит, как под балконом ворочается, ревет, бурлит порт. Одессы. За балконом проходят паруса, под балкрном грохочут, скрежещут колеса ломовых, кованые копыта битюгов и першеронов, вдруг завоет в порту современное чудо —' «пироскаф». Торговля, фабрики, -капитал встают, потягиваются, входят в мир могучие, молодые; жадные до жизни гиганты тянут во все стороны свои волосатые, мускулистые руки... Закипает котел. капитализма. Народы, вы спите на богатствах! Вставайте! .Ищите! Берите! Делайте! ..Богатейте! -
И Пушкин видит, что его изысканный Евгений столь нежен, слаб, что он обречен, и автор вынужден ради него — или, может быть, вместе с ним? •— отказываться от каменных городов такими четырьмя строчками-:
Я был рожден длй жизни мирной, Для деревенской тишИны;
■ В глуши звучнее голос лирный, Живее творческие сны. '
Пушкинский Петербург монументален — это застывшая музыка из гранита и кирпича.. Одесса же, «шумная, пыльная», тает, как облачко в полдневный зной...
«О rus!» — поставит скоро уже ко второй главе «Онегина» поэт эпиграфом восклицание Горация: «О деревня!» В деревню! А может быть, снова улыбка в лукаво-неверном переводе: «О Русь!» — К России!
Эти все бесконечно новые и" новые впечатления, это 13*
195
йсе твои грядущие судьбы, Россия! Надо спасать Онегина, тебя надо спасать, Россия! Как?
. Между тем для поэта в ноябре 1823 года над Одессой всходит второе солнце: в голубой гостиной воронцовскогю дворца впервые принимает графиня Воронцова.
И она была старше Пушкина. Была супругой наместника его величества в Новороссии, матерью...
Замкнутый чиновник Филипп Филиппович Вигель, полуфинн по. крови, неуживчивый, «вредный» Вцгель, служивший при Воронцове, в своих талантливых «Записках» вспоминает об Елизавете Ксаверьевне;
«С врожденным польским легкомыслием и • кокетством желала она нравиться, и'никто лучше ее в том не’ успевал. Молода была она душою, молода и наружностью... Быстрый, нежный взгляд ее миленьких небольших глаз пронзал насквозь, улыбка ее уст, коттой подобной я не видел, казалось, так и призывает поцелуи».
Приветливая, любезная со всеми, веселая, она умела различать людей, к каждому подойти по-своему. И еще одно: графиня была равнодушна к женскому обществу, а предпочитала общество мужчин.
Княгиня Вера Федоррвна Вяземская, жена - до,брого друга Пушкина Петра Андреевича Вяземского, в ту пору посетила Одессу предположительно с поручением супруга — посмотреть, как живет великий поэт,. ведь никто из петербургских и московских друзей Пушкина не решался предпринять такого путешествия, хотя шел уже -четвертый год,. как обнаружилось, что «север вреден» для него. И конечно, княгиня Вера Федоровна отлично информировала мужа о его друге. Она рассказывает, что как-то раз Воронцова и Пушкин гуляли по берегу моря. С ними гуляла, очевидно шапронируя их, В. Ф. Вяземская. Море было бурно, и седой девятый вал, перемахнув через гряду камней, накрыл их так, что всем пришлось бежать переодеваться. ,
Чувства своего к Воронцовой Пушкин не скрывал, не хотел скрывать, да и не сумел бы этого сделать, если бы и хотел... Пусть Воронцов был его властным и жестким начальником, но и Пушкин был гордым и независимым подчиненным. Мрачно присутствует Пушкин в феврале 1824 года на обеде за графским столом и' еще более мрачным выходит из-за стола... , _
— Куда? _— спрашивает поэта вездесущий, все знающий, все видящий Липранди.
196
— Отдохнуть! — ответил Пушкин. — Это же не обеды... ■ ■
И вышел, не договорив...
О -прежнем расположении к Пушкину со стороны наместника его величества больше ничего не слышно. Дщ, Воронцова Пушкин «подражатель Байрона» не больше.
Граф Воронцов тонко учуял, увидел в Пушкине не только поэта, но и принципиального врага.
Уже в конце марта 1824 года Воронцов пишет в Петербург министру. иностранных дел графу Нессельроде:
«.. .'Собственный интерес молодого человека, не лишенного дарований, недостатки которого происходят, по- моему мнению, скорее от головы, чем от сердца, заставляет меня желать, чтобы он не оставался в Одессе. Основной недостаток г. Пушкина — это его самолюбие. Он находится здесь и за купальный сезон приобретет еще более людей, восторженных поклонников его поэзии, которые полагают, что выражают ему дружбу, восхваляя его и тем самым оказывая ему злую услугу, кружат ему голову и поддерживают в нем убеждение, что он замечательный писатель, между' тем как он только слабый подражатель мало- .почтенного образца (лорд Байрон) ...» *
А в следующем письме Воронцов выражается уже прямее: ■ ’
■«...Повторяю мою- просьбу — избавьте меня от Пушкина; это, может быть, превосходный малый и хороший поэт, но мне бы не хотелось иметь его дольше ни в Одессе, ни в Кишиневе».
Английская выдержка еще сказывается в этих письмах Воронцова. А Пушкин, не обладая выдержкой, находится уже в состоянии бешенства. _
«Аристократическая гордость сливается у ниХ с авторским самолюбием. Мы не хотим быть' покровительствуемы равными. Вот чего подлец Воронцов не понимает. Он воображает, что русский поэт явится в- его передней с посвящением или с одою, а тот является с требованием на уважение, как шестисотлетий дворянин, — дьявольская разница!» ■
Пушкин чувствует себя все более независимым. Слава его растет. 10 марта того же года вышел из печати его «Бахчисарайский фонтан», принесший автору .значительный гонорар в три тысячи рублей; в мае Пушкин получил предложение переиздать «Кавказский пленник», с гонораром в две тысячи рублей. К поэту пришла известность,
197
пришла экономическая независимость.
И бешеной эпиграммой Пушкин по обыкновению своему стреляет, бьет в Воронцова:
Полу^м.илорд, полу-купец, ', Полу-мудрец, полу-невежда, Пслу-подлец, но есть надежда, Что будет полным наконец.
Эта эпйграмма, несомненно, дошла до наместника его величества: стихи Пушкина попадали в цель и повыше — и в Аракчеева, и в самого императора Александра. Идет май — чудесный май 1824 года. Графиня Воронцова вернулась в Одессу в апреле, а уедет в июне в Крым... Один только месяц... -Счастливый месяц май! ’
Но здесь, уже следует-прямой удар! Воронцов отсыла-' ет Пушкина из Одессы в командировку — появилась-де саранча, нужно-де объехать уезды — Елизаветградский, Херсонский, Александрийский. Не была "ли эта саранча просто предлогом для удаления слишком решительного поэта из Одессы? ■
Вполне можно думать так. Характерно, что правитель канцелярии наместника, добрый и умный А. И. Казначеев, уговаривал своего патрона не делать этого -— во избежание скандала. Видимо, скандал назревал неотвратимо, •кое-где мелькали уже улыбки.
Когда после Казначеева и Вигель стал •убеждать наместника не оскорблять Пушкина такой командировкой, у всегда непроницаемого Воронцова задрожали губы, оы побледнел и смог выговорить только:
— Любезный Филипп Филиппович! Если вЫ хотите, чтобы мы остались в прежних отношениях, не упоминайте мне никогда об этом мерзавце! . '
Пушкин, быстро вернувшись из командировки, немедленно же подал 18 июня прошение об отставке,' как формально состоящий на государственной службе.
В Ответ Петербург указал: •
«Пушкину выехать под административный надзор з Псковскую губернию, где и жить ему в родовом имении матери, в сельце Михайловском...»
Такова внешняя сторона’ событий тех дней. Что касается стороны интимной и творческой, вотона — разлуку с Воронцовой Пушкин переживал Молча и тяжело,' вздохи его доселе слышны в его’ стихах. '■
Могущественный вельможа, наместник царя, «изувеченный" в сраженьях» генерал, граф одолел поэта в борьбе • за 198
женщину... Поражение жгло самолюбие поэта, он не мог забыть о нем. Он жаждал победы. Весь свет знал,, что Во- ронцоЩ'выслал поэта из Одессы. За что? Следовали молчаливые улыбки. Позднее поэт напишет — уже в Михайловском — стихи «Желание славы».
...Желаю славы .я, чтоб именем моим
■Твой слух был поражен всечасно, чтоб ты мною Окружена была, чтоб громкою молвою Всё, всё вокруг тебя звучало обо мне, Чтоб, гласу верному внимая в тишине, Ты помнила мои последние моленья В саду, во тьме ночной, в минуту разлученья.
Но ведь эту славу Пушкин уже имел тогда, она свидетельствовала на всю Россию,. хотя и прикровенно, что «ссылошный» молодой поэт победил в схватке за женщину великого вельможу, героя Бородина, наместника его величества, что суровое молниеносное решение об отсылке поэта в глухую деревню его родителей было лишь обычным способом заставить замолчать резвые языки.
Языки замолчали, а шепоты стали звончей.
И может быть, эти стихи «Желание славы» были как бы первой • наметкой к величественному «Памятнику» поэта.. '
Глава12
господин великий пеков
Инвалид спросонья перекрестился на разгоревшуюся зарю, крикнул: ' •
— Подвысь! ,
Полосатый шлагбаум поднялся, воткнулся в пламенеющее небо, ямщик тронул; коЛяска выехала за Московскую заставу. Замелькали еврейские и украинские лачуги пригорода, хатки, огороды, шинки, разноплеменные люди, ран- .ние разносчики снеди с макитрами, корзинами, с вязками бубликов на шее, сбитенщики с самоварами, мелькнула кем-то поставленная часовня. И скоро ровная, как стол, степь, побуревшая, июльская, распахнулась до горизонта, где лениво крутились в ряд три ветряка. '
Никита подпрыгивал на высоких козлах, то и дело оборачиваясь и озабоченно поглядывая на привязанные позади дорожной коляски чемоданы:
— Известно, какой тут народ. Одно слова —' Одесса!— ворчал он. ' . '
Пушкин забился в угол коляски, нахлобучил на глаза белую свою —ляпу, казалось, дремал. Звон колокольца 200
под дугой тройки, запах влажной земли, конского пота, жухлой травы, - гари от костра, оставленного при дороге путником, дробный стук колыт и уносящиеся назад кусгы чернобыльника — всё сливалось в одно длинное уютное слово:
. — Дорога!
Всходило солнце.
Пушкин встрепенулся, поднялся, стал коленом на кожаную подушку сиденья коляски и, держась рукой за отложенный верх, смотрел назад... Одесса подернута была розоватой утренней дымкой, дома сливались неразличимо в розовые массы, сверкали купола, румяным пламенем горели окна.
За городом, над городом под самое небо распахнулось море, над густой его синькой лежали острыми веретенцами красные облака. '
Ранним утром этим нцкто не провожал поэта, не было с кем поднять бокал припасенного было Никитой вина — кому хотелось бы навлекать на себя гнев всесильного вельможи? Друзья осторожно отходили подальше.
Друзья! Четыре года прожил Пушкин на юге неволей, и никто! никто из лицейских, из столичных друзей не навестил его ни в Кишиневе, ни в Одессе.
Друзья! Годы проходили, как он расстался с ними, и каждый день, неделя, месяц — всё было их удалением.
. Друзья! Какие? Где? Нет больше юношей в лицейских мундирчиках. Они все уже чиновники. Офицеры. Дипломаты. Они не теряли времени; У них — дома в Петербурге, Москве. У них — жены, дети. Семьи. Они — люди света. Дворяне. Аристократы. Они сановные. Титулованные. У них — нужные знакомства* У них — именья, поместья, крепостные. У них — дворянские собрания, выборы. У них — сахарные, винокуренные, конские заводы. Некоторые из них в заговоре — и это делает их серьезнее и неприступнее других.
В свободное от всех дел и занятий- время они -прогуливаются или по солнечной -стороне Невского в Петербурге, или по Тверскому бульвару в Москве — для моциону. и за каждым из них идет лакей с шотландским пледом, с калошами, с тростью в руках, а рядом по мостовой медленно едет коляска — наготове, буде господин устанут. Если эти бы, лые друзья и встретят на прогулке Пушкина, то и они и поэт подымут высокие цилиндры над головой, осклабят в улыбке порозовевшее от воздуха лицо, тонущее в высоких,
201
тугих воротниках, подхваченное мягким атласом галстука. Остановятся, пошутят, держа друг друга за пуговицу, вспомнят .с улыбкой 'какую-нибудь его, Пушкина, резвую молодую проказу, — прикрыв улыбку на сочных губДх фигурным оголовьем трости и, оглядываясь по сторонам, поговорив по-французски с парижским выговором, разойдутся... Для огромного большинства из них Пушкин — только сочинитель. И притом опасный: '
Друзья? Где? Кто? Друзей мало, зато есть свет, холодный, жестокий. 1 '
И какое этому свету дело до поэта, одиноко скачущего на тройке, 'чалых вольным перекати-полем по степи — по шляху, бесконечному, разъезженному, пыльному, в старой коляске, предоставленной ему градоначальником Одессы по отлично литографированной подорожной, выданной самим наместником его величества графа Воронцовым. «по повелению его императорского величества, для следования по самонужнейшей казенной надобности...»
И свободный поэт . едет «по казенной надобности» налегке, ' по-бедному. Всё его «будущее».* — чемодан с рукописями, изданиями, письмами, чемодан с бельем, с кое-каким платьем, связка книг да потертый ящик с парой дуэльных пистолетов Лепажа. ,
Всё. •
Пушкин закрыл глаза, опустился на сиденье. Шлях то и дело бросался из стороны в сторону, словно пьяный, и при каждом его зигзаге то справа, то слева в экипаж ласково заглядывало море.
Фыркали кормленые кони, поскрипывали рессоры, мягко подрагивала коляска, на 'проносившемся мимо былье сверкали росы. . м
Величественно паря на фоне золотого облака, справа над коляской вынесся и повис черный орел... . •.
— Добрый знак! — всерьез обрадовался Пушкин. — Добрый; добрый. - .
И, обрадованный верной этой приметой, вдруг всем существом он понял, что, несмотря ни на что, счастлив. что ехать свежим степным утром в хорошей генеральской- коляске по ровной степной дороге . — ведь это само сча' стье. Он молод, силен, он' поэт, его знает Россия. Он привык, сжился со своим тугим одиночеством. Он ведь не бе* Подорожная выдавалась пассажиру «имянно», то. есть на его нмя, и «с будущим», с тем, что с ним «будет», то есть с багажом.
202
жит в одиночество, .друзья сами уходят, отстают от него. Он. свободен — в этом светозарном степном утре. ,
И Элиз Воронцова ушла от него. На даче Рено поч Одессой виделись они в последний раз у княгини Вяземской. На огромном черном кипарисе там укреплена Эолова арфа, и даже слабый ветер будил в ней волнующие звуки, похожие на лебединые стоны. Бледное, такое удиви гель- ное лицо Элиз было так близко, в розовом ухе каплей горел бриллиант серьги. Черные локоны, покатые открытые плечи под фуляром — и какая трагическая обреченность расставания...
Поэт молчал. - .
Не смешно ли им — им! — говорить о- любви вечной, любви до гроба? Разве они. не понимали, что разделены навсегда. И разделены не горем. Не бедой. Не злыми людьми. •
Собственным счастьем разделены они! Навек. Навсегда. Одиночество из-за счастья.
Их разделяет всё — положение ее мужа, наместника его величества в Новороссии. Между ними — богатство се отца, коронного гетмана Враницкого. Ее поместья. Ее дети, наконец. ■ '
• Между ними стоит и то, что он великий поэт, а значит — свободный поэт. Они любили друг друга любовью сильных и свободных, и эта любовь, обрекая их на одиночество, делала их еше более счастливыми.
Звезды смотрят так друг на друга' из-за разделяющих их гор... .
' — Эх, Александр Сергеич, батюшка! Погляди, кака ба- бища-то! — изумленно перегнулся к барину с козел Никита. . .
Они проезжали мимо древней каменной бабы — их. много в степи. Скуластая, плосколицая, с широким ртом, пустоглазая, .с огромной зазеленевшей грудью, она стояла здесь одна-одинешенька в вш орающей уже травяной пустыне, под тенями пробегающих облаков. Сколько снежных мётелей зимами бушевало над нею! На ее плечи, на голову садились черные птицы,_ .отдыхали, летели дальше. Озираясь на нее, пробегали мимо голодные степные волки... И все это было вечно, не то, не.то, чего она ждала.
«А может быть, вечная .любовь есть вечное ожидание?
Может быть, женщина и осуждена на то, чтобы ждать вечно?» — смутно колыхнулась в поэте мужская гордость....
203
Элиз обречена вечно ждать его, думать ö нем — пусть они и расстались... Даже, может быть, среди всего своего счастья плакать- о нем!
«Ты плачешь — я спокоен!» — блеснула в поэте молнией строка.' , ,
Он поднес к глазам правую руку, взглянул на кольцо- талисман, червонным золотом опоясавшее большой палец, — непонятная надпись на неизвестном языке.
И зажмурился, ослепленный солнечной мыслью:
«Ах, если б встретить любовь, которая не несла бы в ‘ себе проклятья разлуки! Розу без шипов. Любовь, побеждающую его одиночество! Любовь — семью! Простую любовь!» • - •
Степь бежала, стлалась под коляску, топотали копыта добрых коней, звенел, заливался колоколец, и- каждый обо- рот колеса приближал поэта к его пенатам.
— К пенатам!
Что нового в том мире, куда он едет? В Михайловском — прошлое. Но в чемодане, притороченном сзади к коляске, он везет свое «будущее». Свое новое, пока еще неизвестное, но которое будет .известно всему миру.
Он везет две законченные первые главы и третью, на. чатую «Евгения Онегина». .
Роман в стихах. Откровение с двойной вершины Синая — из пустынь Кишинева и Одессы. Мудрость, оплаченная одиночество^ поэта.
Вместе с призрачным пустогранитным, на болотах и костях поставленным, светским, великолепным Санкт-Петербургом — первая глава нарисовала въявь друзей поэта, окаменевших в старом мире, как жена Лота. Они оста- лись-там, позади, красивые и неподвижные соляные столбы.
И взамен всего того, что исчезло, в душе поэта вставало нечто новое, прочное... Не отымающая, а напротив, дающая жизнь, друг верный, не лукавый, друг навсегда — женщина простая, благословенная, как ромашка, бегу- • щая сейчас назад по обочине дороги.
...И вот • она в саду моем Явилась барышней уездной, С печальной думою в очах, С французской книжкою в руках.
Правда, прежде всего правда! Жизнь — это правда! Любовь — это тело и земля, всё.
•В зреющих хлебных полях, в медовом духе гречихи,
204
среди васильков, розовой кашки, алой земляники, поД торжественные перезвоны высоких смолистых сосен в несказанной вечной мощи Матери-Земли, в окружении вечного народного труда возник, явился в поэте этот светлый женский образ и теперь стучался, просился наружу в мир, как цыпленок из яйца. Зерна пшеницы, тридцать веков пролежавшие в алебастровых запечатанных кувшинах в тайниках египетских пирамид, сохраняют всхожесть. Теперь в этой ссылошной скачке через степь, этот образ настойчиво рос, требовал внимания к своей могучей мирной силе, силе женщины, которая не побоится первой признаться, что она любит, и любит навсегда. Лишь богатая вечная земля может дать такую женщину... -
Покачиваясь, неслась и неслась вперед коляска, ‘мерным бегом своим ободряя, успокаивая поэта.
Душистый, горячий уже ветер нагонял крутые облака, одно через другое карабкались, лезли они в синеву неба. Спины добрых коней потемнели, блестели полосами 'пота, в траве стрекотали кузнечики, кликали птицы, гнались, взлетали шары перекати-поля. .
,Вечерело. '
Когда подъезжали к Николаеву, впереди, на востоке? вставала туча — в ней мерцали зарницы.
День был зноен, душен—быть грозе. Буг, потемнев под тучей, стал сизым, тянуло прохладой. За рекой пирамидальные пурпурные от заката тополя, розовые мазанки, высокий журавель колодца, и девушка, тоже вся в розо-. вом свете, с высокой грудью, неся на прямом коромысле два ведра, зарницей сверкнула на барина палючими очами своими. ■ _ ■
Пушкин улыбнулся ей.
. — Не наша! Верно, и любит не нашим чета! А какие глаза!
Эти глаза и Никита отметил, крякнув и ерзнув на облучке, а ямщик закрутил ус.
Паром задерживался. Стояли. С добрыми свои песнями под высоким пламенем заката — с косами; серпами, граблями шли. с поля жнецы. В деревне синим дымом дымились хаты — хозяйки варили вечерю... Мирный, розовый тихий вечер спускался на землю, и все грознее за Бугом мерцали зарницы, открывая бесшумно свои огромные, вполнеба, огненные глаза. •
«Путь следования» Пушкину был заботливо преподан одесской администрацией: через. Николаев — Елизавет- 205
град — Кременчуг — Чернигов —' Витебск — Псков.
В Пскове — явиться к губернатору.
. Пушкин не интересовался маршрутом. «Дома», «отеческой берлоги», у него нет. Маменькино Михайловское он вспоминал редко. Что ему этот его Опочецкий уезд? Четыре года на' юге легли на его память огромным грузом впечатлений. Сквозь бессарабскую пестроту, сквозь буйно 'торгующую, яростно наживающуюся, делающую деньги молодую Одессу воспоминания о старой усадьбе -выглядели так невзрачно, бледно, провинциально-затрапезно.
Пушкин вспомнил, что он едет именно в-Михайловскос, только уже сидя в ,коляске на пароме. Совсем стемнело, полнеба закрыла туча, полыхали молнии. В душной тишй- не паром двигался без плеска, будто стыл на месте. Свеча в фонаре на помосте снизу освещала белые рубахи и шаровары чумаков, огромное колесо воза с солью, громадную рогатую голову вола с кротким выражением выпуклого глаза. Паромщик, седой старик, тоже весь в белом, с бородой во всю грудь, . _плыл над замерзшей 'черной рекой, гфлыхающей отсветами молний, словно Харон, перевозящий души через Лету, в область Забвения... ■
— Итак, Михайловское!^ Странно — зачем я должен быть там? С другой стороны, — а 'куда же еще ехать?
Он ведь подал прошение Воронцову об отставке, се мгновенно приняли, он лишился своего «оклада» в семьсот рублей в год. Где же он мог бы приклонить голову? Ему ‘некуда ехать? Чиновник десятого класса в отставке, дворянин. Единственно — ехать в родительскую деревню, на подножный корм... _ . •
А что впереди? И есть ' ли это «впереди»?
Нелепо все это, смешно после дачи герцога Ришелье в Гурзуфе, после поцелуев графини Воронцовой... Михайловское! Смешно! Действительно — ничего 'и быть не может.:. ’ -
На почтовой станции в Николаеве, пока смотритель прописывал подорожную, поэт приказал своему верному слуге: ■
— Достань-ка, Никита, из погребца рому! Чтобы крепче уснуть. ■
Все его будущее было в чемодане!
Утро, как и всякое утро; всегда мудренее, оптимистичнее ночи. В легком тумане, брызжа светом, встало солнце, дохнул утренний ветерок, и опять степь, блестя росой, стлалась под колеса' коляски.
206
Пара дней — и подошли холмы, дорога стала to епол-' зать 'в песчаные овраги, то тяжело выбираться из них — исчезали мазанки, появились избы, в краснолесье замелькали седины берез, стало свежее. Доехали и до первого утренника, покрывшего траву изморозью, пришлось Пушкину надеть дорожный сюртук и картуз. Вот хвойные леса стали солдатами во фрунте посторонь дороги, замелькали бороды, сапоги, шляпы грешневиком, бабьи повойники да платы. Все дышало здесь мирным благодушием, тихой дерзостью, и Пушкин ощутил,. что действительно он недалеко от своих мест, что Михайловское — это не призрак памяти, а дом. Родовой дом над Соротью, где свежа вода, где будет отдых от южной роскоши глаз и чувств, хотя свое путешествие по милым этим местам Пушкин потом описывал так:
Теперь у нас дороги плохи, Мосты забытые гниют, На станциях клопы да блохи Заснуть минуты не дают; Трактиров нет. В избе холодной Высокопарный, но голодный Для виду прейскурант висит И тщетный дразнит аппетит, Меж тем как сельские циклопы Перед медлительным огнем ' Российским -лечат молотком Изделье легкое Европы, . ■
Благословляя колеи I
И рвы отеческой земли.
Видя ясные приметы' близости родных мест, . Пушкин повеселел, а Никита просто ликовал... И когда на десятые сутки утром уже- подъезжали, сердце поэта билось крепче:
— Дом дедовский обжит целым веком... Свой.
«Эсхин возвращался к Пенатам своим, к брегам благовонным Алфея'...» — вспомнил Жуковского Пушкин. Эх, Василий Андреич, брат, не туда ты хватил... "Какой там: «брег Алфея»! И еще' «благовонный». Сороть! Пенаты! Маменькино Михайловское...
И поэт засмеялся' от удовольствия, осматриваясь ._ rio сторонам, узнавая знакомые места. Дом.... Домой...
«Бам-м!» — ударил подтверждающе колокол первым звоном и раскатился окрест широко. - ,
Вправо'на горах, из-густых дубов и вязов блеснули купола Святогорского монастыря. .
«Бам-м!» -
И пошел, и пошел благовестить могучими звуками, об207
гоняя приставшую 'тройку...
Проехали деревню Бугрово — безлюдно, все в поле. Страда! И как прежде, при виде рысящей,, звенящей тройки жнецы и жницы на поле подымались, выпрямляли натруженные спины, прикладывали руки щитком над глазами: ’ • ■
— Кто едет? К господам!
И снова сгибались к земле, к своей вековечной, такой надежной кормилице...
Последние две версты до Михайловского ехали сосновым бором. Стрелы утреннего. солнца между дерев низали сизый сумрак, зажигали зелень- мхов, выхватывали торчащие пни, высокие травы. Просека перешла в липовую прямую аллею, озеро вдали блеснуло. На косогоре, над горой приземистый дом с двумя крыльцами... Вот он! Странное, похожее на удивление чувство охватило Пушкина: пока он пропадал, жил где-то вдали, и здесь, оказывается, шла своя жизнь доже. Кто-то заботливо сохранил для него и- возвращал ему и’ эту тишину, и колокол, и свист птиц, .и рощу, словно вынимал все это из кошелки памяти и показывал поэту: .
— Это что? А вот это? Видишь? — Это дом! Помнишь?
И поэт, оказывается, и помнил, и узнавал забор с выломанной доской, и сосну, торчащую из-за него. И ворота с медной иконкой под князьком, а главное — вспоминал и самого сёбя таким, каким был раньше, кС1Гда видел все это. •
Коляска, качнувшись, въехала в ворота, объехала слева скромные клумбы, остановилась под сиренями. Крыльцо... Коляску настигли, облепили мчавшиеся за ней из самой деревни девчонки и мальчишки — точно такие, как они были и пять лет тому назад... Не растут они, что- ли? Или это уже другие? . -
Статная девушка, выбежав на середину двора, остановилась, согнулась в поясном поклоне, косы упали с плеча.
— Ольга! Ольга Калашникова! — узнал ее Пушкин. Девчонка! Ах,- какая!
В похилевшем, погрустневшем человеке в синем халате с чубуком в руке, что- боком выдвигался из ' двери на крыльцо, Пушкин узнал своего батюшку' Сергея Львовича: его сильно .тронуло время. А дама в кружевном капоте, выбежавшая на крыльцо, одной рукой хватаясь за замшелые перила, другой прижимая лорнет к глазам, — это же маменька... Маменька! Тонкая стрекозиная талия, широ208
кие буфы рукавов у плеч, высокая прическа, черные локоны штопором... Как поблекла! Время... Как это страшно. А Ольга Сергеевна — сестренка. А Левушка братец! .. О!
В криках, восклицаниях, в вопросах, в поцелуях, в переглядывании родителей между собой, всхлипываниях накоротке, переходящих в смех, вся семья ввела Пушкина в гостиную. ,
И там изо всех углов смотрела многоглазая тайна остановившегося времени. Время стыло в зеленых, изразцах старинной печки с медными отдушниками и с лежанкой, н краснодеревном диване с парой красных кресел, в портретах темноликих генералов и жеманных дам, как из окошек, глядевших из золоченых рам, в иконах с венчальными свечами, с восковым флёрдоранжем и белыми изжелта лентами, в овальном тускнеющем над диваном зеркале, в гравюрах в рамочках, в миниатюрах и в черных силуэтах в синих' паспарту над ' фортепьяно. Воздух гостиной насыщен был дремотной тишиной, запахом пачуль. В дверях смущенная толпилась дворня, серые, голубые, карие глаза снова рассматривали молодого барина в упор, не то робко, не то с издевкой — ведь, чать, свой барин. .
Расталкивая толпу дворовых, в залу, тяжко ступая, вплыла няня Арина Родионовна в черном повойнике, с платом на ' плечах, поклонилась поэту большим обычаем, залилась ' сЛезами: ' ■
— Сашенька, Сашенька ты мой! Ой, какой же ты стал... Некормленый! Худо-ой[Да че-ерной!
Причитая, приговаривая, то отодвйгаясь, чтоб лучше рассмотреть, _то опять прижимая к груди своего выкормыша, выговаривала она хозяевам гневно, что-де ряду онп не знают, порядка не ведут, что ж это такое, сын из царской опалы вернулся домой, нужно Кузьку враз спосыло- вать за попом со причтом, отпеть молебен о благополучном возвращении. ' •
— А! — отозвался батюшка Сергей Львович, иронически подымая брови, и отнесся по-французски к матушке:— O,.эта старая! Постоянная традиция! Постоянная традиция! Что ж, неплохо... Послать этого Кузьму, если...
Он приостановился, поднял брови и сострил:
— Если это возвращение не есть возвращение блудного сына! А? -
Через час Кузька в тарантасе примчал из монастыря священноинока отца Ларивона, рыжего, приземистого, очень делового... Псаломщик пошептался с няней, добыл 14. Вс. Н. Иванов
209
в поварне горящих угольков, запахло ладаном, отпели молебен перед родовой иконой Ганнибалов — Всех Скорбящих Радости.
Волны обычая неприметно охватывали поэта, загребали его мягкими, мохнатыми, как корни дерев, лапами пенатов, .озер,. холмов, рощ, студенеющего воздуха. Уж не сном Jin были и Кишинев, и Земфира, и дача Ришелье, и Рено, и' вольйое' .море? - ’ ’
Пушкин с братом побежали купаться, плавали в Соро- ти, колыхались на волнах зеленые блюдца кувшинок и нх белые цветы с золотыми пупочками.
Обедали парадно, всей семьей, шумно разговаривали, но упорно молчали, однако, о главном: ‘
— Как же это так случилось, что Саша вернулся! Как снег на. голову! Не предупредив. Что же это значит? Из ссылки он? Или опять в ссылку? .
. Побаивались родители и' молчали, а все-таки были рады — свой же приехал... Наследник! Да ч_ем же он вино- ват-то? — Стихи пишет? Так и Василий Львович пишет, дя.дюшка,- и батюшка Сергей. Львович — тоже пишет. Кто из дворян не пишет стихов? Все просвещенны, любят изящество, грацию. Девять Камен им всем близки!
И все же в конце концов спросили: ■
— ,А ты, Александр, не сделал на проезде визита к губернатору? Можно -предполагать, он в ожидании, он, возможно, предупрежден? — говорил батюшка по-французски, чтоб челядь не понимала — не их это совсем дело.
Александр отшутился: ’
— Вот сперва в баню схожу, а потом уж к губернатору... Без бани бурлак пропал! Тогда съезжу к его превосходительству! Побываю... -
Явный вызов! Баня! При чем баня? Неужели Александр не понимает —' это же тень на нас. На Пушкиных... Но отец смолчал.
Под наблюдением Няни баню вытопили к вецеру. Никита наподдавал пару мятным квасом, парил барина знатно, горела сальная свечка, в окошке'стоял желтый закат.
— Вот так! — приговаривал Никита, орудуя веником по литому телу своего барина. — Вот так!' Телу на здравие, душе на спасение!
И ядовито заканчивал:
— Это тебе не одесская ванная!
Пушкин лежал молча, отдаваясь, впечатлениям неизъяснимым. Сейчас только он чувствовал себя самим собою, 210
русским барином, накрейко связанным с деревней, с баней, со своим родом. Он был свой этим темным бревнам, подслеповатому окну с зацветшим стеклом, этим, окружавшим его будто бы чьей-то волей, принадлежавшим ему тихим, покорным, однако упрямым и властным людям. Он чувствовал, что они его здесь любят и, любя, вместе с тем требуют, чтобы он был бы с ними заодно и вместе, был' тоже вровень этому темному лесу, деревенской тишине, исконному -укладу отрадных трудов и радостных праздников, чтобы из них не выделялся, . им покорствовал. Он понимал как-то краем сознания, что это есть живая власть Земли,' питающей и его, и всех этих пушкинских людей, великое единство простоты, и что эта материнская Земля не отпустит его от себя, да и раньше никогда не отпускала' далеко, следила за ним ревниво и потаенно. ■
Но время вышло... Подали утром к крыльцу экипаж в тройку доморощенных коней, и Пушкин поскакал в Псков. В Пскове обходительно принял его губернатор, голубоглазый блондин немец с бачками на манер царя. Сообщил ему многозначительно, что он должен жить в Михайлов^ ском безвыездно. Конечно, конечно — Пушкин свободен. Однако губернатор мог по секрету, как дворянину, доверительно сообщить ему, что он поручил было помещику, тоже дворянину, коллежскому советнику Рокотову держат;, над ним, над Пушкиным, надзор, как дворянин за дворянином, но тот отказался, и что он,- губернатор Борис Антонович фон Адеркас, в большом затруднении.
И действительно, было трудным делом — как же организовать этот надзор? На юге — в Одессе, в- Кишиневе на этот случай была налаженная • администрация, наконец. полиция. А здесь, в родовых поместьях? Почему, с какой стати, действительно, Рокотов, такой же Помещик,. как и Пушкин, мог наблюдать и вразумлять помещика Пушкина? Ведь эдак и Пушкин мог сам наблюдать за Рокото- вым? Это был бы срам и для самого дворянства! И главное, как еще примут это положение родители Пушкина?
Губернатор, впрочем, успокоил Пушкина, что он дело наладит, попросит наблюдать за ним' предводителя дворянства Опочецкого уезда Пещурова. Пушкин откланялся.
Визит 'был неприятный, разговор щекотливый. Даже возмутительный, но Пушкина больше визита интересовал сам Псков. И поэт пошел бродить по городу в этог свежий ветровый августовский день. '
Псков властно. захватил epo — многоглазая- тайна на-
14*
211
копленного времени смотрела и здесь на Пушкина с высоты тридцати семи древних башен, ,со стены Пскова, обведенной вокруг его Детинца и Довмонтова города, выглядывала изо всех их сырых, темных' ворот. '
Псковский кремль — Детинец высился на острове, на слиянии рек Великой и Псковы, — великий хранитель, свидетель многих веков жизни, трудов и борьбы вольного Господина Великого Пскова. Сама история медом сочилась из его гордо ветш'авших стен... Какие древние места вокруг! Город Воронич, крепость на холме неподалеку от Михайловского. Погост Любути, в двенадцати верстах от Пскова вверх по реке Великой, где родилась княгиня святая Ольга. Много таких мест в древней свободной Псковщине, и недаром гордая надпись гремит литым своим текстом, как труба, на стене старого собора:
«А о граде Пскове от летописания не обретается вспомянуто, от кого бысть и которыми людьми. От начала Русские земли сей убо град Псков никоим князем владом не бе, но по своей воле живяху в нем будие люди».
И поэт, бродя по неровным камням мостовой древнего города, слышал внятно голоса прошлого: оно плакало, кричало, взывало, требуя у его гения помощи, слов для славы, для памяти, для себя, вольной Псковщины, да и для него самого, Пушкина! Словно он, поэт, был свободен, он, волей начальства перебрасываемый, как бильярдный шар, с севера на юг, с юга на север.
Пушкин постоял на въезде в город от реки Великой, полюбовался, как над зубцами Детинца сияли белые стены, золотые купола и кресты. Троицкого собора... Вся река Великая заставлена судами, суденышками, лодками, баржами, торчат, словно безлистная роща, их мачты у берега. Останки великого вольного торга, память живого общения народов... Здесь тысячелетие кипел своими делами вольный люд — мужики в ..цветных рубахах,- войлочных шляпах, бабы да девки в становых сарафанах с белыми рукавами. И сейчас с реки густо, сладко пахнет душистыми яблоками — осень!..
Опираясь.на трость — давала себя знать правая нога — аневризм! — поэт двинулся по въезду между створами тяжелых ворот под Водяной башней, рубленных из плах, с гвоздями с медными шляпками в блюдце величи-, ной. ■
На холме — древний собор. Оттуда — широкий вид и на Завеличье и на Запсковье. ■
212
Чудесный вид! Бабье лето, воздух прозрачен, блестит вдали Чудское озеро, пылает осеннее чернолесье. На лугах, , как богатыри, расселись стога.
Ширь, мощь. Внизу, на берегу реки, — сказочные паруса, копошится народ, подплывают, уплывают посуды, гремят телеги, -ржут кони, шумит люд...
Время застыло. здесь, прошлое окаменело, скипелось в могучем Детинце, щ пряслах его каменных стен и высоких башен. ■
Был Псков когда-то вольным городом, торговал с 'соседними народами, заключал самостоятельные договоры и с великими князьями Москвы. Он был членом торговой Ганзы на Северном море.
Любили вольные граждане Пскова — псковичи' — свой город. Пусть царь Иван в татарском всевластии своем пытался вытрясти псковское вече из памяти народа — напрасно! Память народа неистребима! Впереди молчащего народа встречал в Пскове Грозного полунагой, босой, в железном колпаке юродивый Никола Салос, скача верхом на палочке и восклицая:
— Иванушко, Иванушко, возьми поешь хлеба-соли, а не пей христианской кровушки! •
Не смели псковичи для-ради единства Р-усской земли противиться власти православного московского государя.
Когда осадил Псков польский король — кровный враг и соперник Грозного Стефан Баторий, .когда привел он своих поляков, венгров, немцев под стены Пскова, псковичи под московским князем Шуйским Иваном Петровичем дц с князем Скопиным-Шуйским Василием Федоровичем в пятидесятидневных жестоких боях отстояли. родной город. Тысячи псковичей бились на стенах, да немецкие, розмыслы-инженеры подвели подкоп, подняли взрывом на воздух и повалили прясло стены в шестьдесят девять- сажен между башнями Покровской и Свинарской, и немцы и венгры ворвались уже в Псковскую башню, а поляки в Свинарскую, уже вражьи знамена взвились на тех башнях...
Сам великий воевода князь Шуйский Иван Петрович прискакал к пролому, бился в' проломе пеше. Женщины, дети ка'к один, схватив иконы, церковные хоругви, бежали К пролому — телами своими загородить подступы. И видели тогда все псковичи, как скакали бешено сквозь бегущих к пролому там три монаха в черных манатьях сверх доспехов, на черных конях, с мечами в руках. То были Пе- Рского монастыря келарь Арсений Хватов, да Снетогор- 213
ского' монастыря казначей монах Иона, да игумен Марти- рий... Были же те монахи допрежь того воины из боярских детей, и был их великий клич:
— Не бойтесь, православные, будет нам помощь!
И верно: выстрелом псковской пушки, что звалась «Барсом», поставленной -у.церкви Похвалы Богородице, снесло верх со Свинарской башни, рухнули чужие знамена... Башня загорелась, поляки погибли в ней, а венгры и немцы из Псковской сдались... Смертью храбрых пали в бою все три монаха-богатыря...
Помнит ли это народ псковский?. Безусловно, помнит! Душой помнит...
И есть один свидетель великих подвигов псковичей — это сам Баторий. Вот что пишет он в своих писаниях: .
«Русские в защите своих городов не думают о жизни. ' Они бросаются на места убитых; Проломы и подкопы закрывают своей грудью. Они бьются день и ночь. Они умирают от голода, но не сдаются, едят только; хлеб, но не изменяют государю царю. Женщины бьются вместе с мужчинами, спускают на врагов со стен бревна. и камни».
Ищет ту древнюю. славу Пушкин; стоя на площади Детинца, видит ее въявь, тут она...
Возвращение в село Михайловское из Пскова радости не принесло. Чиновник десятого класса в отставке, молодой помещик захудавшего древнего рода, живущий при стареющих родителях, — это само по себе было невесело. . Когда же оказалось, что поэт должен .был дать подписку о невыезде из Михайловского, а 'предводитель дворянства Пещуров по распоряжению губернатора предложил батюшке Сергею Львовичу самому присматривать за сыном в смысле политическом и даже просматривать его письма! положение стало невыносимым.
— Эдак и нас сошлют куда-нибудь! — перепугались и заахали родители. —. Бесчестие!. Позор! ’
: Пытка постоянных волнений,. споров, ссор, взаимных обид и упреков продолжалась три месяца... ’
Родители в конце концов обвинили сына в проповеди безбожья...
Батюшка закричал, даже заплакал. Пушкин вскочил на _коня,.ускакал в поле... Вернувшись, он узнал, что родители ' вызвали к себе Левушку -и запретили ему знаться с -братом — «с этим чудовищем, с этим выродком». Александр 'Сергеевич бросился к отцу, застал у него в кабинете мать, высказал родителям в открытую все, что накипело на ду-
2Н
ше. Отец выскочил из кабинета с криками, что сын эамахи- вался на него, .хотел его избить. . •
В довершение всего над Пушкиным учредила еще надзор и духовная власть — его стал навещать игумен Святогорского монастыря Иона и беседовать с ним, наставляя и вразумляя. '
В бешенстве Пушкин в конце концов написал письмо псковскому губернатору Адеркасу:
«Решился для его (С. Л. Пушкина. — Вс. И.) спокойсг- вня и своего собственного просить его императорское величество, да соизволит меня перевести в одну из своих крепостей. Ожидаю сей последней милости от ходатайства вашего превосходительства». . '
На счастье, в дело вмешалась добрая душа — соседка по имению -Прасковья Александровна Осипова. Hciio понимая, к чему могла привести.такая горячность, опа обратилась с письмом к В. А. Жуковскому от 26 ноября 1824 года:
«Милостивый государь Василий Андреевич.
Искреннее участие (не" светское)-, которое я, с тех пор, как себя понимать начала, принимаю в участи Пушкина, пусть оправдывает в сию минуту перед вами меня, милостивый государь, в том, что; не имея чести быть вам знакомою, решилась начертать сии' строки. Из здесь приложенного письма усмотрите вы, в каком положении ' находится молодой, пылкий человек, который, кажется, увлеченный сильным воображением, часто, к несчастью своему и всех тех, кто берут в нем участие, действует прежде, а обдумывает после. Вследствие некоторых недоразумений, или, лучше сказать, разных мнений по (одному же однако предмету с отцом своим, вот какую просьбу послал Александр к нашему Адеркасу. Я все то сделала, что могла, чтобы предупредить следствие оной; но не знаю, удачно ли; потому что г. Адеркас, хотя человек ii добрый, по был- прежде полицемейстер.... Не' дайте погибнуть сему’ молодому, по право хорошему любимцу Муз. - Помогите ему там, где вы, а я, пользуясь несколько его дружбою и доверенностью, постараюсь, если не угасить вулкан, по крайней мере, направить путь лавы безвредно для него». ’
Жуковский поддержал Прасковью Александровну в этом добром и важном деле. Псковский губернатор хотя и был добр, по «был прежде полицемейстер», как тонко ^азала Прасковья Александровна в своем письме. ,
Тяжелое время!
«...Вес то время, что я не в постели, — пишет Пушкин 215
своему другу княгине В. Ф.. Вяземской, которая еще оставалась в Одессе, — я провожу верхом в полях. Все, что напоминает мне море, наводит на меня грусть — журчанье ручья причиняет мне боль в буквальном смысле слова — думаю, что голубое небо заставило бы меня плакать от бешенства; но слава богу. небо у нас сивое, а луна точная репка... Что. касается соседей... они мне не докучают — '.! слыву среди них Онегиным, — и, вот я — пророк 'в своем отечестве. Да будет так. В качестве единственного развлечения я часто вижусь с одной милой старушкой-соседкой — я слушаю ее патриархальные разговоры. Ее дочери, довольно непривлекательные во всех отношениях, играют мне Россини, которого я выписал. .Я нахожусь в наилучших условиях, чтобы закончить мой роман в стихах, но скука — холодная муза, и поэма моя не двигается вперед...»
Разлад в семье рос, отношения между Пушкиным и его родителями ухудшались, и наконец отец Сергей Львович, боясь за себя, отказался от надзора за сыном, семья собралась и покинула усадьбу. Отец, мать и сестра Ольга уеха-. ли в Петербург, младший -брат Лев был уже в Петербурге, он уехал. раньше. .■ , ..
Пушкин остался в Михайловском: один, наедине со своими думами, в наступившем благословенном покое творчества. . ' •
Глава13
СЕНЬ УЕДИНЕНЬЯ
Осень к тому ноябрю взяла полную силу. Низкие тучи волокутся над пустыми полями, над потемневшими остожь- ями на лугах, от туч то темнеют, то светлеют огромное озеро Кучане, река, озеро Маленец. Из туч косо свисают черные космы дождей: За водяной завесой скрываются и снова появляются три горы, на двух из них церкви, на третьей горе — усадьба Тригорское: С древнего высокого кургана Воронина необъятен печальный, затуманенный кругозор с: многими деревнями, где дождь сбивает, гнет книзу дым из труб... Леса стали прозрачны, желтый лист устилает мокрую дорогу...
«Скучно, вот и все»... «умираю, скучно», — записал _ Пушкин в эти дни. Скучно в усадьбе Михайловского, в комнате поэта — маленькой, в два окна с мутными стеклами, — где стоит деревянная кровать с двумя подушками— кожаной да пуховой, .на кровати всегда валяется халат. У окошка ободранный ломберный стол, на нем банка из-под. помады — чернильница, из которой пишет поэт, сидя на единственном желтом стуле. -
217
Шкаф с книгами дополняет обстановку.
Родителей нет, хозяйничает Арина Родионовна, няня... Холодно, сыро; чтоб не топить бмьшого дома, няня приказала закрыть барские апартаменты, а сама живет в комнате рядом. Даже Никиту батюшка отобрал у Пушкина и угнал в Петербург, приказал ходить за молодым Львом Сергеевичем. -
Пушкин любил осень — осень н‘е обольщает, не увлекает .человека, осень сосредоточенна, полна глубокой тоски, тихого' замирания жизни. На вызов слабеющей жизни поэт' отвечает нарастающим творче.ством, бешено состязаясь с тоской и скукой и находя силу и упор в самом себе.
С роскошного юга в Михайловское поэтом привезены две начатые рукописи: «Цыганы» — поэма ' и «Евгений Онегин» — роман в стихах. •
Тема «Цыган» — вечный конфликт, бесконечно решаемый в стихах, в романах, в семьях и, однако, не рещенный и доселе. Вечно живой природе в этой поэме противопо- - ставлен построенный людьми город, .создавший свою особую жизнь силой и оружием, между тем как герои поэмы— живые люди, живущие так, как создала их природа.
Из, Лицея вынес Пушкин старую формулу «самый воздух 'городов делает людей свободными».
Но с 'тех пор сам город вырос, окреп, 'его законы уже- не освобождают, а гнетут, мучат, калечат, людей, лишенных благ природы:
Там люди...
Главы пред идолами клонят И просят денег да цепей.
Недолго, однако, упивался Алеко -цыганской. свободой, свободой общей, равной для. всего рода. Он убивает свою любимую из ревности: она 'ведь осмелилась не призна гь над собой прав Алеко. и полюбить другого. -
Над Алеко от лица рода произнесен' приговор стариком цыганом, приговор потрясающей справедливости- и силы при всей его простоте.
Приговор звучит торжественно и свободно, как голос самой беззлобной- и' могучей природы:
«Оставь нас, -гордый человек! Мы дики, 'нет у 'нас законов, Мы не терзаем, не казним, Не нужно крови' нам и стонов, Но -жить с убийцей не хотим... Мы робки и добры душою, , TJ,i зол ,и смел; — оставь же на<;.
:.2.18
Ирости! Да. будет мир с тобою».
Поэма «Цыганы» в целом запечатлена, говоря словами Пушкина, той «высшей смелостью» поэтического творчества, при которой ее образы не являются лишь констатацией ' единичной действительности, пусть и оформленной художественно, но указывают, предрешают вообще исторический ход событий. «...Такова смелость Шекспира, Dante, Milton’a, Гёте в «Фаусте», Молиера в «Тартюфе».
Но, чтобы быть смелым, нужно быть уверенным в себе до конца! О-одиночество, предохраняющее душу от возмущений преходящего! Псковщина, деревня, дуновения прошлого. '
Осень. Косой снег с дождем, свист ветра в шатающихся соснах, ледостав на речке Сороти, на ближних озерах, шишками стынет грязь на дорогах, борозды всходящих озимей, ярко-зеленых, оттушеванных полосами снега, жухлые репейники на межах в непрестанном дрожании под ветром, обнажающиеся леса, крики, лай собак, захлеб ротов, порсканье, атуканье дальних охот. •
И снова в этих полях гнедая кобылка. несет всадн}'!ка в широкой шляпе, в плаще берегом озера Маленец, по дороге мимо Трех- Сосен в соседнее Тригорское.
Только в этот. свой приезд в Михайловское Пушкин оценил Тригорское, 1r то не сразу. Еще в письме своей сестре Ольге в Петербург он писал: «Твои троегорские приятельницы несносные дуры, кроме матери», то есть- Прасковьи Александровны Осиповой.
Однако во второй половине того же декабря поэт 'интимно пишет брату Льву: '
«У меня с Тригорскими завязалось дело презабавное-- некогда тебе рассказывать, а уморительносмешно».
И может' быть, то, что там случилось, что было «уморительно смешно», то обернулось в глубоко трогательное. Годы ссылки, проведенные поэтом. в Михайловском, тесно оказываются связаны с Тригорским.
Это она, Прасковья Александровна Осипова, владелица Тригорского, как добрая царевна Навзикая, приняла «в бедах постоянного» Одиссея, гонимого владыкой Посейдоном, выплывшего из бурного, волнообъятого моря, дала ему теплое J:[ ласковое место у своего деревенского очага. Мало знавший материнской любви; неискушенный в близкой женской заботе, Пушкин в Прасковье Александ- PQbh^- разумной, энергичной и зрелой женщине, нашел г; то п другое.
21Я .
- Она была старше Пушкина на целых восемнадцать лет,
она уже похоронила двух мужей, Вульфа и Осипова, последнего в начале 1824 года — года приезда Пушкина» От ■ первого брака она имела двух дочерей и сына, от второго— двух дочерей. При ней же жила' ее падчерица — дочь Осипова от первого его брака. Целый хоровод девуШек! А Кате, младшей дочери Прасковьи Александровны, было тогда всего по третьему годочку. . . .
В длинном нескладном доме Тригорского, где раньше помещалась деревенская полотняная фабрика, поэт с конца 1824 года бывает уже «ежедневно, ночует, жив’ет там по • нескольку дней, хохочет, ухаживает за барышнями, слушает отличную игру на фортепьяно Александры Иван.ов-
- ны Осиповрй. -
В тригорской библиотеке Осиповой Пушкин счастливо находит экземпляр Корана в русском переводе М. Веревкина, издания 1790 года.
. ’«Нечестивые, пишет Магомет (глава Награды),.думя.- ют, что Коран есть собрание новой лжи и старых басен». Мнение сих нечестивых, конечно, справедливо, — пишет Пушкин в примечаниях к своим «Подражаниям Корану»,—. но, несмотря на сие, многие. нравственные истины изложены в Коране сильным и поэтическим образом».
Коран потряс и вместе с тем укрепил Пушкина железной поэтической уверенностью, с которой Магомет вещает •- свои доктрины. ■ . . .
Пушкин в Тригорском создает. «Подражания Корану». уже в тоне совершенно ином, нежели прежние 'его _ творения.
Утверждающая сила этого -мощного цикла грандиозна: никогда еще Пушкин о себе не писал так, как пишет он в «Подражаниях Корану», передавая как бы решение великих судеб о нем как о поэте. Эти стихи — первая ступень лестницы, ведущей прямо к его «Пророку», а затем к «Памятнику». ’ .
В дожди, в ненастье осени 1824 года, среди милого, веселого, пусть шумного общества уютного Тригорского, еще в мутном, путаном тумане семейной своей разладицы Пушкин так воспроизводит обращенный к нему вещий и услышанный им голос: '
Нет, не покинул я тебя.
Кого же в сень успокоенья Я ввел, главу его любя, И скрыл от зоркого гоненья?
220
Не я ль в день жаДы • найоил Тебя пустынными водами? Но я ль язык твой одарил Могучей властью над умами?
Му,, ,йся ж, .презирай обман, Стезею правды бодро следуй, Люби спрот, и мой Коран Дрожащей твари проповедуй.
- Непосредственно подкрепленный миром, покоем, людьми, любовью Тригорского, поэт твердо убежден в правильности своего пути. Поэт спасен. ,
'И знаменательно — «Подражания Корану» посвящены Пушкиным Прасковье Александровне Осиповой, «имяп- по». ' . '•
Всем своим существом поэт теперь прильнул к этой возвращенной ему, первозданной, родной, живой земле. В глуши Михайловского и Тригорского той поры поблекли, исчезли перед ним из поля зрения пестрота Молдавии, барская ленивая Каменка, портовый шум. Одессы, не говоря уже о французской литературной традиции Лицея. Пушкин не сидит больше ученически у нот Николая Ивановича Тургенева.
В оде «Вольность» Пушкин был учеником Тургенева, в Михайловском он учится у народа.
Из дыма крестьянских овинов, из шума дождей и ветра, из тишины белых снегов, теплыми одеялами укрывавших зелецые озими, из блеска ледяных озер, из зеленых лунных пятен на сугробах в ночных лесах, из воя метелей и волков, из песен девушек за прялкой под жужжанье веретен, за перестуком коклюшек кружевниц, из дальнего звона святогорских колоколов, из уютного треска топящихся печек, из сказок Арины Родионовны вставала, развертывалась, надвигалась на поэта своеобразная мощная картина жизни его народа. Поистине благотворно время уединения! Кругом тысячелетняя деятельная жизнь и не менее, а неизмеримо более глубокая и самобытная, чем та, которой он жил в ^ицее, в Петербурге, в Кишиневе, в Одессе. На Псковщине в Пушкине рядом с поэтом растет историк.
«Вот уже 4 месяца как нахожусь я в глухой деревне,— пишет поэт, — скучно, да нечего делать... Соседей около меня мало, я знаком только с одним семейством... целый день верхом — вечером слушаю сказки моей няни, оригинала няни Татьяны... она единственная моя подруга — и с нею только мне не скучно».
221
«...Слушаю сказки — и вознаграждаю Тем недостатки проклятого своего воспитания. Что за прелесть эти сказки! Каждая есть 'поэма!» , '
Пушкин у глухой ..-еревни учился не только сказкам— учился тому, чего не знал, да и не мог знать раньше, что так всегда слабо знало русское образованное общество, искалеченное тоже, французским «проклятым воспитанием», — русской жизни. Он понимал уже, что постоянным общением с людьми исключительно своего кругозора он сам закрывает, ограничивает себе кругозор, отрывает себя от природы, от народа, становится таким же одинаковым, неотличимым от других, как обкатанный волнами голыш на морском берегу, этаким средним европейцем.
Словно подсолнечник золотой своей шапкой к солнцу, все увереннее поворачивается в' деревне Пушкин лицом к русскому народу, глаза в глаза, лицом к лицу.
В этом же ноябре . 1824 'года Пушкин под обаянием древних видений псковских приступает к работе над «Комедией о настоящей беде московскому государству, о царе Борисе и Гришке Отрепьеве», как в рукописи, впервые был озаглавлен «Борис Годунов», к которому в 1830 году последовало взволнованное посвящение: ' '
«Драгоценной для россиян памяти
- Николая Михайловича Карамзина'
сей труд, гением его вдохновенный, .
с благоговением и благодарности®
посвящает Александр Пушкин». '
• У Карамзина Пушкин нашел сюжет для своей драмы, где поставил и обрисовал на историческом материале про- блему соотношения власти и народа между собой, которая: была ему так современна и, так сказать, «носилась в воздухе»... ' '
-' «Вчерашняя правда» времен Годунова была одинакова с «сегодняшней правдой»' Александровых дней.
Борис Годунов овладел престолом московским неправо — он его «схитил», он перешагнул через труп убитого им мальчика Димитрия, сына Ивана Грозного, законного, «роЖоного»,- стало быть, «правильного» царя.
И Александр Первый тоже шагнул на престол 'петербургский через труп своегЬ отца Павла, задавленного участниками заговора,- о чем он, наследник престола, знал, па что он дал согласие.
Оба царя — и Борис и Александр — совершили преступление, оба • жили не «по правде».
222
В• семнадцатом веке эти слухй 11 разговоры подготовили, облегчили путь названному Димитрию.' -
В «Борисе Годунове» народ, судя царя Бориса за его преступление, принимает к себе другого царя — Димитрия, потому что тот-де царь законный. «Борис» — драма народная, в ней главное действующее лицо— народ. Наконец, основная концепция «Бориса» в том, что тот парод, который судит своих царей и отвергает их, тем самым имеет право их и ставить:' от Бориса Годунова прямой путь к мещанину Минину, и' этим путем вместе с народом идет Пушкин. ■ ’
Действие «Бориса Годунова» разворачивается у Пушкина прежде всего как драма исторического народного суда. И на этот суд Пушкин выдвигает своего достопочтенного, верного свидетеля — ^старца-летописца Пим-ена, эгу саму олицетворенную историю:
— Летопись не только помнит, она. еще и судит!
Пимен — изумительной силы фигура. В «усердном», «безымянном», чисто народном труде своем среди «многомятежного мира» зорко и мудро следит старец за’жизныо народа, точно описывая все события в своей хартии.
Летописец Чудова монастыря Пимен выходит против царя Бориса за правду, как в оде «Вольность» сам Пушкин стоит на поединке с'царем Александром, — летописцы и поэты смеют говорить царям .правду! В письме Жуковскому Пушкин просит его прислать ему «житие какого-нибудь . юродивого» ведь поэт «напрасно искал Василия Блаженного в Четьих-Минеях». В «Борисе» появляется юродивый Никола Салос, лично обретенный Пушкиным в Пскове, .в Гавриловской церкви, и переносится последовательно в Москву, где и появляется «перед собором» —на миру, чтобы на просьбу царя Бориса молиться о нем ответить: .
— Нет, нет! нельзя молиться за царя Ирода — богородица не велит.
Правды, одной всенародной.только правды добивается здесь Пушкин. Жуковский был восхищен «Борисом», писал автору, что - за такую драму царь его простит. Но Пушкин-знал царя и знал отлично, на что он сам идет. Он писал Вяземскому:
«Навряд, мой милый. Хоть она и в. хорошем духе писана, да никак не мог упрятать всех моих ушей под кол-. пэк юродивого. Торчит!»
Год работал Пушкин над «Борисом Годуновым»: Дра-
223
ма кончена 7 ноября 1825 года, то есть за месяц до декабрьских событий.
Поэт -был так доволен, что, поставив точку, прыгал по комнате, восторженно восклицая:
' — Ай да Пушкин! Ай -да сукин сын!
Весь этот год Пушкин учился у народа, изучал' национальный стиль его действий, его мораль, ее проявления. С Пушкиным впервые в русской литературе в «Борисе» явился народ, активный, свободный, сильный, боевой, определяющий конструктивно самое государство, и вышел как полновластный хозяин государства впереди золотой толпы царей, князей, бояр, помещиков.
И, опасаясь этого народа, царь Борис говорит:
Конь иногда сбивает седока, Сын у отца не вечно в полной воле. Лишь строгостью мы можем неусыпной Сдержать народ. .
Царю Борису, однако, суровые меры уже не помогают. . На Москву идет тот, про которого народ думает, что он действительно безупречный наследник.
Борис умер скоропостижно, не был ли он отравлен? — гадают историки. Верный годуновский воевода Басманов разбивает названного Димитрия именем молодого царя— Феодора Борисовича Годунова. И в фронтовую ставку году- новского воеводы Басманова под Севском' от Димитрия является мятежный Гаврила Пушкин, предок поэта, чтоб смело1 сказать ему от имени Димитрия так, как думает источник правды — народ:
... Я ведаю, что рано или поздно Ему Москву уступит сын Борисов.
• И впрямь приходит время, когда в Москве Гаврила Пушкин подымается на Лобное место и обращается к на-' роду московскому с такими словами:
• Московские граждане,
Вам кланяться царевич приказал. •
- Димитрий к вам идет с любовью, с миром. t
В угоду ли семейству Годуновых Подымете вьк руку на царя Законного, на внука Мономаха?
Народ: ' ■-
Вестимо, нет. ‘ *
' Московские граждане! —
продолжает Гаврила Пушкин: ,
224
— Мир ведает, сколь много вы терпели Под властию жестокого пришельца: Опалу, казнь, бесчестие, налоги, И труд, и глад — всё испытали вы. Дмитрий же вас жаловать намерен, . Бояр, дворян, людей _ приказных, ратных, . Гостей, купцов, — и весь' честной народ..
Но он идет на царственный престол Своих отцов — в сопровожденьи грозном. Не' гневайте ж царя и бойтесь бога, Целуйте крест законному владыке;
Смиритеся, немедленно пошлите К Димитрию во стан митрополита, Бояр, дьяков -и выборных людей, Да бьют челом отцу и государю.
(Сходит. Шум народный.)
Народ-:
Что толковать? Боярин правду молвил.
Да здравствует' Димитрий, наш 01ец1
И в результате таких речей на Лобное место взбегает мужик:
Народ, народ! в Кремль! в царские палаты! Ступай! вязать Борисова щенка!
Буря народного мщения на своем пути сносит последние препятствия, народ несется толпою: ■
Вязать! топить! Да здравствует Димитрий!
- Да гибнет род Бориса Годунова!
С Феодором и его матерью -,.,. Марией Годуновой покопчено. Названный Димитрий всходит на престол как законный, правильный государь. Правда, «народ безмолвствует» на призыв Мосальского кричать здравицу новому царю, он уже чует свою ошибку. ’
Чем побеждает названный Димитрий? Войском своим? Гаврила Пушкин, сторонник Димитрия, в отчаянно дерзкой сцене наедине с Борисовым воеводой Басмановым раскрывает откровенно карты претендентов.
Басманов бросает Пушкину вызов:
— Да много ль вас? всего-то восемь тысяч.
Ответ Пушкина разителен:
Ошибся ты: и тех не наберешь. Я сам скажу, что войско йаше дрянь, Что казаки лишь только селы грабят, Что поляки лишь хвастают да пьют, А русские... да что и говорить...
15. %. 1'1. Ива^м 225
Перед тобой не стану я лукавить;
Но, знаешь ли, чем сильны мы, Басманов? Не войском, нет, не польскою помогой, А мнением; да! мнением народным. _
Мнение народное, голос народа — вот парус, который ведет государство.
И народное мнение, его ролю Пушкин видит не в одних только буйных криках, в «ярых воплях». Решающая сцена разыгрывается на Красной площади, на «Пожаре», там, где стоит на Лбу — Лобном месте — трибуна древнего веча, в атмосфере густого быта. Она разыгрывается перед Василием Блаженным — этой чудесной памятью победы Москвы над степью под Казанью, этим памятником великого собирания земли. Перед Кремлем, меж зубцами которого горят главы московских соборов.
Русский народ — чинный народ, любящий «чин» — церемониал, порядок в личном поведении и тем более пышный чин государственных церемоний. Красочные русские праздники с их полнокровной смесью христианских, языческих -и азиатских элементов, пусть даже устарев, не исчезают, а властно требуют для себя новых форм...
Все это узнавал, изучал в Михайловском Пушкин.
Не чудачеством поэта были прогулки на кладбище под Святогорским монастырем, -где он слушал, как певуче и горько голосили бабы по своим дорогим покойникам, как слепцы пели стих о Лазаре. На торгу он слушал, как перебранивались выпившие крестьяне, в березовой солнечной роще смотрел, как девушки и парни водили хороводы. «Пушкин, — рассказывают очевидцы, — долго простаивал с народом, записывая незаметно за спиной на бумажке- с дощечкой, что видел и слышал...» В Святогорском монастыре' в «девятую после Пасхи пятницу» бывали ежегодно ярмарки. Пушкин и явился однажды на такую ярмарку, .одетый в белую рубаху с красными ластовицами, опоясанный тканым пояском. И великий поэт с нищими заодно пел жалостные стихи об Алексее Божьем человеке, об архангеле Михаиле, о страшном суде и при этом дирижировал своей железной тяжелой тростью. Вокруг Пушкина собиралась толпа народа, запруживала вход в Святые ворота. В конце концов Пушкин был однажды задержан даже уездным исправником как виновник таких беспорядков. Бывшие на ярмарке местные помещики были очень скандализованы таким случаем, который, однако, был, по существу, не чем инь1м, как семинаром поэта по изучению 226
русской народной культуры.
Результаты этой работы Пушкина долго оставались нараскрытыми. Только творчество Мусоргского, двинувшегося вс'лед за Пушкиным, выявило впервые и раскрыло через музыкальное звучание могучее содержание «Бориса Годунова» как народной драмы:
В столичном обществе народная эта драма не могла иметь успеха. Пушкин предвидел это. «Важная вещь! — писал он Бестужеву 30 ноября 1825 года.. — Я написал трагедию и ею очень- доволен; но страшно в свет выдать — робкий вкус наш не стерпит истинного романтизма. Под романтизмом у нас .разумеют Ламартина. Сколько я ни читал о романтизме, всё не то; даже Кюхельбекер врет».
И действительно, в газете «Северный Меркурий», издававшейся М. А. Бестужевым-Рюминым, по выходе «Бориса Годунова» был напечатан следующий стишок:
И Пушкин стал нам скучен, И Пушкин надоел; - .
И стих его не звучен И гений охладел. , «Бориса Годунова» Он выпустил в народ: Убогая обнова — Увы! — на Новый год!
Европейски образованное общество «Бориса Годунова», можно сказать, не приняло, просто не поняло. Надо было ждать более глубокого мнения народа, надо было ждать других времен.
В 1825 году Пушкина наконец впервые посещают старые друзья — в январе к нему в Михайловское приехал И. И. Пущин.
«С той минуты, как я узнал, что Пушкин в изгнании, — ' пишет Пущин, — во мне зародилась мысль непременно навестить его». Доброе это намерение, однако, осушестви- л°сь лишь в январе 1825 года. Интересно отметить, что перед отъездом из Москвы Пущин, будучи на балу у московского генерал-губернатора князя Д. В. Голицына, -сообщил А. И. Тургеневу, тоже другу Пушкина, что он едет в Петербург на рождество и думает посетить Пушкина.
— Как? — испугался Тургенев. — Или вы не знаете, что он под двойным надзором — и политическим и духовным? Не советовал бы! _
влетел на тройке в раскрытые ворота на двор опального поэта.
Мой первый друг, мой друг бесценный!
И я судьбу благословил,
Когда мой двор уединенный, Печальным снегом занесенный, Твой колокольчик огласил.
Пушкин босой, в одной рубашке выскочив из постели на крыльцо, обнял Пущина в его обмерзшей, вывалянной в онегу шубе. Первая радость встречи остыла. Пушкин оделся, умылся, няня подала кофе, друзья уселись. Закурили трубки. -
Прошло пять лет, как они виделись в последний раз, и теперь, при встрече старых друзей, был бы естественен сердечный, .откровенный разгомр между ними: грудь, душа — все нараспашку. '
На вопросы Пущина, почему он оказался засажен в Михайловском, Пушкин отвечал с неохотой, отрывисто: может быт^ Воронцов, ревность, может быть, его, пушкинские эпиграммы. Сказал положительно, только, что здесь он трудится, много пишет. . •
Наконец заговорили о главном — о тайном обществе. Тут подошла'очередь Пущина'говорить и отрывисто, .u неохотно, и неоткровенно. И Пушкин в конце концов скромно ' сказал давнему другу:
— Любезный Пущин! Я не заставляю тебя говорить. Может быть, ты и прав, не'доверяя мне. Верно, я этого доверия и не 'стою — со многими моими глупостями.
Разговор в словах тут перещел на разговор без слов— Пущин поднялся, обнял и крепко поцеловал Пушкина.
О 'чем же говорить? Пошли в .комнату, где сидели, работали девушки «под водительством няни» с чулком в руках, и Пущин заметил «одну фигурку», резко отличавшую- ся-от -других. Пушкин улыбнулся. Пущин ему моргнул.
Пообедали с шампанским, что несколько развеселило ' друзей. И тогда Пушкин начал читать привезенную Пущиным рукопись «Горе от ума».
Так обычно излагается это свидание в литературе. Однако есть основания думать, что «Горе от ума» — вещь слишком значителен, чтобы ею интересоваться только как.очередной «новинкой». Как ни прикровенно говорил Пущин о тайном обществе, Jio все же разговор шел вокруг переворота.
Известно и то, что Пушкин сказал о грибоедовской
228
этой изумительной комедии нравов в письме к Бестужеву спустя две недели после посещения Пущина: .
«В комедии «Горе от ума» кто умное действующее лицо? ответ: Грибоедов. А знаешь ли, что такое Чацкий? Пылкий, благородный и добрый малый, проведший несколько времени с очень умным человеком (именно с Грибоедовым) ... Всё, что говорит он, очень умно. Но кому говорит он все это? Фамусову? Скалозубу? На бале московским бабушкам? Молчалину? Это непростительно. Первый признак умного человека — с первого взгляду знать, с кем имеешь дело и не метать бисера перед Репетиловымн и тому под.». _ .
Декабрист Д. И. Завалишин в своих записках указывает, что «несколько дней сряду собирались у Одоевского, у которого жил Грибоедов, чтоб в несколько рук списывать комедию под диктовку». И трудно предположить, чтобы в провинции настроение тамошних Фамусовых и Скалозубов было радикальнее, чем в Москве. Разговор о Грибоедове был закончен, и тут Пущин учуял в комнате угар. Угар благополучно ликвидировали.
«Все это неприятно на меня подействовало не только в физическом, но и в нравственном отношении», — признается Пущин. - '
Вечер. Подали закусить. Ямщик запряг лошадей. Хлопнула третья пробка. '
И в три часа ночи Пущин, молча набросив шубу,' убежал в сени. Пушкин провожал с крыльца со свечой в руках. Метель утихла. Кони рванули. «Прощай, друг!» — крикнул вслед Пушкин. ' '
Печальное прощание! Через две недели Пушкин пишет Вяземскому: «...я один одинешенек; живу недорослем, валяюсь на лежанке и слушаю старые'сказки да песни. Стихи не лезут». _
Повторилась и подтвердилась в этом свидании с Пущиным та же история, что и в .Каменке с Якушкиным.
В апреле 1825 года Пушкина.приехал навестить его лицейский товарищ и друг барон А. А. Дельвиг. „
«Как я был рад баронову приезду, — пишет Пушкин брату 22—23 апреля... — Он очень мил! Наши барышни все в него- влюбились — а он равнодушен, как колода, любит лежать на постеле...»
. Надо отметить, что это посещение Дельвигом Пушкина 'даром ему не прошло — Дельвиг служил тогда в Публичной библиотеке в Петербурге под начальством .просвещен-. 229
ного А. Н. Оленина. Узнав о поездке своего подчиненного к «ссылошному» Пушкину, А. Н. Оденин, немедленно уволил Дельвига со службы — эпизод, ярко показывающий отношение тогдашнего просвещенного общества к поэту.
Дельвиг, явившись в Михайловское, застал Пушкина за работой — он подбирал свои стихи для издания.
Отбор произведений занимал утренние часы обоих поэтов. Дельвиг помогал Пушкину. Время в общем проходило в. литературных беседах. Беседы окончены, друзья делали несколько партий на бильярде и обедали поздно и «довольно прихотливо», а затем отправлялись в Тригор- ское, где ужинали, сидели допоздна...
’ В том же 1825 году, уже летом, сам .Пушкин встречался со своим товарищем по Лицею князем Горчаковым, который больной жил и лечился неподалеку в селе Лямоново — именье своего дяди Пещурова, того самого, который должен был «присматривать» за поэтом. Пушкин читал ему «Бориса», сидя на его постели, на что Горчаков — присяжный острослов — заметил, что Пушкин любит читать ему свои стихи, как Мольер — своей кухарке.
«Мы встретились и расстались довольно холодно, — писал про эту встречу Пушкин Вяземскому, — по крайней мере с моей стороны. Он ужасно высох...»
Еще бы — Горчаков -в ту пору был уже секретарем русского посольства в Лондоне. ' ’
Отходят, отходят от Пушкина старые друзья, поэт же идет своей дорогой. К концу 1825 года из больших вещей закончен «Борис Годунов», идет работа над четвертой главой «Онегина» — она заняла время между 2 октября. 182-1 года — окончанием третьей главы — и 3 января 1826 года, когда закончена четвертая.
■ Этот 1825 год, бывший для Пушкина последним годом его изгнания, вместе с тем был годом и напряженной работы, и больших переживаний. Минуты душевной бодрости и силы чередовались у поэта с моментами угнетенности.
И однажды, когда подступило 'к горлу отчаяние, поэт пишет элегию «Андрей Шенье». «Никто болё меня не любит прелестного «André Chénier...», —'восклицает Пушкин. И как схожи. личные судьбы обоих поэтов! И Шенье славил свободу, принесенную Французской революцией, однако дух честного гражданина заставил Шенье выступить резко против террора Робеспьера и якобинцев.
Андре Шенье был казнен в месяце термидоре.
230
И Пушкин пророчески ощущал, что подходит, подходит конец его изгнанию, что свобода близка — и погибнуть в это время было бы так нелепо!
Как и все, что создавал Пушкин, элегия «Андрей Шенье» излагает свою особую тему, в данном случае тему Французской революции. Ее неполных двести стихов дают краткий, но' совершенно точный очерк той громокипящей' эпохи.
Проходило лето 1825 года, принесшее Пушкину еще одно сильное впечатление — именно вспышку увлечения Анной Петровной Керн.
Анна Петровна, - племянница Прасковьи Александровны Осиповой, в то лето 1825 года приехала погостить к тетке в Тригорское, где и встретилась снова с Пушкиным, которого знала с 1819 года.
Чудесное лето было в разгаре, умолкали соловьи, все вокруг дышало покоем, сельской свободой, благополучием, жизнь била ключом. .
В длинном доме были распахнуты настежь все окна, стояли на окнах цветы в стеклянных кувшинах. Играли на фортепьяно. -Пушкин читал поэму о пламенной любви — своих «Цыган», а Анна Петровна пела романс «Ночь весенняя дышала». ■ ■
Село уже солнце, когда хозяйка дома Прасковья Александровна предложила после ужина съездить в Михайловское. Все откликнулись с восторгом. Выехали в двух экипажах. Анна Петровна ехала с поэтом... Тих был вечер, июньская полная луна сияла.
Доехали до Михайловского, и Прасковья Александровна сказала Пушкину:
— Дорогой Пушкин, окажите честь вашему саду — покажите его Анне, Петровне...
«Он быстро подал мне руку, — пишет Анна Петровна в своих «Воспоминаниях», — и побежал скоро, скоро, как ученик, неожиданно получивший позволение прогуляться. Подробностей разговора нашего не помню; он вспоминал нашу первую встречу у Олениных, выражался о ней увлекательно, восторженно..-.» • -
Встреча эта была уже давно, в Петербурге, в доме Олениных. Шесть долгих лет прошло для поэта с тех пор, трудных, , горьких лет изгнания; острых обид... '
Шли годы. Бурь порыв мятежный Рассеял прежние мечты,
231
И я забыл твой голос нежный, Твои небесные черты.
В глуши, во мраке заточенья Тянулись тихо дни мои Без божества, без вдохновенья, Без слез, без жизни, без любви.
"Пришла, однако, новая встреча, вспыхнули, ожили, прибоем накатились воспоминания, а с ними вернулась и юность.
И сердце бьется в упоенье, И для него воскресли вновь И божество, и _ вдохновенье, И жизнь, и слезы, и любовь.
Такова была эта яркая встреча в жарком июле лунной ночью. Была ли то любовь? Нет. Это уже была не любовь, это было лишь повторением, взрывом бурных чувств юности Пушкина, замедленным и уже последним, может быть. Во всяком случае, в своем письме от 21 июля по этому поводу поэт пишет Анне Н. Вульф:
«Пишу--вам, мрачно напившись... — так начинает поэт письма свое. — Все Тригорское поет Не мила мне прелесть ночи, и у меня от этого сердце ноет... Каждую ночь гуляю я по саду и повторяю себе: опа была здесь — камень, о который она споткнулась, лежит у меня на столе, подле ветки увядшего гелиотропа, я пишу много стихов — все это, если хотите, очень похоже на любовь, но клянусь вам, это совсем не то. Будь я влюблен, в воскресенье со мною сделались бы судороги от бешенства и ревности, между тем мне было только досадно...» '
Алексей Вульф, сын П. А. Осиповой от' первого брака, был счастливым соперником поэта. «...И все же мысль, что я для нее ничего не значу, что, пробудив и заняв ее воображение, я только тешил ее любопытство, что воспоминание обо мне ни на минуту не сделает ее ни более задумчивой среди ее побед, ни более грустной в дни печали, что ее прекраснее глаза остановятся на каком-нибудь рижском франте с тем же пронизывающим -сердце и сладострастным выражением, — нет, эта мысль для меня невыносима... Но скажите ей, что если в сердце ее нет скрытой нежности ко мне, таинственного и меланхолического влечения, то я презираю ее, — слышите? — да, презираю...»
Так' заключились эти мгновения любви Пушкина.
.Элегически добавим сюда, что когда А. П. Керн умерла в 1879 году в Москве, то похоронная'процессия с ее прахом
232
встретилась на Тверской с тяжелой огромной повозкой, запряженной множеством' лошадей: то везли каменный постамент для памятника Пушкину, который и стоит' теперь на Пушкинской площади в Москве.
Подошел декабрь 1825 года, знаменитый декабрь. В начале месяца мирная-жизнь Михайловского и Тригорского была взволнована — долетела весть о кончине императора Александра 19 ноября в Таганроге. Царь-гонитель скончался. Пушкин был прав, предсказав, что скоро должен наступить заветный срок освобождения. В элегии о Шенье он ведь писал:
Зовут... Постой, постой; день только, день один: • И казней нет, и всем свобода, И жив великий гражданин Среди великого народа.
Услыхав о смерти царя, Пушкин вспыхнул, загорелся и решил скакать в Петербург, не спрашивая на то разрешения, рассчитывая, чтб в столичной и придворной сума- . тохе смены царствований его не заметят. Он 'намеревал- ' ся прямо явиться к другу Рылееву, чтобы у него самому все разузнать и сориентироваться в политической обстановке. • -
Конечно, надо посоветоваться, а с кем посоветоваться здесь, как не с ней, не с Прасковьей Александровной? Больше-то не с кем! Прасковья Александровна поняла поэта. "
Прасковья Александровна на заявление Александра, что ему нужно мчаться в Петербург, что там его друзья, что надо все выяснить — момент очень важный, ничего не ответила, только отодвинула’ в сторону стоявшую между ними на круглом столе свечу — дело было в. ее кабинете- спальне, свеча мешала ей, и, закутавшись -в оренбургский платок, пересела в мягкое кресло. .
Молчала. Разве можно удержать Пушкина?
—-Вас не удержишь, — грустно сказала она. —• Поезжайте! Но вам нужно ехать переодевшись... А то так вас узнают. ’ . •
Ее практический женский ум определил,_что нужно.
И тогда же, в ночь на 29 ноября, был написан
«БИ JI F. Т.
Сей дан села Тригорского людям Алексею Хохлову, росту 2 аршина 4 вершка — волосы темноватые, глаза голубые, бороду бреет, лет 29. да Лртамону Куркину, рост 233
2 аршина 3’/г вершка, волосы светло-русые, брови густые, глаз кривой, лет 45, в удостоверение, что они точно посланы от меня в Санкт-Петербурх по собственным моим надобностям, и потому прошу господ командиров на заставах чинить им свободный пропуск.
Печать Пушкина
Сие 1825 года, ноября 29 дня с. Тригорское Опочецкого уезду. Статская- Советница Прасковья Осипова».
И ранним утром Алексей Хохлов-Пушкин уже сел в возок, тройка вылетела за ворота Тригорского, но тут ей дорогу перебежал заяц... Потом навстречу показался, медленно шествуя, деревенский п°п.
— Назад! — закричал Пушкин ямщику. — Поворачивай назад!
Пушкин верил страстно в приметы!
Это, м.ожет быть, и спасло его от участи готовящихся выступать декабристов. . ' '
«Осень и зиму 1825 года мы мирно жили у себя в Три- горском, — записывает одна из дочерей П. А. Осиповой. — Пушкин по обыкновению бывал у нас почти каждый день... Вот однажды, под вечер, зимой — сидели мы все в зале чуть ли не за чаем:. Пушкин стоял у этой самой печки. Вдруг матушке докладывают, что приехал Арсений».
Повара Арсения П. А. Осипова каждую зиму посылала в Петербург — он туда отвозил на продажу яблоки, кой-какую деревенскую провизию, а на вырученные деньги покупал разные запасы на зиму, к зимним праздникам, — сахар, ' фрукты, вина и др. Но на этот раз Арсений пригнал раньше срока, ничего не купив, прискакал он экстренно, на почтовых, и очень встревоженный: -
— В Петербурге бунт: всюду разъезды, заставы, выставлены караулы. ,
Пушкин, гревшийся около печки r кресле, слушая доклад. Арсения, страшно побледнел. После этого весь вечеп он был скучен и стал рассказывать о том; что в Петербурге есть тайное общество.
Так до Пушкина достигли первые вести о 14 декабря 1825 года.
Глава14
В МОСКВУ!
19 ноября 1825 года окончил свою жизнь царь Александр Первый, а уже 4—6 декабря Пушкин спешно пишет в Петербург своему скромному и верному другу П. А. Плетневу: •
«Милый, дело не до стихов,'слушай в оба уха... » — Так начинается это письмо.
На Пушкина повеяло возможной свободой, он хочет, чтобы друзья просили для него полного освобождения.
«Покажи это письмо Жуковскому... — наставляет поэт. — Он как-нибудь это сладит. Да нельзя ли дам взбуто- ражить?»
Надежды, радость, перспективы! А вдобавок, как вышло удачно, что еще так недавно в своей элегии «Андрей Шенье» Пушкин предсказал смерть своего мучителя.
«Душа! я пророк, — весело пишет поэт, — ей-богу про« р°к! Я «Андрея Шенье» велю напечатать церковными буквами во имя отца и сына etc. — выписывайте меня, красавцы- мои, а не то я прочту вам трагедию свою».
Пушкин надеялся — его освободит новый царь.
Однако встал очень существенный вопрос:
235
—. Да кто ж этот :Новый царь?
. На российском престоле тогда одновременно оказалось два царя.
Наследником престола после царя Александра Павловича был его брат, Константин Павлович, 1779 года рождения, наместник в Польше, командовавший польской армией. . ,
) Ему' и присягнул в Петербурге как законному императору немедленно же по получении известия 27 ноября третий брат, великцй князь Николай Павлович. Вместе с Николаем присягнули Константину Государственный Совет, Сенат, святейший Синод, войска и все гражданские чины.
Средства связи в то время заключались лишь в «птицах-тройках», что требовало много времейи. ' '
На престол, стало быть, вступил Константин Первый, император и самодержец-Всероссийский.
Сам же Константин в это время был в Варшаве и, получив там известие о кончине царя Александра, немедленно же принес присягу своему младшему брату Николаю Павловичу. .
Этому новому царю -Константин отправил немедленно письмо в своем отказе от -престола, • где заявил, что долг верноподданного есть слепое, безмолвное повиновение верховной власти.
Корень всей этой нелепой истории двоецарствия таился в трагической ночи с 11 на 12 марта 1801 года, когда дворяне-заговорщики порешили императора Павла 'Первого, отца всех этих Павловичей. • ■
Не в пример своему старшему 'брату Александру, любезному очарователю, хитрому и уклончивому дипломату, — Константин Павлович был человеком прямым, говорившим прямо все, что он думал, особенно в гневе, — а в гневе, подобно отцу своему Павлу, он не помнил себя.
Бабкой своей Екатериной Второй Константин предназначался, согласно известному «Византийскому проекту» стать во главе нового государственного образования, которое предполагалось создать из Европейской Турции и из Греции, со столицей в Константинополе. Соответственно этим планам Константин Павлович и воспитывался на руках няни гречанки и затем дядьки — грека Курута, почему он владел греческим языком.
Женили Константина было на принцессе Саксен-Зааль- фельд-Кобургской Юлиане-Генриэтте-Ульрике, крещенной в Анну Федоровну.
236
Константин был военный до мозга костей, лихой кавалерист и принимал участие в итальянском походе у Суворова..
В первых боях он выказал себя безрассудно храбрым, за что получил жесток^ разнос 'от Суворова, в последующих же боях и в походе через Альпы, у Чертова моста, сражался и действовал ' доблестно.
Отца своего он любил без всякой политики и был так потрясен его насильственной гибелью, что сказал открыто слова, которые и породили двоевластие в ноябре 1825 года:
— После того, что случилось, пусть брат царствует, если он хочет. Но если когда-нибудь престол будет доставаться мне, я никогда не приму его! .
Увидев в ту мартовскую ночь убийц отца — князя Яш- виля и Зубова, Константин Павлович-даявил без обиняков:
— Их обоих нужно повесить! .
В последующем Константин Павлович, считаясь с положением брата своего Александра, принимает учасгие во всех его- походах. Он смело дрался под Аустерлицем, где бурной конной атакой задержал французов в- один из моментов боя. Был он и ’почитателем Наполеона как военного гения и во время свидания в Эрфурте обменялся с ним шпагами. ■
‘ После 1814 года Константин командовал польской армией и был известен среди поляков как '«наш стВрушек», то ес-ть «наш старик». Со своей немкой-женой он развелся, женился.на польской девушке Иоанне Грудзиньской и
- вел в своем варшавском дворце Бельведере скромный образ жизни.
Этот давний и решительный отказ Константина от царства оставался, однако, почему-то От народа скрытым.
Но Александр Первый его принял и оставил об этом свой тайный указ, хранившийся в Москве в Успенском соборе, по которому после смерти Александра должен был вступить на престол' Николай Павлович — так как Константин утратил свои права на престол разводом с первой женод женитьбой на польке и собственным своим отказом.
Тайный пакет из Успенского собора был в те ноябрьские дни доставлен из Москвы в Петербург с понятным опозданием и вскрыт — создалось положение, что царем был Константин для Петербурга и Москвы, а для Варшавы — Николай. Чтобы выйти из положения, формально нужен был манифест царя Константина Первого с отречением его от престола, но тот не мог его подписать, потому 237
что по московскому тайному указу он и не имел права быть царем. Не мог подписать манифеста .о своем «восше- . ствии на престол» и Николай, покуда не отречется Константин, именем которого уже писали подорожные, чеканили монету, вершили суды и так далее.
Пошла великая путаница двойного царствования, во время которого в самую распутицу, загоняя лошадей, фельдъегери летали между Таганрогом, . где умер царь Александр, Варшавой и Петербургом. Между немцами — облыжными членами династии’ «Романовых» — на изысканном французском языке шла энергичная переписка — кому же быть русским царем?
В.довершение усложнения обстоятельства 12 декабря в 6 утра полковник барон Фредерикс привез из Таганрога от генерала Дибича великому князю Николаю Павловичу пакет, в котором находились два доноса — от унтер-офицера из вольноопределяющихся 3-го уланского полка Шервуда, родом англичанина, и от подполковника Вятского полка Майбороды. В них говорилось о готовящемся перевороте и о планах истребления царской семьи. Стало известно,. что армия и морской флот «заражены».- Спорить — кому быть царем — уже было некогда, надо было действовать.
Члены тайных обществ, Северного и Южного, были тоже застигнуты врасплох столь усложненным положением и .растерялись.
Если Зимний дворец в дни этой смуты кипел как котел, то не меньшее волнение охватило Северное общество в Петербурге. На квартире Рылеева все время собирались члены тайных организаций, спорили, что же им теперь делать.
Основной старый план этого военного заговора сводился к тому, что выступление должно было быть приурочено к кончине Александра — организовать массовый отказ войск от присяги очередному наследнику до тех пор, покамест тот не даст обещания осуществить наконец обещанную царем Александром Первым конституцию.
Выступление Семеновского полка в 1820 году нарушило стройность этого плана: Московский съезд распустил в целях конспирации единое тайное общество, вслед за чем возникли два тайных общества — 'Северное с центром в Петербурге и Южное с центром в Тульчине, на .юге, среди офицерства дислоцированных там многочисленных воинских частей. Соответственно возник новый дополнитель- 1 ный план, согласно коему выступление дворян при данных 238
обстоятельствах должно было начаться на юге весной или летом 1826 года, когда воинские части выйдут в лагеря, откуда они в составе Первой и Второй армий двинутся на Москву и Петербург, захватывая и подымая вместе с собой население военных поселений и корпус генерала Ермолова.
Ясно, что при возникших непредвиденных обстоятельствах о' назначенных сроках думать не приходилось. Северные -офицеры наскоро решили выступить в Петербурге, известив обо всем Южное общество.
Расчет на отказ от присяги Николаю. как от вгорич- ной и потому-явно незаконной, мог, несомненно, имегь некоторый успех в войсковых, особливо в гвардейских,' частях. Надо учесть, что солдаты тогда служили в условиях жестокой военной дисциплины и казарменного режима в течение двадцати пяти лет.. Уцелевшие в значительном числе от войн благодаря тогдашней слабой военной технике ( «пуля дура, штык молодец!»), связанные крепкой фронтовой традицией, сросшиеся со своими офицерами в побед-. ных походах, они были ревностными старыми верными служаками, солдатами-профессионалами. «Суворовский», а затем «александровский» солдат был предан царской власти безраздельно, всей душой, что и выявилось хотя бы в подавлении армией восстания Пугачева и других народных движений. Для таких служак присяга царю была действительно присягой, и они по своему служебному долгу могли пойти на отказ от присяги вторичной. ..
Друг Пушкина, в январе 1825 года посетивший его в Михайловском, ' И. И. Пущин пишет:
«Нас бы назвали подлецами, если бы мы не воспользовались обстоятельствами смерти Александра Первого!»
Однако сами заговорщики отлично понимали, что планы их не были основательно проработаны, на что указывал на собраниях Рылеев: .
«Мы не имеем установленного плана»; — говорил он.
И действительно, на последних собраниях некоторые члены предлагали свой план — перенести выступление в. Москву на время коронации,’ чтобы выступить объединен- но обоим — Северному и Южному обществам. Так как, кроме того, по ’ряду вопросов были' разногласия, то и решено было выбрать «диктатора». Таковым был избран общим голосованием князь С. П. Трубецкой, при начальнике штаба восстания князе Оболенском. , ..
Как и ежедневно в эти дни, 13 декабря, в воскресенье.
239
квартира Рылеева была переполнена — собрались участники заговора. И тут пришла важная новость: великии князь Николай наконец подписал утром ,свой манифест о восшествии на престол, и в 8 часов вечера сегодня, 13 декабря, состоится заседание и присяга Государственного Совета, а завтра, 14 декабря, -с-7 часов утра назначено принесение присяги новому царю Николаю Сенатом и вместе с тем присяга войск по казармам. .
Решающая новость! Она была объявлена у Рылеева при свете свечей, в трубочном дыму, среди взволнованной офицерской и штатской молодежи... Собрание оживилось, раздавались решительные голоса: «Завтра! Сигнал — присяга!» Было решено выступать. 'На случай неудачи разработали план отступления восставших войск к новгород-_ ским аракчеевским военным поселениям, где можно было рассчитывать на поддержку. __
Больше всех, вдохновеннее всех в этот последний декабрьский вечер выступал с речами поэт Рылеев. Рылеев был некрасив, говорил нескладно, но тут, говоря о родине, он был бурно вдохновлен; лицо его оживилось, черные глаза'' «пылали неземным светом», «речь лилась плавно, как огненная лава», говорил «так, что никто не уставал им любоваться. Его лик, бледный как луна, отраженный в бурных водах этого моря, кипевшего 'разными' страстями и побуждениями, в этот вечер был незабываем».
«Пусть видов на успех заговора мало, но все равно выступать необходимо! — говорил-Рылеев. — Пусть нас постигнет неудача — но будет потрясение... Тактика революции — это дерзание! Нашей неудачей мы научим других!»
Окончательный план выступления примерно сложился в _таком виде: надежные,. проработанные офицерами гвардейские полки, именно — Михайловский, Егерский, Гренадерский, Финляндский, Московский, Морской гвардейский экипаж, часть артиллерии, будучи собраны для при-. несения вторичнай присяги Николаю, откажутся от нее как от незаконной, выступят и двинутся на Сенатскую - площадь, к памятнику Петру. Там представители восставших обратятся к собравшемуся Сенату с требованием издать манифест к русскому народу, где бы изъяснены были все чрезвычайные обстоятельства, в которые ввергнута Россия, и где бы было вынесено решение созвать собра-; ние выборных от всех сословий для решения вопроса, кто будет царствовать. , -
■ В манифесте должно быть также объявлено сокраще-' 240
ние срока военной службы солдат с двадцати пяти до пятнадцати лет, с немедленным роспуском выслуживших срок из рядов, освобождение крестьян от крепостной зависимости, учреждение представительного образа правления по образцу просвещенных западных государств. Имел быть объявлен и состав Временного правительства, чтобы править страной до избрания царя.
Временно^правительство предположено было в составе адмцрала графа Н. С. Мордвинова — старого вельможи; знаменитого своей честностью, — «новый Долгорукой», -писал о нем Пушкин; затем М. М. Сперанского и популярного генерала,.-героя 1812 года А. П. Ермолова.
Одновременно с выступлением определенные воинские части с барабанным боем должны были спешно занять: лейб-гренадеры — .Арсенал, лейб-гвардии Финляндский полк — Петропавловскую крепость. Морскому гвардейскому экипажу поручалось захватить Зимний дворец, причем 'должна "была быть. истреблена царская фамилия.
Планы эти. остались невыполненными.
Вывод на Сенатскую площадь войск, отказавшихся от вторичной присяги Николаю, затянулся. Первым на площадь вырвался из казарм и явился уже к 11 часам утра 14 декабря лейб-гвардии Московский полк — его привел Александр Бестужев. Бестужев произнес в казармах перед собравшимися уже для присяги московцами горячую речь, что они-де недавно целовали крест царю Константину, а теперь их заставляют присягать' Николаю! Между тем, говорил он, вы обмануты: император Константин царство0 вать не отказывался, а даже обещал сократить срок солдатской службы в гвардии до пятнадцати лет, в армии — до дес яти. ' '
Речь подняла солдат. Московский полк восстал. Командир полка был убит, и восемьсот московцев беглым шагом по Гороховой улице бросились на Сенатскую площадь, где построили каре. Солдаты все время кричали «ура!» в честь царя Константина. ■
При попытке уговорить солдат прекратить выступление и разойтись был смертельно ранен обратившийся к ним генерал-губернатор Петербурга граф Милорадович. В него из пистолета стрелял декабрист Каховский. . •
Эти восемьсот московцев и возглавили выступление. Они нерушимо стояли ня плошади в -то время, как по повелению царя Николая ня Сенятскую площадь стягивались верные войска. Скоро восемьсот человек" восставших
16. Вс. И. Иванов
241
оказались окружены десятью тысячами Солдат других частей, уже принявших вторичную присягу.
К восставшим московцам обратился с увещеванием сам новый царь Николай и даже лично .прочел им свой манифест; их затем уговаривал великий князь Михаил Павлович, затем митрополит Серафим, явившийся с крестным ходом, их атаковала конная гвардия под командой Алексея- Федор'овича Орлова. Все эти увещевания, как и все атаки, были отбиты. '
Неподвижно, как скала, стоял полк, непрерывно возглашая «ура!» в честь Константина и конституции. Было морозно, позднее стало гораздо холоднее, задул сильный ветер. К двенадцати часам дня на Сенатскую площадь подошел и был восторженно встречен московцами Морской гвардейский экипаж.
Из-за Невы затем прямо rio льду от Петропавловской крепости прибежали лейбагренадеры. У них в . полку присяга уже состоялась, но во. время ее выступил офицер Кожевников:
— Кому вы присягаете? Забываете клятву императору Константину Павловичу? Вас- обманывают! — кричал- он..
Число восставших на Сенатской площади, таким образом, росло,_ но росло и их окружение.
Однако главная опасность для всего восстания была не ’в том, что восставшие полки были окружены, изолированы тысячными отрядами. Растерялись и оказались бессильными что-либо предпринять для овладения положением в это решающее время сами руководители восстания,' и в такой степени, ч'го князь С. П. Трубецкой, выбранный «диктатором», на Сенатскую площадь вообще не явился: А между тем, «когда вышли на площадь; то все мы: князь ■Оболенский, Бестужевы, князь Одоевский, Пущин-, я и все прочие ждали Трубецкого», — показывал на. следствии Каховский. «Проспал или спрятался?» — воскликнул раздраженно Пущин. «Мы объявим наши требования Сена- 'ту», — заявлял Каховский митрополиту Серафиму, — он впрямь думал и' ждал, что Трубецкой будет вести переговоры с Сенатом. Заменить Трубецкого сами молодые -офицеры не могли: нужно было для этого само имя князя Трубецкого, его популярность в войсках, его участие в боях и походах, нуж-н.ы были его густые золотые эполеты, чтобы- вести солдат. «Диктатор:» же спрятался. Он был в трех шагах от Сенатской площади, свидетельствуют историки, созерцал происходящее из-за угла,
242
Полковник Булатов должен- был стрелять в Николая Первого, а он, .уже разговаривая с царем, сжимая пистолет в кармане, все-таки не решился выстрелить. Впоследствии царь 'Николай, вспоминая этот день, не раз говорил младшему брату Михаилу Павловичу, тоже все время находившемуся на Сенатской площади: .«Само'е удивительное в этой истории это то, что нас с тобой тогда не пристрелили....» -
. И все же положение на Сенатской площади все 'больше и бо^ше становилось опасным для царя — к площади ' стекался со всех сторон народ, явно сочувствовавший восставшим солдатам. .
. Маневр, успешно употребленный заговорщиками, чтобы вывести солдат, на Сенатскую площадь, а затем, уже • опираясь на них, развить прямые революционные действия, получал другой смысл в сознании солдат: выходило, что восставшие солдаты защищали законного государя от дерзкого .его младшего брата Николая, такого права на царство не имевшего. -
Убей тогда декабристы «самозванца» Николая, как это должен был сделать и не -сделал полковник Булатов, затем разбивший сам себе голову о стену своей камеры и умерший в Петропавловской крепости, — русская традиционная схема восстания как защиты права могла быть принята народом как раз так, как это было уже изображено в «Борисе Годунове», как это уже наблюдалось в Пугачевском восстании. .
Пушкин, заточенный в Михайловском, выходит, яснее видел, что тот. «мужик на амвоне», который является в предпоследней сцене «Бориса Годунова» и зовет народ во дворец «вязать Борисова щенка», тоже ведь был тут, среди толпы на Сенатской площади. Этим мужиком, пусть и в серых шинелях, могли стать и солдаты, а главное — могли бы стать те тысячи собравшегося. вокруг площади народа. ■ "
Запал петербургских дворян угрожал взорвать на Сенатской площади бомбу народного восстания — недаром заговорщики так боялись «пугачевщины». Что такая «пугачёвщина» могла-бы состояться, свидетельствовали поленья, летевшие в императора Николая из толпы, с лесов, из ограды стройки Исаакиевского собора.
Сохранившиеся в литературе разговоры в толпе были .весьма показательны. Например, записаны такие чьи-то слова: .«Странно, что бунтовщики стоят на площади и hi:•
16*
243
куда не двигаются... Почему они не идут прямо на дворец, где они могли бы захватить государя и других, кого надобно?» -
В руках народа, стоявшего у лесов Исаакия, уже появились колья, бревна, всюду вздымались, грозили кулаки. ,. ' «... В меня попало несколько комков снега, — записал принц Евгений Вюртембергский. — Наскакав на виновного и опрокинув 'его конем, я закричал: — Что ты делаешь? — Сами не знаем. Шутим-с мы, барин, — отвечал опрокинутый, еще не поднявшись с земли».
Конечно, это не было шуткой. Народ на Сенатской площади разоружал офицеров, жандармов... Некоторые декабристы по своему почину вступали в разговор с народом, объясняли ему причину восстания. «Доброе дело, господа! — кричали в ответ им из народа. -, Кабы вы, отцы родные, нам ружья дали бы али какое ни на есть оружие, мы бы вам помогли, духом бы' все перевернули!»
Но декабристы как раз и боялись этой своей решительности: уже на совещаниях у Рылеева тот же полковник Булатов говорил:
— Итак, друзья, вместо невиданного добра берегитесь, чтобы не' сделать нам вреда народу: не забудьте, что при открытии нами огня чернь во всех частях города может опустошать дома и наносить большое зло народу и городу. • .
А в Зимнем дворце, так и оставшемся неприкосновенным в те решительные часы, царило мрачное настроение. Декабрьский день короток, падали сумерки. В большом пустынном зале, свидетельствует едва ли не Карамзин, на одном диване сидели неподвижно, молчаливо три старика, три вельможи — граф 'Аракчеев, князь Куракин, князь Лопухин. Ждали своей судьбы.
И сам царь Николай отдал первую команду своей артиллерии. . ' ,
Отблески 'пушечных ударов молниями освещали стены ближних зданий, сверкали в паркете, в люстрах дворцовых зал. ,
В здании Сената зазвенели выбитые стекла, посыпалась штукатурка — орудия били картечью. Солдаты падали в своем верном фрунте, а были там и такие, что стояли под Бородином. Падали и люди в толпе. Первый залп высто" яли, а по второму толпа и солдаты бросились бежать по Крюкову каналу, по Галерной улице, по Английской набережной через Исаакиевский наплавной мост к. зданию
244
Академии художеств и прямо на лед Невы. Их всюду преследовала картечь. ■
Таков финал выступления на Сенатской площади 14 декабря .1825 года. ■
29 декабря вспыхнуло восстание и на юге — восстал руководимый членами Южного общества Черниговский полк. Спустя шесть дней — 3 января 1826 года — оно тоже было подавлено. Пестель, руководитель Южного_ общества, арестован был еще 13' декабря по приказу Петербурга: доносы сделали свое дело. Восстание было предупреждено, обезглавлено, потеряло все шансы на успех. Пушкин в этом заговоре не участвовал, как мы видели, но слухи об его участии, очевидно, ходили в публике. В январе 1826 года, когда в Петербурге полным ходом1 шло следствие над декабристами, он снова пишет Плетневу по поводу только что вышедшей книги его стихов: •
«Душа моя, спасибо за Стихотворения Александра Пушкина, . издание очень мило...
Что делается у вас в Петербурге? я ничего не знаю, все перестали ко мне, писать. Верно вы полагаете меня в Нерчинске. Напрасно, я туда не намерен — но неизвестность о людях, с которыми находился в короткой связи, меня мучит. Надеюсь для них на милость царскую».
3 января 1826 года окончена четвертая глава «Онегина», описывающая мирно и уравновешенно «вседневные занятия» Онегина. Это отражение жизни самого Пушкина в Михайловском, конечно, приукрашенное, подцвеченное, но по существу оно. Основной мотив'в этой главе — одиночество, но уже уравновешенное, лишенное оттенка р,аздра- женного нетерпения. Великолепно здесь описание осени, прихода'зимы. Купанье «в ванне со льдом». Бильярд в «два ' шара», на котором год тому назад играл арестованный ныне. Пущин... В этой успокоенности Михайловского — легкая 'насмешка, подтрунивание над Ленским.
Как он прост, как обычен, как он_ наивен, этот Ленский — поэт! Пушкин в.. четвертой главе «Онегина» чуть иронически рисует его портрет:
Он был любим... по крайней мере Так думал он, и был счастлив. Стократ блажен, кто предан вере, Кто, хладный ум угомонив, , Покоится в сердечной неге, Как пьяный путник на ночлеге, ' Или, нежней, как мотылек,
В весенний впившийся цветок...
245
И Пушкин здесь многозначительно противопоставляет простодушному поэту . себя:
• _
Но жалок тот, кто всё предвидит, Чья не кружится голова, ' Кто все движенья, все слова В их переводе ненавидит, Чье сердце опыт остудил И забываться запретил! •
_
Это же ему, Пушкину, разум запретил забываться. Это же он, Пушкин, понимает все движенья, все слова». О, какой жизненный опыт' подучил Пушкин, как отточил он свое понимание, как он вырос -в своем заточенье, в одиночестве!
Творчество Пушкина ищет новых путей, . в противность Ленскому, который, «склонясь усталой головою, на модном слове идеал... тихонько задремал». Ведь Пушкин знает жизнь. Он историк. ' .
, «В Пушкине было верное понимание истории, свойство, которым одарены не все историки... — тонко свидетельствует о нем князь П. Вяземский. — Он был одарен воображением и, так сказать, самоотвержением личности своей настолько, что мог отрешать себя от присущего и воссоз-. давать минувшее, уживаться с ним, породниться с лицами, событиями, нравами, порядками, давным-давно замененными общественным и гражданским строем. Все это качества, необходимые для историка, и Пушкин обладал ими в достаточной мере». . ’ ,
И после «Бориса Годунова» воображение Пушкина влечет к себе Волга — по ней плывут казачьи струги, на корме первого струга — сам «хозяин» Степан Разин.
Так создается Пушкиным цикл песен о 'Стеньке Разине — числом три. .
Этот барич, воспитанник Лицея, «дворянский недоросль» Пушкин — так он сам иногда подписывался — на разинском струге окончательно, бесповоротно вплывает в .животворящую стихию истории нашего народа. Подобно дожу Венеции; в великолепной ежегодной церемонии обручавшемуся с морем, этой стихией-кормилицей венецианского народа.- Пушкин обручается в этом разинском цикле с Волгой, великой рекой, и с вольным волжским народом.
Он предвидит, что будущее русского народа грандиозно! .
Летом 1826 года умирает Карамзин...
«Читая в журналах статьи о смерти Карамзина, бешусь, _—' пишет он Вяземскому/ — Как они холодны, глу-
246
пы и низки._Неужто ни одна русская душа не принесет достойной дани его памяти?.. Карамзин принадлежит истории». . •• - '
Что обуревает Пушкина в этот 1826 год? Какие .«дивные сны» он видит? Куда они зовут_его,-эти верные, пророческие сны? • '
«Ты знаешь, что я пророк» —’ пишет он снова Плетневу 3 марта. . -
Пушкин больше не юноша. Он двадцатишестилетний муж, .в своем одиночестве достигший силы и мудрости, идущий к . победам... • '
«Не выходя 'из хижины — созерцаю весь мир!» — гласит- изречение. мудреца Л-ао Цзы.
Но не может он оставаться больше в заточении, он имеет право на свободу. Служа свободе и разуму прежде всего, он будет делать это не так, как делали, пытались делать его друзья. И поэт возлагает надежды на коронацию— амнистии ведь сопровождают каждое новое царствование.
И .после переписки с Жуковским с его совета Пушкин в мае 1826 года пишет самому императору Николаю Первому: .
«Всемилостивейший государь!
В 1824 году, имев несчастие. заслужить гнев покойного императора легкомысленным суждением- касательно афеиз- ма, изложенным в одном письме, я был выключен из служ- ■ бы и' сослан в деревню, где и' нахожусь под надзором губернского начальства.
НЫ_не с надеждой на великодушие Вашего императорского величества, с истинным раскаянием и с твердым намерением не про'Гивуречить моими мнениями общепринятому порядку (в чем и готов обязаться подпискою и честным словом) решился я прибегнуть к Вашему императорскому величеству со всеподданнейшею моею просьбою.
■ Здоровье мое, расстроенное в первой молодости, и P.OIJ. аневризма давно уже требуют постоянного лечения, в чем и представляю свидетельство медиков: осмеливаюсь всеподданнейше просить .позволения ехать для сего или в Москву, или в Петербург, или в чужие краи. -
Всемилостивейший государь, Вашего императорского величества верноподданный
Александр Пушкин».
На отдельном листе было к этому приложено следующее обязательство: - ' ■
«Я нижеподписавшийся обязуюсь впредь ни к каким тай247
ным обществам, под каким бы они именем ни существовали, не .принадлежать; свидетельствую при сем, что я ни к какому тайному обществу. таковому не принадлежал и не принадлежу и никогда не знал о них.
, 10-го класса Александр Пушкин. 11 мая 1826».
' Послание поэта императору было отправлено — надо было ждать. Пушкин неутомимо работал. Создается пятая глава «Онегина», с ее .густобытовым описанием именин Татьяны: -обеда, непритязательного деревенского бала, трагической и .нелепой ссоры Онегина и Ленского.
Первого июня 1826 года царь подписал указ об учреждении Верховного уголовного суда по делу декабристов. 3 июня началось чтение обвинительного акта. 8 июля при-' говор, был составлен. 10-го — утвержден царем...
В ночь на 13 июля в Петропавловской крепости были поставлены виселицы. Утро было сырое, туманное.’
Рано утром.. вывели пятерых закованных осужденных: Пестеля, Рылеева, Муравьева-Апостола,' Бестужева-Рюмина и Каховского. У каждого на груди — плакат: «Цареубийца». '
Когда стали вешать, то, по донесению петербургского генерал-губернатора Голенищева-Кутузова, «по неопытности наших палачей и неуменью .устраивать виселицы при первом разе трое: а именно Рылеев, Каховский и Муравьев, сорвались, но вскоре опять были повешены и получили заслуженную смерть. О чем вашему императорскому величеству всеподданнейше доношу».
Остальные, осужденные по лишении в особой церемонии чинов и дворянства, были сосланы —' кто бессрочно, кто на срок — в Сибирь, на Кавказ, в действующую армию.
Обычно считается, что пострадало по делу 14 декабря лишь 126 человек дворян. Однако при этом порою забывают тех солдат-декабристов, которые получали тысячами и тысячами. удары шпицрутенами, ведомые сквозь машущий палками, бешено хлещущий строй, умирали в муках. А солдат.гвардии и армии, осужденных за участие в*выступ- лении, было: Московского полка — 671 человек, лейб-гре- надеров — около 1250 и Морского гвардейского экипажа —- 1100, а всего лишь в Петербурге — свыше 3000.
Жестокость судебного приговора в отношении крестьян-солдат была исключительной. Так, рядовой лейб-грена- дер Пантелей Долговязов, явившийся 14 декабря на Сенатскую площадь с батальонным знаменем, был прогнан через строй в 1 000 человек восемь раз и отправлен затем в
24R
Сибирь на вечную каторгу...
«Дело о 14 декабря» как будто было закончено — даже отпраздновано всенародным молебствием 14 июля на том месте на Сенатской площади, где был «бунт», и такое же молебствие учинено в Москве на Кремлевской площади. По существу же, все только начиналось.
' Остался ведь народ, который все слышал, все видел, хоть и молчал обо всем.
Пушкин, все еще оставаясь в деревне, горюет об участи _ многих своих былых друзей и, как для себя самого, 'ждет для них облегчения, надеется на "амнистию по случаю коронации.
«Еще таки я всё надеюсь на коронацию, — пишет он Вяземскому, — повешенные повешены; но каторга 120 друзей, братьев, товарищей ужасна». ■
И сам еще оставаясь «ссылошным», он держит с ними связь. ■
Тянется последняя зима в заключенье. Волнения; надежды на свободу, на работу не оставляют Пушкина.
Последнее лето ссылки — шумное лето 1826 года в Михайловском — было лето знойное,. без облачка на небе, без ветров, без дождей. Пушкин почти бросил свои занятия, искал прохлады в парках Тригорского и Михайловского, в водах Сороти. В Тригорское к Прасковье Александровне Осиповой' приехал в июне из Дерпта ее сын Алексей Вульф; а с ним студент Дерптского университета поэг Николай' Языков — тот самый поэт, вольные песни 'которого «Нелюдимо наше море», • «Из страны, страны далекой» до сих пор поем мы все.
В июле уехал Языков, отошла шумная ярмарка Святогорского монастыря, которую так любил посещать Пушкин. Подошел сентябрь. Как-то поэт был -в Тригорском, долго сидел и ушел спать домой в Михайловское уже около одиннадцати часов вечера. Тригорские барышни пошли его провожать. А на рассвете в Тригорское прибежала няня Арина Родионовна, рыдающая, простоволосая, разбудила все семейство. .
Оказалось, что накануне, незадолго до возвращения Александра Сергеевича, в Михайловское прискакал офицер, дождался и увез Пушкина в Псков. <
Пушкин только успел надеть сюртук,’ шинель, забрал деньги, пистолеты, и через полчаса тройка унеслась во. весь дух. В кармане Пушкина лежало письмо от псковского губернатора фон Адеркаса:
?49
«Сей час получил* я прямо из Москвы с нарочным _ фельдъегерем высочайшее разрешение по всеподданейшему прошению вашему... Я не отправляю к вам фельдъегеря, который остается здесь до прибытия вашего, прошу вас поспешить приехать сюда и прибыть ко мне..:
3-го сентября 1826». '
Несмотря на всю экстренность, всю внезапность своего отъезда, Пушкин, -однако, нашел и время и самообладание, чтобы уже из Пскова написать письмо своей милой и заботливой покровительнице в Тригорском Прасковье Александровне Осиповой:
_- «Полагаю, сударыня, что мой внезапный отъезд с фельдъегерем удивил вас столько же, сколько и меня. Дело в том, что без фельдъегеря у нас грешных ничего не делается; мне также дали его для большей безопасности. Впрочем, судя по весьма любезному письму барона Дибича, — мне остается только гордиться этим. Я еду прямо в Москву,-где рассчитываю быть 8-го числа текущего месяца; лишь только буду свободен, тотчас же поспешу вернуться в Тригорское, к которому отныне навсегда привязано мое сердце». '
Четыре дня непрерывной скачки на тройке — и, оставив 'за собой более семисот верст по кочкам, рытвинам проселков и по шоссе, 8 сентября Пушкин, проскакав по улицам декорированной флагами Москвы, небритый, в пыли,. в пуху был доставлен в Чудов дворец в Кремле и введен ,■ прямо в кабинет нового царя Николая Первого.
— Брат мой, покойный император, сослал вас на жи- ■ тельство в деревню, — сказал царь, — я же освобождаю вас от этого наказания с условием ничего не писать против правительства.
— Ваше величество, .я давно ничего не пишу противного правительству, а после «Кинжала» и вообще ничего не ’ писал. •
— Вы были дружны со' многими из тех, которые в Сибири? — продолжал царь.
t — Право, государь! Я многих из"них любил и уважал и -продолжаю питать к ним те же чувства!
— Можно ли любить такого негодяя, как Кюхельбекер? •
■ . .. — Мы, знавшие его, считали всегда за сумасшедшего, и теперь нас может удивлять одно _только, что и его с дру-_ гимн, сознательно действовавшими и умными людьми со¬
' слали в Сибирь!
250
— Я: позволю вам жить где хотите. Пиши и пиши, я сам буду твоим цензором! — закончил государь и, взяв его за руку, вывел в соседнюю комнату, где толпились царедворцы. ’
— Господа, вот вам новый Пушкин. О старом забудем!
Так ли все было? Этот разговор в Кремлевском дворце- мы знаем только по рассказу Льва Сергеевича Пушкина, брата поэта.
Глава15
МОСКВА
После царской аудиенции поэт,' сопровождаемый бессловесным чиновником в мундире и < двумя камер-лакеями, быстро бежал по красному ковру на мраморах лестницы, На нижней площадке швейцар в бакенбардах, в треуголке, в орленой ливрее, с широкой перевязью через плечо величественно набросил на него забрызганную, пропыленную в дороге шинель; второй, внизу, распахнул тяжелую дверь. . •
Пушкин, внешне сдержанный, вышел на подъезд Чудова дворца и остановился: его тележки не было!
’ Он оглянулся — у него за плечом склонился придворный лакей в красном кафтане с орлами, белых чулках, в черного лака туфлях.
— Где же лошади? — спросил поэт. — Распорядись, братец! ’
Тот исчез с поклоном.
' Пушкин осмотрелся. ,
Осенний солнечный воздух гудел от московских колоколов — был праздник Рождества Богородицы. 8 сентяб-
252
ря, день памяти Куликовской славной победы Димитрия Донского над ханом Мамаем. Зеленые изразцы островерхих кремлевских башен блестели поливой под орлами, купола на белокаменных кубах соборов горели. Тесно жались окна келий в стенах Чудова монастыря, Иван Великий высоко горел свечой, под самое горло купола повязанный золотой гордой вязью:
«Государя и великого- князя Бориса Феодоровича совершен и . позлащен во второе лето Государства их 7108*».
За зубцами красных стен Кремля пестрым ковром разлеглось Замоскворечье, все в розовой, голубой дымке близкого вечера — красные, зеленые крыши, кудрявые сады, колокольни, купола. Все это Пушкин еще мальчиком видел, гуляя чи^но в Кремлевском саду ,под оклики и нотации графа Шамфора, своего гувернера. .
Ах, как он был растроган — за все время своего изгнания Пушкин не забывал 'Кремля, носил его в памяти, словно землю в ладанке на груди. А теперь вот он, Кремль, перед ним, такой простой, такой знакомый... Крепкий.
К чугунному крыльцу толстый кучер подавал, осаживая, пару вороных. Фельдъегерь Вальш, мчавший Пушкина из Пскова в Москву, горшком скатился с высоких козел, взял под козырек пухлого картуза:
— Господин Пушкин, в ваше распоряжение прибыл! Будущее ваше в «Англии» на Тверской. ,
— Х-ха-ха! — звонко захохотал Пушкин. '---- И ты тоже? Будущее мое в «Англии»? В трактире? Спасибо! Нет, братец, будущее мое всегда со мной!
Фельдъегерь, расправив усы, вскарабкался на козлы, Пушкин шагнул в экипаж, и тот, подрагивая на рессорах, покатился под мощное . цоканье подков по булыжникам. Оставили позади Чудов монастырь вместе с кельей Пимена, где Григорий задумывал свой, заговор, дохнул сыростью мрак Спасских ворот — проезжая их, всё трое обнажили голов:, — вынеслись на Красную площадь. Под осенним солнцем Василий Блаженный стоял .раскрашенным, раззолоченным вяземским пряником. Народная толпа, лавки, лавки, золоченые вывески Верхних торговых рядов... Тут- то «с амвона»,' с Лобного места и кричал его мужик дурным голосом:
Народ, народ! в Кремль! в царские палаты! Ступай! вязать Борисова щенка!
* Год 1600.
253
Народ! Должно, и тогда был он такой. же, какой сегодня. Заливистые к.рики калашников, пирожников, сбитенщиков, фруктовщиков, квасников — гул голосов, -стук копыт, колокольный звон. Народ этот то и дело 'разбегался врассыпную — посадские, купцы, бабы, мужики, ремесленники;. мещане, попы, монахи, — когда из Кремля .или в Кремль мчались черные блестящие кареты с лакеями на запятках, в развевающихся пелеринах, в треуголках, в круглых шляпах • с кокардой. '
Ехали господа!'
— Господа! — снова зазвучал в ушах поэта властный голос царя. — Вот вам новый Пушкин! '0 прежнем забудьте!
Холодные голубые, навыкате, словно остолбенелые,, глаза царя, русые бачки, греческий прямой нос'— о!
Брови Пушкина дрогнули:
— Почему «новый»? Разве я могу сказать новое?
Против Верхних рядов памятник Минину и Пожарскому*. Пушкин видит ёго_-в первый- раз, без. него строился.
Минин правой рукой указует на Кремль, а левой вруча-. . ет меч избранному народом воеводе — добывай-де, княже. Кремль, выгоняй оттуда ляхов... . • .
' Пушкин много слышал про этот памятник.
«Надпись на памятнике, конечно, не годится, — поду- 'мал он. — Надо бы: «Кузьме Минину, выборному человеку от всего Московского государства!» ,_ так 'ведь Минин именован в избирательной грамоте. Да не худо бы написать и имя-отчество князя Пожарского!»
— Господин Пушкин, — с козел нагнулся фельдъегерь. — Куда прикажете ехать?
В самом деле — куда' ехать? В этой бешеной гряске скачки из Михайловского, в анфиладах OOJI дворца, переполненных шитыми золотом персонами, поэт не подумал: куда ж ехать? В «Англию»? Нет! Хотелось бы ведь с кем- нибудь поговорить из близких, поделиться радостью. Радо-. ваться в одиночеству трудно.
И вспомнил:
«Дядюшка Василий Львович в Москве! И дом его на Басманной уцелел от французского пожара!»
И приказал: ■
— На Басманную!
Кони неслись Белым . городом, через Лубянскую пло-
* Работа Мартоса — 1818 год.
254
щадь на Мясницкую...
Трудно было Москве подыматься после француза, не залечила она еще ран последнего разоренья. Огонь сожрал почти всю столицу... - _ .
Словно выбитые зубы, до сей поры зияют .кой-где пустые прогалы в уличных порядках домов, обугленные, задымленные стены торчат из крапивы, из лопухов, высятся закопченные трубьг русских печек. А рядом дома новые, сплошь из свежего леса, еще не побурели. Кой-где и разгромленные церкви уныло стоят «без пения». Боярские дома, • уцелевшие среди широких дворов, мертвы: нет вокруг ни старинных служб, ни суеты челяди. В зелени садов нет- нет да и встанет черный призрак опаленного дерева.
Легкая всюду тишина осеннего сЬежего вечера, и видно — другой стала Москва, присмирела она, что ли? Не то что прежде.
— Стой!" В ворота... Вон он — со львами.!
Дом середь двора в облезлой бледно-палевой штука- > турке, разводы гирлянд и букетов под окнами побелены. На доме мезонин, на фронтоне — герб рода Пушкиных*. За домом дремучий осенний сад. ■
Звонят к вечерне... Какая тишина! Что, что могло бы потревожить этот глубокий покой? .
Пушкин взбежал по ступеням в обширные застекленные сени. ” .
Из лакейской навстречу бежали толпой слуги, впереди рослый лакей с чулком на спицах, у всех на лицах испуг, и волнение, и любопытство.
Пушкин сбросил шинель, подхваченную на чьи-то руки, одернул длинный сюртук. -
— Доложи барину — Александр Пушкин!
Лакей с чулком в руках, оглядываясь на бегу, бросился вперед. Поэт прошел за ним в столовую, присел на полосатый диван. Отщелкивали маятником каминные часы,- над которыми бронзовый Геркулес оперсяна палицу, завернутую в львиную шкуру. Тот -же трельяж над канапе у окна, закоптелый камин. Иконы в углу, родовые портреты на стенках.' Рядом, в белой зале под мрамор, золоченая люстра со знаками зодиака, с бегущим^ по их кругу амурами, нимфами, фавнами... Щербатые перламутровые инкруста* Описание. «Геральдический щит разделен на две части, в верхней из коих на пурпурной с золотыми кистями подушке лежит княже- ■ екая шапка. В нижней изображена правая рука в серебряных латах с подъятым мечом...»' .
255
ции на штучных полах. На потолке в завитушках барокко вставлены зеркала.
— Какая тишина! Как в Михайловском!
В тишине шаркающие шаги — из библиотеки через диванную' торопливо шел Василий Львович, обдергивая бухарский халат, поправляя очки на носу. Вид у него был недоуменный. ■
Племянник поднялся навстречу. Старик присмотрелся, взмахнул руками.
— Alexandre! Боже мой! — вскричал ан, уронил 'с носа очки, поднял их, обронил снова. — Откудова, братец? Ты в Москве? Но' ты... Ты... Ты не подведешь меня? А? Тебе разрешено? А? Но в каком же ты, братец, виде? Ты... ты.. не бежал, а? -
— В каком я виде? — смеялся племянник. — Дядюшка, отлично вид мой изображен одним хорошим поэтом:
'" Ох! дайте отдохнуть и с силами собраться! Что прибыли, дрУзья, пред вами запираться? Я все перескажу: Буянов, мой сосед, Именйе свое проживший в восемь лет С цыганками, с б....ми, в трактирах с плясунами, Пришел ко мне вчера с небритыми усами; - Растрепанный, в пуху, в картузе с козырьком, Пришел, — и понесло повсюду кабаком.
Дядюшка — низенький; брюшко вкось, на тонких ножках — моргал, запахивал халат с разводами, смеялся, щурился приятно, словно его щекотали.
— О, безмерное удовольствие автору слышать декламацию о своих героях! — выговорил он медовым голосом.
И вдруг снова встревожился:
— Но, Александр, объяснись, как же ты здесь? Мой друг, не обижайся, сам понимаешь! Ты — ты же ссылош- ный ? .. '
— Александр Сергеич! — небжиданно просунул в дверь усатую грозную голову свою' Вальш. — Счастливо оставаться! Скакать надо — сами знаете!
— Спасибо, друг! Вот прими, не погнушайся! Ради трудов твоих!
Пушкин вжал в огромную фельдъегерскую лапу пару золотых... •
V Гблова исчезла, дядюшка перевел взгляд на племянника. . ■
— Фельдъегерь! Мы же не можем без фельдъегерей!. Ои меня из Михайловского примчал!
256
— В Москву? . ,
— Повыше! Во дворец, дядюшка... Василий Львович! Я прямо к вам из дворца... Из Малого! Меня принимал государь... ' ' ‘
— О, что я слышу! Друг мой! В самом деле?
— Дядюшка, позвольте мне привести себя в порядок... Вымыться! Побриться, а вам все расскажу — «вам первым — вы потом рассказывайте всюду»...
— А, Грибоедов! Чудно, чудно! — просиял Василий Львович... — Отличный стих... Ты знаешь, Александр, он мне напоминает один мой стих...
— Дядюшка! — сложил руки Пушкин. — Я'уже сутки не спал! Не ел!
— О, прости, братец! Анна Николаевна! Егор! Эй, люди! — 'весело гремел барин. — Егор! Васька, Аниська! Да послать .сюда Блэза! .
Челядь металась по дому, по комнатам, уже. взбивая перины в диванной, таская простыни, одеяла, подушки.
Явился и Блэз в белой рубахе, и колпаке, стал, привалясь к притолоке, черные его глазки, таракашками бегают в красных жирных щеках.
Вся Москва дивилась ему, повару Василья Львовича, Власу — барин звал его на французский манер «Блэз», — расстегаи его с телятиной и грибками были непревосходи- мо знамениты, да еще ^тройная» уха. Через полчаса Блэз на скорую руку жарил прямо на раскаленной докрасна плите кухни, без сковороды, мясо «по-походному», поварята варили гурьевскую кашу из сливочных пенок и манной крупы, с фруктами, отваренными в вине. В столовой накрывали стол.
Ужин еще не был кончен, а Василий Львович успел прочитать из своих новых переводов Беранже. ’
Пушкин прихлебывая лафит, слушал и думал:
«Чем, зачем живет этот человек?.. Жену бросил, живет с крепостной, хозяйства пе ведет. Отлично ест, спит и плохо пишет стихи. Но мясо Блэз зажарил превосходно... Ват он-то и поэт. Завтра все-таки уеду жить в трактир... «Будущее» уже там — эх, беда, нет здесь Никиты... Да скоро ли кончит он свои стихи?!»
Чтение прервалось внезапно — сильно .застучали у ворот, дворня со всех концов двора понеслась туда, невнятно доносился звучный густой голос.
Барин со свечой в руке выбежал в сени. Ворота распахнулись, — пружинисто оседая на зады, пара 'могучих гне-
17. Вс, Н. Иванов
257
Дых вкатывала элегантный экипаж.
Крупный господин в круглой шляпе, в дворянском мундире под плащом, при всех орденах, при шпаге, в. башмаках, взбежал па крыльцо.
— Василий Львович! — отнесся он шумно к хозяину. — Я — Соболевский... Друг Александра... Я прямо с бала — из дома князя Куракина, на Старой Басманной... ’Ту r вот-, близко. Французский посол, маршал Мармон, дает у себя бал:.. Государь там, вся Москва пляшет, а я убежал: ваша сестрица, Елизавета Львовна Солнцева, сказывала там мне, что приехал Александр. Не изволите ли вы знать, где он остановился? .
На сердце у Василия Львовича отлегло.
— Сергей Александрович, батюшка! Мы же в клубе встречались! Рад служить... Александр? Где ему и быть, как не у меня? У меня! Чать, племянник! Ужинает! С дорогн! Прошу! ,
— Где он? Где?
И сбросив плащ, в блеске орденов и золотого шитья, Соболевский ворвался в столовую.
. — Alexandre! Друг!
Задремавший за столом Пушкин вскочил:
— Сергей.
Оба тискали друг друга в объятиях. Закипел разговор, вспомнили прошлое. Хлопнули пробки.
Много настучало на часах Василия Львовича время под Геркулесом, окна посинели, .хозяин ушел давно спать, когда расстались друзья, уговорившись, что на послезавтра Соболевский соберет у себя кого нужно: .
— Пушкин будет читать свои новые вещи! ,
Соболевский — веселый, шумный, громогласный, не стесняющийся поздним временем — уехал. Пушкин постоял на крыльце, слушая, как замирает гром колес, перебиваемый криками будочников, треском сторожевых колотушек, отдаленной стукотней разъезжающихся карет, звонами курантов со Спасской башни. ,
И только теперь, увидав и дядюшку, и его дом, и Блэза, и Соболевского, Пушкин, оставшись один, понял, что все это не сонное виденье, что он и впрямь в Москве... что он по-настоящему свободен в Москве! И снова радостью, восторгом захолонуло в груди, колыхнулось сердце.
Неужели весь мир открылся .перед ним так доступно? Судьба! Великая судьба!
На столике под трельяжем торчит в чернильнице гу-
258
синое перо, стопка исписанных. листков бумаги, прижатая подсвечником с оплывшей свечой... На верхнем:
И он -мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул, И угль, пылающий огнем, Во грудь отверстую водвинул.
Ночью написанные стихи Пушкина.
. Он поэт! Он свободен...
Он скажет миру свое слово. Он может... В окнах утренние заревые облака, благовестят к заутрене. По дому шмыгали слуги в мягких туфлях — мели и убирали. Поэт спал па широком диване дядюшки Василия Львовича.
Дядюшка Василий Львович еще изволили почивать в пуховиках, когда племянник спозаранку перебрался от него в гостиницу «Европа» на Тверской, где в дальнем коридоре сняты были две скромные комнатки. ,
— Эх, Никиты нет! — повторял и повторял с досадой Пушкин, разбирая с помощью московского малого свое наскоро захваченное «будущее».
А перед полуднем он уже подъезжал на извозчике к дому Кологривова в Грузинах, где остановились на время коронации’ Вяземские.
Первыми встретили поэта юные Вяземские. В детских комнатах в нижнем этаже загремели - ликующие крики: «Пушкин! Пушкин приехал!» Дети, их учителя, гувернеры, гувернантки — все бросились наверх, на второй этаж, где княгиня Вера Федоровна в своей гостиной принимала нежданного гостя. .
Дети хорошо помнили одесские дни, когда они возились, шалили и играли с веселым Пушкиным. Среди гувернеров, учителей, гувернанток его стихи были известны широко, ходили рассказы о его таланте, его чудачествах. В девичьей тоже — разговоры и смешки.
Княгиня, сидя с поэтом, перебирала многое, — было что вспомнить. Дача Рено под Одессой, гул прибоя, соленая свежесть ветра... Вспоминая, он то и дело замолкал, а' внимательные глаза его себеседницы молчаливо подтверждали, что оно было, было же, это немыслимое счастье. Наяву было, вот как сейчас на пальце перстень-талисман...
Самого князя Петра Андреевича, однако, дома не было, но он должен был вернуться из подмосковной, из Ос- тафьева, вот-вот — насовсем уклониться от коронационных торжеств ему, древнему князю, было никак невозможно. Впрочем, присутствие мужа, конечно, сбавило бы мно-
17*
259
. го задушевности в беседе Пушкина' с княгиней Верой.
- Пушкин поведал свои удивительные приключения, рассказал, как принимал его царь, и легко, как бы вскользь, подчеркнул, что царь- изволил выразиться: «мой Пушкин».
И сообщил затем, что завтра он читает у своего друга Соболевского «Бориса Годунова».
— У кого-о? — переспросила княгиня, поднося лорнет к глазам. -
— У Соболевского! — отвечал Пушкин. — Вы против ;йего, Вера Федоровна?
i —- Ужасный человек! — пожала. та в ответ покатыми своими плечами. — Ну, продолжайте... «Годунов»? Что .это такое? -
И Пушкин продолжал, потом повозился с детьми, похлопал по плечу княжича'Павла: о, как ты, братец, вырос! Взял у него альбом, чтобы написать туда стишки/
И уехал от обеда — спешил.
, Появление Пушкина в креслах Большого театра было сенсацией, триумфом поэта, триумфом общемосковским, -.триумфом популярности. .
— Пушкин! Видели? Вернулся Пушкин! Здесь он! Пушкин приехал! — раздавалось во всех ярусах, ,в б.ельэтаже, в партере, и головы поворачивались, разыскательные лорнеты, бинокли, зрительные трубки подымались к глазам. Пушкин был в центре внимания этой колоссальной красно-
■ золотой залы. Пушкин — знаменитый поэт!
■ «В настоящее время, — записал в своем дневнике тех дней один польский литератор, спутник Мицкевича, — за-
■ нимает всю Москву, и особенно молодых дам, молодой и знаменитый поэт Пушкин. Все альбомы, все лорнеты Моск- вы в движении. Говорят, у' него был долгий разговор с ца- . рем, и царь, при полной зале, назвал его первым поэтом
России... Публика не может найти достаточных похвал / -этой императорской милости...» .
10 сентября в холостую квартиру Соболевского, что в .доме Рапкевича па Собачьей площадке, на углу Борисог- -лебского переулка, съехались представители московских литературных кругов. В большом кабинете, загроможденном кожаными креслами и диваном, собирались подъез-
- (жавшие на своих выездах московские дворяне.
- ■ Здесь Пушкин являлся из тени своего долгого творческого одиночества, впервые представлял на суд современников свою работу молодого и великого мастера литературного цеха.
260
Первым прибыл граф Виельгорский Михаил Юрьевич;' гофмейстер ■ двора, философ, критик, лингвист, геолог, по-' четный член всех масонских лож, энциклопедист по образованию, а главное, музыкант — «гениальнейший из дилетантов», как назвал его Шуман, — давний друг Пушкина, Жуковского, Карамзина, Вяземс-кого... Виельгор-' ский всегда жил в Петербурге, где его роскошный дом на Михайловской площади был средоточием артистической жизни столицы.
На чтении присутствовал и старый друг Пушкина П. Я. Чаадаев, одетый блистательно, только что вернувшийся из Европы.
Был в числе других Д. В. Веневитинов — красавец, чиновник' из «архивных юношей», то есть из чиновников Мое1' ковского архива Министерства иностранных’ дел, Совсем юный, блестяще образованный — поэт, музыкант, философ. Пушкин впервые увидел его здесь. Они познакомились, быстро сошлись, вместе бывали в московском свете. Блестящая карьера Веневитинова вскоре оборвалась — он умер в марте следующего года.
Присутствовал тут и С. П. Шевырев — тоже из «архивных юношей», человек славянофильских, крайнего тоД- ка установок.Юн недавно блестяще окончил Московский университет, где вскоре стал читать лекции.
Пушкин в своем триумфальном въезде в Москву полуа чал возможности личного широкого звучания. Его звали всюду — и чем больше он выступал перед публикой — не только как поэт и драматург, но и как ловкий танцор, — тем больше на нём останавливалось внимание графа А. Х. Бенкендорфа, из начальников. гвардейской дивизии шагнувшего прямо на пост шефа вновь учрежденного корпуса жандармов," на должность «ока государева».
На третий день пребывания в Москве Пушкин снова едет в дом Вяземских. Опять восхищенно голосят по всему дому девочки и мальчики: «Пушкин приехал!» Но Пушкин на втот раз сидеть в гостиной не остался. Вернулся в Москву сам Петр Андреич,' причем дома его все же не было. '
— Князь уехал в номерные бани! — улыбаясь, сооб" Щнла поэту Вера Федоровна.
Пушкин сбежал с лестницы, бросился на ожидавшего его извозчика, поскакал в Новые бани Челышева. В сенях дворянской половины он увидел Степана, камердинера князя, ворвался в номер — Петр Андреич возлежал Hä
261
полке в клубах мыльной пены, и над ним трудился Прохор, — знаменитейший в Москве банщик... .
— Петр Андреич! Душа моя! — восклицал Пушкин.— Ты ли это? '
— Что такое? Кто это? — взволновался Вяземский, нащупывая в мыльной пене свои очки и досадливо не находя их.
— Это же я, Пушкин, — хохотал поэт, — это я! Вот мчался, думал, как я тебя обниму. А попробуй-ка обними! Ты, братец, похож на пирожное, розовое с кремом... Ха- ха-ха!
— Вот- что, — выговорил, придя в себя, огромный голый Вяземский, садясь наконец и надевая очки. — Вот что я тебе скажу... Раздевайся, давай париться вместе... Ну и поговорим... '
Оба друга лежали рядом на липовых скамьях, а могучие, как, атлеты, двое голых банщиков в фартучках обрабатывали их, слушая раскатистую французскую речь бар и многозначительно переглядываясь и пересмеиваясь...
— Ну что, пятеро повешены? Повешены! Дело кончено! — говорил Пушкин. — Но в каторгу ушло живых сто двадцать друзей, братьев, товарищей! Это же ужасно! Ужасно! ,Я рассчитывал на милость при коронации, на амнистию, но вижу теперь — это безнадежно.
— Могли бы обойтись и без казней! — заметил Вяземский. — Мордвинов же был против казни. Есть законы Елизаветы, Екатерины, Павла. Их можно было лишить дворянства, владений, сослать в Сибирь на работы...
. — Ав чем же вина остальных? Они добивались того же, что было ведь обещано самим Александром?.: Того, что другие части империи уже получили. Та же Польша... Та же Финляндия... Приговор этот незаслуженно опозорил осужденных, а вместе с ними и все дворянство. У казненных, у сосланных ведь есть родные, друзья, товарищи, не державшиеся даже их мыслей!
— Я тебе уже писал, Александр, для меня Россия всн окровавлена... Просто опоганена. Царь действовал как разбойник. Мне здесь душно. Нестерпимо... — шептал Вяземский. — Как мы, столбовые, как мы, рюриковичи, можем. быть в услужении у этих немцев? Как смеют захватившие высшую государственную власть самозванцы-голштинцы истреблять тех, кто составляет опору власти? Екатерина знала, что она делала: она правила через дворян и поддерживала дворян. А через кого собирается править Нико262
лай? Правда, в манифесте сказано, что вина осужденных декабристов не распространяется на их близких, на родных, на их семьи... Но кто этому поверит? Ей-богу, прямо скандал в благородном семействе! Царь приговором ог- толкнул от себя дворянство. Ужасно! Дворянство молчит, оно уже в оппозиции! Против царя!
— Где же оно? С кем же оно? — спрашивал Пушкин.
— С кем? Где оно? — переспросил Вяземский, освобождаясь от рук банщика, садясь и обеими руками строго надевая очки. — Ни с кем, ни с чем! Оно больше никому не надобно! Вот что я тебе скажу, дорогой друг... Никому не надобно-с! — повторил он. — Оно не с царем и не с мужиками... Оно оторвалось и от власти, от царя, и от народа... Дворянство сейчас достанется целиком Европе, будет гнаться за ней, подражать ей. Мы, дворяне, знаем чужие языки, ездим за границу, читаем чужую литературу, мы привозим домой с собой Европу в наших головах в наши деревни. Но эдак мы не подойдем к народу... О! — он даже зажмурился.
— Батюшка барин, . извольте лечь! — басом сказал Прохор. — Вехоткой вас эдак стирать неспособно...
Вяземский снял очки, покорно растянулся и засмеялся:
В Париже сапожник, чтоб барином стать, Бунтует — понятное дело...
У нас революцию делает знать — В сапожники, знать, захотела!
Пушкин хохотал.
— Это твое? ' '
— Не разберешь! Не то мое, не то растопчинское. А смешно? ■
—• Пожалуй, нет! — отвечал Пушкин. — Даже грустно... Да и страшно! Что же даст такое дворянство своей стране, раз у него-то нет ничего своего?, Силы, власти у дворян нет никакой... Нас казнят, нас ссылают! А слывем феодалами! Вассалов-то у нас нет! А что есть? Разве вольномыслие да фронда!.. Захулили вот Карамзина, его труд... А Карамзин нашему народу историю дал, которой до него не было. Дал нашему народу паспорт, прошлое, форму, вид — все это тебе не безделица!, И все с удовольствием смотрят, как бросают грязью в большие имена... Смотри, что Полевой делает! Вместо истории пишет водевиль... «Историю русского народа». Каково?
— У него же журнал! «Московский телеграф», — заметил Вяземский. — Нужно же ему писать что-нибудь...
263
— Знаю! Чать, и сам я писал там. Нет, с ним не по дороге. -
— Саша, а как же? Зудит ведь .нас с тобой писать. Где же писать? . ,
— Говорю, я познакомился с Погодиным... Был у него! Хотим журнал издавать...
— Едва ль сваришь с ним пива! — опять вскочил и сел Вяземский. — Человек он' известный, пойдет напролом... Ну, впрочем, он найдет кого держаться... Он умный... Хитрый... -
— За кого же нам держаться, твое сиятельство?
— Ясно — за Петра! Петр-то действовал как москвич.
— С топором в руках! "
Пушкин вскочил:
— Душа моя, довольно, — сказал. он банщику. — Давай окачиваться... А скажи, Петр Андреич, человек ты в очках, или нам без топоров и не обойтись?
Поднялся и Вяземский. Маленький плечистый Пушкин и огромный сутулый Вяземский — оба в мыле стояли друг перед другом. •-
' — А пожалуй, нельзя! Если можно, так только по-европейски! .
— Далеко нам -догонять ее, Европу-то! — вздохнул Пушкин. — А все-таки пробовать надо: нельзя ли и нам без топоров...- Про Петра-то ты правильно, он могутный... Великий, что твой Иван Великий... Смотреть — шапка валится. Да ведь с этого он такой тяжкий... Ой, тяжкий... Парадиз-то петровский сколько мужиков сгноил. А нужно так, чтоб и нам самим в силу и чтоб народу было легко. Весело. Дружно... Вот как у нас с тобой. За Петра нужно держаться, а самим-то все-таки думать... Иначе без 'фельдъегеря не обойдешься!
— Без кого? — выглянул- Вяземский из потока рушащейся на .него из двух шаек воды.
— Без фельдъегеря! Ну, вроде как без Аракчеева.
— Как это так? Господь с тобой! — сказал Вяземский.
— А так! -Кто же указы будет развозить устрашающие и моментальные? Бунты утишать! Указом! 1^утом! Пушкой! Кто пушки будет лить, как не Аракчеев? Народу-та пушки не надобны, в случае чего народ и грудью сомнет...
— Этот Николай, ей-богу, у Наполеоена научился науке побеждать пушками! — заметил Вяземский.
— Плагиатор артиллерийский! — шутил Пушкин. — Петр с того же начинал... Стрельцов по всей Москве раз264
вешивал... Сам, батюшка, изволил ручкой своей головы рубить... Боже, до чего грустна наша Россия! — воскликнул он. — Как вообразишь себе Лондон, чугунные дороги,' шоссе, ‘■паровые корабли, английские журналы, театры, ну н бордели, конечно, — то меня мое сельцо Михайловское бросало в тоску, в бешенство. А удрать в Париж? Нет, не могу!
— Почему ж, ежели так страдаешь?
— Страдать страдаю, а вот как досадно, ежели иностранцы со мной вдруг разделят такие мои мысли... Не могу этого допустить... Вот и твой Степан... Одевай, старик, барина! .. Эх, белья-то у меня чистого жалко нету...
— Ну так что ж делать? — перешел Вяземский снова . на французский. - ^ -
— Как действовать? Петр только! .. Да еще, пожалуй...
И, выходя в предбанник, обернувшись назад через плечо, Пушкин бросил:
— И еще через одну высочайшую особу...
— «Иду на вы», что ли?
. — Пожалуй! Через царя Бориса Федоровича.... Через «Годунова»... Буду читать его по' всей Москве... И с Погодиным на Пётре мы помиримся. Сговоримся!
Погодин, тогда еще молодой человек, наконец услышал чтение Пушкиным «Бориса Годунова» в патриархальной квартире Веневитиновых.
«Какое действие произвело на всех нас это чтение, передать невозможно. До сих пор еще, а этому прош 11о 40 лет, кровь приходит в движение при одном воспоминании. Надо припомнить, — мы собрались слушать Пушкина, воспитанные на стихах Ломоносова, Державина, Хераскова, Озерова, которых все мы знали наизусть.' Учителем нашим был Мерзляков. Надо припомнить и образ чтения стихов, господствовавший в то время. Это был распев, завещанный французскою декламацией, которой мастером . считался Кокошкин и-цоследним представителем-был в наше время граф Блудов. Наконец, надо представить себе самую фигуру Пушкина. Ожиданный нами величавый жрец высокого искусства — это был среднего роста, почти низенький человечек, вертлявый, с длинными, несколько курчавыми по концам волосами, без всяких притязаний, с живыми, быстрыми глазами, с тихим приятным голосом, в черном сюртуке, в темном жилете, застегнутом наглухо, в небрежно подвязанном галстуке. Вместо высокопарного языка богов мы услышали простую, ясную, обыкновенную н между 265
тем пиитическую увлекательную речь!
Первые явления выслушаны тихо и спокойно или, лучше сказать, в каком-то недоумении. Но чем дальше, тем ощущения усиливались. Сцена летописателя с Григорием всех.ошеломила... А когда Пушкин дошел до рассказа Пимена о посещении Кириллова монастыря Иоанном Грозным, о молитве иноков «да ниспошлет Господь покой его душе страдающей и бурной», мы просто все как будто обеспамятели. Кого бросало в жар, кого :_— в озноб. Волосы поднимались дыбом. Не' стало сил воздерживаться. Кто вдруг вскочит с места, кто вскрикнет. То молчание, то взрыв восклицаний, например, при стихах Самозванца:
Тень Грозного меня усыновила...
Кончилось чтение. Мы смотрели друг на друга долго и потом бросилисс к Пушкину. Начались объятия, поднялся шум, раздался смех, полились слезы, поздравления. Эван, эвое, дайте чаши! ’ '
Явилось шампанское, и Пушкин одушевился, видя такое свое действие на избранную молодежь... Он начал нам, поддавая жару, читать песни о Стеньке Разине... предисловие к Руслану и Людмиле:
• У лукоморья дуб зеленый...
Потом Пушкин начал рассказывать о плане Дмитрия Самозванца, о палаче, который шутит с чернью, стоя у плахи на Красной площади в ожидании Шуйского.
О, какое удивительное то было утро, оставившее следы на всю жизнь. Не помню, как- мы разошлись, как докончили день, как улеглись спать. Да едва ли кто и спал из нас .в ту ночь. Так был Потрясен весь наш организм», — вспоминал Погодин. .
Так, торжествующим победителем, триумфатором, Пушкин явился в Москву из своей ,.ссылки.
Восторг, описанный Погодиным при чтении Пушкиным «Годунова» у Веневитиновых, был общим предчувствием новой рождающейся силы. Пушкин дал наметку, куда идти литературе, и время, время, только время должно было выполнить эту задачу.
Пушкина в Кривоколенном переулке переслушала могучая кучка людей сильных, известных.
Кроме самого. Пушкина, здесь присутствовали брать я Хомяковы, братья Веневитиновы, братья Киреевские, братья Полевые, Баратынский, Шевырев, Погодин, Титов, Мальцев, Рожалин, князь Одоевский, Мицкевич. Добавим
сюда другие дома с их публикой, где выступал Пушкин, а именно: дом М. И. Римской-Корсаковой, княгини 3. А. Волконской, князя П. А. Вяземского, И. И. Дмитриева — словом, вся эта московская осень 1826 года является нам как утро восхода Пушкина ,на небе русской новой культуры. . .
И все же в шуме своих побед, на волне своих успехов среди :гой осенней Москвы Пушкин остается одинок. Связи с. родителями, с семьей у него нет. В ту осень Сергей Львович Пушкин, его отец, так жалуется на сына своему брату Василию Львовичу: '
«Не забудь, что в течение двух лет он питает свою ненависть, которую ни мое молчание, ни то, что я предпринимал для смягчения его участи изгнания, не могли уменьшить. Он совершенно убежден в том, что просить прощения должен я у него, но он прибавляет, что если бы я решил это сделать, то он скорее выпрыгнул бы в окно, чем дал бы это прошение...»
Возможно также, что поэт просто отвык .от жизни в столице, грустит по сельской тишине.
И в этом отношении примечательны письма Пушкина к Прасковье Александровне Осиповой.
Только что покинув Михайловское, Пушкин, как мы видели, пишет из Пскова Прасковье Александровне.
Прибыв в Москву 8 сентября, будучи увлечен своим триумфом, своими деловыми организационными встречами, новыми знакомствами, мыслями и делами, Пушкин снова пишет в Тригорское 16 сентября: «Вот уже 8 дней, что я в Москве, и не имел еще времени написать вам, это доказывает вам, сударыня, насколько я занят. Государь принял меня самым любезным образом. Москва шумна и занята празднествами до такой степени, что я уже устал от них и начинаю вздыхать по Михайловскому, т. е. по Три- горскому; я рассчитываю выехать отсюда самое. позднее через две недели... „
15 сент. у нас большой народный праздник; версгы на три расставлено столов на Девичьем Поле; пироги заготовлены саженями, как дрова; так как пироги эти испечены уже несколько недель назад, то будет трудно их съесть и переварить их, но у почтенной публики будут фонтаны вина, чтобы их. смочить; вот —злоба дня... Примите,. сударыня, уверение в моем глубоком уважении- и неизменной привязанности, которые я буду питать к вам всю жизнь».
Описываемый народный праздник и угощение в Моск267
ве состоялись, причем.не обошлись при этом без беспорядка, как бывало почти что при каждой коропацип.
«Приехал Царь, — записывает в дневнике Погодин. - Бросились. Славное движение! Сцены на горах. Скифы бросились обдирать холст, ломать галереи. Каковы!..»
И Пушкин едет в Тригорское — Михайловское пусть и с опозданием на целый месяц — второго ноября. Сентябрь и октябрь были заняты у него визитами, знакомствами, выступлениями, а главное — сватовством...
Пушкин уже вплотную думает о своем гнезде, он устал от скитаний.
А Москва — «ярмарка невест», и перед Пушкиным проходят одна за другой невесты. Первую' свою невесту, дальнюю свою ' родственницу Софью Федоровну Пушкину — стройную, высокую, черноглазую барышню, Пушкин ветре-. чал два раза — раз в ложе театра, другой раз на балу.
И влюбился.
Нет, не черкешенка она;
Но в долы Грузии от века Такая дева не сошла С высот угрюмого Казбека.
Нет, не агат в глазах у ней, Но все сокровища Востока Не стоят. сладостных лучей Ее полуденного ока.
Хоть Софья Федоровна больших надежд Пушкину и не подавала, однако, прощаясь с ним, сказала:
— Возвращайтесь к' первому декабря! ,
9 ноября Пушкин уже из Михайловского пишет Вяземскому: •
«Вот я в деревне. Доехал благополучно без всяких замечательных пассажей... Деревня мне пришла как-то по сердцу. Есть какое-то поэтическое наслаждение возвра- . титься вольным в покинутую тюрьму».
О приезде Пушкина в Михайловское в Тригорском все были извещены, его ждали. - "
И он приехал туда в ту позднюю осень как счастливый герой, как победитель, чтобы быть встреченным восторженными, но сдержанными объятиями, крепкими рукопожатиями, материнскими поцелуями в лоб, растроганными влажными взглядами. Ведь его так любили все женщины Тригорского, начиная с маленькой Катеньки, играя с которой он самоотверженно залезал под диван, и до самой Прасковьи Александровны. Два года он был светом, солн-
268
цем, радостно, Аполлоном, вокруг которого вращался хоровод этих тригорских деревенских муз, и он возвращался теперь как оправдавший все их надежды...
Тихо у него в Михайловском, осень — любимое время работы поэта... Дом уже наполовину забит на зиму, обнажены деревья, ветер, короткий день с холодным блеском солнца, жарко натопленная лежанка...
.Тригорское. Пушкин сидит за знакомым,столом в столовой с простыми стульями, кругом — милые, звонкоголосые хозяйки. Большие английские часы хрипят в углу, отщелкивая время. На стене та же потемневшая картинка, где св. Антоний искушается разными демонами... За окнами над лиловыми снегами — оранжевый зимний закат сквозь черные узоры голых деревьев, быть завтра ветру...
И Пушкин -таким зимним «деревенским вечером» рассказывал интересные московские подробности: как его, Александра Сергеевича,_ в Большом театре изо всех ярусов лорнировала вся Москва, как в хоромах князей Бело- сельских-Белозерских великолепно импровизирооол по- французски Мицкевич, а великолепная Зина Волконская могучим контральто пела ёго, пушкинские, крымские стихи. «Погасло дневное 'светило». Тихий голос поэта звучал проникновенно, и на глазах милых слушательниц нет-нет да и навертывалась счастливая слеза...
Сбывались все сердечные, добрые пожелания счастья поэту, исполнялись все’молитвы тригорских дам, слава лавровым венком венчала его смуглое чело под .курчавыми волосами. Тригорские женщины уже не только верили в •него, огш слышали приближающийся шелест ветра бессмертия... . •
Прасковья Александровна молчала, плотно запахнувшись в мягкий пух оренбургской шали, неотрывно смотря па поэта. Она старше других, опытнее других. Всем своим существом она знала, какой огонь пылает в этом живом, таком еще молодом человеке, знала это и умом, а главное — тайным, безошибочным чутьем женщины. Она чуяла это уже тогда, когда он, измученный скачкой в пустых полях, в бесконечной сумятице мыслей, приходил, прикованный к ней повелением грозного, гневного царя. Она рев- повала -его к своим дочерям, к падчерице, к племянницам и даже к поповне-воспитаннице. Ревновала и боялась обнаружить это — боялась его бешеной ярости... О, умная, она тогда отлично понимала, что это ее огромное, но последнее вдовье счастье так_ бедно, так непрочно! И теперь, пони-
269
мала она, он, шагнувший на такую блистательную, новую дорогу, теперь-то он уйдет от нее. Да как же может бы гь иначе? Непременно разрушено будет ее хрупкое, короткое, стыдное счастье, и надо быть готовой, чтобы встреча гь приближающуюся старость.
Не может же он оставаться здесь, он,. вернувшийся и все-таки нсвозвращенный Пушкин! Есть уже московская красавица, невеста Александра, он много говорит о ней. Одиночество, одиночество подходило к ней, и в этот зимний вечер она сама пошла ему навстречу; .сама спросила с печальной улыбкой:
— Когда же, Alexandre, вы должны ехать? Вы еще погостите у нас? .
Поэт вспыхнул: ■
— Нет, не могу, дорогая Прасковья Александровна, — очень надо, и скоро... Мы же начинаем журнал! Надо торопиться! Да и сейчас вот надо ехать домой писать письма.
Ужин прошел весело, с шампанским, с шутками, смеялись барышни, смеялась, прикрываясь рукавами, дворня, 'смеялась и хозяйка, но женская тонкая скорбь витала над столом неясной дымкой в освещении канделябров:
— Пушкин скоро уедет... Пушкин свободен...
Было холодно, темно, половинка медной луны опускалась за рощу, мерцали звезды в черном небе, стучали шаги по .мерзлой дороге — Пушкин шел к себе в Михайловское, он не остался в Тригорском. И перед ним стояли грустные черные глаза хозяйки дома... •
— Что ж! Время! Довольно сидеть у чужого огня... Пора вить свое гнездо! ■ Надо будет сейчас писать письмо Петру Андреевичу... Вяземский стоит за то, чтобы объединяться с Полевым...
«...К тому же журнал... Я ничего не говорил тебе о твоем решительном намерении соединиться с Полевым, а ей- богу — грустно. Итак, никогда пбрядочные литераторы вместе у нас ничего не произведут! всё в одиночку. Полевой, Погодин, Сушков, Завальевский, кто бы ни издавал журнал, всё равно». ’ .
Так писал Пушкин, сидя у себя в комнате за сальной свечкой, а няня возилась за его спиной, стлала ему постель у натопленной печки, серый кот Василий ходил за ней, взволнованно мурлыча свои рассказы, и, не отставая, терся об ее валенки.
Пушкин бросил перо на стол, потянулся и решительно написал:
270
«Долго здесь нс останусь, в Петербург не поеду; буду у вас к 1-му... — и улыбнулся, многозначительно дописывая, — она велела!» '
«Но когда же все-таки ехать?» — думал он, засыпая.
Было в конце концов решено, что Пушкину ехать после Введеньева дня, и все успокоились. Дни в Михайловском мелькали один за другим, словно листья с берез.
Около трех часов пополудни подавали оседланную лошадь, Пушкин ехал на прогулку и потом в Тригорское. Тригорские души и сердца тоже примирились с мыслью, что дорогому гостю необходимо во что бы то ни стало быть в Москве к первому декабря, и вечера проходили легко.
В эти последние дни Пушкин заканчивал шестую главу «Онегина». Работа спорилась... .
И в лирическом отвлечении отразился в этой главе перелом в жизни самого поэта. Новое,' невиданное надвигалось на него...
Так, полдень мой ' настал, и нужно Мне в том сознаться, вижу . я. Но так и быть: простимся дружно, О юность легкая моя! Благодарю за наслажденья, За грусть, за милые мученья, • За шум, за бури, за пиры, За все, за все твои дары Благодарю тебя. Тобою, Среди тревог и в тишине, 5I насладился... и вполне; Довольно! С ясною душою Пускаюсь ныне в новый путь От жизни прошлой отдохнуть.
Михайловские холмы, сосновые боры, луга с черными остожьями, даже вершины деревьев плавали в густом тумане, когда Пушкин садился в сани, окруженный кланяющейся, плачущей, растроганной своей дворней. Доморощенная тройка бежала по дороге, невидимая в сыром облаке. Брякал необычно звонко колокол в Святогорском монастыре, и вслед ему тоненько звенел колокольчик под дугой... . '
Но и в . дали, в краю чужом Я буду мыслню всегдашней Бродить Тригорского кругом, В лугах, у речки, над холмом, В саду под сенью лип домашней.
Глава16
ПРОИГРАННАЯ НЕВЕСТА
Так оно и вышло:- погода сдала, потеплело, мокрый снег, дождь, • дорога раскисла. Лошади еле волокли тяжелый экипаж по мокрому песку, смешанному со снегом. К вечеру на алой полоске заката встали черные силуэты креста, 'купола и башни псковского Детинца. .
Загремели древние булыжники мостовых Пскова. «Куда ехать? К губернатору? — Неудобно, _поздно!» . '
— Езжай в трактир, в «Старый двор»! — крикнул ямщику из-под кожаного верха Пушкин.
Из приотворившейся двери трактира высунулась навстречу голова, заботливо оглядывавшая небо.
Увидев подъезжавшую тройку, малый весь выдвинулся из двери в черном своем засаленном сюртуке; в зеленом фартуке, с метелкой в руке, выжидал:
— Кого бог дал? .
Увидев Пушкина, кинулся к бричке:
— Б.арин! Александр Сергеич! Пожалуйте! Милости просим! •
— Здравствуй, братец! Номер найдется?
272
— Помилуйте-с! Кому-кому, а вам — завсегда... Пожа- луйте-с. - -
Малый уже открывал помер, висевшая па двери красного штофа портьера крепко пахла пылью, дремали красного дерева ампирные кресла и стулья в пятнах от зари. Малый зажег одну свечку в канделябре на пузатом бюро, стали видны занавесь над огромной кроватью, круглый стол перед диваном. На стене гравюра изображала вступление союзных войск в Париж в 1814 году: Триумфальная арка, гусарские султаны, манерно горячащиеся кони, император впереди войск, француженки с высокими талиями коленопреклоненно под зонтиками... '
—, Отлично! — говорил Пушкин, сбрасывая шинель малому на руки. — Промерз как собака...
> — Извольте приказать т..равничку! — умильно выгово¬
рил малый, склонив -раекудрявленную голову.
— Отлично! — повторил-Пушкин. — Тащи!
Пушкин выпил настойки, прошел к печке, приложил руки, сам прижался. боком к теплым изразцам. Тикали- мер: но большие- часы с гирями.
Дверь распахнулась, колыхнулась портьера, за порогом, в освещенном коридоре — высокая фигура в расстегнутом военном сюртуке...
— Ба! РоисИкшеГДружище! А я-то слышу: «Пушкин ,, приехал»... Рад тебя обнять... Ха-ха-Ха!
Пушкин вытянул шею, присматриваясь против света.
— Иван Ермолаич! — воскликнул он.
Штабс-капитан Великопольский шагнул в номер, обнял поэта со всем жаром налетевших воспоминаний молодости, и Пушкйн учуял букет водки, табаку, пыльного сюртука, приправленный опопанаксом на мягких усах. .
— Дай, Пушкин, на тебя полюбоваться, — отодвинулся от него, любуясь им, Иван Ермолаевич, — каков ты?.. То-то я слышу — проскочил, сказывали, с фельдъегерем в Москву... И'губернатор тоже, говорят, доволен — свободен_ Пушкин, хлопот ему, губернатору, нету!.. Поздравляю! Тебе повезло... .
— А ты как? — отнесся к нему- Пушкин.
Великопольский, гвардионец, рубаха-парень,: богач и застольный поэт, служил в лейб-гвардии Семеновском полку, дрался в Европе, а после бунта семеновцев был смещен в армейский полк в чине штабс-капитана... Докука-с! Полк квартировал по деревням, только и радости было вырваться в Псков, в .трактир...
18. Вс. Н. Иванов 273
— А мы все еще ждем милости! — смеялся Великопольский. — Рад видеть тебя. Надеюсь, вспомним старину? Сразимся! Эй, малый! — крикнул он, высунувшись в дверь. — Карты!
•— Да дай хоть пообедать... Не ел весь день...
— Это делу не мешает — кушай на доброе здоровье, а я, уже закусил.
Малый принес карты, зажег канделябр, поставил на стол, побежал за обедом.
Великопольский с шиком нажал тугую колоду, обертка лопнула под крепкими пальцами с выпуклыми ногтями, карты веером полетели на стол._
— Так, только для препровождения времени... Заложу сто... .
— Прошу! — сказал холодно Пушкин.
И штосс пошел ходом железной своей судьбы. У банкомета карта легла налево — взяла, карта легла направо — бита, проста наука!.. Карты понта лежали, хмуро ожидая своей участи, пестрые, с • подписанной над ними мелком на сукне стола цифирью ставок. Пушкин открыл карту:
— Ваша бита! — ласково сказал он и взял золотой.
Половой в белых рубахе и штанах, в красной опояске принес обед, уставил блюда и судки на бюро и, вытянув шею, туповато заглянул на. игру.
Карта шла поэту, удача! Он вовремя будет в Москве— милая Софи! Свобода! .
И от всего этого Пушкин играл уверенно, бил проти.з- , ника и на банке и на понте — ветер дул в его паруса!
Уже ковер на полу был закидан изодранными картами, от табачного дыма воздух в номере -стал сизым, свечи горели тускло, усатое лицо Ивана Ермолаича покраснело, блестело в поту... В дверь постучали.
— Прошу?! — крикнул вопросительно Пушкин, -
Портьера колыхнулась, из-за нее неслышной тенью выдвинулся высокий бледный офицер, вытянулся, щелкнул каблуками' и стал, картинно сронив голову на грудь.
— Поручик Чиж! — представился он. — Прикажете присоединиться? ' ,
— Рекомендую... Из наших! — пробасил Великопольский, поправляя усы. •
Поручик Чиж присел осторожно на стул и стал понтировать тоже осторожно.
Пушкин бил наверняка — выиграл всю наличность
274
Ивана -Ёрмолйича. Сыграли даже на Французскую Энциклопедию в тридцати пяти томах, и Пушкин выиграл тридцать пять томов. Иван Ермолаич поставил женины бриллианты — бабушкино колье,. Пушкин взял и колье.
— Ну, разреши на мелок, Александр Сергеич, — сказал Великопольский. — Идет пятьсот! Может, отыграюсь...
Поэт играл без выдержки, Иван Ермолаич проигрывал бешено, словно валился в пропасть. Чиж все время не-проронил слова, только бледнел, его голова с выцветшими глазами, с белокурыми, наперед зачесанными височками висела в дыму между свеч, словно луна в облаках... Ставил осторожно, по золотому.
Великопольский проиграл и на мелок...
— Встал! — сказал Иван Ермолаич. — С тобой сего-' дня хоть не садись. Проигрыш за мной, не знаю, как и выберусь, — говорил он неохотно и неясно. — Н-да! Я поехал! ' • ■
■ Пушкин вернулся, проводив гостя. От золотой удачи он был весел, пьян, как от вина. Поручик Чиж ожидал ero, не садясь, стоя у стола, как часовой.
— Продолжим? — спросил Пушкин. — Ежели вы не устали?
В свете оплывающих калетовых свечей бледнело белое лицо с большими бесцветными глазами.
— Охотно! — глухо ответил Чиж и объявил: — У банка сто...
И расстегнул сюртук...
Это прозвучало как предупреждение. Чиж понтировал осторожно, но банки закладывал все крупнее, захмелевший удачей Пушкин шел охотно ва-банк.
Чиж оставался невозмутимым, только' голова клонилась к столу все ниже, и при свете канделябра все светлее становились его глаза и зачесанные наперед височки.
...И когда ноябрьский рассвет пробился меж гардинами, Пушкину ставить было больше нечего.
— Ваша ставка? — спросил Чиж.
— Атанде! — сказал поэт. — На мелок не играю.
И встал с огорченным облегчением, налил стакан вина, выпил.
Чиж методически, медленно и долго собирал со стола выигрыш, рассовывал, изгибаясь и хмурясь, по карманам.
Поручик ушел, словно растаял- в утренней мгле. Пушкин отодвинул на окне гардину — шел крупный снег, благовестили колокола к ранней обедне.
18*
275
— Белокурый человек! — подумал Пушкин. — Но вот главное — как же ехать в Москву? Деньги проиграны! Впрочем, Великопольский же ему должен.
И-Пушкин засмеялся — что подумали ' бы Дидро и Д'Аламбер, если бы узнали, что их Энциклопедия была на удивление ловко срезана в штосс русским поэтом?-.. Ну, книги, женины бриллианты — это одно, когда что будет, а вот пятьсот рублей — последняя ставка отчаянья — дело верное... Утром напишу ему письмо, потороплю... А каков Чиж! ■
Он лег, спал, проснулся перед вечером и написал письмо Ивану- Ермолаичу. " •
Деньги были получены, но три дня с отъездом были потеряны. Пушкин не находил себе места. Надо было быть ' в Москве первого декабря! И в рассеянности, как-то невзначай; подсел к игре в соседнем номере, где остановился помещик Куприянов, сосед по имению, продавший урожай. Игра шла сутки, и деньги приходили и снова ушли...
Пушкин, проснувшись утром уставшим, несвежим, мрачным, подошел в одной длинной рубашке к окну. Снега не было. Мимо, как . видение, тянулся извозчик на белой лошади.
— Тьфу! Тогда — белый Чиж. Тут белая лошадь... Ну, как же теперь уехать?
«Небо покровительствует путнику», — гласит восточная мудрость. Мрачным прошло утро, а после полудня явился все тот же малый в сюртуке и доложил Пушкину:
— Александр Сергеич, к вам из деревни... Вас спрашивают!
— Кто еще? — оторвался поэт от окна — созерцание падающего медленно' снега успокаивало. — Где он?
— Пустить прикажете? '
— Давай сюда!
Из красной портьеры, путаясь в ней, вылезал мужик в дубленом полушубке — Арсений из Тригорского.
— Арсений, ты как здесь? .
— Тригорская барыня наша послала закупить по хозяйству к рождеству, к празднику... Да вот почта из Москвы вам пришла и деньги, наказывала Прасковья Александровна в Москву вам отправить... А я спросил здесь,_ в трактире, вы еще не уехамши... Вот, пожалуйте, барин.
И Арсений стал разматывать из красного платка пакет.
Первое — деньги. Деньги были от Плетнева, из Петербурга, — за вторую главу «Онегина».' Пачка писем, среди
276
них казенный синий пакет... От Третьего отделения собсг- венной его императорского величества канцелярии.
«Срочно, в собственные руки», — прочитал Пушкин. С треском порвал плотную бумагу. То было письмо шефа жандармов генерала Бенкендорфа: тот ставил поэту на вид, что Пушкин выступает' с публичными чтениями своей трагедии «Борис Годунов», и срочно требовал ее себе для просмотра и для доклада его величеству.
«Одно к одному!» — подумал Пушкин. Очевидно, цензура, хоть _и царская, уже действовала... ,
Сидя по-турецки на диване, Пушкин читал письма. «...Мы некогда жили вместе, — писал ему из Кишинева -Николай Степанович Алексеев, этот скромный и благородный человек, — часто одно думали, одно делали и почти— одно любили... часто по осушонным берегам Быка хожу я грустный и туманный и проч., вспоминая милого'товарища, который умел вместе и сердить и смешить 'меня».
Было еще письмо от Веры Федоровны Вяземской с припиской самого князя, было письмо-от поэта Языкова...
Но все это были письма приятные, а вот синий пакет тревожил. Приходилось принимать меры — Пушкин роздал несколько своих стихов в журналы: он никак не думал, что все их будет впрямь цензуровать сам царь, а цензура оказалась в руках Бенкендорфа...
И на следующий день,- 29 ноября, Пушкин пишет письмо из Пскова Михаилу Петровичу Погодину. -
«Милый и почтенный, ради бога, как можно скорее остановите в московской цензуре всё, что носит мое имя, — такова- воля высшего начальства; покаместь ' не могу участвовать и в вашем журнале — но всё перемелется, и будет мука, а нам хлеб да соль. Некогда пояснять; до свидания скорого. Жалею, что договор наш не состоялся».
Обещанное Погодину свидание не было,, однако, «скорым».
Подходит оно, первое декабря, роковой день, а Пушкин все еще' в Пскове.
Пушкин приехал в Москву .лишь 19 декабря, а Софья Федоровна была после первого декабря помолвлена со скромным чиновником Паниным — смотрителем Московского вдовьего дома, и вскоре вышла за него замуж...
В этот приезд в Москву Пушкин поселился у Соболевского, где жил в обстановке, которая ярко им изображена в письме к П. П. Каверину: «...наша съезжая в исправности — частный пристав Соболевский бранится и дерется
277
по-прежнему, шпионы, драгуны... и пьяницы толкутся у нас с утра до. вечера».-
Пушкин встретил отказ невесты своей мужественно, как и известие, что его «Годунов» был высочайше поручен для рецензирования Ф. В. Булгарину.
Царская милость оказывалась уж не такой великой милостью. Допр.ежь царя все произведения поэта читали чиновники Третьего отделения, и читали с великим тщанием, дабы не пропустить чего-нибудь крамольного и, таким образом, не навлечь на себя царского гнева. Пушки' ну много хлопот стоило направить их Бенкендорфу. А тут еще в публике появились и пошли ходить по рукам стихи за подписью «А. Пушкин». То были сорок четыре выброшенных цензурой строки из вышедшей уже в свет пушкинской элегии «Андрей Шенье». Строки эти были озаглавлены «14 декабря». '
‘ Все это, вместе взятое, не могло. не волновать Пушкина, ставило его в необходимость сделать очередной тактический ход —, засвидетельствовать перед царем свою лояльность. .
22 декабря 1826 года Пушкин пишет «Стансы», сама форма которых позволяла всего в пяти строфах дать целый трактат, определяющий отношение поэта к царской власти на Руси.
Первая строфа проводит аналогию между началом двух ■царствований — Петра и Николая Первого.
В надежде славы и добра Гляжу вперед я без боязни: —
вещает по-пушкински открыто и откровенно великолепный стих. '
Начало слав11ых дней Петра Мрачили мятежи и казни.
Аналогия ясна* — стрелецкие бунты и казни 1698 года и мятеж 14 декабря 1825-го, казни и ссылки в 1826 году. А за этим следует:
Но правдой он привлек сердца,
Н6 нравы укротил наукой, И был от буйного стрельца Пред ним отличен Долгорукой.
Личность князя Якова Федоровича Долгорукого, старого сотрудника Петра, противопоставляется здесь Пушкиным стрельцам-мятежникам.
Известен случай, когда старый князь, заседая в Сена276
те, разорвал на глазах царя и сановников подписанный ^амодержцем неправильный указ и тем добился его отмены. Чтобы разъяснить всю глубину и силу пушкинского упоминания об этом смелом и честном историческом деятеле, стоит привести один застольный разговор, сохраненный в «Истории Российской»'Татищева, видимо, слышанный автором из уст присутствовавших при нем.
Делр было в 1717 году, когда блеснула надежда на скорое окончание тяжкой затяжной войны со шведами. Сидя па пиру, Петр разговорился о своем отце — царе Алексее, о его польских делах, о затруднениях, которых наделал ему патриарх Никон, и так далее. Присутствовавший же тут Мусин-Пушкин принялся выхвалять царя-сына, то есть Петра, и унижать отца — царя Алексея, говоря, что' тот мало что делал, а делали больше Морозов да другие министры. _
Петр вскочил из-за стола:
’— В твоем порицании дел моего отца и в похвалах мне больше брани на меня, чем я могу стерпеть! .. — крикнул он. ■ ,
И, перейдя к стулу, на котором сидел Долгорукий, стаз за его спиною, Петр сказал:
— Ты вот больше всех меня бранишь ii так больно досаждаешь мне своими спорами, что я часто едва пе теряю терпения... А как рассужу, то и увижу, что ты искренне а меня и государство любишь и правду говоришь, за что я тебе благодарен. А теперь спрошу тебя — как ты думаешь о делах отца моего и моих? . Я уверен — ты скажешь мне правду... '
— Изволь, государь, присесть, а я подумаю! — отвечал Долгорукий.
Петр сел около него, а тот молчал, по' привычке поглаживая свои длинные усы. Молчала и вся застольщина.
Наконец князь сказал:
-: На твой вопрос, государь, коротко ответить нельзя, и у тебя с отцом дела разные. В одних ты заслуживаешь больше похвалы, в других — твой отец. Три главных дела у царей: первое — внутренняя расправа — правосудие, го есть ваше главное дело. Для этого у твоего отца досугу было больше, а у тебя еще и времени подумать о том пе было, и потому в этом твой отец- больше тебя сделал. Но, когда займешься этим, может быть, и больше отцова сделаешь. Да и пора тебе об этом подумать...
Другое дело -— военное. Этим делом Алексей Михай279
лович много хвалы заслужил и великую пользу государству принес — устройством регулярных войск путь тебе показал. Но после него неразумные люди все его начинания расстроили, так что ты почти все вновь начинал и 13' лучшее состояние привел. Однако, хоть и много я о том думал, но не знаю, кому из вас в этом деле предпочтение отдать: конец войны прямо нам это покажет! __
• Третье дело — устройство флота, внешние союзы, отношение к иностранным государствам. В этом ты больше государству пользы принес и себе •чести заслужил, нежели твой отец, с чем, надеюсь, и сам согласишься. А что гово-. рят, якобы, каковы министры у государей — таковы их (государей) дела, так я думаю о том совсем напротив. Думаю, что .умные государи умеют и -умных министров выбирать и верность их наблюдать. Потому у мудрого государя не может быть глупых министров, ибо он может о До- _ стоинстве. каждого рассудить и правые советы отличи гь.
* Выслушав все терпеливо, Петр расцеловал Долгорукого. .
Таков был он, Яков Долгорукий, честный, смелый русский вельможа. Нет никакого сомнения в том, что для Пушкина 14 декабря было 'не выступлением «буйных стрельцов», скорее это было выступлением Долгорукого за правду. ' ■ .
Был в древнем китайском дворе особый мудрый и уважаемый вельможа, носивший ' примерно такой титул — «Подымающий- оброненное». Его обязанности заключались в том, что в случае издания какого-либо неудачного царского указа этот чиновник докладывал про то Сыну Неба, мудро не требуя при этом никаких исправлений, а простой констатацией ошибки, предупреждая об осторожности в будущем.’ И Пушкин выступает в «Стансах» примерно в такой же роли.
В следующей строфе определенное указание на пример Петра: Петр — самодержец, но «самодержавною рукой он смело сеял просвещенье», ибо знал «великое предназначенье» своей родной земли.
Tr; академик, то герой, - То мореплаватель, то плотник, Он всеобъемлющей душой На тропе вечный был работник.
Не «вечный гнев», не «коронованный разврат» — одни истинные труды оправдывают властный трон, только труды...
280
Далее Пушкин уже открыто требует от Николая прямого подражания Петру. ,
Семейным сходством будь же горд; Во всем будь пращуру подобен: Как он, неутомим и. тверд, И памятью, как он, незлобен.
В том же декабре 1826 года московский свет был взволнован еще одним событием.
Через Москву, проездом из воронежского поместья, отправлялась в добровольную 'ссылку в Сибирь ' КНЯГИНЯ Мария Николаевна Волконская — урожденная Раевская, жена-декабриста князя С. Г. Волконского. Ее родственница по мужу — княгиня 3. А. Волконская устраивала в честь ее под предлогом праздника рождества большой прием и вечер с итальянскими артистами. .
В числе приглашенных был только что вернувшийся в Москву Пушкин. В Михайловском он получил письмо or Зинаиды Волконской, полное изящной и грациозной тести.
«Возвращайтесь к нам. Московский воздух легче. Великий русский поэт должен писать или в ст<;пях, или под сенью Кремля, а творец «Бориса Годунова» принадлежит стольному граду царей, — писала Зинаида Волконская. — Кто она, та мать, зачавшая человека, чей гений — вся сила, все изящество, вся непринужденность; кто — то дика- ' рем, то европейцем, то Шекспиром и.Байроном, то Ариосго, Анакреоном, но всегда русским-— переходит от лирического к драматическому, от песен нежных, любовных, простых, порой суровых, романтических или язвительных, к важному и безыскусственному тону строгой истории?»
Блистательно- проходил вечер в украшенной античными скульптурами беломраморной зале, сияющей хрусталем люстр и жирандолей... Красавица хозяйка принимала радушно, великолепно выступали итальянские певцы, играли музыканты, пела и сама хозяйка.
Московское дворянство провожало в Сибирь в добровольную ссылку ту Машеньку Раевскую, которую Пушкин. знал по поездке на Кавказ. ' _
Мария Волконская и Пушкин встретились на этом вечере наедине в маленькой гостиной хозяйки. Поэт не узнавал живой черноволосой хохотуньи в этой м'олодой женщине в строгом черном платье, со скорбно потушенным лицом. Какие воспоминания!
Мария Николаевна, беседуя с поэтом-,- увидела в Пушкине уже не .мальчика, которого она когда-то спасала от
28!
болезни, а великого поэта, которого торжественно встречала и ласкала вся -Москва. .
Какие перемены!
И, слушая музыку, доносившуюся издали - из белого зала, полного красивых, нарядных людей, оба они как люди, много пережившие, чувствовали, как все это кругом трагически непрочно, неустойчиво, как может все мгновенно измениться, исчезнуть, развеяться дымом. Они знали, понимали, что одно лишь единственно прочно — теплота ' искреннего чувства, объединяющая их сердца и сердца их друзей и здесь, в Москве, и там — в далекой, неведомой, страшной Сибири. Об уезжающих в Сибирь женщинах писал А. И.-Тургеневу князь П. А. Вяземский:
«Что за трогательное и возвышенное обречение.- Спасибо женщинам: они дадут несколько прекрасных строк пашей истории. В них, точно, была видна не экзальтация фанатизма, а какая-то чистая, безмятежная покорность мученичества, которое не думает о славе, а увлекается, поглощается одним чувством, тихим, но всеобъемлющим, все одолевающим^..»
Пушкин прочел тогда Марии Николаевне свое послание в Сибирь: ;
Во глубине сибирских 'руд Храните гордое терпенье, Не пропадет ваш скорбный труд И дум высокое стремленье.
— Свобода, — провозглашает Пушкин, — надежда а труд, хоть и тяжкий, но никогда не пропадающий, — вот исход! ,•
Это послание повезла в Читу ехавшая вслед за М. Н. Волконской А. Г. Мурцвьева; жена «беспокойного» Никиты Муравьева.
Самое начало 1827 года отмечено серьезной неудачей поэта: Пушкин. получает резолюцию царя на представленную ему трагедию «Борис Годунов», что было выражено в письме генерала Бенкендорфа в такой форме: «Я имел счастье представить государю императору Комедию вашу о царе Борисе и- о Гришке Отрепьеве. Его величество изволил прочесть оную с большим удовольствием и на поднесенной мною по сему предмету записке собственноручно написал следующее: .
«Я считаю, что цель г. Пушкина была бы выполнена, если б с нужным очищением передблал Комедию свою в историческую повесть или роман, наподобие Вальтера
282
Скота».
В ответ поэт пишет генералу' Бенкендорфу:
«С чувством глубочайшей благодарности получил я письмо Вашего превосходительства, уведомляющее меня о всемилостивейшем отзыве его величества касательно моей драматической поэмы. Согласен, что она более сбивается на исторический роман, нежели на трагедию, как государь император изволил заметить. Жалею, что я не в силах уже переделать мною однажды написанное». ,
Очевидно, что рецензенты «Бориса Годунова», включая и самого царя и Ф. Булгарина, если даже и не смогли разглядеть спрятанные там «уши», то все же учуяли что-то неладное. Пушкин продолжал выступать с чтением своей трагедии, но печатать ее не мог. Впрочем, в «Московском вестнике» он опубликовал позднее сцену в келье Чудова монастыря. Обещал Пушкин сцену из «Годунова» и Дельвигу для альманаха «Северные цветы».
Таких беспокойств и неприятностей он не знал ни в степной глуши 'юга, ни в лесах Михайловского.
В том же январе 44 строки из «Андрея Шенье», пущенные кем-то по рукам и озаглавленные «14 декабря», дошли наконец до властей. Пушкин по поводу их писал объяснение, сначала очень короткое:
. «Сии стихи действительно сочинены мною.’ Они были написаны гораздо прежде последних мятежей и помещены в элегии Андрей Шенье, напечатанной с пропусками в собрании моих стихотворений.
Они, — поясняет поэт, — явно относятся к Французской революции, коей А. Шенье погиб жертвою...
Все эти стихи никак, без явной бессмыслицы, не могут ртноситься к 14 декабря. .
Не знаю, кто над ними поставил сие ошибочное заглавие». ' .
Сложная жизнь Пушкина в шумной Москве, в холостяцкой сумасшедшей квартире, Соболевского.
Не налаживаются еще и отношения с П. А. Вяземским, который, человек упрямый, желчный и угрюмый, никак не хочет работать совместно с Погодиным в его «Московском вестнике», а продолжает держаться Полевого, для Пушкина неприемлемого. Несогласие это сильно ослабляет пушкинскую группу. Пушкин завален редакционными и издательскими заботами, он настойчив, он энергичен. Пишет письмо в Одессу поэту ,. В. И. Тумансаому, прося у него стихов для «Московского вестника», и адрес дает на имя
283 . ‘
Погодина. Мотивируется эта просьба в такой форме:
. «...Надеюсь на тебя, как на каменную стену, — пишет
Пушкин.' — Погодин не что иное, как имя, звук пустой — дух же я, т. е. мы .все, православные. Подкрепи,нас прозою своею и утешь стихами». .
Не таков, однако, был Погодин, чтобы оставаться в деле, и политическом и литературном, «звуком пустым», и в письме своему другу А. А. Дельвигу примерно в начале марта Пушкин рисует картину уже иного совсем рода:
«Ты пеняешь мне за Московский вестник — и за немецкую метафизику. Бог видит, как я ненавижу и презираю ее; да что делать? собрались ребята теплые, упрямые; поп свое, а чорт свое. Я: говорю: господа, охота вам из пустого в порожнее переливать — всё это хорошо для немцев, пресыщенных уже положительными познаниями, но мы... А время вещь такая, которую с никаким Вестником не стану я терять. Им же хуже если они меня не слушают». •
Я:вно — Пушкин ищет своих путей, Погодин — своих.
Создание крепкого, с «положитёльными знаниями», оперативного печатного органа, своей литературной - группы, привлечение к работе Жуковского, Плетнева, Вяземского и других нужных людей — оказывается для Пушкина трудным делом. _
' Увлекаемый' московским вихрем все усложняющихся обстоятельств, влияний, в непрерывном ряду развлечений,' встреч и торжеств, поэт все больше 'ощущает свое одиночество — так пишут его современники. '
Предчувствия, тоска, заботы, образы вместе с замыслами осаждают поэта. '
Прощаясь с М. Н. Волконской на памятном вечере, он целует ей 'рукй, говорит, что поедет непременно собирать ' материалы о Пугачеве, будет на Урале, проедет и в Сибирь и туда — в Нерчинск. В его тогдашнем творчестве все время наряду с основными темами вспыхивают отдельные образы, как бы стоящие в своей очереди и ожидающие внимания со стороны поэта.
В пышном мадригале 3. А. Волконской,' этой «царице муз и красоты», любящей «игры Аполлона», держащей ру- , кою нежной «волшебный скипетр' вдохновений», ^ ей, увенчанной двойным венком, ей, йад челом которой «и.вьется и пылает гений», — поэт просит красавицу- не отвергать и его смиренной дани, и в мгновенном повороте неожиданно выбрасывает сравнение — простое, предельно потрясаю-^
*
284
щее: пусть 'ata изумительная богиня с улыбкой внимает «голосу поэта», подобно тому
. Как мимоездом Каталанн
Цыганке внемлет кочевой.
А Каталани — великая итальянская актриса, чаровавшая Пушкина в театре оставленной Одессы.
И в белый зал князей' Белосельских-Белозерских вместе с Пушкиным входят образы южных степей — цыгане, с которыми он бродил под Кишиневым, слушая песни своей случайной и ветреной подруги, образ блестящей итальянской певицы, образ няни, ждущей поэта в глуши лесов...
•В эту зиму и весну Пушкин ежедневно — и даже иног- • да не. по одному разу ' на день — бывал на окраине Москвы, на Пресне, где в своем двухэтажном доме ■ жила семья Ушаковых. Он ухаживал за старшей из сестер Ушаковых — тоже Екатериной Николаевной. Было ей семнадцать лет, были у нее пепельные косы, синие глаза, была она веселая, резвая, оригинальная девушка — «ни девочка, ни мальчик», по словам Пушкина...
«В доме Ушаковых все напоминает о Пушкине, — читаем мы в дневнике одной московской барышни тех лет. — На столах'—его книги, среди нот. на фортепиано — пушкинская «Черная шаль», и «Цыганская песня», и «Талисман», в альбомах — его рисунки, стихи, карикатуры, и только и слышишь — Пушкин, Пушкин, Пушкин...».
Москва была убеждена, что Пушкин женится на Кате, что это вопрос решенный, не зря же он то и дело посвн- щает ей стихи: Но мы видим, что и в эти светлые стихи ’ вшиты мрачные строчки, что в них шевелятся тревожащие поэта страшные образы:
В отдалении от вас С вами буду неразлучен, Томных уст и томных глаз Буду памятью размучен; Изнывая в тишине, Не хочу я быть утешен, — Вы ж вздохнете ль обо мне, Если буду я повешен?
Состояние духа поэта таково, что, .уезжая запоздно из гостеприимного .дома Ушаковых на Пресне, поэт заезжает на ближнее Ваганьковское кладбище, где, оставив экипаж, бродит между могил до весеннего рассвета.
Мы знаем, что, спустя целый год, на полях рукописи
285
новой поэмы Пушкина «Полтава» появился рисунок Виселицы и на ней пятеро повешенных, ' а рядом еще двое повешенных, один из которых, возможно, похож на Пушкина.
Таково бурное смятенное состояние души поэта весной 1827 года. ’
24 апреля письмом к генералу Бенкендорфу -поэт просит разрешить ему приезд в Петербург.
В Петербург надо было ехать, чтобы встретиться там со старыми друзьями, особенно с теми, что стали литераторами, наладить литературные знакомства и примириться с родителями.
3 мая поэт получил от генерала Бенкендорфа. разрешение ехать в Петербург в таких выражениях: ..
«Его величество, соизволяя на прибытие ваше в С.-Петербург, высочайше отозваться изволил, что' не сомневается в том, что данное русским дворянином государю своему честное слово: вести себя благородно и пристойно, будет в полном смысле сдержано».
Пушкин оставляет Москву 19 мая, в ночь. Как знаменательны обстоятельства отъезда этого! По весне Соболевский нанял себе дачу у Тверской заставы, вблизи Петровского дворца — того самого, где прятался Наполеон от московского пожара. Дача была незатейливая, стояла она среди таких же других домов, за ними тянулись уже огороды и дальше зеленели хлебные поля.
' Проводить Пушкина собрались из Москвы друзья: Мицкевич, Хомяков, Веневитинов, Верстовский и другие. Однако им долго пришлось ждать — Пушкин запаздывал. Он был на «семике», на весеннем гулянье в Марьиной роще, на старом Лазаревском кладбище.
Пушкина ждали с самого полудня, а весть, что Пушкин задерживается на .народном гулянье, лишь под вечер привез друг Пушкина, А. А. Муханов — он был тоже там.
На столах горели свечи, когда наконец приехал Пушкин. Все очень проголодались и сразу же сели ужинать. Пушкин сидел рассеянный, невеселый, без улыбки... Как только отужинали, он заторопился ехать. Подали коляс-; ку, и поэт сел в нее, не сказав никому ласкового слова. !
— Александр Сергеич, — обратился к нему при про-' щанье 'Муханов, — возьми-ка. письмо к брату моему Николаю Алексеевичу, он адъютант при графе П. В. Голени- щеве^Кутузове, петербургском генерал-губернаторе, — , пригодится братей.!
«Александр Пушкин, отправляющийся нынче в ночь,—
286
писал Муханов брагу, — взялся доставить тебе это письмо. Постарайся с ним сблизиться; нельзя довольно оценить наслаждение быть с ним часто вместе, размышляя о впечатлениях, которые возбуждаются в нас его необычайными дарованиями». •
Пушкин поблагодарил, положил письмо в бумажник, сел в коляску, и тройка с отвязанным колокольчиком покатила по Петербургскому шоссе в полумраке легкой весенней ночи. Он скоро задремал. А когда проснулся — коляска стояла, солнце уже взошло, заглядывало розовое в экипаж, воздух свеж, пахло тополями и сеном, грубый голоса переговаривались — перепрягали лошадей.
— Какая станция? .
— А Черная грязь! — ответила девушка с поклоном.— Не угодно ли, сударь, -чайку? Молочка парного? Калачиков? • -
Навстречу от станции тяжело отъезжала высокая почтовая карета четверней, из окошек выглядывали пассажиры, почтальон трубил в рожок.
«Нет ли знакомых?» — подумал было Пушкин, но не взглянул, задремал.
Глава17
ПЕТЕРБУРГ
24' мая Пушкин приехал в Петербург, остановился по рекомендации дядюшки на Мойке, в Демутовом трактире, где занял две скромные комнатки во двор окнами, здесь он жил еще мальчиком с дядюшкой Василием Львовичем летом 1811 года, когда поступал в Лицей. Переодевшись, приведя себя в порядок, немедленношоехал к родителям своим, жившим на Фонтанке, у Семеновского моста.
Встреча была трогательна — успехи сына заставили батюшку. и матушку забыть, простить прежние обиды, огорчения, тревоги: блудным сыном Александр уже не был никак! Надежда Осиповна плакала как ребенок, прослезился и батюшка.
Да еще при первом свидании присутствовал барон Дельвиг, он и в отсутствии Пушкина навещал постоянно его семью, интересовался ею. Встретившись, оба друга плакали, тискали друг друга в объятиях, целовали друг другу руки...
Верный Дельвиг ведь еще с Лицея увидал в Пушкине смену и преемника* Державина.
288
Н Лушкина младенцем полюбил, — писал он. ' ' •
Радость, ласка родителей, чтение «Бориса Годунова» у Дельвигов, встречи со старыми знакомыми, успех в обществе, наконец, сам Петербург — все волновало поэта, все будило в нем и воспоминания, и радость, и мысли, и энергию. Матушка- .Надежда Осиповна все время собирала публику к себе к обеду «На Пушкина», причем сына заманивала она любимым его блюдом — печеным картофелем... _
За время отсутствия Пушкина Петербург изменился. ■ Город теперь как-то напоминал сильно вырубленный могучий лес. Не стало в нем’ никаких ни «Арзамасов», ни «Зеленых ламп», ни тайных обществ. Беда опалила Петербург, он стал беднее, суровее.
Вскоре по приезде Пушкин пошел майским вечером из Демутова своего трактира погулять и вышел на Сенатскую плрщадь. Солнце садилось за Галерной гаванью, осыпая воды, город багровым блеском, зажигая бесчисленные окна, чернел Исаакиевский плавучий мост, к самой Неве, распластавшись, прилегла Петропавловская крепость...
Пушкин смотрел на Сенат и Синод, искал на них следы .пушечной картечи — здесь полтора года тому назад разыгралась трагедия 14 декабря.
Никаких следов! Здание было заштукатурено, закрашено. А ведь был и снег, и лед на .Неве, дымилась на морозе кровь, гремели пушки, царь бил картечью по гвардии своей, по опоре трона, по дворянству, по образованному сословию. Никаких следов...
Залита багровым светом Сенатская плошадь, и па скале недвижно скачет Медный всадник...
Мерное цоканье копыт на набережной. В легких дрожках, увлекаемых во весь мах тяжелым орловским рысаком, мчался молодой рыцарь.
Приостановились, замерли, сняв шапки, прохожие. Присела в реверансе дама в мантилье. Пушкин снял шляпу. Взяв на караул, застыли два гренадера в медвежьих высоких шапках, стоявшие у памятника.
— Царь!
От этого слова тянуло , железным холодом. Рассказывали же, что на одном из парадов Николай шел по фронту недвижных солдат, замерших в идеальном равнении; Все отменно. Царь был доволен.
И все же сделал замечание:
19. Вс, Н. Иванов 289
— Стоят отлично! Жаль вот только — дышат!
Да, дышат! Дышат они! Не могут не дышать! Как же эта молчал’ивая. гранитная пустыня непохожа на ту цветную метель, что Пушкин всего неделю тому назад видел в день отъезда из Москвы в Марьиной роще на семике! Прибой народных волн, колыханье, веселье десятков тысяч празднично одетых живых людей, пляшущих на могилах своих предков в зеленой, звонкой, солнечной роще... Солнце садилось в темную воду среди огненных мачт и паутин такелажей у Васильевского острова, косая тень от Сената крыла углом площадь,- в красные облака взлетел и молнией сверкал шпиль собора Петропавловской крепости. ' .
Но по-прежнему бронзовое копыто летящего коня давило клубящегося змия, по-прежнему неуклонно указывал- всадник на Запад. Вперед! Только вперед! На Запад!
Тяжелы были впечатления. И все же перед Пушкиным был тот самый Петербург,' который он так когда-то любил, - откуда был изгнан на семь лет, куда вернулся из изгнанья триумфально, несмотря "ни на что — первым поэтом в стране. И при всей этой мрачности Петербург не"'будил в поэте гнева, не звал его к мести. Ведь он уже написал своим друзьям в Сибирь вещие и мужественные слова:
Несчастью верная сестра,. Надежда в мрачном подземелье Разбудит бодрость_ и веселье, Придет желанная пора...
Примирился Пушкин и со своей- семьей. Здесь надо было жить и работать, здесь надо было искать возможности сделать то, на что поэт был- в состоянии. Но прежде всего надо было восстановить в себе ясность духа, душевное равновесие. _
Пушкин ведь только что приехал в Петербург, а за 'ним и тут выплыло в июне дело о сорока четырех строчках из «Андрея Шенье»: надо опять писать объяснения, доказывать, что стихи эти -были в цензуре, показывать грайки...
С поэтом любезно соглашались, утвердитедано трясли головой, но в конце концов-над ним навис снова полицейский надзор. ' •
Надзор надзором, но какой, надзор остановит работу Пушкина? ■
И 10 июня приходится писать в Москву Погодину, чго корректуру он спешно прочел и отсылает пакет в Москву.
290
20 июля Пушкин направляет при письме свой «иойые стихотворения» генералу Бенкендорфу для цензуры и просит по прочтении переслать их издателю, надворному советнику П. А. Плетневу.
Пушкин договаривается с Дельвигом о своих новых вещах для «Северных цветов».' ’ •
Ждет ответа от брата Левушки на посланное ему еще из Москвы в Тифлис письмо, где запрашивает о его начальнике, о своем друге Н. Н. Раевском-младшем, — Пушкин задумал побывать у него в Грузии. Справляется Пушкин мимоходом у брата и о генерале Ермолове — как им всем служится теперь на Кавказе без Ермолова?
А «зоркое гоненье» все продолжается... В -Москве только что вышла в свет поэма «Цыганы», она получена в Питере, и шеф 'жандармов генерал Бенкендорф экстренно запрашивает письмом в Москве жандармского генерала А. А. Волкова: ' '
«Небольшая поэма Пушкина... . заслуживает особого внимания своей виньеткой, которая находится на обложке. Потрудитесь внимательно посмотреть на нее, дорогой генерал... очень важно узнать, кому принадлежит ее выбор — автору или типографщику, потому что трудно предположить, чтоб она была взята случайно». А н'а сей виньетке —. опрокинутая чаша, на ней змея, тут же -кинжал ’и цепи. - ,
«Выбор виньетки, — спешит донести генерал Волков,— достоверно принадлежит автору... Впрочем, эта виньетка дел'алась не в' Москве. Г. Семен получил ее из Парижа... Г. Семен говорит, что употреблял уже эту виньетку два или . три раза в заголовках трагедий».
Очевидно, Бенкендорф следит: не покажутся ли где недозволенные «уши», запрятанные Пушкиным в его рукописи! -
«Он все-таки порядочный шалопай, .— доносит Бенкендорф самому императору, — но- если удастся направить его перо и его речи, то это будет выгодно».
Начальник канцелярии 'Третьего отделения фон Фок— «человек умный и любезный», как это видно по' отзыву самого Пушкина, тоже доносит по службе о Пушкине генералу Бенкендорфу:
«Главное занятие Завадовского в настоящее время — игра. Он нанял дачу на Выборгской стороне...
Пушкин-сочинитель был там несколько раз. Он кажется очень изменившимся и занимается только финансами,
19*
291
стараясь продавать свои литературные произведения йа выгодных условиях... Он живет в гостинице Демута, где его обыкновенно посещают: полковник Безобразов, поэт Баратынский, литератор Федоров и игроки Шихма гов и Остолопов». '
Однако «Пушкин-сочинитель» занят не только карточной игрой, не только устройством своих дел. Пусть в Сенате вставлены выбитые картечью стекла, заштукатурены на стенах щербины, но сердце поэта болит о грядущем.
Воспламененный встречей и приемом царя в Чудовом дворце в Москве, однако не обольщенный этим, Пушкин написал «Пророка», целиком обращенного в будущее. '
Даже сам господь бог бессилен против прошлого — что совершилось, то остается. навсегда. И даже артиллерийский погром не мог снести то, что тогда росло так радостно, так бурно в Петербурге и в народе.
И мы видим, как Пушкин, сразу же после возвращения заваленный литературной работой, пожинающий лавры успеха, мучимый подозрениями полиции, начинает разыскивать тех, кто от этого погрома уцелел, — «считать раны, товарищей считать».
Да, есть уцелевшие: первый — генерал А. П. Ермолов, но он далеко. Брат Лев запрошен уже о Кавказе и ответит скоро.
И не все рассеялось, не все еще бежало из Петербурга!' Еще живет здесь старый непоколебимый вельможа, адмирал граф Н. С. Мордвинов. Честный и смелый, этот государственный деятель, кандидат в правительство от восставших, бывший в составе вельмож, судивших декабристов, подал свое мотивированное особое мнение против их казни и смертного их приговора не подписал.
Пушкин не уклоняется от возможных к нему вопросов о его личной, собственной позиции в последекабрьские месяцы и годы. Он пишет широко известное стихотворение «Арион», которое звучит в примолкшем, обмелевшем Петербурге по-пушкински, как всегда, мажорно, энергично, сильно; честно, как клятв!} поэта: .
Нас было много на челне;
Иные парус напрягали, Другие дружно упирали '
В глубь мощны веслы. В тишине На • руль склонясь, наш кормщик умный В молчанье правил грузный челн; А я — беспечной веры полн, — Пловцам я пел... Вдруг лоно волн
292
Измял с налету вихорь шумный... Погиб и кормщик и пловец! ..
Всего одно лишь слово — «лишь>> разрубает судьбы пловцов:
Лишь я, таинственный певец, На берег выброшен грозою, Я гимны прежние пою И рнзу влажную мою Сушу на солнце под скалою.
Великолепно рисует сам Пушкин свою роль — роль певца в, освободительном движении.
В конце июля 1827 года Пушкин вырывается из Петербурга и скачет в Михайловское ,и Тригорское. Наконец сельское уединение, забота Прасковьи Александровны...
«Арион» был написан им перед самым отъездом — 13 июля, а в Михайловском .31 июля, очевидно вскоре после приезда, написаны другие стихи на ту же тему — о спасении пловца.
Но какая огромная разница между ними: если первые стихи — утверждение мужественности, отважной воли, то вторые — превозношение женщины как божества за из-- бавление, некий древний церковный гимн — «Взбранной воеводе победительная!». 4
Не в Петербурге, не в Москве, а именно здесь, в Михайловском, в Тригорском, в деревне — твердый берег, здесь спасение.
Земли достигнув наконец, От бурь спасенный провиденьем, Святой владычице пловец Свой дар несет с благоговеньем. Так посвящаю с умиленьем Простой, увядший мой венец Тебе, высокое светило В эфирной тишине небес, Тебе, сияющей так мило Д ля наших набожных очес.
Земля, жизнь, женщина распахнули перед поэтом свои объятия. Кто же она, чей женский образ так ослепительно сияет в этих стихах? Не будем гадать и на этот раз, тем более что адресат нарочито засекречен. Стихи эти датированы на черновике 31 июля, "а написанные Пушкиным 14 ноября того же года в альбом по возвращении 13 Петербург, они знаменательно озаглавлены церковным термином: «Акафист Екатерине Николаевне Карамзиной» — дочери историка. Превращенные в светский мадра-
293
гал, они, очевидно, скрыли, затаили некую горячую интимность. -
Вообще в ряде стихотворений, созданных поэтом в его летнее 1827 года посещение Михайловского — Тригорско- го, ясно выражен рост уверенности поэта в своих творческих силах.
Этот цикл стихов 1827 тода близок по внутренней алмазной твердости михайловскому циклу «Подражания Корану» 1824 года. ,
Этот ряд стихов, означенных нарастающим самоутверждением поэта, возглавлен несомненно экстатическим «Пророком», написанным Пушкиным 8 сентября 1826 года, тотчас после приезда в Москву и блистательного там приема.
К «Пророку» примыкает по теме и стихотворение «Поэт», где Пушкин изгоняет всякую красочную библейскую мистику из своего творчества, в которую-столь величаво облачен «Пророк». Стихи эти написаны 15 августа в Михайловском. , _
Пока но требует поэта
К .священной жертве Аполлон, В заботах суетного света -.Он малодушно погружен;
Молчит его святая лира; . Душа вкушает хладный сон, И меж детей ничтожных мира, Быть может, всех ничтожней он.
Поэтидеское_творчество, показывает здесь Пушкин, может вспыхнуть, расцвести во всех людях, в каждом из нас, ничем, казалось бы, не выдающихся, «погруженных малодушно в заботы суетного света», может явиться в людях самых, казалось бы, «ничтожных из детей мира», поющих и пляшущих на могилках на семике в Марьиной роще. Поэты скромно живут в гуще человеческих толп, неизвестные, неразличимые. Им всем должно, быть уделено внимание, обеспечена возможность выявиться в свободе песни, слова, пляски. Поэзия ходит по земле, он.а разлита всюду — «от ямщика .до первого поэта».
•
Но лишь божественный глагол До слуха чуткого коснется, Душа поэта встрепенется, Как пробудившийся орел. Тоскует он в забавах мира, Людской чуждается’ молвы, • К ногам народного кумира Не клонит гордой головы...
И для того, чтобы сохранить явившуюся, открывшуюся
294
ему ясность' пророческого прозрения в его сердце,
Бежит он, дикий и суровый, И звуков и смятенья полн, На берега пустынных волн, В широкошумные дубровы...
. . ' '
В конце того же плодотворного, полного поисков лета 1827 года Пушкин прямо обращается к истории движущейся. Из-под его пера рождаются первые главы исторического романа, оставшегося незаконченным, так и -не получившего от автора заглавия и уже в посмертном издании наименованного «Арап Петра Великого».
Уже давно Пушкин советовал своему другу Рылееву поставить в его «Думу» о Петре «нашего дедушку — Ганнибала»: «егсГарапская рожа» произведет-де эффект в картине Полтавской битвы». И в этдх неоконченных исторических главах главный герой — царский арап Ганнибал. Детали биографии этого абиссинца очень высокого происхождения Пушкин получил тогда лично от своего двоюродного деда — сына «арапа» — генерала Петра Ганнибала, в глубокой старости доживавшего свой век неподалеку ог Михайловского, в поместье Петровском.
Эти отрывки, по существу, первые опыты пушкинской большой прозы. В историческую основу их положены многие темы достойного восхищения творенья купца И. И. Голикова, страстного поклонника Петра. Его «Деяния Петра Великого» были открыты Пушкиным ’.вместе с Кораном в благодетельной. библиотеке Тригорского. Незавершенные .главы эти ослепляют яркостью исторического видения поэта. Начиная с эпиграфа из Н. М. Языкова, здесь все бьег в одну точку: ■ .
Железной волею Петра Преображенная Россия. .
• Пушкин рисует своего прадеда в .Ибрагиме — сотруднике Петра. Пятеро пращуров Пушкина подписались под . избирательной грамотой, посадившей на царство Романовых. Пушкины действуют и в «Годунове».
Это не простое совпадение — это несомненная заявка на историческую значительность рода поэта: Пушкины — . сотрудники и Кузьмы Минина и Петра. Трудности, связанные с поисками исторического материала, остановили эту работу, и «Арап Петра Великого» так и остался незаконченным... То, что должно было и не смогло явиться в этом неоконченном романе, явилось спустя год в поэме «Полтава», пусть и в новой форме. .
295
Как велась эта историческая работа в Михайловском, свидетельствует в своем дневнике Алексей Вульф в записи от 16 сентября:
«Вчера обедал я у Пушкина в селе его матери, недавно бывшем еще месте его ссылки, куда он недавно приехал из Петербурга...
По шаткому крыльцу взошел я в ветхую хижину первенствующего поэта русского: В молдаванской красной шапочке и халате увидел я его за рабочим его столом, на коем' были разбросаны все принадлежности... поклонника моды... Дружно также на нем лежали и Монтескье с «Деревенской библиотекой» и «Журналом Петра Первого», виден был также Альфиери, ежемесячники' Карамзина и изъяснение снов, скрывшееся в полдюжине альманахов... показал он мне только что написанные первые две главы романа в прозе, где главное лицо представляет его прадед Ганнибал, сын абиссинского эмира...
Мы пошли обедать, запивая рейнвейном швейцарский сыр...»
Пушкин в Михайловском — Тригорском не оставляет издательских своих дел — он пишет и в деревне, он рвется к «типографскому снаряду» Дельвига, он шлет в Петербург оригиналы для «Северных цветов» — элегию «Под небом Голубым страны своей родной...», посвященную памяти красавицы Амалии Ризнич — его одесской любви, э смерти которой он только что узнал?
«Вот тебе обещанная элегия, душа моя, — пишет он Дельвигу. — Теперь у тебя отрывок из Онегина, отрывок из Бориса да эта пьеса. Постараюсь прислать еще что- нибудь. Вспомни, что у меня па руках Московский вестник и что я не могу его оставить на произвол судьбы и Погодина».
Одновременно Пушкин шлет и в Москву, Погодину, тоже отрывок из «Онегина» и пишет:
«Что вы делаете? что паш Вестник? Посылаю вам лоскуток Онегина ему на шапку. Фауст — и другие стихи не вышли- еще из-под царской цензоры...»
На следующий же день, .31 июля, Погодину летит большое, оживленно написанное письмо:
«Победа, победа! (Фауста царь пропустил... Если московская цензура всё-таки будет упрямиться, то напишите мне, а я опять буду беспокоить государя императора всеподданнейшей просьбою и жалобами’ на неуважение высочайшей его воли».
296
Это письмо — уже деловое письмо редактора, журналиста, издателя... ' , ■ ’ ■
Осень подошла, проходит в трудах, и лишь в середине октября Пушкин возвращается наконец в Петербург.
16 октября, в самую осеннюю слякоть, Пушкин въехал на тройке почтовых на Мойку, к подъезду своего Демуто- ва трактира, занял тот же номер. И снова замелькали один за другим дни, полные ,тревог, забот, волнений, привычных дел.
25 октября Пушкин пишет деловое письмо издателю А. Ф. , Смирдину: „
«Милостивый государь мой
Александр Филиппович, - , .
По желанию Вашему позволяю Вам напечатать вторично поэму мою Бахчисарайский фонтан числом тысячу экземпляров.
Ваш покорный слуга
- - Александр Пушкин».
Поэт с сердцем пишет в ноябре, Соболевскому в Москву:
«Безалаберный!.. Где Онегина 2-я часть? здесь ее требуют, остановилась из-за нее -продажа и других глав. А кто виноват? ты, живот, Калибан... Погодин мне писал, а я, виноват, весь изленился, не отвечал еще и не послал стихов — да они сами меня обескуражили. Здесь в Петербурге дают мне... 10 рублей за стих, а у вас в Москвё хотят меня заставить даром и исключительно работать жуо- налу. Да еще говорят: богач, чорт ли ему в деньгах. Положим так, но я богат через мою торговлю стишнстую, а не прадедовскими вотчинами, находящимися в руках Сергея Львовича».
И опять и опять Погодин, очевидно, осаждает в письмах поэта со своим журналом... Приходится' в декабре писать ему в Москву:
«...Должен перед вами зело извиняться за долгое молчание... — Непонятная, неотразимая, неизъяснимая лень мною овладела, это еще лучшее оправдание мое. Посыла:о вам Туманского (кроме Голубые глаза, взятые для Дельвига), Отрывок из Онегина и Стансы пропущенные — на днях пришлю Москву и др. Извините меня’ перед Калайдовичем; у меня чисто ничего не осталось после здешней альманашной жатвы, а писать еще некогда. •
Весь ваш А. П.» «Мы по обыкновению мало выезжаем: дома видим не-
297 .
сколько приятелей, оставшихся верными воспоминаниями , прошедшего, Жуковского, Дельвига, Пушкина и пр.; последний ежедневно у нас: и так не повесничает», — пишет в -письме 13 декабря 1827 года вдова историка Карамзина И. И. Дмитриеву в Москву. ..
. Цензор А. В. Никитенко записывает в своем дневнике о выставке картин в Академии художеств: -«Вот поэт Пушкин. Не- смотрите на подпись: видев его хоть раз живого, вы тотчас признаете его проницательные глаза и. рот, ко/ торому недостает только беспрестанного -вздрагивания: это портрет писан Кипренским». •
Подошел и год 1828-й. Князь Голицын-Прозоровский встречается в это время с Пушкиным и записывает:
«Пушкин любил веселую 'компанию молодых людей. У него было много приятелей между подростками и юнкерами. Около 1827 года в Петербурге водил он знакомство с гвардейскою молодежью и принимал деятельное участие в кутежах и попойках. Однажды. пригласил он несколько человек в тогдашний ресторан Доминика и угощал их на славу. Входит граф Завадовский и, обращаясь к Пушкину, говорит: «Однако, Александр Сергеевич, видно туго набит у вас бумажник!» — «Да ведь я богаче вас, — отвечает Пушкин, — вам приходится иной раз проживаться и ждать денег из деревень, ai у меня доход постоянный с тридцати шести букв русской азбуки».
Его «Стансы» вызвали в обществе, однако, определенную реакцию — поэта стали корить, упрекать в любона- .. чалии, в льстивости. Пушкин село принял этот вызов, ответил на него стихами «Друзьям», так сказать изложил свою конституцию в отношении царя:
Нет, я не льстец, когда царю Хвалу свободную слагаю: Я смело чувства выражаю, Языком сердца говорю.
Насколько все, даже сам Николай 1, были привычны к. тому, что пушкинские стихи известны стране и бёз типографий, показывает резолюция царя на этом стихотворении:
«Его можно распространять, но нельзя печатать».
■ В этих стихах поэт свободно и независимо одобряет политику царя; он «оживил» страну войной...
Дело идет о войне против Персии, шестидесятитысячная армия которой нарушила русскую границу и вторглась в Закавказье с намерением захватить Армению и Азер298
байджан. В этой азиатской войне была, однако, замешана интрига Европы.
Вооружена эта персидская армия Аббаса-Мирзы былз англичанами,, помогавшими персидскому шаху с целью задержать продвижение России' на Кавказ. Моментом нападения выбран был июль 1826 года, когда вся Россия была взволнована казнями и ссылками декабристов, а двор за' нят подготовкой коронации- в .Москве.
Война эта была популярна, она' «оживила» страну.. Главнокомандующий генерал Ермолов; друг декабристов, быстро выбросил персидские войска за границу, после чего был сменен генералом. Паскевичем... Генерал Паскевич взял Тавриз в октябре 1827 года, угрожал Тегерану, и в феврале 1828 года персидский шах вынужден был заключить мир в деревне Туркманчае, по которому ханства Ере; ванское и Нахичеванское отошлиту России/ Персия же должна была выплатить тридцать миллионов рублей контрибуции. Успех в этой войне теперь позволял России вмешаться в союзе с Англией и Францией в войну против Турции в -целях национального освобождения Балканских государств из-под турецкого ига. Интересно, между прочим, отметить, что Франция и Англия же совместно с' Австрией были заинтересованы в этом национальном освобождении потому, что оно расшатывало силу Турции в Европе, — ria престолы же в освобождаемые национальные государства Европа сажала своих «безработных» принцев...
. Весной 1828 года .князь Вяземекий приехал в Петербург. • • •'
Оба они — Пушкин и Вяземский — просили у царя разрешения присоединиться к действующей против Турции армии, в каковой просьбе обоимуоднако, было отказано. Почему? Я:сно — им не доверяли! ,
«...Неужели вы думаете, что Пушкин и князь Вяземский действительно руководствовались желанием служить его келичеству как верные подданные его величества, когда они просили позволения следовать за главной императорской квартирой? .— пишет генералу Бенкендорфу великий князь Константин Павлович, наместник царя в Варшаве. — Нет, не было ничего подобного: они уже так заявили себя и так нравственно испорчены, что не могли питать столь благородного чувства. Поверьте мне, что в своей просьбе они не имели другой цели, как найти новое поприше для распространения с большим успехом, и с большим удобством своих безнравственных принципов, которые
299
доставили бы им в скором времени множество последователей среди молодых офицеров».
Этот отказ, как равно и последующий отказ в разреше- •нии поехать в Париж, Пушкин переживал очень тяжело— он впал в раздраженное отчаяние, он даже заболел,. свидетельствует А. А. Ивановский — чиновник Третьего отделения, которого генерал Бенкендорф посылал к поэту, чтобы его успокоить. Ивановский заявил Пушкину, что «царь не хочет подвергать его, 'Пушкина, опасности, как царя скудного царства родной поэзии».
Каждый год весной в 'Петербурге на Неве -с церемонией открывалась навигация, и Пушкин с Вяземским на шлюпке отправились к Петропавловской крепости, чтобы посмотреть торжество.
— Очень это плохое дело, этот отказ! — сказал Вяземский’ Пушкину на Нарышкинском бастионе Петропавловской крепости. Он остановился; широко расставив длинные ноги и согнувшись, упираясь обеими руками на оголовье трости, смотрел сквозь очки на ширь Невы. Воздух был свеж, потягивало холодком, по реке плыли белые сверкающие льдины"— шел ладожский лед... Три корабля под парусами осторожно проходили под самою крепостью... С верфей Адмиралтейства доносился дробный стук топоров, по плашкоутному Мосту шло оживленное движение. Белела справа могучая колоннада Биржи...
— Очень плохо! — повторил Вяземский. — Ты ведешь здесь жизнь самую рассеянную, боюсь — погубит тебя Петербург. Ратная жизнь тебя бы переделала, перевернула... Воображение твое бы ожило, заиграло... Ведь твоя поэзия — это ты, ты сам... А они не хотят дать-тебе вырваться на волю... В Петербурге ты много не сделаешь... Скажи, ну где же твой Петр? Что ты сделал в Михайловском?
Пушкин вскинул голову, запахнулся в плащ.
— Не вышло, — отвечал он. — Слишком умно я размахнулся. Нужно делать все проще... Короче. Ведь все, что для этого нужно, уж дается' самой жизнью... Все, что нужно сказать о Петре, уже сказано, хотя бы Рылеевым... Дело все в том, что все то, что должны сказать мы, уже думает народ... Нужно нам только быть угадчиком, найти...-
— Нужную идею? .
— Нет... Нужная и сильная мысль завелась, шевелится уже где-то в народе, и нужно угадать, выбрать слова так, чтобы мысль эту выразить совершенно точно, кратко,
..'"
• 7
зоо
образно, чтобы она безотказно, неискаженно ПрониклЗ. бы, объявилась в душе каждого, жила. бы, росла в ней, как в утробе матери, спокойно и безнасильно. Голая мысль, без убеждающих слов, без внутреннего расчета, без выразительной художественности, без образа, воплотиться в народе может только силой. Приказом. Хоть и не понимаешь, а делай, что тебе приказывают. >
— .Ты хороший поэт! — улыбнулся Вяземский. — Или ты и хороший политик?
— А почему бы и нет? — схватился Пушкин. — Почему бы нет? Разве для того, чтобы в любой обстановке уметь найти, быть в состоянии выразить любую верную мысль, не нужно быть хорошим поэтом? Конечно, нужна'смелость, одна уклончивоСть да хитрость не помогут, но прежде всего нужна широкая, яркая творческая мысль... Люди тащат друг друга на виселицы, потому что говорят на разных языках! Дорогое удовольствие!
— Значит, по-твоему, хорошие ораторы и поэты — уже хорошие вожди? , ■
— Ха-ха! — рассмеялся Пушкин. — Ты меня не собьешь. Но я твердо знаю, что вождь, ^применяющий только силу, плохой вождь, раз он бессилен найти и ярко выразить то, чего он хочет. Сила без ума разваливается от собственной тяжести. Возьмем «Войнаровского» Рылеева — там есть Петр — плохой Петр! А где у Рылеева хороший Петр? Который был бы нужен России?
В Петре жизнь. В Петре есть все, что нужно... Петр — ведущий пример, показывай его!
История'— сплошная поэзия. О, как она должна писаться художественно! .. История — величайшее искусство... Она показывает, куда народ идет, что он уже сделал, что оп делает и что сделает.
— Когда же ты будешь писать наконец Петра? — спросил Вяземский, кутаясь в плащ: с Невы крепко задуло ледяным ветром. ' .
—■ Напишу, хоть ты и твердишь, что Петербург меня губит. Поэты, как нагорные сосны в^рыму, растут и на скалах... Да, я начал уже поэму;...
— О Петре? ’
— Ты угадал. Петра надо показать в действии. И в действии решающем. Во вдохновении, не в голых словах. Это самое.главное... Петр так велик в своем блеске и величии, что все наследники этого северного исполина ему подражали... - Екатерина в случаях, когда вставал какой-нибудь
301
серьезный вопрос, всегда приказывала секретарю «посмотреть в указах Петра» — и всегда что-нибудь находилось!— сам Храповицкий рассказывал. Мысль нужна, вдохновение! «Не держаться устава, как слепой стены», — требовал Петр, а по обстоятельствам действовать. А что выходит? То, что наследники не вдохновляются Петром, а лишь подражают ему. Подражают слепо. Суеверно подражают. Не живой Петр у них, а идол. Истукан. Если добро и выходит при этом, то как-то ненамеренно, по образцам, принужденно, по-рабски. И видим, что при дворе от этого обитает ази • атское невежество, но подражатели считают себя просвещенными европейцами. - '
— А что до войны, — на миг задумался Пушкин, — то • пусть мне и не разрешают. .. Я: все равно побываю на Кавказе... По следам Ермолова!
Пушкин и впрямь писал уже поэму о Петре. «Полтаву».
Подходило лето 1828 года — в нарастающих 'хлопотах и суете с издательствами, в переписке с Погодиным, в спорах с Полевым и с его «Московским телеграфом», в постоянных упорных раздумьях, в посещениях гостеприимного дома и усадьбы Олениных.
А. Н. Оленин был радушным хозяином. У него и в Петербурге, и на загородной даче Приютцно в семнадцати верстах от города, за Охтой, всегда бывали гости, и притом в таком множестве, что, .несмотря на то. что хозяева держали семнадцать коров, сливок к чаю все-таки не хватало. Каждому гостю отводилось в Приютине по комнате,. и каждый мог делать, что ему угодно, но должен был по колоколу собираться к утреннему чаю, к завтраку, обеду, полднику, к вечернему чаю... Крылов, Пушкин, Мицкевич, Вяземский были там своими людьми.
А. А. Оленина могла бы стать женою поэта. В тетради 1828 года, куда он вписывал стихй. и заметки, постоянно мелькает ее имя. На одной страничке можно разобрать зачеркнутые два слова по-французски: «Аннет — Пушкин».
Пустое вы сердечным ты Она, обмолвясь, заменила И . все счастливые мечты В душе влюбленной возбудила. • Пред.ней задумчиво ..стою, Свести очей с нее нет силы; И говорю ей: как вы милы! И мыслю: как тебя люблю!
302
Стихи «Ты it вы» были 'написаны 23 мая, а 26 мая, s день своего рождения, Пушкин , посвящает Олениной строки, свидетельствующие о мучительных внутренних его раздумьях,. о том, как томительна была для него однозвучношумная петербургская жизнь: .
Дар напрасный, дар. случайный, Жизнь, зачем ты мне дана? Иль зачем судьбою тайной Ты на казнь осуждена?
Великий душевный кризис надвинулся на поэта... Еще раньше, 19 мая того же 1828 года, им написаны трагические стихи «Воспоминание», которые поистине можно считать исповедью, грандиозной, потрясающей, несмотря на то, что в ней всего шестнадцать строк. Впрочем, к, ним совершенно необходимо добавить еще строки «из ранних редакций», но все же и' тогда эта потрясающая исповедь будет состоять всего-навсего и.Т трех десятков стихов.
Вот оно, это «Воспоминание» о прожитой жизни:
Когда для смертного умолкнет шумный день И на немые стогны града
Полупрозрачная наляжет ночи тень И сон, дневных трудов награда...
Мрачная картина достойна кисти Гойи, страшна она, белая ночь над Демутовым трактиром.
В то время для меня влачатся в тишине Часы томительного бденья:
В бездействии ночном живей горят во мне Змеи сердечной угрызенья;
Мечты кипят; в уме, подавленном тоской, Теснится тяжких дум избыток;
Воспоминание безмолвно предо мной Свой длинный развивает свиток;
. И с отвращением читая жизнь мою, '
.Я . трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слезы лью, Но строк печальных -не смываю.
Эти строки достойны целых томов’ комментариев-и толкований, в них заключена реалистическая жизненная мораль. И тем же летом 1828 года Пушкину предъявляется тяжкое обвинение в старом грехе его молодости, именно в авторстве «Гавриилиады». .
. Серафиму, митрополиту Новгородскому и Санкт-Петербургскому, подали .в июне жалобу трое крепостных штабс- капитана Митькова, что-де их господин «...развращает их в понятиях православной ими исповедуемой христианской
303
веры, прочитывая им из книги его рукописи некое развратное сочинение под заглавием «Гаврилияды»... Митрополит передал жалобу в Третье отделение собственной его вели, чества канцелярии. 25 июля комиссия при Третьем отделг- нпи вынесла постановление:
«Предоставить С.-Петербургскому Военному. Генерал- Губернатору призвав Пушкина к себе спросить. .
а) Им ли была писана поэма Гавриилиада?
б) В котором году?
г) Имеет ли он у себя оную и если имеет, потребовать, чтоб он вручил ему свой экземпляр». ,
«Мне навязалась на шею преглупая шутка. До правительства' дошла ' наконец Гавриилиада; приписывают ее мне... и я, вероятно, отвечу за чужие проказы, если кн. Дмитрий Горчаков не явится с того света отстаивать права на свою собственность... Всё это пе весело...» — пишет Пушкин Вяземскому из Петербурга первого сентября 1828 года, явно рассчитывая на то, что письмо его будет вскрыто и прочтено. Это и было то самое «жужжанье клеветы», «решенье глупости лукавой», и «шепот зависти» — все, о чем поэт писал в трагическом «Воспоминании». Дело тянулось до конца августа, . однако кончилось оно так же, как в 1820 году, — допросом.
На докладе по расследованию этого дела царь положил резолюцию:
«Гр. Толстому призвать Пушкина к себе и сказать ему моим именем, что, зная лично Пушкина, я его слову верю. Но желаю, чтобы он помог правительству открыть, кто мог сочинить подобную мерзость и обидеть Пушкина, выпуская оную под его и1'4_енем?»
Главнокомандующий в' С.-Петербурге и Кронштадте граф П. А. Толстой потребовал Пушкина и предъявил ему резолюцию государя. Пушкин прочел, помолчал. Затем спросил у графа разрешения написать ответ непосредственно государю. Письмо на имя царя поэтом было тут же написано, вручено графу Толстому, запечатано им, представлено в комиссию Третьего отделения.- Комиссия решила, не вскрывая письма, представить его царю. _
После получения письма поэта. царь приказал преследование прекратить, ибо «мне это дело подробно известно и совершенно кончено».
Чем хуже, мокропогоднее была осень, тем больше одолевает поэта «бес стихотворства». Та осень, на счастье, .выдалась отвратительной, стоял желтый туман, со свинцово-
304
го неба лили дожди, валил снег.:'. Пушкин сидел безвыходно в своем Демутовом трактире целыми днями с 3-го по 16 октября. Писал.
«Стихи ему грезились даже во сне, так что 011 ночью вскакивал с постели и записывал их впотьмах. Когда голод его прохватывал, он бежал в ближайший трактир, стихи преследовали его и туда, он ел на скорую руку что попало и убегал домой, .чтоб записать то, что набралось у него на бегу и за обедом. Таким образом слагались у него сотни стихов в сутки. Иногда мысли, не укладывавшиеся в стихи, записывались им прозой. Но затем следовала отделка, при которой из набросков не оставалось и четвертой ' 1асти. Я видел у него черновые листы, до того измаранные, что на них нельзя было ничего разобрать: над зачеркнутыми строками было по нескольку рядов зачеркнутых же строк, так что на бумаге не оставалось уже ни одного чистого места». ■ ,
Так описывает этот бурный' процесс творчества М. В. Юзефович, навещавший Пушкина в дни работы над «Полтавой» — поэмой о Петре Первом. Образ Петра возникал, рос в грандиозном размахе, в творческой силе в переломный момент, когда решалась судьба страны: Россия вырывалась из своей отсталости, ученичества, равнялась с опередившей _ее в науках, в технике, в военном деле Европой, рвалась в ряды великих держав. •
Теснпм мы шведов рать за ратью;
Темнеет слава их знамен, И бога браней благодатью Наш каждый шаг запечатлен.
Все тверже, звучнее шаг истории нашей, он уже гремит железом,' заглушает гул удары пушек.
— Мы любим победы! Мы должны любить их! — как ■ бы восклицает Пушкин. — Победа — это не только уничтожение врага. Нет! Победа — это неудержимое движение, марш вперед... Победа не месть, не утоление ненависти, победа — радость победившей правды... Победа — враг войны.
-И светел финал поэмы — русский пир, торжество света, славы, силы, радости, милости..
Вот именно этот-то склад петровского характера и имел в виду Пушкин, когда он учил Николая Первого в своих «Стансах»:
Семейным сходством будь же горд; Во всем будь пращуру подобен:
20, Вс, Н. Иванов
305
Как он, неутомим и тверд.
И памятью, как он, незлобен.
Каждый стих этого творенья Пушкина это тоже «урок царям» со стороны поэта. Петр нарисован в этой поэме так, что его обаяние как энергичного, умного и твердого человека на века утверждено в исторической науке русской и в историческом сознании народа ... Это' подтверждает и крестьянский и солдатский фольклор о Петре, и. тот же Медный всадник, доселе стоящий величественно на Сенатской площади. Высокое искусство увековечило образ Петра «чрез звуки-лиры и трубы» и потому, что и сам Петр был достоин по историческим качествам своим этого увековечения.
Свою поэму «Полтава» Пушкин строил для вечности. В «Полтаве» мы видим не только царя Петра — в ней вся Украина освещена мягким и точным светом пушкинского гения, вся Россия'. • . -
В «Полтаве» живет и дышит Украина, ее историческая судьба. • -
- Кто не помнит лунной украинской ночи, тихой, звездной, летящей над Белой Церковью! А какая- точность исторических и других, положенных в основание поэмы, данных! Пушкин — и поэт, и исследователь, как Гёте.
В сумрачном бедном номере Демутова трактира, когда обращенные во двор окна плакали от осенней слякоти, возникала великая .поэма «Полтава».'
Работая над «Полтавой», Пушкин’ предвкушал скорый свой отъезд в деревню, ждал отдыха от петербургской жизни. Однако собирался он не в Михайловское, не в Тригорское. . •
- 19 октября — день открытия Царскосельского -Лицея, и по этому случаю состоялся обед, на котором был Пушкин. Собралось всего восемь старых лицеистов — Дельвиг, Илличевский, Яковлев, Корф, Стевен, Тюрков, Комовский и Пушкин. Пили, ели, вспоминали Лицей... Пушкин в ту ночь уезжал в Малинники, и в шуточном протоколе он записал четыре строки:
Усердно помолившись богу, Лицею прокричав ура, . Прощайте, братцы: мне в дорогу, Л вам в постель уже пора.
Глава18
СЧАСТЛИВЕЙШИЙ В ЖИЗНИ ДЕНЬ,
Пушкин в Малинниках, в именье Вульфов, в деревенском уюте, в шуршащей овинами, курящейся тишине .на берегу речки Тьми. Петербург остался позади после собачьей погоды, скачки и тряски в экипаже. .
Пушкину отведена комната — кабинет покойного Вульфа.
По приезде сразу же он берется за седьмую главу «Онегина, которую заканчивает 4 ноября. Седьмая глава — решающая, переломная, где . поэт ведет следствие и суд над своими- героями. Над тихими поместьями Лариных, Ленского, Онегина промчался ураган: Ленский убит, Онегин бросился в байроническое путешествие по России. Разбита, измята и душа Татьяны.
Что же' случилось в таком добром, русском, тихом доме Лариных? Откуда этот ураган, разметавший! души?
И Татьяне, именно как женщине, остается необходимость решить эту задачу. И она решает ее, находит ответ. Она забирается в онегинский дом, в кабинет Евгения:
20*
307
Осталась нйКбнёЦ одна, И долго плакала она, ' Потом за книги принялася... И ей открылся . мир иной.
Мир уже не деревенский, не мир, где царит Русь, Татьяна нашла там Байрона —
Певца Гяура и Жуана Да с ним еще два-три романа, В которых отразился век И современный „.человек Изображен довольно верно ' С его безнравственной душой, Себялюбивой и сухой, Мечтанью преданной безмерно, С его озлобленным умом, Кипящим в действии пустом.
И какое осуждение, какой суровый приговор выносит Татьяна этому веку и его современникам! Она, «милая Татьяна», с «ясными чертами провинциальной простоты», девушка в «запоздалом наряде», с «запоздалым складом речей», привлекающая. насмешливые взгляды «московские франтов и цирцей»... ' .
И тем не менее судья современников — она, Татьяна, русская женщина «в запоздалом, старомодном наряде». Это она видит, что Онегин ' '
...Ужели подражанье, Ничтожный призрак, иль еще Москвич в Гарольдовом плаще, Чужих причуд истолкованье, Слов модных полный лексикон? .. Уж не пародия ли он? .
, Такими определениями, приговорами Татьяны Пушкин осуждает Петербург, осуждает своих современников, бывших друзей, и утверждает свою свободу искать истину.
Поэт видит и показывает нам своих современников, которые полагают, что
...Дружбы . нет и той меж нами. Все предрассудки истребя, Мы почитаем всех — нулями, А единицами — себя.
Мы все глядим в Наполеоны, Двуногих тварей миллионы Для нас орудие одно;
Нам чувство дико и смешно.
В ноябре же из Малинников Пушкин пишет в Петербург Дельвигу, посылая тому стихи для его «Северных цветов», где мы читаем между прочим:
308
«Вот .тебе в Цветы ответ Катенину... Не знаю, долго ли останусь в здешнем краю... К новому году вероятно яв- люся к вам в Чухландию. Здесь мне очень весело, Прасковью Александровну я люблю душевно; жаль, что она хворает и всё беспокоится». -«Здесь думают, что я приехал набирать строфы в Онегина»... «Соседи ездят смотреть на меня, как на собаку Мунито...»
И этот «Ответ 'Катенину» тоже очень характерен как свидетельство отхода поэта на новые, углубленные позиции в своем мировоззрении. Катенин — этот «товарищ милый, но лукавый», в своих стихах под заглавием «Старая быль» в коварно путаной, неясной форме предлагал Пушкину воспеть с ним, вслед за тостом соперника, певца-грека, только что воспевшего’ князя Владимира:
Кого же воспоет певец,
Кого, как не царей державных, Непобедимых, православных, Носящих скипетр и венец?
Но Пуш15ин отклоняет этот «лукавый тост».
Напрасно, пламенный поэт, Свой чудный кубок мне подносишь... Не пью, любезный мой сосед!
Товарищ милый, но лукавый, Твой кубок полон не вином, Но упоительной отравой...
Выпад Катенина — реакция одного из' петербургской толпы на стихи Пушкина, обращенные к царю.
Дождь, осень. М,алинники, капающие в бездну времени щелчки маятника, • воздыхательные лампады в спальнях, озаряющие пуховики, зеленоглазый сон, 'бродящий по барскому дому.- Беспечное изживание упоительной жизни. И в этой тишине ночи Пушкин наедине со своей Музой.
В низенькой комнате поэта пылает разожженное творческой фттазией злое солнце над пустыней, жаром пышет щелястая; как: кожа крокодила, клянущая -свое существование мертвая земля. Черный смерч, налетая на одинокое проклятое дерево анчар, рвет ветви, листья, гнет его в дугу, валит на землю и снова отпускает узловатый ствол, отчаянно машущий сухими руками ветвей, и яд, как проклятье злодея, ка'плет, стекая, словно слезы, сквозь его кору. Жизнь обращается в смерть, здесь ядовитый дождь несет гибель всему живому, жаркий ветер несет с собой тление... Зияющий провал жизни, где из избытка солнечной силы и страсти рождаются смерть и зло. Видение поэта о том, как 309
из жизни возникает смерть, Проблема зла,- ставшая над Россией.
Тигр и тот убегает от бешеной злобы, вдруг явившейся в природе, а человеку она нужна: это царю' нужна смерть и злоба! Царю!
- Но человека человек
Послал к анчару властным взглядом, И тот послушно в_ путь .потек И к утру возвратился с ядом.
Принес он смертную смолу Да ветвь с увядшими листами, И ’ пот по бледному челу
• Струился хладными ручьями;
Принес — и ослабел и лег Под сводом шалаша на лыки, И умер бедный раб у ног Непобедимого владыки.
Человек цепенеет перед человеком. Раб повержен у ног «непобедимого' владыки». С царем нет свободы. И некуда уйти этому бедному' рабу. Раб- покорен. Его даже хвалят’ за покорность — он добрый гражданин! Все должны повиноваться владыке... Все должны исполнять владычную волю. Поддерживать, славить государственную власть. У раба ведь за это есть шалаш, ложе из.драных лык. И он — честный раб, он исполнял приказание...
Царю нужен яд с ветвей анчара.
А князь тем ядом напитал Свои ' послушливые стрелы • И с ними гибель разослал К соседам в чуждые пределы.
Это царь хотел бы, чтобы он, Пушкин, нес всюду на стрелах своего гения яд. А поэт не хочет этого — он честен!
Ах, какая веселая, пушкинская, солнечная шла- зима тогда, в 1828 году, в Старицком уезде, на берегах быстрой речонки Тьми, где на пространстве в десяток- верст стояли _ три усадьбы: две Вульфов — Берново и Павловское, и третье — Малинники — бывшей Вульф, Прасковьи Александровны .Осиповой.
Эта зима, может быть, была последними неделями молодой жизни Пушкина... Шел, зрел, наливался силой тридцатый год жизни поэта.
Мороз и солнце; день чудесный! Еще ты дремлешь, друг прелестный Лора, красавица, проснись....
310
А' нынче... погляди в окно: Под голубыми небесами Великолепными коврами, Блестя на солнце, снег лежит; Прозрачный лес один чернеет, И ель сквозь иней зеленеет, И речка подо льдом блестит. Вся комната янтарным блеском Озарена. Веселым треском Трешит затопленная печь.
. Приятно думать у лежанки. . Но знаешь: не велеть ли . в санки Кобылку бурую запречь?
В 'декабре из Малинников Пушкин едет в Москву...
Москва!
Был декабрь, приближалось рождество, веселые евчr- ки. Балы следовали один за другим. • .
Колоннада двухсветного зала Благородного собрания в Охотном ряду была в осиянии тысяч восковых свечей, мерцающих в хрусталях люстр, от свечей было уютно. благоухало воском и медом. Оркестр на хорах изливал упоительные звуки венского вальса, в плавных сто ритмах кружились пара за парой, проносясь мимо сидящих на дивана < стариков в лентах и звездах и старух в кружевных че::1 • цах. Граф Толстой — «американец» — могу>шй, широк >- плечий дуэлянт, по обыкновению стоял у одной из -котон.', скрестивши на груди руки, и проницательным, на’ гойчи- вым взглядом наблюдал суету.'..
Пушкин подошел к нему:
— Федор Иванович, покажи мне свет, сделай милость, удиви же чем-нибудь...
И Толстой указал глазами в сторону: -
— Посмотри-ка сам! ’
Пушкин', посмотрел...
Девушка... Нет. Девочка в цвете своих семнадцати лет, высокая, в белом воздушном платье, перехваченном стрекозиной талией, пышноволосая, легко ступая белыми башмачками, сияя восторженным взглядом первого своего бала и золотом обруча на головке, проходила мимо; Как божественное видение, как греза великого искусства. Словно 'она была нарисована одной линией, одним слитым движением кисти величайшего мастера; вся — с головы до ног — была движением воздушным, непрерывным... Белое, как цвет яблони, платье, белизна лица, обнаженных деви311
чьих тонких рук таили, однако, силу кипучей алой крови, мощь жизни... Пушкин встрепенулся, раскрыл голубые глаза, побледнел:
— Кто, кто она? — схвагил он за твердую руку Федора Ивановича.
Старый дуэлянт гремуче засмеялся:
— Ага! Тебе везет, Пушкин! Я один из немногих; кто вхож к ним в дом... Ее еще не знают. Первый бал!.. Но скоро Москва заговорит о ней... Гончарова! Натали! .
Пушкин, не выпуская лоэтя графа Толстого, следил за девушкой, улыбающейся в несущемся мимо потоке лнн, причесок, лысин, спиц и чепцов.
— Граф, ты, надеюсь, представишь меня?
...Дворянской барышней Наташа не была. .
Свой род Гончаровы вели от калужских купцов, имевших в. восемнадцатом веке крупную фабрику бум аги и 11 а- русного полотна. Выделываемые ими товары были 'настолько отличного качества, что английское правительство закупало у Гончаровых полотно для парусов своего флота, я гончаровская бумага широко шла по всей стране.,Фирм з Гончаровых была миллионная, ,почему расторговавшиеся хозяева получили дворянство, владели крепостными.
Ко времени знакомства с Пушкиным дела семьи Гончаровых сильно пошатнулись. Глава семьи Николай Афанасьевич впал в душевное расстройство, мать — Натальи Ивановна, женщина меркантильная, с деспотическим характером, стала усердной церковницей. Жили они на Большой Никитской, угол Скарятинского переулка, в собственном доме, и весь стиль их жизни резко отличался от грибоедовского стиля московских бар.
Трн сестры Гончаровы воспитывались матерью дома в православном, суровом, почти монашеском режиме: вставали с зарею, ложились в десять часов вечера. Каждую субботу ходили ко всенощной, каждое воскресенье — к обедне. Девушки не осмеливались никогда повысить голоса, в присутствии старших молчали, не спорили, пе вмешивались в разговоры. Боялись они маменьку так, что, входя в ее покои по вызову,- крестились... Все воспитание их в духе времени сводилось к блестящему французскому языку, к танцам, да еще молитвам... ‘
Здесь явилась Пушкину его «Мадонна» — «чистейшей прелести чистейший образец» — сама классическая красота, воплощенная. в семнадцатилетней девушке.
При первом знакомстве скромную, застенчивую до бо312
лезненности Наташу Гончарову подавило непосредственное пушкинское обаяние, его внутренняя, гению свойственная властность; разговаривая с ним, она .смущалась, отвечала на восторженные слова поэта конфузясь. И эта милая застенчивость делала ее 'в ero глазам еще краше.
Пушкин внутренне был потрясен, подавлен и- в то же время восхищен красотой Наташи, как бы воплотившей в себе все его поэтические мечтания... Его друзья точно отмечают это. Князь Вяземский пишет в письме к А. И. Тургеневу в январе'1829 года: «Он все время был не совсем в себе. Я видел его с теми и с другими , и все не узнавал прежнего Пушкина... »
К этому времени относятся стихи Пушкина «Поэт и толпа», которые появились под заголовком «Чернь» в «Московском вестнике» в начале 1829 года. Эти стихи полны самоуглубленности — поэт «рассеянно бряцает на лире», а ' кругом народ — холодный, надменный, не посвященный в таинство поэзии, внимает ему «бессмысленно»...
«Не умею ни объяснить, ни угадать, что с ним?» — пишет в приведенном письме Вяземский.
Пушкин в смятении, в 'беспокойстве... Он отвергает свет, светскую чернь, требующую, чтобы он учил ее. Он 'течется, как мотылек над необозримыми коврами лугов, ища в своем полете женское сердце, доброе и умное, чтобы отдохнуть, успокоиться, наконец, решить, что ему делать — жениться или пет? Он так взволнован, что 5 января 1829 года, в самые крещенские морозы, бросает Москву, скачет ПА. тройке снова в Малинники, где его ждет дружеский совег Прасковьи - Александровны. Ведь в Москве такого совета не найти ни на Собачьей площадке у Собол-евского, ни у издателя Погодина и особенно уж па Большой Никитской у Гончаровых, где поэт обреченно цепенеет перед божественной красотой Наташи. Но недолго остается Пушкин в Малинниках — уже 16 января он скачет оттуда в Петербург. Бурный вихрь поисков любви настоящей, семьи, покоя, возможности подлинного творчества кружит, носит поэта между Малинниками, Москвой, Петербургом. Страстная, трудная, но полная, кипучим ключом бьющая жизнь! Трагическая бесприютность гения, к тридцати годам жизни ни разу еще не имевшего постоянного своего пристанища! Какой контраст с абсолютно устроенной, ' аккуратно рассчитанной, полностью сбереженной и расчетливо использованной долгой жизнью того же Гёте! "
Снова Петербург в морозной мгле, с красным. солнцем
3!3
•января, опять Демутов трактир...' Опять та жг светская жизнь... Холостяцкое бездомье... Снова огнем захватывают душу • карты. Эта единственная тогда для дворянина возможность разбогатеть. Вспомним инженерного офицера Германна в «Пиковой даме».
«Я в Петербурге с неделю, не больше, —пишет Пушкин Вяземскому в Москву в январе. — Нашел здесь всё обшест- во в волнении удивительном. Веселятся до упаду и в стойку, т. е. на раутах, которые входят здесь в большую моду. Давно бы нам догадаться: мы сотворены для раутов, ибо н них не нужно ни ума, ни веселости, ни общего разговора, ни-политики, ни литературы. Ходишь по ногам как по ковру, извиняешься — вот уже и замена разговору. С моей стороны, я от раутов в восхищении и -отдыхаю от проклятых обедов Зинаиды (княгини Волконской. — Вс. Ив.).
Пушкин в Петербурге слушает по субботам концерты в филармоническом зале — «Реквием» Моцарта, «Семь дней творения» Гайдна, симфонии Бетховена...
, Пушкин теперь не бывает в доме Алексея Николаевича Оленина. Оленин — человек отлично образованный, носитель передовой русской культуры того времени —'чего ' больше! Но при всем этом, однако, ведь Оленин еще и петербургский чиновник, — тот самый, -который уволил Дельвига из своей Публичной библиотеки за .посещение им «ссылошного» Пушкина в Михайловском летом 1825 года. Тот же самый Оленин предложил в члены Академии художеств' графа Аракчеева, мотивируя сВое предложение близостью Аракчеева к государю. И Оленин же отказал Пушкину в руке дочери своей, Анны Алексеевны, пз-за досадно всплывшей истории 'с «Гавриилиадой»...
Пушкин бывал в эту зиму у Дельвига, беседовал главным образом' о журнале. Здесь два раза в неделю собирались старые товарищи-лицеисты: Лангер, князь Эрнстов, Яковлев, Комовский, Илличевский, бывали композитор М. И. Глинка, литератор Орест Сомов, а также молодые поэты.
. «Пушкин в эту зиму часто бывал, — записывает вни- . мательная А. П. Керн, — мрачным, рассеянным и апатичным». . ,
«Через два месяца по приезде утомление- п какая-то нравственная усталость снова нападают на Пушкина. Он начинает томиться жаждой физической деятельности, которая всегда являлась у него как верный признак отсутствия деятельности духовной», — записывает его биограф 314'
П: В. Анненков и сообщает дальше, что в бумагах Пушкина сохранился вид, выданный ему петербургских почг директором 4 марта 1829 года на «получение лошадей по подорожной без задержания до Тифлиса и обратно»: Пушкин задумал ехать на Кавказ, в Грузию, чтобы перебить . свои переживания новыми впечатлениями.
‘ Уже 9 марта Пушкин снова мчится в Москву, где останавливается у другого своего ируга — П..В. Нашокина. В весенней,'ростепелыюй Москве Пушкин бросается на Пресню, к Ушаковым, где узнает, что Катя Ушакова уже помолвлена с князем Д. ' ’ . •
' — А я с чем остался? — вскрикивает Пушкин.
— С чем? — переспросила его счастливая невеста дру-’ гого.. — С оленьими рогами!
Эю было ревнивое, по-женски жестокое слово, но оцо_ показывает, как внимательно следило' московское и петербургское общество за Пушкиным...
Последние колебания в выборе невесты теперь отброшены. Оленина и Ушакова отошли, остается онаt Нагаша.
Пушкин посещает Гончаровых, чувство его растет-.
И в то же время Пушкин продолжает готовиться t<: отъезду в Грузию — он уже списался с главнокомандующим Кавказской армией генералом Паскевичем, он уже получил от него пропуск в действующую армию. Он готовит себе 01 ступление...
ll • время подошло -— решение созрело. Первого мая 1829 года по его просьбе' и от его имени граф Ф. И. Толстой делает предложение Наталье Николаевне Гончаровой.
В первом этом сватовстве Пушкин получил 'отказ, однако отказ не окончательный, отказ. мотивированный молодостью невесты, отказ, оставляющий поэту надежду ожиданий. В тот же день, первого мая, Пушкин взволнованно пишет будущей своей теще Наталье Ивановне Гончаровой:
«На коленях, проливая слезы благодарности, должен был бы я писать вам теперь, после того как граф Толстой
- передал мне ваш ответ: вы позволяете мне надеяться. -Не обвиняйте меня в неблагодарности, если я все еще ропщу, если 1< чувству счастья примешиваются еще печаль и горечь; мне понятна осторожность и лежная заботливость.' матери!. — Но извините нетерпение сердца больного,-которому недоступно .счастье. Я сейчас уезжаю и в глубине своей души увожу образ небесного. существа, обязанного вам жизнью». •
В ту же ночь Пушкин выезжает из Москвы в Грузию...
315
Путь его лежит на Калугу, Белев и Орел.
Скача этим путем, Пушкин дает двести верст крюку он должен заехать в Орел,' чтобы, не теряя удобного случая, познакомиться с генералом А. П. Ермоловым.
' Отставной генерал Ермолов после Кавказского" фронта появился на балах Москвы весной 1827 года в сиянии своей военной славы, в обаянии своей могучей личности, овеянной трагедией несправедливой опалы. Громадного роста, атлетического сложения, с энергичным, волевым лицом, с седыми волосами, словно постоянным ветром вздыбленными на крупной голове, с небольшими серыми, пристально смотрящими глазами — Алексей Петрович являлся всегда в обществе в черном фраке • с одним белым Георгием 4-й степени в петлице; но этот единственный Георгий был пожалован ему, тогда еще юному офицеру, из собственных рук самим Суворовым за штурм Праги — Варшавского предместья в 1794 году. '
Биография Ермолова — живая легенда того времени. Человек славной военной карьеры, сопровождаемой общеизвестными успехами на поприщах военно-педагогическом - и дипломатическом, начатой блистательно при Екатерине в 1796 году, успешно выполнил дипломатическое поручение в Персии. С воцарйнием Павла над Ермоловым собралась гроза: едва ли император Павел не спутал Алексея Петровича с' его младшим братом Александром Петровичем, короткое время мелькнувшим в фаворе у Екатерины. Ермолов, сосланный царем в глухую Кострому, не теряет там времени даром: у соборного протопопа изучает латинский язык и настолько, что читает в подлиннике Юлия Цезаря и писателя и историка Рима Тита Ливия.
При Александре Первом- в 1801 году Ермолов получает наконец в командование роту конной артиллерии со стоянкой в Вильне.
— Мне 25 лет, —'тоскует вслух молодой офицер, — мне нужна война! ' .
Подходит 1805 год. Ермолов бьется с французами, где со своей конной батареей, обскакав в атаке полк мариупольских гусар, огнем в упор сбивает маневр французов. В бою под Гейльсбронном Ермолов хладнокровно выжидает несущуюся на него в атаку французскую кавалерию. Находившийся тогда при Ермолове великий князь Константин Павлович кричит: •
— Что' же вы? Почему не стреляете?
И вся армия знала, что ответил Ермолов:
316
— Вот как смогу раэлйчйть, кто из французов русый, а кто чернявый — тогда скомандую!..
Независимый, прямой, честный, открытый в своих действиях, Ермолов получил поручение от царя писать ему о порядках в армии, что не могло не столкнуть его со всемогущим Аракчеевым; однако своею умной уступчивостью и необижающей прямотой Ермолов в прямом объяснении сумел установить лад и со страшным графом «Силой Андреевичем» — он думал только о пользе государственной, а не о личном самолюбии. • .
С 1816 года Ермолов — главнокомандующий войсками на Кавказе. Одновременно Он получает назначение полномочным послом в Персию и успешно убеждает шаха 'отказаться от территориальных притязаний в Закавказье. Возвратившись на Кавказ, Ермолов решает политическую 11 тактическую задачу борьбы с Англией за многочисленные .кавказские племена.
— Кавказ — это крепость, — говорит Ермолов. — На штурм этой крепости не хватит никаких сил. Мы должны обложить Кавказ! •
И постепенно, в течение десяти лет, вырастают линии казачьи поселений по пограничным рекам: Терская .липид по Сунже, а затем линия Сунженская — до Каспийского моря, по которым строились крепости, соединяемые воен- пыми дорогами.
Тактика, стратегия и политика 'Ермолова на Кавказе были гениальны — его недаром прозвали проконсулом Кавказа. Уважение к нему даже со стороны противников было .поразительно до фантастичности/ При своей колоссальной фигуре Ермолов был воплощенное бесстрашие, сама энергия, образец простоты жизни. Он поражал всех своей прозорливостью и осведомленностью о замыслах противника, приводил противника в растерянность .мгновенным появлением в самых опасных местах в самое нужное время... Все горцы знали, что Ермолов тверд в слове, великодушен к доблестному врагу, но беспощаден к врагу тайному и вероломному.
Ермолов по-хозяйски заботился об армии, был врагом бессмысленной фрунтовой муштры; он увеличил в своих - частях выдачу мяса и вина, выбросил из снаряжения жесткий ранец, заменив его мягким мешком. Войска его вместо шинелей в холода одеты были в полушубки. В военном хозяйстве тех лет у Ермолова царила расчетливая экономия-- для частей строились удобные казармы, в Тифлисе был
317
создан отличный военный госпиталь.
«Проконсул Кавказа» заботился и о лечебных минеральных водах, упорядочил пользование ими, проводил всюду удобные дороги. На территориях древних кавказских племен развивались его заботами промышленность и торговля. . •
Ермолов улучшил дипломатические отношения -со среднеазиатскими народами, поднял высоко 'престиж русской власти. Он категорически воспротивился уступке Турции части восточного побережья Черного моря, что уже решил было сделать царь Николай.
Вся эта грандиозная историческая работа Ермолова остановилась с воцарением Николая Первого — царь считал армию Ермолова распущенной, зараженной духом вольномыслия: ведь Ермолова декабристы прочили в состав Временного правительства. Несомненно, что этой неприязни царя к полководцу способствовйл и острый язык Ермолова.
.И когда Персия ворвалась в-русские пределы в 1826 году, в вину Ермолову была поставлена «непредусмотрительность»: к Ермолову явился граф Паскевич с просьбой от царя уступить ему командование корпусом по его, Ep-,' молова, нездоровью. Ермолов рапортом, ссылаясь на то, что он «не. имел счастья заслужить доверие его величества», в марте 1827 года отозван с Кавказа и уехал в Москву. . Вся Россия повторяла острые слова Ермолова, однажды попросившего царя о «производстве его в немцы», что было бы естественно в век Витгенштейна, Нессельроде, Бенкендорфа и других близких царю вельмож.
Пушкин теперь и скакал в объезд через Орел, чтобы познакомиться там с этим могучим и отважным человеком, поговорить с ним, послушать- его... Пусть Ермолов был в царской опале — это не смущало Пушкина. Поэт не боялся ехать к нему, как боялись еще недавно навестить Пушкина его многочисленные друзья... •
«Ермолов принял меня с обыкновенной своей любезно- стию, — пишет Пушкин. — ...Лицо круглое, огненные, серые глаза, седые волосы дыбом. Голова тигра на Геркуле- . совом торсе. Улыбка неприятная, потому что не естественна. Когда же он задумывается и хмурится, то он становится. прекрасен и разительно напоминает поэтический портрет, писанный Довом*. Он был .в зеленом черкесском чек¬
* Работа английского художника Д. Доу в Военной галерее Зимнего дворца — 350-портретов генералов — героев Отечественной кампании 1812 года.
318
мене. На cieiiax ero кабинета висели шашки -и кинжалы, памя тпики ero владычества на Кавказе».
О чем беседовали великий поэт и старый воин? Пушкин пишет в «Путешествии в Арзрум», что о «правительстве и политике не было ни слова». Должно все-таки думать, что во время своего двухчасового свидания оба собеседника были овеяны обшими воспоминаниями, общими былыми переживаниями, на фоне которых их слова принимали особое, чм одним попятное значение. Пушкин отмечает, что . Ермолов «нетерпеливо сносит свое бездействие». Ермолов принимался говорить о генерале Паскевиче, и всегда «язвительно», — это же был его счастливый соперник. Судя по этому разговору, Пушкин заключил, что Ермолов хочет писать свои записки. Отмечает Пушкин и то, что в Ермолове кипят острые мысли: «он недоволен Историей Карамзина; он ж_елал бы, чтобы пламенное перо изобразило переход русского народа из ничтожества к славе и могуществу». Е'рмолов явно очень недоволен, ибо о «Записках» князя Андрея Курбского оп говорит «с увлечением» — филиппики Курбского по адресу паря Ивана, очевидно, нравились обоим беседующим. И наконец — «немцам досталось», — подчеркивает Пушкин.
Скача на Кавказ/ Пушкин -не удалялся от России, — напротив, приближался к ней, в этих горных краях прола- г ающей себе свое будущее. Закавказье для него теперь было ближе.Михайловского. Быть на войне — для Пушкина значило быть в живом центре, где творится история.
Огромное значение поездки Пушкина на Кавказ очевидно. Смелый поэт не упустил случая повидать свой народ в условиях, требующих полного выявления сил, народ на войне. ‘
Вполне понятно, почему ради такого интереса Пушкин смог оторваться на полгода от Москвы, хоть и был' «огон- чарован», как он выражался... __
«Был у меня Пушкин, — писал после этого свидания Ермолов знаменитому партизану Денису Васильевичу Давыдову. — Я в первый раз видел его и, как можешь себе вообразить, смотрел на него с живейшим любопытством.. В первый раз не знакомятся коротко, но какая власть высокого таланта! Я нашел в себе чувство, кроме невольного уважения». - .
Однако были и другие толкования этой пушкинской поездки.- В донесении А. Н. Мордвинова графу Бенкендорфу от 21 марта 1829 года, стало быть, за месяц до оть-
319
езда, мы читаем: . ‘
«Господин поэт так же опасен для государства, как неочиненное перо. Ни он не затеет ничего в своей ветреной гол0ве, ни его не возьмет никто в свои затеи. Это верно! Предоставьте ему слоняться по свету, искать девиц, поэтических вдохновений и игры. Можно сильно утверждать, что это путешествие устроено игроками, у коях он в тисках. Ему, верно, обещают золотые горы на Кавказе, а когда увидят деньги или поэму, то выиграют — и конец». '
Знаменательно, что даже сын друга Пушкина, князь Павел Вяземский, впоследствии поддерживал эту версию, причем сам же пишет, что так думать, как думает он, просто грешно против памяти Пушкина. Но ведь одна невеста была уже проиграна. ' - '
Тем не менее Пушкин едет на Кавказ, в эту свою великую творческую поездку. Он хочет видеть, как воюют ру,:- ские.
Были, конечно, и. еще другие причины, притягивающие Пушкина в Закавказье, — ведь Кавказ и Кавказская армия были «теплой Сибирью», куда были удалены Петербургом друзья поэта — декабристы, где оказались в известной степени собранными силы и мысль молодой России: в полки отдельного Кавказского корпуса было направлено до сорока декабристов и других причастных к этому движению дворян... ,
Из декабристов в полках Закавказья сражались и были убиты или скончались А. Бестужев, И. Бурцов, А. Бер- стель, В. Лихарев, А. Войнилович, А. Миклашевский; князь А. Одоевский, А. Корнилович, В. Дивов, Д. Арцыбашев, Д. Искрицкий, Н. Кожевников, А. Ринкевич, Н. Семичев... Цвет нации! '
Близко было к полуночи, когда въезжал поэт в еще горячий, за день весь прокаленный солнцем Тифлис, окруженный горами. Пушкин приводит для читателя точную справку: Тифлис — по-грузински «Тбилис-калак», то есть «Жаркий. город».
Пребывание Пушкина в Тифлисе было ознаменовано восторженным приемом поэта местным грузинским и русским обществом. •
. Пушкин в Тифлисе, остановившись — как и всюду — в трактире, с головой ушел на две недели в жизнь народа, в шумный быт улиц, базаров, площадей. Больше всего ему поправился Армянский базар; по Тифлису ходили расска-
320
Зы — то видели Пушкина, как шел он в обнимку с татарином, то как нес сам целую- охапку чуреков, то весело беседовал. на базаре с оборванным бедным рабочим.
Подходил день отъезда' поэта, и друзья 'устроили ему пышный праздник в одном из- живописных виноградников за рекой Курой. Все лучшее было собрано тут— и музыка', и песельники—русские и .грузинские, танцоры w танцовщицы.'Виноградник был весь в цветных-'фонариках с восковыми свечками, в середине на площадке" сверкал из сгней вензель «А-П». Больше тридцати человек распорядителей - хозяев ожидали приезда поэта у входа. .
Пушкин подъехал — загремели , рукоплескания, «ура!», начались горячие .объятия, речи... Западные ' и восточные наряды, уборы — все смешалось в один- цветистый ковер, очаровательный в своей простоте...-' ’ ~
«Как оригинально Пушкин предавался этой смеси азиатских увеселений! ' ■ ■
’■ .. Как часто он вскакивал с места, после перехода темной персидской песни в плисовую лезгинку, как это пестрое разнообразие европейского с восточным' ему нравилось-и как он от души предавался ребячьей _ веселости. Несколько раз повторялось, что общий серьезный разговор останавливался' при какой-нибудь азиатской фарсе, -и Пушкин, прерывая речь, бросался слушать или видеть какую-нибудь тамашу грузинскую или имеретинского имПровизатора с. волынкой... . • ■ ■ ■
Парчовая синева южного неба начала уже румяниться, и все засуетились- приготовлением русского радушного хлеба-соли нашему незабвенному гостю. _
Мигом закрасовался ужийной стол,. уставленный серебряными вазами с цветами и фруктами и чашами с грузинскими азерпашами и кулами, и все собрались в теснейший кружок ещебпоближе к своему гостю, чтобы наслушаться побольше его речей, наглядеться на него -и, конечно, для многих в последний!. раз.
Все опять заговорило, завесели-чось, запело, и эту беседу можно почесть за' излияние души одного человека. Так задушевное (веселие?) всего общества было'стройно. Наконец, когда поднялся ..заздравный кубок шипучего Аи, все общество снова слилось в одно чувство, живое, пламенное, восторженное чувство. Тут, когда торжественно провозглашен тост за Пушкина, снова застонало в воздушном просторе новое «ура!» при искрах шампанского' из заветных кубков во имя виновника. праздника. -
21. В:. Н. Иванов
321
Крики «ура!», все оркестры, музыка и пение, чоканье бокалов "и дружеские поцелуи смешались в воздухе. Все ликовало. Когда европейский оркестр во время заздравного тоста Пушкина заиграл марш из La Dame Ыапсйе, на русского Торквато надели венок йз цветов, посадили в кресло и начали его поднимать на плечах своих при беспрерывном «ура!», заглушавшем гром полного оркестра музыки.
Потом посадили ,его на возвышение, украшенное цветами и растениями, и' всякий из нас подходил к нему с заздравным бокалом и выражал ему, кто как умел, свои чувства. свою радость видеть его среди себя и благодари его от лица просвещеппых современников и будущего потомства за бессмертные творения, которыми oil украсил русскую литературу. • . .
На все эти приветы Пушкин молчал до времени, и одни теплые слезы выказывали то глубокое приятное чувство, которым оп тогда был проникнут.
Наконец, когда умолкли несколько голоса восторженных, Пушкин в своей стройной благоуханной речи излил перед нами душу свою, благодарил всех нас за то торже- ' ство, которым-мы его почтили, заключивши словами: «Я не помню дня, в который бы я был. веселее нынешнего; я ви- •жу, как меня любят, понимают и ценят, — и как это делает меня счастливым!» •
Когда он перестал говорить — от избытка чувств бросился ко всем с самыми горячими объятиями и задушевно благодарил за эти незабвенные для него приветы.
До самого утра пировали мы с Пушганым...» — заключает автор этих строк.
Так горячо, радостно, искренне принял Пушкина грузинский народ, народ древней, высокой и тонкой культуры... «Кавказ пленила пушкинская Русь!» — тонко сказал наш современный поэт-кавказец Расул- Гамзатов.
, В Тифлисе Пушкин жил, все время ожидая уведомления, когда 'ему следует наконец выезжать в действующую армию. 9 июня он' получает записку — разрешение от генерала Раевского-младшего — «спешить к Карсу»... Пушкин ' двинулся немедленно, влился в русский военный поток.
«Я стал подыматься на Безобдал, гору, отделяющую Грузию от древней Армении, — пишет Пушкин. — Широкая дорога, осененная деревьями, извивается около горы. На вершине Безобдала я проехал сквозь малое ущелье, называемое, кажется, Волчьими Воротами, и очутился на есте- 322
ственпой границе Грузии. Мне представились новые горы, новый горизонт; 11бдо мною расстилались злачные з^леноге нивы... стал спускаться по отлогому склонению горы к свежим равнинам Армении».
Далее, '«на высоком берегу реки увидел против себя крепость Гергеры. Три потока с шумом и пеной низвергались с высокого берега. Я переехал через реку. Два вола, вп ряже иные -в арбу, подым ались по крутой дороге. Несколько грузин сопровождали арбу. «Откуда вы?» — спро-" сил я их. «Из Тегерана» — «Что вы везете?» — «Грибо':!!- <)a». — Это было тело убитого Грибоедова, которое препровождали в Тифлис». ■ -
И поэт набрасывает мгновенно образ русского человека, погибшего, не совершив того, что он мог бы.
«...Долго был он опутан сетями мелочных нужд и неизвестности. Способности человека государственного оставались без употребления; талант поэта был не признан; даже его холодная и блестящая храбрость оставалась неко- ■ торое время в подозрении.'"Несколько друзей знали ему цепу и видели улыбку недоверчивости, эту' глупую, неснбс- ную улыбку, когда случалось им говорить о нем как о человеке необыкновенном. Люди верят только славе и не понимают, что между ими может находиться какой-нибудь Наполеон, не предводительствовавший ни одною егерскою ротою, или другой Декарт, не напечатавший ни одной строчки в «Московском телеграфе». . .
Не знаю ничего завиднее последних годов бурной его жизни. Самая смерть, постигшая его посреди смелого неравного боя, не имела для Грибоедова ничего- ужасного, ничего томительного. Она была мгновенна и прекрасна.
• Как жаль, что Грибоедов не оставил своих записок! Напиеать его биографию было бы делом его друзей; но замечательные люди исчезают у нас, не оставляя по себе следов. Мы ленивы и нелюбопытны...» — заключает поэт- эту последнюю свою встречу с другом, которого знал с 1817 года. , \ ‘ ,
Едет великий поэт на коне с горных взлобий в долины, пьет воду холодных минеральных ключей, что бегут поперек дороги... Армянскому попу, едущему навстречу, он задает вопрос:
— Что нового в Эривани?
— В Эривани чума, а что слыхать об Ахалцыке?
— В Ахалцыке чума! — отвечает Пушкин.
И едет дальше...
21*
' 323
- Еще семьдесят пять верст позади, 'и Пушкин рысит ПО широкой долине, окруженной горами. «Вскоре- увидел я Карс, белеющий на одной из них».
Пушкин поскакал к Карсу, где уже русские- барабаны били вечернюю зорю.. Пушкин переночевал в армянском доме и с утра, проехав двадцать пять верст, 'увидел лагерь русских войск на берегу Карочая.
«...Через несколько минут я был уже в палатке Раевского», — пишет он. Это было 13 июня. Войска выступали в тот же день, в. пять часов. Пушкин пошел с_ Нижегородским драгунским полком. - "
Ночь остановила войско' на привал в долине между. горами. Запылали костры. Главнокомандующий граф Пас- кевич, как и все, сидел перед бивачным огнем у своей палатки, окруженный своим штабом, — в такой впечатляющей. походной обстановке представился ему Пушкин, Генерал очень ласково принял поэта, и тот даже не подозревал, что как раз в те минуты решалась участь задуманно-
- го похода, отдавались последние приказания о взятии Арзрума. . .
' • В свете костра; среди загорелых лиц, среди блеска 'эполет, орденов и шитья мундиров Пушкин увидел вдруг сво-. его лицейского товарища Вольховского — он оброс бородой,- был запылен с .головы до ног..... Друзья наскоро обнялись, поговорили среди оживленной штабной ' суетни, адъютантов, связных, подскакивающих и отъезжающих офицеров с поручениями. Тут был и Михаил Иванович Пущин — брат ‘сосланного в Сибирь Ивана _ Пущина, нашлись и другие старые друзья и товарищи, окружившие поэта среди восклицаний, объятий и' приветствий.... «Как
■ они переменились! ..» — восклицает Пушкин и элегически цитирует Горациев стих:
Houl ‘fugaces, Po.stume, Postume, ' Labuntur anni... * . •
Пушкин ночевал в палатке у генерала Раевского.' Какие перемены! Насколько грузнее, значительнее стала поступь времени с тех пор, как плыли о'ни на бриге. «Минг- релия» в Гурзуф... ' . • ..
Заря позолотила вершины розовых гор, по долине еще' стлались сизые дымы бивачных костров, когда пижего- родские.драгуны справа по 'три на поигрывающих, отдохнувших конях своих двинулись, вытянулись по долине, уг-
* Увы, о Постум, Постум, быстротечные мчатся годы... (лат.).
324
лубились в сырое ущелье,- - поросшее лесом, узкое и прохладное. - . . '
— Смотри, братец, —• говорили драгуны друг другу, — «он», того гляди, хватит картечью... ’
Но .справа жал Бурцов, и туркам приходилось туго,.. К полудню войско Паскевича остановилось на- высотах Са- ган-лу; было холодно, снег лежал, в оврагах, под ветром качались. печальные сосны... До лагеря турецких сил оставалось не более десяти верс'т... Стали обедать...
У генерала Раевского в его палатке обедали Пушкин, его брат Лев, Пущин и майор Нижегородского полка Се- мичев, сосланный на Кавказ из _Ахтырского- гусарского полка... Семичев тут же предложил Пушкину держаться при нем, когда' со своими драгунами будет фланкировать турок... Обед не был еще'закончен, как Раевскому доло--. жили — неприятель у наших аванпостов. Лошади были подседланы с утра, все бросились к ним.... Пушкин тоже вскочил на коня., вскочил. и исчез... -
За лощиной вздымалась гора, и на горе, у ее подножия, видны были две оотни казаков, рассыпанных в лаву. С го-- ры, тоже развернувшись, надвигалось на них до- пятисот _ турецких всадников. ’Казаки медленно отходили, турки дерзко налетали, стреляли в двадцати шагах и снова отскакивали... Высокие их чалмы, красивые доломаны, блестящий убор коней' составляли резкую противоположность с синими мундирами казаков и простою сбруей их скакунов. Человек пятнадцать наших уже было ранено.
«Не успел я выехать, — рассказывал после Михаил Иванович Пущин, — как уже попал в схватку казаков с наездниками турецкими, и тут .же встречаю Семичева, который спрашивает меня: не видал ли я Пушкина? Вместе с ним мы поскакали его искать и нашли^отделившегося от фланкирующих драгун й скачущего с саблею наголо, против турок, на него летящих.. Приближение наше, а за. на' ми’улан с Юзефовичем, скакавшим нас выручать, заставило турок в этом пункте удалиться, — и Пушкину не удалось попробовать своей сабли над турецкою башкой...» ■
Турки отходили, на. горе остался лежать голый труп казака — обезглавленный, обрубленный, — турки отсеченные головы отсылали в Константинополь, а кисти рук, обмакнутые в кровь, отпечатывали на юйоих знаменах...
. Выстрелы утихли. Орлы, спутники войны, парили над горой, высматривая поживу... Показалась блестящая толпа .генералов и офицеров штаба — то граф Паскевич про-
325
ехал вперед, перевалил за гору. За ним, укрываясь в ло щинах и оврагах, следовало 4000 конницы.
Опасный, но привольный, смелый быт войны, настороженная жизнь вооруженных ,масс захватывали поэта.
«Лагерная жизнь очень мне нравилась, — пишет Пушкин. — Пушка подымала -нас на заре. Сон в палатке удивительно здоров. За обедом запивали мы азиатский шашлык английским пивом и шампанским, застывшим в снегах таврийских. Общество наше было разнообразно».
«В .одежде и ,во всей его наружности, — свидетельствует М. В. Юзефович, — была заметна светская заботливость о себе. Носил он и у нас щегольский черный сюртук, с блестящим цилиндром на голове; а потому- солдаты, не зная, кто он такой, и видя его постоянно . при Нижегородском драгунском полку, которым командовал Раевский, принимали его .за полкового священника и звали-драгунским батюшкой».’ Однако этого «драгунского батюшку» видели всегда впереди, с разъездами — Пушкин наблюдал -воо-
- чию и зорко' огромное дело войны. Пушкин, несомненно, проверял верность рисунка своей «Полтавы», подбирал дальнейшие, материалы из наглядной практики к истории Петра Великого. ,
Армия двигалась к Арзруму, который и был взят 27 июня...
Пушкин едет с Раевским по улицам Арзрума, турки угрюмо смотрят на победителей с плоских крыш своих, зато армяне' веселы, их мальчишки крестятся, бегут перед лошадьми; кричат: . ' L
— Християн! Християн!
А вернувшись в лагерь под Арзрумом, Пушкин встретил в свите. сераскира старого ,пашу, • который, -узнав, что перед ним поэт, сложил руки на груди, поклонился и сказал через переводчика:
— Благословен час, когда встречаем по^та! Поэт брат де_рвишу. Он не имеет ни отечества, ни благ земных; и между тем как мы, бедные, заботимся о славе, о власти, о сокровищах, он стоит наравне с властелинами земли и ему поклоняются.
Тем не менее у великого поэта постепенно портились отношения с главнокомандующим — Паскевич требовал, чтобы Пушкин во время «дел», то есть в бою, находился при нем, но' поэт ускользал. К тому же главнокомандующий' косо смотрел на общение Пушкина с некоторыми декабристами, находившимися в армии_ в звании рядовых.'..
326
Шли разговоры, что и тут за Пушкиным следили — Петербург ' не оставлял в покое великого поэта и здесь, на войне. . ■
Наконец главнокомандующий вызвал поэта» к себе в палатку, как раз во время. доклада бумаг Вольховским, и резко объявил: -
— Господин Пушкин! 'Мне вас жаль, жизнь ваша дорога для России: вам здесь делать нечего! А потому я советую вам уехать из армии обратно, и я уже приказал приготовить для вас благонадежный конвой!
Пушкин порывисто поклонился главнокомандующему н в- тот же день уехал. Граф подарил ему на прощание турецкую саблю... ' _
Было это 19 июля...
.А 20 сентября 1829 года московский полицмейстер Миллер рапортом доносит московскому обер-полицмейстеру:
«Секретно.
...Честь имею сим донести, что известный поэт, отставной» чиновник 10-го класса, Александр Пушкин прибыл в Мос.кву и остановился Тверской части 1-го квартала в доме Обера гостинице «Англия,», за коим секретный надзор учрежден». . ’ • -.. _ •
Это одно свидетельство очевидца возвращения Пушкина -в Москву? А вот и другое. “ ■
Бартенев записывает ‘рассказ С. Н. Гончарова — брата Натальи Николаевны: «Было утро, мать еще спала, а дети сидели в столовой за чаем. Вдруг стук на крыльце, и вслед за тем в самую столовую влетает из прихожей калоша. Это Пушкин, торопливо раздевавшийся. Войдя, он тотчас спрашивает, про Наталью Николаевну. За нею пошли, но она не смела выйти, не спросившись матери, которую разбудили. Будущая теща приняла Пушкина в постели». .
Так начались в Москве любовные страдания поэта, которые юн, горько шутя ,у Ушаковых, называл «осадой Карса». «Карс» — это и была неприступная Наталья Николаевна, а маменька «Карса» — будущая теща Наталья Ивановна... ■ .
Полгода было суждено длиться этой и мучительной и сладкой осаде, целых полгода... Но одна любовь не могла бы целиком захватить Пушкина, остановить поток его творчества...
Глава19
«ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА»
Сильные впечатления привез с_ театра военных действий в Закавказье Пушкин. Он сам -видел, как закладывались там новые очертания границ России, как новые на' родности входили в ее состав, чтобы в будущем разделить общие великие наши судьбы. ' ' -
Ведя дружбу с офицерством, Пушкин сближался, сживался и с солдатской массой, входил в душу старослужащего «николаевского» солдата, видя в нем достойного; доблестного воина. Он видел, понимал; что из таких именно _людей состоит весь наш народ, сумевший добыть свою судьбу на Куликовом и на Бородинском полях, -умевший и на Красной площади Москвы выступать против, царя Бо- ' риса, -против Лжедимитрия, 'сумевший собрать всенародное ополчение, чтобы выгнать после смуты чужаков-захватчиков из' Кремля. ’ <
Все эти приобретаемые внове- обильные материалы повелительно требовали себе действия, требовали органа печати: гений Пушкина звал поэта выходить на площадь, подыматься на трибуну: .
328
Для-себя лично Пушкин в таком органе не нуждался— он выходил уже своими_ книгами, .печатался во всех-журналах и альманахах страны, не чураясь изданий'Булгарина и Греча, не нуждался Пушкин и, в типографии — его Россия знала и в рукописях. ; Однако Пушкин стремился Иметь' в руках и свой орган печати. Еше до 1826 года он стоял. близко к «Московскому телеграфу» Полевого, а с .1826 года к .«Московскому вестнику» Погодина. Однако ни Полевой, ни Погодин его не- удовлетворяли.
Оба, и Полевой, и Погодин, из-за деревьев пе видели леса: купец Полевой старался сделать свой журнал ходовым и, стало быть, доходным. Выходец из крепостных, Погодин, выбившись в ученые, душил свой журнал доктринальными историческими статьями. Ни тот, ни другой не имели достаточно широкого кругозора, - они оба не были достаточно смелы, достаточно талантливы. '
«Полевой у--нас родоначальник литературных наездников», каких-то кондотьери, ниспровергателей законных литературных властей. Он... приучил публику смотреть равнодушно, а иногда и--с_:. удовольствием, как кидают грязью в имена, освященные славою и общим уважением, как,- например, в имена Карамзина, Жуковского, Дмитриева, Пушкина», — писал в записной книжке князь. Вяземский.
. Даже Погодин^ стоявший было одно время на одной как будто платформе с Пушкиным, вышел из-.под его влияния и, оставленный Пушкиным и пушкинскими сотрудниками, печатал в своем ..журнале статьи Арцыбашева против - Карамзина. . . .
' Князь Вяземский и в особенности Пушкин в своей литературной деятельности назойливо' подвергались 'при- • диркам, гонению со стороны генерала Бенкендорфа, который их подозревал в’ поддержке декабристов. .
Например, генералу Бенкендорфу, конечно, отлично было известно; что Пушкин ездил в Грузию, выхлопот ав в Петербурге подорожную в Тифлис еше прошлой зимой. Сам Бенкендорф-предупредил главнокомандующего гёнера- _ла Паскевича о необходимости секретного надзора над Пушкиным и т. д. Тем ’не менее тот же Бенкендорф пишет 14 октября из Петербурга в Москву такое письмо Пушкину: • -
«Государь император, узнав по публичным известиям (то есть из газет. — Вс. И.); что Вы, милостивый- государь, ' странствовали за Кавказом и посещали Арзерум, высочайше повелеть мне изволил спросить. Вас, по чьему позволе329
нию предприняли вы сие ваше путешествие».
15 октября полицмейстер Миллер доносит московскому оберполицмейстеру:
«Секретно... .
Квартировавший Тверской, части в доме Обера -в гостинице «Англия» чиновник 10-го класса Александр Сергеевич Пушкин... 12-го числа сего октября выехал в С.-Петербург...» ,
А Пушкин словно играет в кошки-мышки с генералом Бенкендорфом. Он выехал 12 октября в Петербург для организации -«Литературной газеты», движимый своими душевными переживаниями — неудачами своих брачных намерений в сторону Натали Гончаровой, но прервал 'движение на Петербург и снова поскакал в спасительные Малинники, где.остановился и жил до начала ноября.
Наконец, «собрав в Малинниках оброк», как он выражался, Пушкин продолжает путь на север. _
«На днях приехал я в Петербург... Адрес мой у Демута... В Петербурге тоска, тоска...» — пишет он 15 ноября С. Д. Киселеву. ' '
По возвращении в Петербург Пушкина государь спросил его, как он смел -проехать к армии. Пушкин ответил: ,
— С позволения главнокомандующего!
— Надо было спроситься у меня!'— возразил царь. .— Разве ты не знаешь, что армия моя?
Этот рассказ записан со слов самого Пушкина. .
За полтора оставшихся месяца 1829 года хлопоты, со всемогущей помощью Жуковского, доведены до конца, раз- шенпе на «Литературную газету» получено. '
Первого января 1830 года «Литературная газега» вышла в свет. Очень труден был вопрос о редакторе — ни Пушкин, ни Вяземский не могли взять на себя такую обязанность, как «шельмованные». Редактором стал барон А. А. Дельвиг, хотя по складу своего характера он менее всего подходил для этого. Редакцию технически вел журналист Орест Михайлович Сомов, перехваченный Пушкиным прямо из булгаринской «Северной пчелы». «Литературная газета» выходила каждые пять дней, в цензуру 'представлялись корректурные гранки. _ _
«Цель сей газеты, — как гласила ее программа, — была знакомить образованную публику с новейшими произведениями литературы европейской, а в особенности — российской». -
Открыл первый номер «Литературной газеты» Пушкин
330
отрывком из восьмой главы «Евгения Онегина»; во втором номере появилось его «Брожу ли я средь улиц шумных». !3 номере восьмом пошел отрывок из «Путешествня в Арзрум» — «Военно-Грузинская дорога»; «Ассамблея при 'Петре l>> из «Арапа Петра Великого».пошла в тринадцатом номере; кроме этв.х художественных произведений, Пушкин много выступает в «Литературной газете» как критик со статьями и заметками — об «Истории русского народа., Полевого (№ 4 и 12), о «Юрии Милославском» Загоскина (№ 5), об альманахе «Денница» ( № 8), о «Записках Ви- дока» (№ 20).
Так начался скорбный и славный путь «Литературной газеты», '
Вести газету оказалось очень трудно, несмотря на бле- стяший состав сотрудников, а может быть, благодаря именно этому обстоятельству. Сверкающее имя-_Пушкина привлекало усугубленное внимание всего цензурного аппарата. Чтобы не запаздывать с выходом газеты, в корректурах загодя приходилось в самых безобидных заметках заменят:, слово «республика», например, словом «общество», слово «мятежник» означалось как «злодей» и т. д. и 'т. п.
Трудности с цензурой начались уже с пято.го номера. В этом номере напечатана была статья П. А. Катенина — одна из статей серии «Рассуждений и критических разборов», озаглавленная «О поэзии европейской».
К светской цензуре была добавлена еще -и духовная.
•Высокий культурный тон «Литературной газеты» вызвал раздражение у петербургских конкурирующих изданий. Пушкинская группа литераторов за культурный- тон газеты, за ее высокие установки иолучила кличку «литературной аристократии», остро переделанную Вяземским, хорошим полемистом, в «аристократию талантов».
«Уважение к минувшему — вот черта, отличающая образованность от дикости», — писал Пушкин. ■
И Пушкин продолжает 'углублять эту тему: ■ ■
«Писатели, известные у нас под именем аристократов, ввели обыкновение, весьма вредное 'литературе: не отвечать на критики... Что же это в самом деле? Разве и впрямь они гнушаются своим братом-литератором; или они вообразили себя и в самом^деле аристократами? Весьма же они ошибаются: журналы назвали их так в шутку, иронически (смотри «Северную пчелу», «Северный Меркурий»)-..
Всё это не отговорка. Если уж ты пришел в кабак, то не прогневайся — какова компания, таков и разговор; 'если на
331
улице шалун швырнет в тебя грязью, то смешно тебе вызывать его.биться на шпагах, а не поколотить его просто».
Так Пушкин приходит к утверждению некой необходимости для «аристокрации» активно, не стесняясь, отстаивать свою полезность, свою правоту...
Пушкин сам выступает'в четвертом номере «Литературной газеты» с критикой «Истории .русского народа», труда И. Полевого. .
Пушкин начинает с того, что- протестует против. пышного посвящения Полевым своего труда «Г-ну Нибуру, первому историку нашего века». Нет ли тут со стороны Полевого излишней самонадеянности? —. спрашивает Пушкин. «...Кем и каким образом г. Полевой уполномочен назначать места писателям, заслужившим всемирную известность?»
Далее Пушкин цитирует самого Полевого:
«Я не поколебался писать историю России после Карамзина; утвердителадо скажу, что я верно изобразил историю России; я знал подробности событий, я чувствовал их, как русский; я был беспристрастен, как гражданин мира»...- и т. д. - _ . _ ■ ■ ".
«Первый том «Истории русского народа»,- — подводит • Пушкин итоги своей критики, — писан r удивительной опрометчивостью... искусство писать до 'такой степени чуждо ему, что в его сочинении- картины, мысли, слова, все обезображено, перепутано и затемнено».
Такими приемами Полевой, однако, 'привлек 'внимание и симпатии публики, и даже согласно утверждению Герцена он «начал демократизировать русскую литературу; он заставил се спуститься с аристократических'-высот и сделал ее болсе народной или по крайней мере более буржуазной».
Какую же позицию заняло'правительство к «Литературной газете»? Поддержало ли оно Пушкина в его патриотических и культурных планах и замыслах? •
Нет, не поддержало. Булгарин выступил определенно против Пушкина 'как заинтересованный редактор-издатель собственной газеты «Северная пчела», как творец политической погоды, поддержанный .Третьим отделением канце- _ лярии ('го величества, и, наконец, как первый авторитет на газетном фронте. И нужно здесь. коснуться биографии Булгарина, чтобы показать, кого выдвигало и кому поручало- петербургское правительство тех дней говорить в его поддержку якобы от- имени русских граждан, с кем довелось бороться Пушкину. . '
Булгарин — поляк по -происхождению,, авантюрист по332
духу, получил воспитание в Петербургском кадетском корпусе, выпущен был в уланы, участвовал в похоДах русской армии- 1806—1807 годов, ранен' был. при Фридланде. Через три-четыре года- он оказался в Ревеле/ пьянствующий, опу- - стившийся-, побирающийся... Через два года Булгарина мы видим во французской армии,. он сражается в Испании. С бегущей армией,Наполеона Булгарин добежал до Франции и в 1814 году был взят в плен немецкими партизанами в Пруссии. После войны Булгарин снова в России, работа - ет в журналистике.
Перо Булгарина было бойким, хлестким, он. сотрудничал у Рылеева в «Полярной -звезде», у Дельвига в «Северных цветах», дружил с будущими декабристами — с тем же Рылеевым, братьями Бестужевыми, братьями Тургене-
■ выми,. Кюхельбекером. Одновременно’добрые отношения у Булгарина были и с реакционерами — с РуничеМ, Mar-. ницким, а также с приближенными Аракчеева.
Собственная газета Булгарина «Северная пчела» выпу- ,. стила свой .первый номер первого января- 1825 года и держалась сперва среднего, умеренного тона, пропагандируя обычно патриотические мысли, охранительную мораль как . противодействие передовым идеям того, времени.
Обострившаяся ситуация во внутренней политике, возникшая в Петербурге в связи с выступлением 14 декабря, , "была очень ловко использована этим частником — .родоначальником желтой прессы в свою пользу. Вскоре после 14 декабря к Булгарину явился сотрудничавший у него .журналист Орест С-омов и взволнованно поведал хозяину, что он ..был арестован по декабрьскому делу, но -бежал из Петропавловской крепости, Сомов просил Булгарина спрятать его у себя. -
Булгарин предоставил Сомову убежище в своем кабинете, запер его там на ключ и немедленно вызвал полицию. Сомов, теперь уж по-на.стоящему попал в крепость, но был оттуда выпущен уже 6 'января 1826 года: Сомов заявил, что он так «пошутил» — и в то именно' время, когда всем в Питере было пе до шуток, когда-не остыли еще пушки, бившие по Сенату. .. .
_ _Однако решительностью, с которой Булгарин задержал Сомова, он явно выделился перед начальством. Положение • Булгарина и его связи с Третьим отделением укрепились. Коммерческие дела тоже пошл« блестяще, и Булгарину оставалось только громить"своих конкурентов, охраняя свою -казенную монополию. Генерал,_Бенкендорф во333
всю использовал бойкое перо Булгарина, тот писал все, что прикажет начальство по- моменту. В своем усердии . Булгарин делал все, чтобы. русское пслатное слово' теряло уважение общества, С заменой министра народного про-. свсщения немецкого светлейшего князя Карла -Ливена С. С. Уваровым Булгарин подхватил уваровский лозунг «самодержавие, православие, народность».
Что же сталось с О. Сомовым, сыгравшим такую ..подп- зрительцо-злую, казалось бы, «шутку» со своим преуспевающим хозяином? Да ничего — он продолжал работать в «Северной пчеле», пока его не уволил Булгарин — и ка.к раз в то время, когда в 1829 году подготавливался выход «Литературной газеты» Пушкина. 1
И О. 'Сомов, так помогший. Булгарину выдвинуться, переходит к Пушкину в «Литературную газету». Не исключено, что за этим переходом -скрывались весьма тонкие
• расчеты Булгарина и его хозяев.
Это вполне выяснилось позднее, при катастрофе пушкинского издания, стоившей жирни официальному редактору барону Дельвигу. ■- ’
«Литературная газета» дала, кроме всего прочего, повод для возникновения «объединенного фронта» между «демократом» ПолевьТм и политическим коммерсантом Булгариным. .
Булгарин напал на Пушкина совершенно бессовестно, изобразив его в «Северной пчеле» под видом писателя, который «в своих сочинениях не обнаружил ни одной мысли, ни одного возвышенного чувства, ни одной полезной истины; .у которого сердце холодное и немое существо, как устрица, а голова род побрякушки, набитой гремучими рифмами, где не зародилась ни одна идея, который, подобно исступленным в басне Пильпая, бросающим камнями во все священное, чванится пред чернью 'вольнодумством, а -тишком ползает у ног сильных-, чтоб позволили ему нарядиться в шитый кафтан; который -марает белые .листы на продажу, чтобы спустить деньги--на крапленых листах...». И_ так далее. ,
Пушкин ответил на этот пасквиль в отделе «Смеси» в N0 20 «Литературной газеты» заметкой о знаменитом французском сыщике Видоке, а позже — громовым' стихотворением «Моя родословная», в котором досталось и Булгарину, а его сиятельным хозяевам больше всего. «Мою родословную» даже печатать было нельзя, и она пошла но стране в рукописи. ' ' ,
'334
Третье отделение выжидательно и одобрительно смотрело на эту борьбу и требовало объяснений только у Пушкина, когда его стрелы летели чересчур далеко .- в огород правительства.
' Конец 1829 года. Пушкин занят работой над восьмой главой «Евгения Онегина». По выходе «Литературной газеты» полтора первых месяца — январь—февраль 1830 года — Пушкин редактирует ее с помощью О. Сомова. Дельвиг выехал .в Москву по редакционным делам... .
Время было. трудное, положение Пушкина с женитьбой оставалось еш.е неясным. Появление поэта в Скаря гннском переулке. по приезде с Кавказа было вст речено холодно, что и заставило его ехать в Петербург. Работа по газеге несколько отвлекла Пушкина от тяжелых лум и сомнений. но не настолько, чтобы он забыл о них. И снова Пушкин при всей занятости, среди творчества думает о постоянном своем средстве против угнетенности духа — о путешествии. Но куда? :
Литературная.и политическая заинтересованность звала его на Запад, во Францию, в Италию. Крепнущие исторические интересы влекли на Восток —’ посмотреть необъятную Сибирь — основу могучего будущего России. К тому же Пушкин в Петербурге познакомился и очень 'сошелся в ту пору с архимандритом Иакинфом (Н. Я. Бичуриным) — величайшим русским китаистом. Бичурин был умным, увлекательным, много , видавшим сосебедником, рассказывал о Китае,. Монголии, Джунгарии Он поддерживал связи .с передовыми людьм.и Петербурга, собирался ехать в Москву, чтобы Йстретиться с Погодиным. Пушкину. он подарил свой труд — перевод начальной книги китайского обучения «Сань Цзы-цзин» («Троесловие») -,- блестящий образец китайской тысячелетней культуры. 13 нем всего сотня сентенций — каждая из ннх уложена в три иероглифа-слова, и таким образом донельзя сжата в 300 иероглифов, заключена лапидарно делая детская энциклопедия, изъясняющая китайские космогонию, мораль, начала истории по династиям,^ основы воспитания молодежи и знаменитые примеры поведения. Эта книга затвер-_ живалась раньше каждым китайцем в самом нежном возрасте .и оставалась прочно в памяти на всю жизнь.
. 23 декабря, на самом излете 1829 года, Пушкин пишет стихотворение, где ясцр видно смятенное, .тревожное состояние его духа: ' . ' .
335
1 1оедем, я готов; куда бы вы, друзья, Куда б ни вздумали, готов за вами я Повсюду следовать, надменной убегая: ' .
К подножию ль стены далекого t Китая, -
В кипящий ли Париж, туда ли 'наконец, Где 'Тасса пе поет уже ночной гребец, Где древних городов под- пеплом дремлют мощи, Где кипарисные благоухают рощи, '
Повсюду ’ я готов. Поедем... но, друзья, Скажите? в странствиях умрет ли страсть моя? ’ Забуду ль гордую, мучительную деву, . Или к ее ногам, ее младому гневу, Как дань привычную; любовь я принесу?-
«Генерал, — пишет Пушкин ‘по-французски генералу Бенкендорфу. — ..'.Покамест я еще не женат и не зачислен ' на службу,' я бы хотел совершить путешествие во Фран. цию или Италию. В случае же,, если оно не будет мне разрешено, n бы просил соизволения посетить Китай с отправляющимся туда посольством ... -
Всецело полагаясь на .вашу благосклонность, остаюсь, генерал,’ вашего превосходительства нижайший и всепокорнейший слуга. .
- - Александр Пушкин.
7 января 1830».
Ни -то, ни другое высочайше разрешено не было, и Пуш- ' кин в Петербурге — один со всеми его делами. .
«Высылай ко мне скорее Дельвига, если ты сам не едешь, — взывает Пушкин в Москву к князю Вяземскому уже в конце январ5{_. —_'Скучно издавать газету одному с помощию Ореста, несносного друга и товарища* **. Все Оресты и Пилады на одно лицо. Очень благодарю тебя за твою прозу — подавай ее поболее. Ты бранишь Милославско-- -го*; я его похвалил. Где гроза, тут и милость. Конечно, в нем многого недостает, но многое и есть:' живость, весе- лость,.чего Булгарину и во сне не. приснится. Как ты находишь Полевого? ..• Но критика Погодина' ни на что не похожа. Как бы Каченовского взбесить? стравим их -с Полевым». _ . '
Письмо явно профессионального, литературного -характера, видно, что его писал редактор газеты. Но этот редактор — Пушкин, и далее его письмо звучит уже по-пушкински: ■
* Орест Сомов.
** Исторический роман Загоскина.
336
«Правда Ли, что моя Гончарова выходит за архивного Мещерского? Что делает Ушакова, моя же?»
А в Москве событие: неожиданно ночью прискакал в Москву царь Николай со своим двором.
Москва «заварила пиры да балы», и Натали Гончарова включена «в самое первое созвездие красоты», дивившее общество. Натали блистает на балах, участвует в живых картинах генерал-губернатора Москвы князя Дмитрия Владимировича Голицына. Вся Москва восхищена «бесподобной Лазаревой, очаровательной Алябьевой, ослепительной Гончаровой».
На запрос Пушкина о Гончаровой последовал ответ— князь Вяземский на балу у генерал-губернатора в его- доме на Тверской видит Натали Гончарову... Молодой человек И. Д. Лужин должен был с ней танцевать, и Вяземский просил его. заговорить с красавицей о Пушкине.
' Молодой человек поговорил. Оказалось, что Натали н присутствовавшая на балу ее маменька Наталия .Ивановна говорили о Пушкине неожиданно тепло и, узнав, что Лужин едет. в Петербург, просили кланяться.
Лужин встретил Пушкина у Карамзиных и передал ему добрые вести. ■
И поэт немедленно мчится в Москву.
Но и на этот раз Пушкин скачет в Москву не прямо, а через все те же Малинники. Что влекло его? Не встреча ли с тайным, но верным другом, встреча, которая могла оказаться последней свободной встречей? Или, может быть, он г:скал там совета? Или благословения? •
4 марта Пушкин' выезжает из Петербурга в-Малинни- ки, а 11 марта из Малинников в Москву. В это время князь Вяземский уже в Петербурге и сидит за редакционным столом «Литературной газеты». .
Пушкин 14 марта уже пишет Вяземскому из Москвы:
«Третьего дня приехал я в Москву и прямо из кибитки попал в концерт, где находилась вся Москва. Первые лица, поп^^иеся мне навстречу, были Н. Гончарова и княгиня Вера...» '
Итак, Пушкин снова в Москве, и-снова '«огончаровап», еще крепче, чем раньше... '
Пушкин теперь постоянно бывает у Гончаровых — положение его как претендента на руку Натали, видимо, совершенно определилось. -
«Бог мне свидетель, — пишет 5 апреля Пушкин Гончаровой-матушке, — что я готов умереть за нее; но умереть
22. Вс, Н. Иванов
337
для того, чтобы' оставить ее блестящей вдовой, вольной нЗ другой день выбрать себе нового мужа, — эта мысль для меня — ад».
Пушкин в самом -деле был провидцем... Недалек уже был тот год, когда Натали Пушкина действительно окажется «блестящей и вольной вдовой»...
• И, словно успокоившись на этом страшном предвидении своего конца, Пушкин говорит о том, как же будут они жить с Натали.
«Перейдем к вопросу о денежных средствах, — пишет поэт, — я придаю этому мало значения. До сих пор мне хватало моего состояния. -Хватит ли его после моей женитьбы? Я не потерплю пи за что на свете, чтобы жена моя испытывала лишения, чтобы она не бывала там, где она призвана блистать, развлекаться. Она вправе этого требовать. Чтобы угодить ей, я согласен принести в жертву свои вкусы, все, чем я увлекался в жизни, мое вольное, полное случайностей существование. И все же не станет ли она роптать, если положение ее в свете не будет столь блестящим, как она заслуживает и как я того хотел бы?»
Письмо это — рубеж, перейденный великим поэтом в полном провидении будущего, с полной ясностью подписанный договор бессмертного гения, обрекающего себя в жертву красоте смертной женщины.
Пушкин знал, па что он идет! Роковое письмо это датировано — • «суббота».
А то была страстная суббота, причем эта страстная суббота была именно в доме Гончаровых. Религиозность Натальи Ивановны, будущей тещи Пушкина, .носила фанатический, ожесточенный склад. Все свободное время она проводила на своей половине дома, окруженная монахинями и странницами. «В самом строгом монастыре молодых послушниц не держали в таком слепом повиновении, как сестер Гончаровых», — вспоминаетее внучка А. П. Арапова.
Вся тогдашняя .Москва, как и вся тогдашняя Россия, готовилась в ту субботу к великому дню. Заканчивалась уборка, всюду пекли, жарили, готовили пышные яства, куличи, столь желанные после семи недель кислой капусты, кваса, • огурцов, хлеба, молитв великого поста. И Пушкин был здесь, в Кремле (Погодин пишет, что Пушкин любил этот светлый народный праздник).
Кремль полон народа — все ждут. Колокольни освещены. Иван Великий облит светом плошек и шкаликов, все
338
Проемы его усыйанй головами. Стена Успенского собора озарена в отсвете иллюминаций и мелькающих уже в толпе восковых свечей. Сквозь большие двери — внутренность собора как пылающий костер.
Полночь. Сигнальный удар в серебряный колокол... И . с высоты Ивана Великого плывет и словно волной опускается некий трепетный низкий гул. Он покрыл звуки тысячных толп, треск-подъезжающих' карет, отдаленный звон. с окраин Москвы, из Замоскворечья. На Кремлевской гауптвахте заиграли рожки горнистов... Из церкви Ивана Великого вылился крестный ход, заиграло золото фонарей, свечей, хоругвей и облачений. Опять серебряный колокол, и разом рванулись все колокола Кремля. Словно водоворот 'ревущих, громовых, плачущих нот закружил, стал все захватывать в себя, стал расширять свои волны, сотрясая слои воздуха. Жутко и радостно делалось от бури завывающего, ревущего металла.
Показалась процессия Успенского собора — певчие в кунтушах, красных и синих, костры свечей, дикирии и трикирии благословляющие, седая борода митрополита, облачения, шитые мундиры генералов и особ, а за ними вплотную валил народ — пошли вокруг. ,
Взвилась в небо красная ракета,. с кремлевских стен гремели пушки салюта. И на площади в Кремль двинулись вкруговую толпы и толпы, люди все целовали троекратно друг друга.
Из Кремля после этого нигде в мире не виданного зрелища, весенней свежей ночью, бессонной, бурлящей, ликующей Москвой' Пушкин шел недалеко — в Скарятинский переулок к Гончаровым, где участвовал в грандиозной светоносной московской мистерии разговенья под шумные разговоры, объятия, поцелуи, христосование со всеми гончаровскими чадами и домочадцами...
. И когда весенняя заря окрасила небо за Москвой-ре- кой и уже вставало утро, он под перезвоны пасхальных московских колоколов сделал ..предложение Натали, и оно было принято. И все обнимали и поздравляли нареченных, . включая строгую Аграфену, которая открывала поэту двери гончаровского дома и которой Пушкин несколько побаивался.
Что должен был чувствовать Пушкин в то раннее утро с его тончайшей восприимчивостью ко всякому проявлению народной- мощи, красоты, жизни? Он был в рус0 ском доме, он окружен огромной семьей, родом, почти пле-
22*
339
мснем, вырастившим в буйной своей силе такую красавицу. Он, до тридцати лет проживший скромно отшельником, никогда еще не имевший собственной квартиры, почти .лишенный семьи, живший в Кишиневе в разваленном земле- ' трясением доме генерала Инзова и так же в домике своего друга Алексеева, «слепленном из молдавского », он,
встречаемый как неприхотливый, веселый, щедрый русский гость в трактирах Москвы и Петербурга, находивший невзыскательный приют на диванах холостых приятелей, отлично чувствовавший себя на ночевках в палатках Кавказской армии и бодро просыпавшийся от хриплого рева пушки; он, поэт, выросший бессемейно в «детдоме» Лицея, он, находивший лишь приют, и сердечную женскую ласку, и отдохновение в усадьбах. Михайловского, Тригорского, Малинников; он, всегда остававшийся бесконечно сво- - бодным, — отказывается от этой свободы. Ради чего-то, безусловно, чрезвычайно значительного, чего-то большего, ' нежели то, что он имел.
Шестисотлетний дворянин, гордый своим демократическим «мещанством», роднящим его с Кузьмой Мининым, решительно и смело вступает он в полнокровное племя промышленников и купцов Гончаровых, в своем недавнем случайном дворянстве разматывавших уже остатки нажитых дедом денег, входит в темный, фанатичный, но могучий быт, который скоро покажет Островский.
Поэт погружался в этот московский быт, шел в него с той же страстью, с упоением, с какими .бродил в толпе на гуляньях в Марьиной роще. Он в самозабвении, он энергичен, он увлечен. Шестого апреля, то есть на первый день пасхи, после сделанного в заутреню и принятого предложения Пушкин пишет в Петербург письмо своим «горячо любимым родителям»: он ставит их в известность — в минуту, которая определяет его судьбу, что намерен жениться на молодой девушке, которую он уже год как любит, — на м-ль Натали Гончаровой, согласие которой, как и согласие ее матери, — получено... «Прошу вашего благословения, — пишет он, — не как пустой формальности, но с внутренним убеждением, что это благословение необходимо для моего благополучия — и да будет вторая половина моего существования более для вас утешительна, чем моя •печальная молодость». ■
Испросив традиционного «родительского благословения, навеки нерушимого», поэт ставит родителей также в известность, что «состояние г-жи Гончаровой сильно рас-
340
строено», и просит родителей помочь его счастью материально. ■
16 апреля Пушкин пишет письмо генералу Бенкендорфу, где также ставит его в известность, что он женится на м-ль Гончаровой, «которую вы, вероятно, видели в Москве».
«Я получил ее согласие и согласие ее матери, — пишет он, — два возражения были мне высказаны при этом: мое имущественное состояние и мое положение относительно правительства». •
Пушкин сообщает Бенкендорфу, Ч'то он на первое возражение ответил в том смысле, что имущественное положение его «достаточно». По поводу же второго возражения — в отношении его к правительству, Пушкин говорит, что «г-жа Гончарова боится отдать дочь за человека, который имел бы -несчастье быть на дурном счету у государя...».
Поэт, таким образом, решительно, обреченно накладывает на себя ряд обязательств перед невестой, перед ее матерью, перед своими родителями...
Третьего мая, перед самой помолвкой, Пушкин пишет еще письмо деду невесты, Афанасию Николаевичу Гончарову, как «главе семейства, которому я отныне принадлежу», которого просит: «Благословив Наталью Николаевну, благословите вы и меня». .
Помочь человеку в трудную минуту — значит, обязать- этого человека, и Бенкендорф не упустил этой возможности. Он отвечает 28 апреля Пушкину цз Петербурга:
«Я имел счастье представить государю 'письмо от 16-го сего месяца... Его императорское величество... при этом изволил выразить надежду, что вы хорошо испытали себя перед тем как предпринять этот шаг и в своем сердце н характере нашли качества, необходимые для того, чтобы составить счастье женщины, особенно женщины столь достойной и привлекательной, как м-ль Гончарова.
Что же касается вашего личного положения, в которое вы поставлены правительством... я нахожу, что оно всецело соответствует вашим интересам; в нем не может быть ничего ложного и сомнительного, если только вы самп не сделаете его таким. Его императорское величество в отеческом' о вас, милостивый государь, попечении соизволил поручить мне, генералу Бенкендорфу, — не шефу жандармов, а лицу, коего оп удостаивает своим доверием, — наблюдать за вами и наставлять вас своими советами; никогда никакой полиции не давалось распоряжения иметь за
341 -
вами надзор... .
Какая же тень падает на вас в этом отношении? Я упол- номачиваю 'вас, милостивый государь, показать это письмо всем, кому вы найдете нужным». •
Хронологически за такими письмами следуют письма другого рода. Пушкин бросается к Погодину, к друзьям, прося денег взаймы, прося их разведать, где можно взять денег под векселя, под проценты, — женитьба не шутка! А дед невесты, родоначальник Гончаровых, очевидно-веруя в высокие связи своего нареченного внука; пользуется случаем и поручает. ему' продать правительству бронзовую статую Екатерины Второй, зарытую в землю в гончаров- , скрм имении. Гончаровы воздвигли было ее в благодарность императрице за ее покровительство, но с воцарением Павла Первого подули. иные ветры, и бронзовая благодетельница была снята с пьедестала и пролежала в земле тридцать пять лет. Кроме того, дед Афанасий Николаевич просил Пушкина выхлопотать их предприятию у министра финансов графа Канкрина ссуду в размере 300 тысяч рублей. -
В двадцатых числах мая Пушкин вместе с невестой едет в имение Полотняный завод, где' он представлен деду Натали Афанасию Николаевичу, знакомится с ним и, несомненно, ведет деловые беседы о хромающем предприятии Гончаровых. " ’ ' .
Нареченная теща возит будущего зятя по московским соборам, они слушают молебны, прикладываются к чудо-. творной иконе Иверской. Пушкин погружается, в особую Москву, в Москву православную, простонародную, богомольную, купеческую, -глубоко традиционную, дышащую нигде не писанной историей, в Москву простоватую, но мудрую — себе на уме, в Москву- скрытную, но упорную, почти незамечаемую в литературе и в то же время имеющую . свой неожиданно широкий охват.
В это же время подходит большая литературная удача Пушкина, что видно из его письма Плетневу:
«Милый! победа! -Царь позволяет мне напечатать Годунова в первобытной красоте....
Слушай же, кормилец: я пришл’ю .тебе трагедию мою с моими поправками — а ты, благодетель, явись к Фоп Фоку и возьми от него письменное дозволение... ,
Думаю написать предисловие. ..
Не продать ли нам Смирдину и трагедию?»
И Пушкин в июне едет для работы в деревню, в под:-
. 342
московную усадьбу Вяземских — Остафьево, туда, где Карамзин писал свою «Историю». .
Остафьево в семи верстах от города Подольска, неподалеку от Старой Калужской дороги, — каменный двухэтажный дом с фронтоном ,на колоннах, окружен террасой, широкая парадная лестница ведет в обширный приемный зал. Из зала— двери в ‘библиотеку князя, в гостиную с родовыми портретами. За ней — кабинет и спальня.
В центре дома — циркульный зал с выходом на террасу и в парк. В верхнем этаже жилые комнаты, -среди которых сохранилась комната Карамзина, где писались им тома его «Истории государства Российского». У большого окна — его рабочий стол. ■
С террасы, с балконов — широкий спокойный вид: поля, березовые рощи, древние курганы, сельское кладбище, церковь с зелеными ---куполами и крышей и вековые березы с черными шапками грачиных гнезд...
Пушкин в отсутствие хозяев работал тут над «Годуновым», готовя его к печати, а затем' уехал в Москву, оттуда — в Петербург.
В этот приезд свой в Петербург Пушкин, по многим отзывам современников своих, казался другим человеком -был серьезен, степенен, «как и сдадоваао человеку с душою, принявшему на себя обязанность осчастливить другое существо», по выражению А. П. Керн.
Лето 1830 года — горячее время: в Париже вспыхивает июльская революция.
Восстание это. имело большой отзвук в России. Николай Первый стал еще реакционнее, а обиженное нм русское дворянство еще больше подкрепилось в своих надеждах на Европу. .
За парижским восстанием 25 августа того же 1830 года последовало восстание в Брюсселе, в столице, тоже порабощенной Священным Союзом, Бельгии. Венский конгресс в 1815 году создал королевство Нидерланды из наполеоновской .республики Голландии и пз бывшей австрийской Бельгии, с королем Вильгельмом I во главе, сыном последнего штатхальтера голландского.. Принц Фридрих II, сын короля Вильгельма I, бежал из Брюсселя и увел оттуда срои голландские войска. 18 ноября бельгийское национальное, собрание декларировало свою независимость и создало Временное правительство.
Поступали сведения и о том, что' июльская революция начинала отзываться ii в Польше, что, естественно,- еще
313
сильнее волновало Петербург.
Пушкин, живя лето ii самое lia1шло occiiii 1830 года в Петербурге, имел много хлопот '— работал в редакции «Литературной газеты», вел переговоры со своими родителями по части имущественной — отец его Сергей Львович выделял ему из своих владений в Нижегородской губернии, неподалеку от села Болдино, половину деревни Кис- теневки с двумя сотнями незаложенных крестьянских душ. Наконец, Пушкин внимательно следил за европейскими событиями, сообразуясь с которыми царь вел свою внутреннюю политику. . . ■
Политические новости из Европы можно было знать из иностранных газет, помещение же их в русских газетах' было запрещено. Из того же, что печатал полуофициа пьно и монопольно Булгарин, узнать многого было нельзя. Большие баре ii барыни, однако, имели доступ к французским газетам, и от них вести рассасывались по столицам, по усадьбам, 'по городам. Пушкин по вечерам бывал обычно у Дельвигов, живших на даче у самого перевоза на Крестовский остров. Там собиралась публика, там обменивались новостями. Между прочим, там бывал и младший брат Пушкина — Лев Сергеевич, в ту пору офицер Нижегородского уланского полка, которым командовал на Кавказе генерал Н. Н. Раевский-младший, что свидетельствовало до известной степени о связи Пушкина с Кавказской армией.
Собрания были оживленными, на них спорили, читали политические и литературные новинки, обменивались мнениями. >
•На реке же, против дачи Дельвига, стояла дача богача Дмитрия Львовича Нарышкина, где по вечерам играл чудесный роговой оркестр. Гости Дельвига шли на реку, слушали музыку, ловили рыбу на вечернюю уху. И не может .быть никакого сомнения в том, что агенты Третьего отделения и генерала Бенкендорфа следили за этими собраниями: постоянно ведь появлялся у Дельвигов и журналист О. Сомов, ближайший сотрудник «Литературной газеты».
С изданием «Бориса Годунова» все было налажено, жениху Пушкину и князю Вяземскому приходилось спешить в Москву. И оба друга вместе, в одном дилижансе, выезжают нз Петербурга 10 августа утром, обедают в Царском Селе у Жуковского, где обмениваются свежими новостя, ми; в Твери видятся они с Глинкою и в Москву въезжают 14 августа, утром. Пушкин на этот раз остановился у Вя344
земских, в Чернышевском переулке... События следуют быстро одно за другим — 20 августа умирает дядюшка Пушкина — Василий Львович Пушкин, а Э сентября Пушкин приезжает в село Болдино, чтобы оформить дело и вступить во владение Кистеневкой, переданной ему только что его отцом.
«Литературную газету» в Петербурге теперь вели Дельвиг и О. Сомов. ■ -
30 октября 1830 года в № 61 ' «Литературной газеты» появилось такое сообщение:
«Вот четыре строчку Казимира де Виня для пами гни- ка, который предполагается воздвигнуть в Париже жертвам июльской революции:
Ответь мне, Франция, как звалн jt>x героев?
Имен их здесь на памятнике нет i «Свободной ставши вмиг — спросить их не успела!» — ..Вот мой ответ!
Это косвенное упоминание о революции подымает бурю.
«В ноябре Бенкендорф снова потребовал к себе Дельвига, — рассказывает его двоюродный брат барон А. И. Дельвиг, — который введен был к нему в кабинет в присутствии жандармов. Бенкендорф самым грубым образом обратился к Дельвигу с вопросом: «Чю ты опять печатаешь недозволенное?» ' .
Выражение ты вместо общеупотребительного вы не могло с самого начала этой сцевы не подействовать весьма неприятно на Дельвига. Последний отвечал, что о сделанном распоряжении не печа"гать ничего, относящегося до пос-. лел.ней французской революции, он не знал, и что в напечатанном четверостишии, за которое он подвергся гневу, . нет ничего недозволительного • для печати. Бенкендорф объяснил, что он газеты, издаваемой Дельвигом, не читает, и когда последний в доказательство своих слов хотел прочесть четверостишие, Бенкендорф его до этого не допустил, сказав, что ему все равно, что бы ни было напечата- 110, и что он троих друзей, Дельвига, Пушкина и Вяземского уж упрячет, если не теперь, то вскоре, в Сибирь. Тогда Дельвиг спросилж в чем же он и двое других названных Бенкендорфом могли провиниться до такой степени, что должны вскоре подвергнуться ссылке, и кто может делать такие ложные доносы. Бенкендорф отвечал, что Дельвиг собирает у себя молодых людей, причем происходят разговоры, которые восстанавливают их против правительст345
ва... доносит Булгарин и если он знаком с Бенкендорфом, то может и подавно быть знаком с Дельвигом. На возврэ- жение последнего, что Булгарин у него никогда не бывает, а потому он его не считает своим -знакомым и полагает, что Бенкендорф считает Булгарина своим агентом, а не знакомым, Бенкендорф раскричался, выгнал Дельвига со словами: «Вон, вон, я упрячу тебя с твоими друзьями в Сибирь».
Император высочайше повелел запретить Дельвигу издание газеты. •
Сильные друзья Пушкина и Дельвига протестовали • против грубости г?нерала, заставили Бенкендорфа извиниться перед Дельвигом и даже разрешить выпускать газету уже под редакцией того же -таинственного О. М. Сомова. ' .
Вся эта история так подействовала па слабонервного А. Дельвига, что он свалился, заболел, вт1л в апатию и больше так и не встал со своего дивана. . .
Пушкин с сентября 1830 года жил в Нижегородской губернии,'в родовом поместье бояр Пушкиных а селе Боп- дипо, где и оформлял ввод свой во владение половиной сельца Кистеневки, да имел в виду и поработать осенью на 'деревенском досуге литературно.
Осень вступала в свои права, а вместе с осенью двигалась из Азии, с низовьев Волги, страшная гостья — холе- , ра.' Шла она на Москву, валя по пути народ, обложила, захватила Болдино, дороги были перехвачены заставами из мужиков с дубинами, и Пушкин оказался прочно отрезан от Москвы.
Спервоначалу его письма звучали бодро: «..что за прелесть здешняя деревня! — пишет он Плетневу, — вообрази: степь да степь; соседей ни души; езди верхом’ сколько душе угодно, пиши дома сколько вздумается...»
Спустя -месяц тон писем меняется:
«Я сунулся было в Москву, да узнав, что -туда никого нс пускают, воротился в Болдино... осень чудная, и дождь, 11 снег, и по колено грязь». .
Болдино! Прославленное ныне Болдино, что на речке Лзанкс. Базарное Болдино...
Разметано село Болдино по пригорку, ветер вздувает лохмы соломенных крыш. Среди села ровная площадь — на ней барская усадьба охвачена дубовым частоколом. Ни парка, ни сада, ни цветника нет. За господским домом — службы, неподалеку — церковь. - ,
346
J13 окон дома вид на пустынный двор, на котором грозный .боярин Пушкин-пращур когда-то повесил гувернера- француза. Поодаль, по скату горы- крыши сельца Кисте- невки _... каково название деревни: кистенем пахнет ! Кисге- невка состоит из отдельных улиц — Кривулира, Самоду- ровка, Стрелецкая, Бунтовка. Это память «смутных» лет, когда сюда, к Волге, на' новые земли выселились крестьяне из древних Псковской и Новгородской областей.
Живет в тех двух селениях до тысячи пушкинских мужиков, занимающихся хлебопашеством, а в подспорье — плетением лыковых рогож. Из этих мужиков поэт и имел получить во владение двести незаложенных душ вместе с землею. - .
Такого Пушкин, пожалуй, еще никогда не видывал в своей жизни... Да'что же такое — действительность? Царское Село или Кистеневка с Самодуровкой? Вот она, Ки:::- теневка, его имение, под шуршащим по крыше дождем,' среди зеленых озимей! И как же это целы'ми столетиями живут здесь пушкинские мужики в трудах вековечных, костоломных, полевых, лесных,. находя отраду только в злой водке, в иконах большеглазых, скорбных да утешительно постных, отводя душу лишь в_ стародавних песнях, то в плачевно-унылых, то в бешено-удалых, о чем думают они?
Чем живут,. чего ждут эти суглинки,. прорезанные блеском' налитых водой борозд, под звенящим монотонно дождем? .
Как живут здесь помещики, хотя бы средней руки? О чем грезит сама могучая земля, чего хотят они, чего требуют для себя эти развернутые крестьянами в зеленую щетку озимые поля под необъятно широким вечным .небом?
Как понять язык этих просторов? Ведь это никак уж не язык Вольтера, Буало, Парни! Пушкин --:--• поэ г, он «угадчик», он «пророк», — и кто,.как не он, должен разгадать, истолковать языком человеческим, чего же требует душа этой земли, о чем она молча и стонет н вопит? '
Не может же быть безысходна, пуста такая грозная тоска, эта глубокая русская печаль! Образы! Образы! Откуда пх взять? Как найти? Как воплотить?
" Вот что-то близится, формируются какие-то образы. Сидя в Мо’скве в гончаровской гостиной с чудесной своею Натали, Пушкин всегда видел за окном в доме напротив, 317
на Большой Никитской, торговое 'заведение под крупной вывеской: «Гробовщик»...
Пушкин знал хорошо и хозяина этого невеселого предприятия — Адриана. «Надо будет 'написать Натали — теперь, с холерой в Москве, у Адриана, наверно, отличные дела», — думает он.
И через два 'дня в Болдино закончен, лежит на столе рассказ «Гробовщик». Мрачно-веселый рассказ о том, как Адриан Прохоров угощал на новоселье своих клиентов- покойникдв... ,
Мы знаем теперь, какие образы обуревали в те годы душу поэта в осеннем Болдино... После «Гробовщика» была написана «Сказка о попе и его работнике Балде» — сказка, в которой действуют умный, лихой мужик Балда, поп да бесы — бесенок и старый бес.
В ту суровую, холодную болдинскую осень’- Пушкин увидал русский народ, свою страну совершенно под иным углом зрения — непосредственно близко, столь просто, столь по-пушкински реалистически, что пять повестей И. П. Белкина явились как бы манифестом о начале повой литературы, реалистической, полнокровной.
Русь ( «О rus...») оказалась поделенной здесь между «барством диким, без чувства, без закона» ( «Деревня») — николаевская Русь — и между его добрейшим антиподом — Иваном Петровичем Белкиным. ,
Эта белкинская Русь была до такой степени единообразно могуча при всей своей якобы убогости, что Пушкин, имея неограниченный досуг для размышлений, будучи огражден от всех житейских досад грозной холерой, находясь в столь надежной изоляции и от невесты, от гончаровского дома, и от Бенкендорфа, считает возможным набросать ее немудрящую историю — «Историю' села Горюхп- на» — эту шутку, по никак не пародию на Карамзина.
Для истории села Горюхина имеется много важных материалов, нуждающихся в изучении. Например, с запада к селу Горюхипу примыкает болото, именуемое Бесовским. Существует предание, что некая пастушка, пасшая стадо свиней в- уединенном том месте у болота. сделалась беременною. «Глас народный обвинял болотного беса, — пишет Пушкин, — по сня сказка недостойна внимания историка, и- после Нибура непростительно было бы тому верить».
И светлый, ясный Пушкин ' в Болдино, под льющим дождем, гудящими ветрами, сам. в холерной осаде, хохоча 348
в своем одиночестве, консультирует Н. П. Белкина, побуждая его на исторические изыскания. .Не следует бояться Нибуров и «ученых колпаков»... Нет! Нибур сам по себе, а он, И. П. Белкин, сам по себе... И с пушкинского почина, с тех болдинских осенних дней русская Литература двинулась смело за Пушкиным, а с нею и историческая наука. Нибуровсюге отвлеченные схемы, разработанные по западным образцам и масштабам, нашей стране никак не ПОДХОДЯТ.
Пушкин неуклонно идет к русскому народу — через свою ссылку, через Псков и Михайловское, через Москву, вдет из раззолоченного екатерининского дворца, идет через Марьину рошу, через Кавказ и Турецкую войну, через Кремль, через Болдино... _ . ■
...Холера затихает, близится конец холерного пленения. Наступает тихая зима, и все энергичнее бьет Кастальский ключ творчества поэта. И Пушкин тогда же, из Болдино, обращает свой взор к Европе, создавая европейские образы столь же' точно, как создал он и русские...
Из-под пера Пушкина выходят «Маленькие трагедии»; 23 октября закончен «Скупой рыцарь», 26 октября — «Мо-. царт и Сальери», 4 ноября — «Каменный гость», 6 ноября — «Пир во время" чумы»... Также закончен «Евгений Онегин», — написано смутное «Путешествие Онегина» — восьмая глава «Онегина», и ...сожжена десятая...
В своем великом творческом уединении Пушкин даже не знает, что 17 ноября (29 по новому стилю) вспыхнуло польское- восстание, что создается в Польше Временное правительство. ' 1
Только 5 декабря Пушкин в Москве наконец, у ног своей невесты, среди друзей; среди потрясающих вестей о международных событиях. ' _
9 декабря Пушкин пишет письмо Плетневу в Петербург. Письмо чисто деловое. В самом начале — личное: .«Нашел тещу озлобленную на меня, и насилу с нею сладил, но слава богу — сладил. . Пришли мне денег сколько можно более. Здесь ломбард закрыт...» То есть, значит, Кистеневку заложить пока нельзя.
«Что Годунов?» .
Дальше идет перечисление написанного в Болдино.
Затем Пушкин вспоминает печальную историю с «Литературной газетой»: «...чего смотрел и Дельвиг? охота емубыло печатать конфектный билетец этого несносного Лавипья». - , '
349
Пушкин еще не й курсе всех дел «Литературной гй-' зеты». . -
Новости из-за рубежа сильно отзываются в Москве, идут по всей России — французская революция ширится в своих следствиях по Европе, пылает в Польше. И со.- ответственио крепчает мороз николаевского царствования по 'всей России.
Глава20
«ОХ, СЕМЬЯ, СЕМЬЯ!»
Холера 1830 года из Азии добралась до Москвы. Для борьбы с эпидемией был назначен министр внутренних дел А. А. Закревский, . в помощь ему- по кварталам Москвы поставлены сенаторы. Московский уезд поручен был заботам партизана-поэта Д. В. Давыдова.
«Москва приняла совсем иной вйд... — описывает А. И. Герцен. — Экипажей было меньше, мрачные толпы народа стояли на перекрестках и толковал!! об отравителях; кареты, возившие больных, шагом двигались, сопровождаемые полицейскими; люди сторонились от черных фур с трупами... Город был оцеплен, как в военное время, и солдаты пристрелили какого-то бедного дьячка, .пробиравшегося через реку... страх перед болезнию отнял страх перед властями, жители роптали, а тут весть- за вестью — что тот-то занемог, что такой-то умер...»
Была организована и выпущена особая газета, выходившая ежедневно, — «Ведомость о состоянии города Москвы» под редакцией профессора М. П. Погодина. Мобилизованы и распределены по частям московские врачи:
351
Медицинский советник Пфеллер, Зубов, Броссе, Сейделер, Мухин, Герцог, оба Рихтера, Левенталь, Оппель, Гейман, Лодер, Римих, Корш, Поль, Янихин, Высоцкий, Альфон- ский, Гааз, Альбини и другие. ' '
Черная большая карета с иконой божией матери Иверской вес время кружила по городу, на улицах пелись молебны, Перепуганные жители выходили из домов, стояли на коленях во время шествий крестных ходов, проси со . слезами прощения грехов. • .
Кроме холеры, на Москву надвинулись волнующие известия с Запада — Петербург готовил уже совместно с Берлином стотысячную армию для подавления европейской революции. Царь русский и прусский король твердо решили поддержать престиж Священного Союза.
• Но император вдруг оставил Москву — уехал в Петербург, куда тоже пробиралась холера. Отъезд этот вызвал толки, что царю пришлось отменить вторжение в' Европу по причине угрожающего положения в Польше и готовиться идти на Польшу.
Пушкин только в декабре прорвался через карантинные заставы в Москву и с головой ущел в заботы по устройству будущей своей семейной жизни.
С]геди всех этих досадных волнений, хлопот, тревог большое горе — кончина Дельвига, 21 января пишет Пушкин тому же Плетневу: ■ ■
«Что скажу тебе, мой _милый! Ужасное известие получил я в воскресение... Грустно, тоска. Вот первая смерть, мною оплаканная. Карамзин под ,конец был мне чужд, я глубоко сожалел о нем как русский, но никто. на свеге не был мне ближе Дельвига. Изо всех связей детства он одип оставался на виду — около него собиралась наша бедная кучка... Считай 'По пальцам: сколько нас? Ты, я, Баратынский., вот. и всё». ' _ •
Жизнь шла, несмотря ни ‘на что. Новый год Пушкин встречал в обществе П. В. Нащокина с цыганами, с цыганским хором... Много хлопот потребовало найти «фагеру», как пишет Пушкин, то есть квартиру, первую в его жизни. Ее нашли на Арбате, в двухэтажном доме Хитрово, № 53. Вз'яли время ремонт, покраска, обивка обоями, покупка мебели. Часть мебели пришлось занять у князя Вяземского. .
Мно’го времени отнимают заботы о будущей семье. Пушкин приезжает часто к Гончаровым, торопит с венчаньем, наблГодает, как в их доме' работают модистки, бело352
швейки, шьют пышное приданое.
Пушкин в то же время следит за событиями в освобождающейся Европе, за ходом вспыхнувшего польского' восстания. Он даже грозит будущей своей теще — в случае дальнейших проволочек со свадьбой он уедет драться с поляками... Как-то, приехав к Нащокину, Пушкин говорит тоже об этом и целый вечер напевает старинный романс:
Не женися, молодец, ’
- Слушайся меня!
На те деньги, молодец, Ты купи коня!
Польское восстание заставляет Пушкина дважды побывать у князя Вяземского в зимнем Остафьеве, где он ведет ''с хозяином горячие принципиальные споры о Польше, ■ обсуждает положение.
Современники Пушкина в этом периоде отмечают' постоянную озабоченность, даже мрачность поэта.
Приближался день венчания. Настаивая на свадьбе, хлопоча о ней, в то же время Пушкин предвидит, предчувствует как бы свою обреченность.
Трогателен .рассказ цыганки-Тани о том, как за два дня до свадьбы Пушкина забежала она накоротке к.своей подружке, тоже цыганке Оле, жившей тогда с холостым еще другом Пушкина Павлом Нащокиным в 'доме Ильинской ■по Гагаринскому переулку. Только успела Таня'перекинуться несколькими словами, как к дому подкатил парный извозчик, и в сени, стремительный как всегда, вбежал Пушкин'. Он обрадовался Тане/ обнял ее, поцеловал в шеку, а потом сел на диван и задумался, уронив' голову на руки. . '
— Спой мне на счастье, Таня, — сказал он, помолчав. — Ты ведь слыхала — я женюсь!
— Дай вам бог счастья, Александр Сергеич, — отвечала Таня, у которой у самой было тяжело на душе — не ладились ее собственные- любовные дела. .
И она запела хоть и «подблюдную», то есть свадебную, песню, но такую, которая слыла не к добру:
Ах, 'матушка, что так в поле пыльно, Государыня, что так пыльно?
— Кони разыгралися!
— А чьи то кони, чьи то кони?
— Кони Александра Сергеевича!
— Пою я песню эту, — вспоминала Таня, — а самой так уж грустно, но, чувствую, и голосом то же передаю..,
23. Вс . . Н. Иванов 353
Подняла глаза, а он рукой-то голову подпер, плачет, как ребенок.. К нему Павел Воинович бежит:
‘— Пушкин, что с тобой?
— Ах, — говорит, — песней всю внутрь мою перевернули, она мне не радость, а большую потерю предвещает! ■ Со свадьбой наконец договорились: венчаться 18 февраля, в последний день, когда можно было еще венчаться -по церковным правилам, — подходил великий пост.
Накануне, 17 февраля, Пушкин в новой своей квартире собрал друзей на мальчишник — к обеду. Было человек десять, среди них Нащокин, Вяземский, Языков, Баратынский, Варламов, Елагин, его пасынок Иван Киреевский, Д. В. Давыдов.
Хозяин был так грустен, так мрачен, что гостям Qt>MO «прямо неловко». Пушкин читал стихи, в которых прощался с молодостью, а перед февральским синим вечером поехал к невесте. •
В день венчанья,. перед тем как уже ехать в церковь, Наталья Ивановна прислала 'жениху записку: «Свадьба откладывается — нет кареты!» И Пушкин экстренно посылает деньги на экипаж.
Венчался Пушкин в церкви Большого Вознесенья, .что у Никитских ворот . .Посажеными родителями были у жениха князь П. А. Вяземский и графиня Потемкина, у невесты — И. А. Нарышкин и. А. М. Малиновская. С иконой ехал мальчик — княжич Павлуша Вяземский.
Причт Вознесения настаивал перед своей почетнойшри- хожанкой Натальей Ивановной, чтобы венчание было у них, хоть- храм и был еще недостроен. Гончаровы согласились. Венчались Александр Сергеевич со своей Натальей Николаевной в боковом приделе. По настоянию той же Натальи Ивановны обряд был пышный, с чудовскими певчими, зажженными паникадилами, много было знатных гостей — венчался Пушкин.
После обряда вся Москва говорила, что вышло «нехорошо», что жених, идя вокруг, задел аналой, на котором лежали крест и евангелие, и будто бы крест упал на ковер. Говорили, что при обмене кольцами кольцо жениха упало на пол. Пушкин побледнел — он всегда верил в_ приметы. Потом венчальная свеча погасла у него в руках. Из двух шаферов, державших венцы над головами жениха с невестой, первым устал шафер жениха и был подменен другим... И все в один голос передали фразу Пушкина, сказанную по-французски: «О, все плохие приметы!» .
354
Перед концом обряда князь Вяземский с П. В. Нащокиным и с иконофором Павлушей уехали пораньше на Арбат, чтобы встретить молодых уже в новом доме.
Павлуша Вяземский потом писал в своих «Воспоминаниях»:
После этой встречи «в щегольской уютной гостиной Пушкина, оклеенной диковинными для меня обоями под лиловый бархат с рельефными набивными цветочками, я нашел на одной из .полочек, устроенных по обоим бокам дивана... собрание стихотворений Кирши Данилова». -
Так началась новая жизнь Пушкина.
«Я женат — и счастлив, — пишет он спустя шесть дней после свадьбы Плетневу, — одно желание мое, чтоб ничего в жизни моей не изменилось —' лучшего не дождусь. Это состояние для меня так ново, что, кажется, я переродился». , ..
П. И. Бартенев, постоянный и неутомимый бытописатель поэта, записывает:
«Н. Н. Пушкина сама сказывала княгине ВяземскоГ. что муж ее в первый же день брака, как встал с постел :. так и не видел ее. К нему пришли приятели, с которыми он до того заговорился, что забыл-про жену и пришел к не.! только к обеду. Она очутилась одна в чужом доме и заливалась слезами».
Впрочем, через несколько дней, 28 февраля 1831 года, Пушкины задали славный бал. «И он и она радушно угощали гостей своих. Она была прелестна, а оба — как два голубка. Дай бог, чтобы всегда так продолжалось! Много все танцевали, и так как общество было небольшое, то и я тоже потанцевал по просьбе прекрасной хозяйки, которая сама меня ангажировала, и по приказанию старика Юсупова. «И я бы танцевал, если были бы у меня силы», — говорил он. Ужин был славный, и всем казалось странным, что у Пушкина, который всегда жил по трактирам, такое вдруг завелось хозяйство. Мы уехали почти в три часа. Была вьюга и холод».
; Так сочувственно свидетельствует о молодых Пушкиных А. Я. Булгаков, тот самый почтдиректор Москвы, который с особым старанием аккуратно вскрывал письма Пушкина и сообщал об их содержании Бенкендорфу. Впрочем, свидетельства современников о семейной жизни Пушкина вообще противоречивы. Но бесспорно одно, что труд-' .ную жизнь эту он нес честно, свято выполняя все принятые на себя обязательства перед слившимися семьями Пушки-
23*
355
ных и Гончаровых, а это было делом 'далеко не простым.. Брак Натальи и Пушкина вполне-устраивал Гончарову Наталью Ивановну — бесцеремонно практичную особу: пусть Натали была красива изумительно, но и две другие старшие ее сестры_тоже были красивы и своим родством с Пушкиным рассчитывали поправить гончаровские пошатнувшиеся дела. - '
Возможно, что потому Пушкин и получил" руку восемнадцатилетней красавицы. Дальнейшее показало, что хитрые расчеты тещи Натальи Ивановны — оправдались, и очень удачно. И это тем более, что, невзирая на общие восторженные похвалы красоте Натали, мы имеем о-ней примечательный отзыв поэта Туманского, который писал о, встрече с Пушкиным в их московском1 доме так: .
«Пушкин радовался, как ребенок, моему приезду, ос- тавил-мейя обедать у себя и чрезвычайно’ мило познакомил меня со’ своею пригожею женою. Не воображайте, однйко ж, чтобы это было что-нибудь необыкновенное. Пушкина— беленькая, чистенькая девочка, с правильными. чертами и---- лукавыми глазами, как’ у любой гризетки. Видно, -что она и неловка еще, и _неразвязна. А все-таки московщина отражается в ней довольно заметно. Что у нее нет вкуса, эго видно по безобразному ее наряду. Что у нее нет ни опрят-_ пости, ни порядка, о том свидетельствовали запачканные ~ салфетки и скатерть и расстройство мебели и посуды».
Во всяком случае, именно родство с аристократом Пушкиным, блистательная его поэтическая слава открыли дорогу и сестрам простоватой Натали в высший свет — Гончаровы выиграли ставку в житейской жестокой игре.
Крепкое московское это семейство сразу же окружило плотно Пушкина, стеснило его свободу, его время, загрузило множеством новых неожиданных забот.
«Суматоха и хлопоты этого месяца, который отнюдь не мог бы быть назван у нас медовым, до сих пор мешали мне _ вам написать», — пишет Пушкин 26 марта в Петербург Е. М. Хитрово. .
Известно, что за первых же три месяца, живучи в Москве, Пушкин истратил все деньги, которые получил за заложенную в Опекунском совете нижегородскую деревню, уступленную ему отцом. «Пушкин получил из Опек (унского) совета 'до сорока тысяч; сыграл свадьбу и весною 1831 года, отъезжая ' в Петербург, уже нуждался в деньгах, так что тот же Нащокин помогал ему в переговорах с закладчиком Веером», — пишет П. И. Бартенев.
356
26 же марта, то есть всего спустя 'месяц после свадьбы, Пушкин уже пишет своему издателю-П. А. Плетневу в Петербург:
«В Москве остаться я никак не намерен, причины тому тебе известны — и каждый день новые прибывают. После святой отправляюсь в Петербург. Знаешь ли что? мне мочи нет хотелось бы... остановиться в Царском Селе. Мысль благословенная!»
Немного спустя второе письмо Плетневу подтверждает первое:
«...Ради бога, найми мне фатерку — нас будет: мы двое, 3 или 4 человека да 3 бабы. Фатерка чем дешевле, тем, разумеется, лучше — но ведь. 200 рублей лишних нас не разорят». . '■'_' .
. Счастливому Пушкину хотелось, может, показать 'своей Натали те «сады .Лицея», где он «безмятежно -расцветал», вспомнить самому, что «отечество нам Царское Село», а главное — в то же время отделаться от тещи Натальи Ивановны. '
И вот «око государево» — обер-полицмейстер Москвы доносит обер-полицмейстеру _ Петербурга, что поднадзорный -Пушкин Александр Сергеевич «выехал из Москвы в Санкт-Петербург вместе с женою своею, за коим-во время пребывания здесь в поведении ничего предосудительного не замечено».
Пушкин с женой приезжают в Петербург, останавливаются опять все в том же Демутовом трактире — так начинается блистательная карьера Натальи Николаевны.
В письме к князю Вяземскому от первого июня Пушкин уже указывает свой новый адрес: ' '
«Я живу- в Царском Селе в доме. Китаевой на большой дороге». ,
Но -Царское Село хоть и царское, а все же село. Осенью Пушкины переезжают в Санкт-Петербург, начиная свои скитания по петербургским наемным квартирам — . последняя квартира Пушкина на Мойке была уже десятой по счету в течение пяти лет. '
. •' Петербургская светская жизнь требовала денег, денег и денег прежде всего, а считать Пушкин не умел. «Появление денег связывалось у него с представлением неиссякаемого Пактола, и, быстро пропустив их сквозь пальцы, .он с детской наивностью недоумевал перед совершившимся исчезновением... — пишет А. П, Арапова в своих воспо минаниях. — Часто вспоминала Наталия Николаевна ' 357
крайности испытанные ею с первых шагов супружеской жизни. Бывали дни после редкого выигрыша или крупной литературной получки, когда мгновенно являлось в доме изобилие во всем... Минуты эти были скоротечны и быстро сменялись полным безденежьем, когда не только речи быть не могло о какой-нибудь прихоти, но требовалось все напряжение ума, чтобы извернуться и достать самое необходимое для ежедневного существования».
Красота Натальи Николаевны, ее московская непосредственность, очаровательная простота обеспечили ей огромный успех в свете, и этот успех неизбежно затягивал в омут светской жизни и ее мужа: мог ли он противиться своей юной прелестной женке, этой скромнице, воспитаннице богомольного дома в Скарятинском переулке, выросшей под крылом дорогой своей маменьки? Врзможно, что Натали усиливала внимание к своему мужу со стороны самого царя.
— Почему вы не служите, Пушкин? — осведомился раз его величество, встретив Пушкина' на прогулке в царскосельском саду.
— Я готов к этому, наше величество, но я- знаю только литературную службу! — отвечал Пушкин.
И в последующем разговоре царь предложил поэту работать над историей Петра Великого.
Пушкин об этом немедленно- же сообщил своему ближайшему сотруднику П. А. Плетневу письмом от 22 июля:
«Кстати, скажу тебе новость (но да останется это, по многим причинам, между нами): царь взял' меня в службу — но не в канцелярскую, или придворную, или военную — нет, он дал мне жалование, открыл мне архивы, с тем, чтоб я рылся там и ничего не делал. Это очень мило с его стороны, не правда ли?..»
Переехав осенью' в Петербург, Пушкины' перезнакомились со всею знатью. Протежировавшая Натали супруга министра иностранных дел графиня Нессельроде наконец однажды повезла ее без ведома Пушкина на интимный вечер в Аничков дворец, где Натали очаровала саму царицу.
Тут свет окончательно склонился перед красавицей, ее стали звать Психеей.
14 ноября 1831 года воля царя была оформлена официально: -Пушкин был принят на службу в Государственную Коллегию иностранных дел, вскоре же, 6 декабря, произведен’ в титулярные советники. 4 июля 1832 года Пушкину согласно рапорту министра графа Нессельроде положено
358
было жалованье в 5000 рублей в год, по третям с 14 ноября 1831 года.
Царь не оставляет вне своего внимания и пушкинского друга князя Вяземского: 5 августа того же 1831 года Вяземский царским указом пожалован в камергеры, невзирая на то, что его не очень жаловал генерал Бенкендорф. Пушкин поздравляет своего друга с этой «монаршей милостью-;:
Любезный Вяземский, поэт и камергер... (Василья Львовича узнал ли ты манер? Так некогда письмо он начал к камергеру, Украшенну ключом за верность ii за веру). Так солнце и на нас взглянуло из-за туч! На заднице твоей сияет тот же ключ., Ура! хвала и честь поэту-камергеру.
Пожалуй, от меня поздравь княгиню Веру.
«С 1831 года Пушкин избрал для себя великий труд, который требовал долговременного изучения предмета, множества предварительных занятий и гениального исполнения», — пишет в своих воспоминаниях П. А. Плетнев.
Пушкин начинает работу над «Историей Петра Великого», к которой ранний «Арап Петра Великого» был первым и гениальным эскизом. Аккуратно каждое утро Пушкин направляется в один из петербургских архивов и возвращается оттуда к позднему обеду, и возвращается всегда пешком, вместо прогулки, — Пушкин был неутомимый ходок.
Подобно князю Вяземскому, он позднее тоже получает придворное звание.
Высочайший. указ от 31 декабря 1833 года гласит:
«Служащего в министерстве ин<остранных> дел ти- <тулярного> сов<етника> Александра Пушкина всемилостивейше пожаловали мы в звание камер-юнкера двора нашего». ■
Но Пушкин не польщен этим званием. Пушкин задет, даже взбешен — это сделано только для того, чтобы Натали Пушкина, его жена, могла бывать на всех придворных балах и весело плясать во всех дворцах.
«Знаешь ли ты, что Александр к большому удовольствию Наташи сделан камер-юнкером?—пишет в одном письме Н. О. Пушкина, мать поэта. — Теперь она представлена ко двору и сможет бывать на всех балах».
Сладкая тина придворного блеска еще прочнее опутывает чету Пушкиных, она грозит уже им, все теснее жмут материальные обстоятельства.
359
В середине марта 1834 года Пушкин пишет другу Нащокину в Москву: «...На днях отец мой посылает за мною. Прихожу — нахожу его в слезах, мать.в постеле ^ весь дом в ужасном беспокойстве.. Что такое? имение описывают. — Надо скорее заплатить долг. — Уж долг заплачен. Вот и письмо управителя. — О чем же горе? — Жить нечем, до октября. — Поезжайте в деревню. — Не с чем. — Что делать? Надобно взять имение в руки, а отцу назначить содержание. Новые долги, новые хлопоты. А надобно: я желал бы и успокоить старость отца, и устроить дела брата Льва..:>
«Ох, семья, семья!» — горько восклицает поэт.
Семья .росла и -росла, пошли дети, нужно было иметь больше прислуги, больше тратить, а Наталья Николаевна ко всему этому решила вывезти наудачу в блистательный Петербург из Калужской губернии обеих своих сестриц— ведь их же надо было тоже устраивать! ‘
И Пушкин пишет ей покорно: «Если ты в самом деле вздумала сестер своих сюда привезти, то у Оливье оставаться нам невозможно: места нет.. Но обеих ли ты сестер к себе берешь? эй, женка! смотри... Мое мнение: семья должна быть одна под одной кровлей: муж, жена, дети — пока- месть малы; родители, когда уже престарелы. А то хлопот не наберешься, и семейственного спокойствия не будет».
Расходов все больше, уже в расходах не свести концов с концами. Весной 1835 года Пушкин пишет письмо охранявшему его графу- (он недавно пожалован был в графы) А. Х. Бенкендорфу: «Государь... милостиво назначил мне 5000 р. жалования. Эта сумма представляет собой проценты с. капитала в 125 000. Если бы вместо жалования его величество соблаговолил дать мне этот капитал в виде займа на 10 лет и без процентов, — я был бы совершенно счастлив и спокоен»,-
Пушкину под жалованье выдана ссуда в 30 000 рублей от казны. При создавшемся положении у поэта только «голова под водой» — он может дышать, пока его. поддерживают... Его бросят — он утонет... Вот к чему свелось царское обещание — дать поэту возможность «жить собственным. трудом». . ,
Что же ему делать? Пушкин хочет подать в отставку, чтобы уехать и жить в деревне, и он и впрямь подает, но на него со всех сторон набрасываются друзья, пугают, уговаривают не делать этого. Жуковский не обинуясь называет такой неосмотрительный шаг глупостью. И Пушкин берет прошение об отставке обратно. .
360
Надо жить, надо продолжить свое основное дело в наличной обстановке, в данных условиях. Он может весги лишь легальную борьбу. У него есть свои мнения, и он должен так их изложить, эти свои мысли, чтобы и они были так же неотразимы, как его поэзия... Мысль — вот что царит в мире, мысль, а не сила. . .
«Что значит аристократия породы и богатства в сравнении с аристократией пишущих талантов?» — писал Пушкин. Никакое богатство не может перекупить влияние «обнародованной мысли». Никакая власть, никакое правление не могут устоять против всеразрушительного «действия типографического снаряда», да еще такого, который печатал бы то, что писал Пушкин. «Точность и краткость — вот два первых достоинства прозы: она требует мыслей и мыслей— без них блестящие 'выражения ничему не служат».
А в Польше между тем разгорается восстание. Польша с 29 ноября объявлена восставшей. Постановлением Варшавского сейма в январе 1831 года царь польский Николай. Первый ссажен с конституционного своего престола. Этот отважный шаг поляков' спас от войны революционную Европу, куда уже были нацелены армии России и Пруссии в. поддержку Священного Союза, и вместе с тем этот же шаг ставит Польшу во главе политических интриг Европы того времени: выступившая против.главной силы Священного Союза, против николаевской' России, и принявшая на себя удар карателей. Польша своей героикой привлекла к себе полное внимание и сочувствие. освобождающейся Европы. -
Стодвадцатитысячная зараженная холерой русская армия, распространяя вокруг себя эпидемию, вместо Западной Европы вторгается под командованием фельдмаршала Дибича-Забалканского в Польшу, где под городом Грохо- вом 19—25 февраля 1831 года разыгрываются кровопролитные бои. Поляки здесь оказывают упорное сопротивление и лишь потом отходят к Праге — укрепленному предместью Варшавы.
Борьба продолжается, ожесточенная, упорная. Русские солдаты гибнут от холеры, от сухарных поносов, от недоедания, наконец, просто от’ усталости. Изнеможенные и обозленные, они жестоки к врагу. .
Восстание из Польши перебрасывается в Литву, в По- долию. 14 мая Дибич разбивает польских повстанцев при Остроленке и сам умирает от холеры. Однако недружность. поляков облегчает задачу ’ нового главнокомандующего
361
графа Паскевича-Эриванского, который наступает на Варшаву и берет ее 26 августа — как раз в день Бородина. Осенью в Витебске от холеры же умирает и великий князь Константин, остававшийся при армии.
Польское восстание 1830 года подавлено. Польша ' теряет свою конституцию, данную Александром Первым, и Царство Польское переходит на общее положение российских губерний. Таков был ход польских _ событий с внешней их стороны. .
Время русской-польской борьбы было временем горячих споров среди самой русской общественности. Польское восстание было следствием июльской революции 1830 года, поднявшей трехцветное знамя как символ борьбы против белознаменной легитимной монархии, а главное — против Священного Союза и России.
При таких обстоятельствах Пушкин понимал очень талантливо, что революция 1830 года не короткий инцидент, что она чревата большими последствиями. П. И. Бартенев свидетельствует, что некий его знакомый встретил как-то в 1831 году на улице Петербурга Пушкина, очень задумчивого и озабоченного.
— Что с вами?
■ — Все читаю газеты! — был ответ Пушкина.
— Так что же?
— Да разве вы не понимаете, что теперешние обстоятельства чуть ли не так важны, как в 1812 году, — отвечал Пушкин.
Чрезвычайно яркую картину настроения русского общества и студенчества того времени дает своим талантли- ливым пером Герцен:
«Славное было время, события неслись быстро. Едва худощавая фигура Карла Х успела скрыться за туманами Голируда, Бельгия вспыхнула, трон короля-гражданина качался, какое-то горячее, революционное дуновение началось в прениях, в литературе. Романы, драмы, поэмы — все снова сделалось пропагандой, борьбой...
Мы следили шаг за шагом за каждым словом, за каждым событием, за смелыми вопросами и резкими ответами, за генералом Лафайетом и за генералом Ламарком, мы не только подробно знали, но горячо любили всех тогдашних .деятелей, разумеется, радикальных, и 'хранили у себя их портреты, от Манюеля и Бенжамена Констана до Дюпоп де Лёра и Армана Кареля. '
Середь этого разгара вдруг, как бомба, разорвавшаяся 362
возле, оглушила нас весть о варшавском восстании. Это уже недалеко, это дома, и мы смотрели друг на друга с() слезами на глазах, повторяя любимое:
N ein! Es sind keine 1ееге Traume!* .
Мы радовались каждому поражению Дибича, ' не вери-' ли неуспехам поляков, и я тотчас прибавил в свой иконостас портрет Фаддея Костюшки».
События в Польше энергично революционизировали общественное мнение в России.
Для Пушкина июльская революция 1830 года имела еще одно следствие, которое вызывало в нем глухую тревогу. После ее победы из Франции «побегли» поверженные сторонники Бурбонов и их белого знамени. И Пушкин снова со всей своей прозорливостью заносит в дневник в январе 1834 года такой, пока еще не понятый сигнал судьбы:
«Барон ' д’Антес и маркиз де Пина, два шуана, будут приняты в гвардию прямо офицерами. Гвардия ропщет».
А кругом, несмотря ни на что. жила и работала наша страна, наш великий народ работал, ощупью ли, прозрением ли ища свое будущее...
Строится шоссе между Петербургом и Москвой. Холерные бунты сотрясают страну. "
Жестокие бунты в новгородских военных поселениях. Развивающаяся торговля в Одессе. Первые пароходы на -реках. Начало стройки железных дорог.
И в трудной своей семье, среди год от году рождаю- ‘ щихся ребят своих, во время затяжной -войны, среди при- . дворных интриг, среди общественного брюзжания* все время в неизбывных трудах растет созидающее творчество Пушкина.
Поэт вступает в последний, самый плодотворный период своей работы. Он не одинок теперь, вокруг него его любимая семья. Он живет простой, творческой жизнью... С молодостью покончено! .
...Смирились вы, моей весны
Высокопарные мечтанья, И в поэтический бокал Воды я много подмешал,
Иные нужны мне картины:
Люблю песчаный косогор,
Перед избушкой две рябины, Калитку, сломанный забор, На небе серенькие тучи,
* Нет! Это не пустые мечты! (нем.).
363
Перед гумном соломы кучи Да пруд под сенью ив густых. • Раздолье. уток молодых;
Теперь мила мне балалайка Да пьяный топот трепака Перед порогом кабака. Мой идеал теперь - хозяйка, Мои желания - покой, Да щей горшок, да сам большой.
Глава21
ВЕЛИКОЕ ШЕСТИЛЕТИЕ
Последнее шестилетие жизни Пушкина резко отличается от предшествующей жизни. Дата 18 февраля 1831 года, когда Пушкин стал под венец с Натали Гончаровой, рубежом отделила Пушкина ' 'свободных молодых лет от времени стремительного его творческого созревания и роста. Жена, семья, дети, весь его новый быт вместе с его службою, с положением в обществе означили собой полдень его трудов. Чем крепче с действительностью увязывали его семейные узы, его тяготы, его заботы, его светский регламент, тем выше, как Аполлон, стремится он на золотой колеснице, уносимой конями Солнца, к самой высоте синего неба. Трудности не сокращали, а увеличивали его . силы. Рождая, подобно нимфе Эхо, свой отклик на каждое событие мира и жизни, сам он — «сеятель благополучный» — ведет широкий щедрый сев своих идей, что мы теперь имеем зреющим в культуре народа. В свою се'мейнухо жизнь Пушкин уходит, как в спокойную крепость, чтобы там работать.
После этого рубежа первым пушкинским творением бы365
ла написанная в Царском Селе 29 августа 1831 года «Сказка о царе Салтане, о сыне его славном и могучем богатыре князе Гвидоне Салтановиче и о прекрасной царевне Лебеди».
Насколько было бы бедней детство каждого из нас, не будь у нас этой сказки, бесценного подарка Пушкину ребенку, начинающему осваивать великолепный свой язык! Пушкинская сказка со всеми ее элементами, взятыми из русской были, — мудрая, красивая, веселая, благополучная, — создана для детей всего мира, пусть все в ней знакомо, все особо родно-нам. И звонкий зимний вечер, и жужжанье прялок, и царь в шубе из золотой овчины, подглядывающий в щелку забора за молодыми пряхами, и счастье доброй девущки — все это так просто, так убедительно мило, все это хранится в расписных, кованы" сундуках народной памяти нашей... Как бы ни был силен город, городская сказка — не сказка, она всегда подавлена, ущемлена богатством либо бедностью; на народной же сказке — всегда отпечаток земли, лесов, рек, полей, вечной ’свободы природы... ■
В .народной сказке всегда шевелится, проглядывает дремлющая древняя наша память, шелестит дуб зеленый и, позванивая золотой цепью, бархатно мурлыча, кружит вокруг дуба кот,' знающий все тайны. Все, что дает нам наша сказка, мы встречаем, приемлем охотно, с радостью,_ с благодарностью. Сказочные богатыри всегда первые на. ши советники, помощники, герои, олицетворение непобедимой мощи, добра и справедливости. •
. И когда закачается пред нами пушкинское синее пенное море, мы чуем, что где-то в глубинах душ жив у нас неискоренимо и Новгород- Великий, и его тысячи озер и рек, а дальше ходят, седыми гривами машут вольные моря, куда хаживали новгородские й псковские удалые «молодые люди»... Мерещится и Царьград, отражающийся в Святом море золотыми главами «церквей и святых монастырей». , '
«Сказка о царе Салтане» — это полный ларец образцов русского стиля — живориси, архитектуры, музыки, литературы, поэзии. В ней и шкатулки резных северных дел, и непревосходимые небесные, алые, золотые, виноградные расцветки иконографов Палеха, и раскраски деревянных чаш, чашек, братин и ложек Мстеры, и тонко-морозные кружева Вятки, и деревянные кружева зодчих, и неисчис- ■ лимые пейзажи нашей природы, и смелые походы наших
366
богатырей за правдой. по с^епи, и плаванье наших богатеев-купцов по всему миру, до Индии и Аляски включительно. В пушкинской сказке — вечная музыка ритма морских, бесконечно бегущих друг за другом сине-зеленых валов, шипение, шумы их рушащихся белых гребней, пенный след за кормой плывущих под пестрыми парусами раскрашенных кораблей...
Ты волна, моя волна!
Ты гульлива и вольна; ' .
Плещешь ты, куда захочешь,
. . Ты морские камни точишь,
Топишь берег ты земли Подымаешь корабли...»
Рисунки на мотивы «Сказки о царе Салтане» пронизывают весь наш быт, мы видим их на -лаковых шкатулках лукутинского образца, на письменных приборах, на календарях, портсигарах, пудреницах, вышивках, на коврах, на подушках. Чудный город князя Гвидона, корабли царя Салтана, волны, из которых выходят золотые богатыри, наконец, кремлевские башни — все это слилось, переплелось между собою. И особливо мощно мотивы «Сказки о- царе Салтане» звенят в грандиозных русских операх Глинки, Мусоргского, Даргомыжского, Римского-Корсакова.
«Сказка' о царе Салтане», «Сказка о рыбаке и рыбке», «Сказка о попе и о работнике его Балде». «Сказка о золотом петушке» — все это пушкинское богатство фантазии блещет, искрится, переливается самоцветами, мудростью нашего народа и еще особым колоритом, уверенно уводящим воображение наше на Восток, к Азии, близкие связи с которой мы всегда ощущаем где-то в самой глубине наших душ. ' '
И в ту же осень 1831 года Пушкин приступает к работе над «Историей Петра» — недаром поэт носил пуговицу от кафтана Петра в оголовье своей трости, как вещественный залог духовной близости с гениальным строителем государства. ' ■
Работа Пушкина над «Историей Петра» осталась, к великому нашему горю, незавершенной — из нее мы имеем лишь предварительные записи 'Пушкина, назначавшиеся для дальнейшей работы. Отметим, что Пушкин как бы предсказал судьбу недавнего открытия этих бесценных бумаг. Перечисляя источники, по которым он писал «Историю села Горюхина», известный И. П. Белкин между другими указывает на «Летопись горюхинского дьячка» — до-
367
1<умент, найденный при следующих пленительно-бытовых ■обстоятельствах: ' ■
■г «Первые листы были выдраны и употреблены детьми священника на так называемые змеи. Один из таковых упал посреди моего двора. Я поднял его и хотел было вэз- ратить детям, как заметил, что он, был исписан. С первых строк увидел я1 что змей составлен был из летописи, к счастию, успел спасти остальное. Летопись сия, приобретенная мною за четверть овса, отличается глубокомыслием и велеречием необыкновенным».
«Рукопись «История Петра», — сообщает современный исследователь пушкинского наследства И. Л. Фейнберг, — найдена была в Лопасне, невдалеке от Москвы». Как сообщал внук поэта —’ Г. А. Пушкин, при переезде его в 1917 году в лопасневскую усадьбу «жившая там племянница жены-поэта Н. И. Гончарова обратила его внимание на исписанные листы, которыми была устлана' клетка' с канарейкой... Тогда только и был обнаружен в кладовой .затерявшийся и уже раскрытый ящик с бумагами... очевидно было, что часть их уже уничтожена».
Эта рукопись теперь восстановлена почти целиком, в ней не хватает лишь годов от 1690-го до 1694-го и от 1719-го по 1721-й. •¬
Основываясь на работах современных советских пуш - кинистов, с уверенностью можно сказать, что Пушкин хотел на основе огромного изучаемого им материала создать о Петре Великом художественное полотно, достойное деяний этого выдающегося, человека. Никогда не оставлявший Пушкина интерес к Петру Великому сразу активизировался и’начал расти после известного свидания и договоренности' Пушкина с царем 8 сентября 1826 года: Пушкин по практическому складу своей натуры никогда не мог упустить такого реального шанса, -
«Есть ли у нас хоть какие-нибудь сколько-нибудь заслуживающие внимание' попытки изобразить в стройной исторической картине жизнь и деяния Великого? — Доселе еще нет! — писал В. Г. Белинский. — Пушкин смертью застигнут в приготовительных работах к ней». ’
Русскому народу вообще не .было удачи в литературе исторической. Историки его не создали таких книг о русском народе, о его прошлом, которые бы в яркой форме давали художественную картину прошлого в поучение будущему-. В этом смысле -как доброе исключение нужно отметить, пожалуй, лишь трехтомник Н. И. Костомарова
• 368
«Русская история в жизнеописаниях ее важнейших деятелей». А о русском народе, о' его исторических хребтинах- сословиях: о крестьянстве, дворянстве, военном и торговом сословиях' — таких широкоохватных популярных книг и не’ бывало. Русское общество читало и поучалось преи- муш ественно историей и историческими романами и монографиями Западной Европы. '<.,,,
_Летом 1827 года Пушкин пишет в Михайловском незаконченный отрывок, посмертно озаглавленный «Арап Петра Великого», на основании материалов, найденных-в Три- горском, — начало той работы, •которая затем не смогла быть продолжена без архивов и без помощи правительства.
В декабре 1831 года поэт Н. М. Языков пишет в письме своем к брату, что Пушкин только и говорит, что о Петре Великом. Он много уже, дескать, собрал и еще соберет сведений для своей истории, «открыл, сообразил и осветил». Пушкин, по выражению Языкова, действительно «зарылся в архивы». ' .
В Государственном архиве в Петербурге, подчиненном министру графу Нессельроде, была Пушкину выделена комната, где он работал,. разбирая пожелтевшие пыльные листы, и столбцы. Пушкину были открыты и предоставлены для работы все петровские «секретные бумаги»: о первой супруге Петра' царице Евдокии, о царевиче Алексее, дела Тайной канцелярии .и так далее. Пушкин также получил возможность работать в Эрмитаже, в хранившейся там библиотеке Вольтера, купленной по приказанию Екатерины Второй, где -также хранились книги и рукописи, предоставляемые Вольтеру для работы его над «Историей России в царствование Петра Великого». Особенное же внимание Пушкин уделял сочинению • Ивана Ивановича Голикова, рядового курского купца,- озаглавленному «Деяния Петра Великого», — огромному многотомному труду, представляющему собой сводку обильнейших материалов.
«Прекрасное, отрадное явление в русской жизни этот Голиков! — восклицает В. Г. Белинский. — Полуграмот. ный- курский купец, выучившийся на железные гроши читать и писать... урывками- от коммерческих занятий и житейских забот, читает он все, что попадается ему под руку о Петре, делает выписки... Тридцать томов остались памятником его благородного рвения... Явись Голиков у англичан, французов, немцев — не было бы... счета его биографиям...» • ..
Неоднократно ездил Пушкин и в Москву для работы в 24.' Вс. Н. Иванов
369
тамошних архивах.
Можно предполагать, что в результате этой работы Пушкина, если бы она была закончена, мы, потомки, имели бы авторитетное первоклассное учено-художественное сочинение, охватывающее всю жизнь от рождения и до кончины императора Петра, показывающее его исключительно важную многогранную деятельность. Пушкин в оставшихся трудах своих прямо указывает. что «исходом. боя под Полтавой решался вопрос о дальнейшем существовании России как единого государства». Ведь-на предложение Петром мира Карлу XII — еще за полтора года до Полтавской победы — шведский король ответил дерзким отказом: его планы шли гораздо дальше, они заключались в том, чтобы «свергнуть Петра с престола, упразднить в России регулярную армию и флот и поделить страну на малые княжества» — так говорили шведские министры. В свете этих заявлений понятна и та интрига, которую вел Мазепа: он сам рассчитывал уже конкретно на владение таким княжеством. В «Полтаве» Мазепа так рассказывает Марии о своих планах:
Но независимой державой Украйне быть' уже пора: И знамя вольности кровавой Я подымаю на Петра.
И юная. любовница старика -Мазепы Мария пылко восклицает:
О милый мой, Ты будешь царь земли родной! Твоим сединам как пристанет Корона царская!
В стихотворении Пушкина «Пир Петра Первого» мы читаем:
Годовщину ли Полтавы Торжествует государь, День, как жизнь своей державы Спас от Карла русский царь?
И эта опасность была близка, была вполне реальна, и Петр энергично готовился встретить шведов... Петр, записывает Пушкин, «дает указ, чтоб от границ на 200 верст поперед и в длину от Пскова, через Смоленск, до черкасских- (украинских. — Вс. И.) городов, — хлеба на виду ни у кого не было, а зарывать его в ямах или скрывать в лесах...
Петр определил в Польше генерального сражения не
370
давать... В Польшё же стараться только о вреде неприятелю партизанскою войною». План Северной войны Петром в конечном периоде был построен на изматывании сил «шведского паладина».' .
В Москву тогда же,_в -1707 году, весной, послан бомбардирский капитан Корчмин с повелением укреплять стены Кремля и Китай-города. Этим же должен был заниматься царевич Алексей Петрович. ,
Движение Карла на Москву могло оказаться не менее грозным, чем спустя сто лет движение Наполеона.
Будь этот великий, задуманный Пушкиным труд о Петре написан, Россия имела бы грандиозный роман, который бы развернул перед народом в высокой художественности время творческого перелома в Русском государстве, показал бы его цели, изъяснил способы осуществления, наконец, показал бы .живых людей, — энергичных сотрудников Петра, которые самостоятельно помогали ему. .
В конце 1832 года Пушкин работает над' повестью «Дубровский». Это тоже завершающая работа — повеет' . говорящая о возможной активности в истории и для отдельных личностей, осталась незаконченной. Повесть эта. написанная едва ли пе в плане «простых» повестей И. П. Белкина, обычно рассматривается как произведение характера бытописательного. Однако «Дубровский» — повесть, в глубоко прикровенном виде трактующая ту же тему, которая звенит в широко известном юношеском стихотворении Пушкина «Кинжал», она проработка его варианта.
В последней строфе «Кинжала» есть одна строка, ярко .выражающая тему этого варианта:
Грозя бедой преступной силе... '
Кинжал, как мы видим, угроза, скрытое и справедливое оружие в смелых и честных руках, карающее всех, посягающих на свободу народа, кто бы они ни были...
Глубоко исторически мыслящий Пушкин в «Дубров- ском»,как бы ставит себе прямой вопрос: •
— А проявляется ли такая практика борьбы за свободу и у нас на Руси?. Есть ли у нас каратели «неоправды- ваемого насилия»?
Повесть «Дубровский» отвечает:
— Да. Есть такие факты!
Это П. В. Нащокин рассказал Пушкину случай, ’когда бедный белорусский дворянин Островский, проиграв тяж24*
371
бу с богатым. соседом/был выселен из своей усадьбы. Крестьяне своего барина не оставили/ присоединились к нему, пошли за ним, и все они стали грозными мстителями крапивному семени судейских чинуш. '
Действия Островского — повесть сперва так и называлась «Островский» — явили. естественную реакцию самой жизни. Это не ледяная, отвлеченная теория «права на оборону», здесь — сама огненная практика, естественный, живой акт самозащиты. Это жизнь, смело защищающая саму себя и тем двигающая, исправляющая, создающая историю. Вот так действовали когда-то переплывшие Днепр скованные братья-каторжники, так действовал в Молдавии болгарин Кирджали. «Каков Кирджалн?» — восхищенно восклицает Пушкин в конце повести того же заглавия, написанной в те же тридцатые годы.
' Минуем роман Дубровского с Машей Троекуровой, оставим в стороне сожжение судейских, ночной грабеж Антона Пафнутьича и остановим внимание наше на последней картине повести... Дубровский и его мужики организованно дерутся против-роты солдат; дворянин Дубровский ’ убивает офицера и одерживает победу. В «Литературной газете», как мы видели, Дельвигу приходилось пи-. сать вместо «мятежник» или тем более . «восставший» — «злодей», «разбойник», чтобы, словно Одиссей под связанными друг с другом баранами, проскользнуть мимо Циклопа дремлющей цензуры. -
А Дубровский уже никак не «разбойник». Он — восставший дворянин во" главе своих восставших крестьян, чтобы предъявить свои вассальные, что ли, права на государственную справедливость. Это не революционер, сметающий напрочь государство, чтобы строить новое. Это Человек, правой силой исправляющий в государстве недостатки его структуры... Если же это «разбойник», то- разбойник шил- леровский, благородный, Карл Моор из шиллеровских романтических «Разбойников». Отголоском старого романтизма Пушкин включил сюда же и образ Маши Троекуровой.
Повесть «Дубровский» осталась неоконченной, да и трудно было ее закончить чем-либо иным, кроме бегства Дубровского за рубеж. Повесть эта осталась художественной декларацией посильного права каждого — и дворянина, и крестьянина, и вообще каждого русского гражданина — на борьбу с несправедливостью.
Эта линия пушкинского глубокого, решительного про372
теста в защиту прав гражданина все время, пусть и с мудрой осторожностью, проявляется в 'разных его творениях... А работа в.архивах идет,. накапливание материала продолжается. Это не значит, что Пушкин восторгается всем, что бы ни делал Петр, как ни восторгался он и тем, что творил, так сказать, объявленный продолжателем дела Петрова царь Николай Первый...
.«Одно из затруднений составить историю его, — гов6- рил Пушкин Д. Е. Келлеру незадолго до смерти, — состоит в том, что многие писатели, недоброжелательствуя ему, представляли разные события в искаженном виде, другие с пристрастием осыпали похвалами все его действия».
«Медный всадник» — изумительная по силе поэма, целый гимн, дифирамб Петру... Однако цензура Николая отлично понимала, в чем дело, не разрешив поэму к печати непосредственно по написании ее тогда же, в 1833 году. Вступление к «Медному всаднику» заканчивается звучным славословием «творения Петра» — Петербурга: •
Красуйся, град ‘Петров, и стой Неколебимо, как Россия, Да умирится же с тобой И побежденная стихия; Вражду и плен старинный свой Пусть волны финские забудут И тщетной злобою не будут Тревожить вечный сон Петра!
И как раз эти-то самые финские волны потревожили и Петра и Петербург в наводнение 7 ноября 1824 года, как это до сей поры значится на чугунных табличках на углах ленинградских кварталов, показывавших высоту воды в тот день, — ведь с «божией стихией царям не совладеть».
В самодержавном творчестве Петра, уже не говоря о творчестве его наследников, чутким, справедливым Пушкиным услышаны стоны тех, которых в старину клали живыми под стены строящейся крепости — для прочности этих же стен.
Есть такой герой у Пушкина, • который пострадал пт Петербурга, — это Евгений — снова Евгений! — пусть здесь и не Онегин, но тоже русский дворянин.
Евгений «заурядный дворянин». Беден. Живет в Коломне. Идет, так сказать, в разряде героев И. П. Белкина. Он
...где-то служит, .
Дичится знатных и не тужит
373
Ни о почиющей родне, Ни о забытой старине.
Просты, смиренны его мечты, под стать И. П. Белки-. ну. В тот ноябрьский день, когда морские воды с запада рвались в устье Невы, ветер выл уныло и дождь стучал сердило в окно, Евгений мечтает о семейной жизни...
Он мечтал так, как мечтают все — такова сама жизнь! Но Пушкин поэт, он сердцем чует, какие бури ревут кругом, какие грозные подымаются стихии. Не жить Евгению со своей Парашей! Дикие, стихийные судьбы шевелятся в новом городе. .
И когда утихла буря, перестали бушевать ветры с запада, схлынули воды наводнения, Евгений устремляется к Параше.
Вот место, где их дом .стоит;
Вот ива. Были здесь вороты — Снесло их, видио. Где же t дом? И, полой сумрачиой заботы, Все ходит, ходит он кругом, ' Толкует громко сам с собою — И вдруг, ударя в лоб рукою, Захохотал.
Нет его Параши! Все мечтания скромной жизни прахом пошли. Погиб человёк. Жизнь погибла. Семья погибла! Смят, раздавлен гранитным Санкт-Петербургом отдельный бедный человек. Тени жертв царственной столицы обступили, витают, скользят, кружатся вокруг Евгения... Обиженные! Униженные! Оскорбленные! ... Кому за них вступиться? В великолепном Санкт-Петербурге, над державной Невой маленького человека задавило! Герои здесь живут, красуются, мчатся на рысаках в серебристых бобровых воротниках, человеку же, простому человеку жизни нет. Ах, когда же будет жизнь прекрасна, когда же все будут счастливы?
Пушкин увидел в обступившей его грандиозной исто-- рии страны страдания живого поверженного человека...
А Петербург живет, он уже восстанавливается после наводнения, он «зализывает раны». Все как пр,ежде.
Кто же, кто виноват в этой гибели Параши? С кого 'спросить? Кто за нее ответит?
Но. есть, есть в Петербурге, завелся здесь один человек, который думает, думает до безумия... Который, живя мирной жизнью, начинает ее ненавидеть.
А думает — значит, заговорит, потому что невозможно
374
'жить молча. И пострадавший, потрясенный Евгений ищет виновника:
Он узнал... -
• ••••••«
Кто неподвижно возвышался • Во мраке медною -главой, Того, чьей волей роковой Под морем город основался... Ужасен он в окрестной мгле! Какая дума на челе!
Какая сила в нем сокрыта! А в сем коне какой огонь! Куда ты скачешь, гордый конь, И где опустишь ты копыта? О мощный властелин судьбы! Не так ли ты над самой бездной, На высоте, уздой железной Россию поднял на дыбы?
_ И пред «державцем полумира» встал «безумец бедный» — жертва государства. Он предъявляет в очной ставке с владыкой свои права, требует ответа. Камни вопиют! Тихие люди говорят!
. ' Чело
К: решетке хладной прилегло, Глаза подернулись туманом, По сердцу пламень пробежал, Вскипела кровь.
• ••••••* И, зубы стиснув, пальцы сжав, Как обуянный силой черной, «Добро, строитель чудотворный! — Шепнул он, злобно задрожав, — Ужо тебе! ...»
Никакого сомнения нет в том, что выражает этот гневный шепот, да еще сопровождаемый «злобной дрожью».
Это явный — пусть еще шепотный — протест: в нем народный яростный гнев! Это он, он, Медный всадник, виноват в том, что в конечном счете погибло вее, чем обладал, чем жил этот бедный человек, — его любовь, его Параша, эта его маленькая, трепетная, но все же бесконечно дорогая и для него самого, да и в абсолютном смысле бесценная человеческая жизнь. Нет ничего ценнее всякой жизни человеческой! Всякая жизнь свята. Медный всадник, кумир на бронзовом коне, основал «город под морем». Под морем. нависщим неустойчиво над городом, готовым обрушиться на него обвалом вод.
Кто же прав в ту лунную ночь на «белой площади Се375
ната» — Петр или Евгений? Могущественный император или «подданный» его — бедняга канцелярист? -
Многие пушкинисты стоят горой за Петра — верят они в Петербург, и в петровский, и в послепетровский... Петр делал общегосударственное дело, а Евгений — свое частное дело... И правильно-де, если «частное» начинает протестовать, становиться поперек дороги общему, оказываться помехой, то «общее» беспощадно отбрасывает его прочь. Сшибает, сносит со счетов как некий процент неполадки.
Так рассуждало еще римское право в железной формуле: «Делу общему (республике, государству) жигь необходимо, тебе же жить нет необходимости...»
Сердце, сердце необходимо герою при совершении великих дел — при создании государств, постройке городов. Живое сердце! И в отсутствии сердца упрекает великого Петра маленький человек...
За короткой фразой «Ужо тебе!..» — даже не, фразой, а каким-то междометием, — угадывается целая речь, обличение Медного,. всадника.
В поэме никакой речи нет, а между тем, несомненно, такая речь была. Этому свидетель гений Пушкина, и это же свидетельствует и запись сына Петра Андреевича Вяземского — княжича Павлуши Вяземского.
«Из сочинений Пушкина зй это "время неизгладимое впечатление произвела прочитанная им самим «Капитанская дочка» и не напечатанный монолог обезумевшего чиновника перед Медным всадником. Монолог этот, содержащий около тридцати стихов, произвел при чтении потрясающее впечатление, и не верится, чтобы он не сохранился в целости. В бумагах отца моего сохранились многие подлинные стихотворения Пушкина и копии, но монолога не сохранилось, весьма может быть потому, что в монологе слишком энергически звучала ненависть к европейской цивилизации. Мне все кажется, что великолепный монолог таится вследствие каких-либо тенденциозных соображений, ибо трудно допустить, чтобы изо всех людей, слышавших 'проклятье, никто не попросил Пушкина 'дать списать эти тридцать-сорок стихов».
И если Дубровский убежал за границу, не имея другого выхода, то и Евгений тоже бежит
...по площади пустой Бежит и слышит за собой — Как будто грома грохотанье — Тяжело-звонкое скаканье ' ,
376
По потрясенной мостовой.
И. озарен луною бледной, Простерши руку в вышине, За ' ним несегся Всадник Медный На звонко-скачушем .коне...
Так уходили в «ухожаи» крестьяне, так бежали дворяне, офицеры и солдаты при вспышках пушек через Исаакиевский мост в сумерках 14 декабря 1825 года на лед Невы. Так убежал Кюхельбекер. Так умер потрясенный грубостью Бенкендорфа Дельвиг. - Так убежал Дубровский. Так убегал от государства и Евгений...
Тишина, правда, внушена Евгению, но она не гакая, какой бы хотелось:
И с той поры, когда случалось Идти той площадью ему, .
В его лице изображалось Смятенье. К сердцу своему Оп прижимал поспешно руку, Как бы его смиряя муку, Картуз- изношенный сымал, Смущенных глаз не подымал И шел сторонкой. •
Смело Пушкин вперяет испытующие свои очи в историю и видит, что русский народ не всегда бегал от государства по своей огромной территории, не всегда расска- тывался горошком, а и, .бывало, сам наступал на государство, требуя свободы для своей, а не только для государственной деятельности. -
Требовали свободы декабристы, дворяне, стремясь к революции, и трм не менее боялись «эксцессов», «крайностей народа» — эксцессы эти ведь были, так сказать, в нашей природе вещей. Вся история наша свидетельствовала практикой еще времен северных республик, что воля народная даже на вечах новгородских и'псковских выявлялась не дисциплинированным «голосованием» — поднятием рук, а .криком великим, дракой и подчас утоплением противников в реках Волхове и в Великой с мостов.
И вопрос Пушкиным был поставлен так:
— Может ли дворянин встретиться .и работать с Пугачевым? ■ •
Так возникает пушкинская «История Пугачева» — исследование, писанное не каким-нибудь педантом профессором «императорского университета», а гениальным провидцем-поэтом, великим патриотом Пушкиным, основательно изучившим государственные архивы и объехавшим 377
лично места крестьянской войны, где он нашел еще живыми очевидцев событий тех грозных решающих дней.
’ В отношении самого Пушкина этот вопрос о возможности работы с Пугачевым был давно им обдуман и решен бесповоротно положительно: он — и «дворянин», он — и «мещанин» никак не считал себя обсевком в русском поле, никак не мог признать себя «врагом народа»... Ведь он ждал это1 о освобождения народа, он звал и вел к этому своих современников. Он, видевший русский народ в сраженьях, на богомольях, на праздниках, на ярмарках, любил его и бегать от него не собирался.
И перед Пушкиным задача, как оформить 'встречу между дворянином и Пугачевым, как их свести, познакомить друг с другом.
Эта встреча могла бы состояться единственно при обстоятельствах, ставших исключительно трудными для обеих сторон, когда обе стороны вынуждены были бы искать поддержки, помощи друг у друга, попав в общую для обеих сторон смертельную опасность.
Вот. как нарисовал такую первую встречу Пушкин во второй главе своей «Капитанской 'дочки», то есть в «Истории Пугачева», транспонированной в ключе художественной повести.
В дороге «к месту назначения», в степи, кошевку «в тройку лошадей»,’ в которой ехал офицер Гринев, застигает буран. ■
«Делать было нечего. Снег так и валил. Около кибитки подымался сугроб... я глядел во все стороны... но ничего не мог различить, кроме мутного кружения метели... Вдруг увидел я что-то черное».
Вспоминаются «Бесы»:
Сил нам нет кружиться доле;
Колокольчик вдруг умолк;
Кони стали... «Что там в поле?» — «Кто их знает? пень ' иль волк?»
Но то было другое. Спаситель. Вожатый. Пугачев.
«— Послушай, мужичок, — сказал я ему, — знаешь ли ты эту сторону? Возьмешься ли ты довести меня до ночлега?
— Сторона мне знакомая, — отвечал дорожный, слава .богу, исхожена и изъезжена вдоль и поперек. Да бишь какая погода: как раз собьешься с дороги. Лучше здесь остановиться да переждать, авось буран утихнет да небо прояснится: тогда найдем дорогу по звездам.
378
Его хладнокровие ободрило меня. Я уже решился, предав себя божией воле, ночевать посреди степи, как вдруг дорожный сел проворно на облучок и сказал ямщику: '<Ну слава богу, жило недалеко; сворачивай вправо да поезжай». Вожатый нюхом учуял дым в той стороне... — Жилье!
Кибитка и впрямь приехала к забору постоялого двора.
И спасенный дворянин сидит уже в тепле на' постоялом дворе, а дядька Савельич — этот дивный тип, достойный Гомерова богоравного Эвмея, — готовит чай.
— Где же вожатый? — осведомляется дворянин.
— Здесь, ваше бла! ородие, — отвечает ему голос сверху. . ' . -
На полатях видит дворянин «черную бороду и два сверкающих глаза». '
Завязка налицо. . .
• Ведь один из них «столбовой дворянин», офицер Петр Гринев, а другой тот, который вскоре прослывет:
— • бунтовщиком,
— злодеем, ,
. — разбойником, ’
— самозванцем.
Вот только так смог Пушкин задумать/И ввести в_ русскую литературу русского казака Емельяна Пугачева пот видом вожатого в бесовскую метель — ведь обоим действующим. лицам угрожала смерть.
Для создания реалистического облика Пугачева Пушкину требовался опять огромный исторический материал, и он обращается к царю за разрешением работать в архивах специально по Пугачеву, что и разрешено ему в феврале 1833 года. Но этого оказывается недостаточно.
В письме на имя А. Н. Мордвинова Пушкин пишет:
«Может быть, государю угодно знать, какую именно книгу хочу я дописать в деревне: это роман, коего большая часть действия происходит в Оренбурге и Казани, и вот почему хотелось бы мне посетить обе сии губернии».
Письмо датировано 30 июля, а 7 август а Пушкину как чиновнику Министерства иностранных дел уже разрешена такая командировка на четыре месяца. .
22 августа поэт покидает Петербург и по дороге в Моск1 ву заезжает в Малинники, впервые после своей жени гьбы... Впрочем, в письме к жене из соседнего Малинникам сеча Павловского Пушкин сообщает, что «из старых... приятельниц нашел я одну белую кобылу, на которой и съездил в
379
Малинники; но и та уж подо мною не пляшет, не бесится...». . Где-то по дороге — то ли при перепряжке лошадей, а может и при ночлеге на почтовой станции, — им обронено прелестное восьмистишие, заставляющее гадать: а к кому же оно обращено? .
Когда б не смутное влеченье Чего-то жаждущей души, Я здесь остался б - наслажденье Вкушать в неведомой тиши: Забыл бы всех желаний трепет, Мечтою б целый мир назвал — И всё бы слушал этот лепет, Всё б эти ножки целовал...
Скачет пушкинская тройка, спицы колес сливаются в сплошной круг, звенят, заливаются колокольцы... А не относятся ли эти стихи Пушкина к некой «прекрасной городничихе», которой поэт- на одной из станций предложил галантно свою очередную тройку и потом путешествовал с нею и с ее теткой? «Ты спросишь: хороша ли городничиха? Вот то-то, что не хороша, ангел, мой Таша, — пишет он в письме к жене от 2 сентября, — о том-то я и горюю. — Уф! кончил. Отпусти и помилуй».
' В Казань Пушкин приехал 5 сентября, объехал на дрожках в тройке -исторические' пугачевские места — ездил к Троицкой мельнице, верст за десять по Сибирскому тракту, где стоял лагерь. Пугачева, когда тот подступал к Казани, объехал Арское поле, обошел всю крепость.... Посетил известного в Казани профессора доктора’ Карла Федоровича Фукса, беседовал с его женой-поэтессой и йри- ехал с доктором в дом к богатому купцу Крупенникову, когда-то побывавшему в плену у Пугачева.
Знакомством с Фуксами Пушкин остался как будто доволен — доктор знал всю Казань, указал ему несколько человек, помнящих старое. '
Прибыв в Симбирск .10. сентября, Пушкин был принят губернатором А. М. Загряжским. Как раз во время его приезда у губернаторской дочки собралось на урок танцев. несколько барышень. Когда Пушкин вошел в' залу, девушки встретили поэта «глубоким реверансом», затем разговорились и просили его .потанцевать с ними. Пушкин сразу же согласился, подошел к окну, вынул из бокового кармана пистолет, положил на подоконник, две скрипки в уг-' лу заиграли вальс, и поэт протанцевал с каждой по несколько туров.
380
Осмотрев памятные по' Пугачеву места Симбирска, Пушкин ,12 сентября двинулся в Оренбург, где остановил-, ся было у генерал-губернатора В. А. Перовского, с которым раньше был на «ты»... Позже Пушкин перебрался к В. И. Далю, который хотя и был по образованию врачом, но.служил тогда чиновником особых поручений при Перовском.' ' ' • •
Вместе с Пушкиным Даль 1? сентября ездил в станицу Берды, которая была при Пугачеве его «столицей». Отыскали они там старуху, видавшую и помнившую Пугачева. Пушкин расспрашивал ее целое утро. Старуха пела Пушкину песни того бурного времени, сказывала сказы. В Бердах Пушкину указали, где стоял «Золотой дворец» Пугачева, где он казнил несколько человек; побывал Пушкин и на другом месте, где, по преданию, лежит закопан-' ный клад Пугачева, зашитый в рубаху, засыпанный 'землей, а сверху прикрытый для 'сохранности человеческим трупом. . •
Скача на тройке в Берды, Пушкин рассказал Далю о своей работе над историей Петра: ,
«Я еще не мог доселе постичь и обнять вдруг умом этого исполина: он слишком огромен для нас, близоруких, н мы стоим еще к нему близко, — надо отодвинуться на два века, — но постигаю его чувством; чем более его изучаю, тем более изумление и подобострастие лишают меня средств мыслить и судить свободно. Не надобно торопиться; надобно освоиться с, предметом и постоянно им заниматься; время это исправит. Но я сделаю из этого золота что-нибудь. О, вы увидите: я еще много сделаю! Ведь даром что товарищи мои все поседели да оплешивели, а я только что перебесился; вы не знали- меня в молодости, каков я был; я_ не так жил, как жить бы должно; бурный небосклон позади меня. как оглянусь я...»
В Оренбурге, как и всюду, популярность Пушкина- была очень велика. Супруга Даля вспоминает, как несколько местных барышень, узнав, что Пушкин ночевать будет у Даля, забрались вечером на высокое дерево под окном кабинета, смотрели на Пушкина, следили за его жестами... Слышно было'только, как он от души хохотал, но слов из- за двойных стекол слышно не было.
Из Оренбурга 23 сентября Пушкин едет на лошадях, в село Болдино, куда прибыл первого октября, где в осеннем своем обычном одиночестве засел за работу. В Болдино он жил с начала 'октября и до середины ноября' 1833
381
года.
«Ты спрашиваешь, как я живу?.. пишет он жене ЗО октября. — Просыпаюсь в семь часов, пью кофей, и лежу до трех часов (Пушкин писал в постели. — Нс. И.). Недавно расписался, и уже написал пропасть. В три часа сажусь верхом, в пять в ванну и потом обедаю картофелем да грешиевой кашей... 'Вот тебе мой день, и все на одно лицо.».
«История Пугачева» и была написана Пушкиным в эту болдинскую осень. Сложная и большая работа выполнена была за необыкновенно короткое время. К тому же напи- ' саны в Волдиип были еше «Сказка о рыбаке и рыбке», поэма «Анджело», «Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях». Закончен также «Медный всадник», эта «петербургская повесть».
«История Пугачевского бунта», Как приказал назвать эту работу Пушкина император Николай,- или «Ис гори я Пугачева» — как .называл свой труд сам Пушкин, является, по сушеству, сводкой всего, «что было обнародовано правительством касательно Пугачева». Пушкин дополнил эти официальные материалы еще некоторыми более-менее достоверными выдержками из иностранных писателей, а также материалами из русских рукописей, преданий, устных рассказов.
«История Пугачева» открывается в главе первой вводящей историей яицкого казачества, когда в шестнадцатом веке на реку Яик (указом Екатерины Второй впоследствии переименованной в реку Урал) явились и осели здесь вольные донские казаки. Неся в течение долгого времени сторожевую и охранную службу на востоке Руси, обжившиеся казаки отправили депутатов в Москву — просить царя Михаила о принятии вольных их 'поселений под высокую руку Москвы. • -
Царская грамота им была пожалована, в ней указано было владеть тем яицким казакам землями по реке Яику от истокбв до устья и разрешено было также: «набираться на житье вольными людьми...» •
$ Так возникло это Уральское (Яицкое) казачье войско, несшее сторожевую службу по наряду Московского приказа, управлявшееся своим свободным обычаем — своиМ' кругом, то есть собранием народа и выборными атаманами, Объединенное со всей' страной, так сказать, в порядке федеративном. .
С начала царствования Екатерины Второй, с 1762 года, со стороны Петербурга начала проводиться политика 382
централизации, Присылаемые на Яик чиновники и командиры прибирали к рукам старые казачьи права и вольности, отменяли привилегии. Привычные к оружию казаки восставали, их подавляли с жестокостью.. Казаки посылали ходоков к императрице ^ тех в пути тайно хва гали, ,заковывали, наказывали как бунтовщиков. ,
Наконец, правительство решило вольных казаков на Яике преобразовать в гусары и приказало всем обрить бороды, тогда как яицкие казаки были в большинстве старообрядцами.
Такие мероприятия .проводил командированный на Яик генерал Траубенберг, из немцев. В это же время подошло и обнаружилось недовольство притеснениями властей мирных калмыков, кочевавших по степям между реками ’ Яиком и Волгой, перешедших .когда-то из Китая под покровительство белого царя. Угнетаемые новыми чиновниками, калмыки откочевали'было обратно в Китай. Генерал Траубенберг . приказал яицкому казачеству нагнать и силой вернуть тех назад, что казачество исполнить отказалось. Траубенберг прибег к репрессиям, с регулярными частями двинулся на казаков, но был убит.
Настала зима 1771 года. В конце концов Яицкое восстание было подавлено генералом Фрейманом, тоже немцем, но брожение и недовольство на Яике не прекращались.
_— То ли еше будет! — говорили притихшие мятежники. — Москвой' тряханем!
В конце 1772 года появляется Пугачев — слух о нем быстро распространяется по степям. Народ бежит к нему со всех сторон, правительственные крепости падают.' «Пугачев' усиливался, — пишет Пушкин, — прошло две неде) ли со дня, как явился он под Яицким городком с горстью бунтовщиков, и уж он имел до трех тысяч пехоты и конницы и более двадцати пушек. Семь крепостей были им взя- •ты или сдались ему. Войско его с часу на час умножалось неимоверно... И 3 октября... потянулся к Оренбургу». \,_
«...Дела принимали худой оборот, — пишет Пушкин. -С часу на час ожидали общего возмущения Яицкого войска; башкирцы... начади нападать на русские селения н кучами присоединяться к войску бунтовщиков. Служивые калмыки бежали с форпостов. Мордва, чуваши, черемисы перестали повиноваться русскому начальству. Господские крестьяне явно оказывали свою приверженность самозванцу, и вскоре не только Оренбургская, но и пограничные с нею губернии пришли в опасное колебание...
383
Множество дворян бежало в Москву из губерний, уже разоряемых Пугачевым - или угрожаемых возмущением. Холопья, ими навезенные, распускали по площадям веста о вольности и об истреблении господ. Многочисленная московская чернь, пьянствуя и шатаясь по улицам, с явным нетерпением ожидала Пугачева». Одним словом, дело шло об избытии крепостного .права, о «вольности крестьянства», что было вполне естественно после освобождения от службы государственной Петром II I в l 762 году всего служилого дворянства.
Для .правительства обстановка осложнена была еще тем, что войска в ту пору отосланы были в Польшу и в Турцию. ■ ■
В Польше им приходилось поддерживать короля Станислава Понятовского, посаженного в 1764 году на польский престол Екатериной II. бывшей его любовницей, совместно с Фридрихом II Прусским (Великим). Этого короля Станислава в 1768 году Конфедерация польской аристократии пыталась было похитить ’с престола, однако, попытка не удалась, возникла гражданская' война между ^конфедератами и королем, в которой Россия поддерживала Понятовского, а Турция — союзных ей конфедератов. Вся эта сложная международная политика закончилась в 1772 году «первым разделом Польши» — между Россией, Пруссией и Австрией. • Война с Турцией затянулась до 1774 года. '
. В те же годы по России, и особенно в Москве, свирепствовала чума, вызывавшая среди народа большие волнения и бунты, что еще усиливалось из-за увеличенных наборов рекрутов на войну.. В такой накаленной атмосфере государства крестьянское движение быстро набирало силы, росло и из ряда беспорядочных восстаний разворачивалось уже в гражданскую войну. -
Фигура Пугачева — вождя этого движения низовых слоев русского народа, подымавшаяся над восточными степными просторами между Волгой' и Яиком, приобретала грозные очертания. Пугачев принял имя Петра Третьего, • якобы счастливо ускользнувшего из железных лап Орловых. Не только в народе, а и при петербургском дворе верили,. что-де «государь где-то сидит в заключении». ' Возможность этого допускал даже сын Петра Третьего, наследник Павел Петрович.
По России ходили манифесты Пугачева от имени Петра Третьего следующего содержания:
384
«Божиею милостью мы, Петр Третий, император и самодержец всероссийский: и протчая и протчая и протчая.
Обевляется во всенародное известие: -
. Жалу ем сим имянным указом с монаршим и отеческим нашим милосердием всех, 'находившихся прежде’ в ’кресто- янстве 1-i в подданстве помещиков, быть верноподданными рабами собственной нашей короне и награждаем древним крепом и молитвою, головами и 'бородами*, волностию и свободою и вечно козаками, не требуя рекрутских наборов, подушных и нротчих денежных податей, владен;1ем землями, лесными, сенокосными угодьями и рыбными ловлями, и соляными. озерами без покупки и без аброку, и свобождаем всех -прежде чинимых от' злодеев. дворян l'f гралцких к от о р ы х пр оти в ник о в и злодее в-д в о- р я н, в с я к ой м о ж ет в о з ч у в с т в о в а т ь т и ш и н у и с п о к о й н у ю ж и з н ь, к о я д о в е к а п р о д о л ж. а т- ц я будет (разрядка наша. — Вс. И.): ,
Дан июля 31 дня 1774 году.
, Петр».
Вот каким ликом обратилось в исторической действительности крепостное право петербургского недавнего образца 1762 года. Вот что принес с собой, истечение одного десятилетия «Указ о Вольности Дворянской» — это освобождение помещиков от государственной службы,_от.кре- пости государству и отдача им крестьян во власть, в -службу, в суд и расправу. В гражданской ‘войне 1773—1775 годов дрались между собой две армии — крестьянская, под водительством Емельяна Пугачева', и дворянская, ведомая дворянами — офицерами и генералами, состоявшая и j крестьян же солдат; воспитанных й обработанных долголетней и жестокой военной муштрой. Война шла на большом пространстве, крепости осаждались, сдавались, переходили из- рук в руки. Оренбург томился в осаде,. изнемогая от голодовки. Пугачев захватил Самару, бросился на Урал, взял Красноуфимск, -, Ижевский и Воткинский оружейные заводы, рабочие которых стали работать на него, отливая артиллерийские оружия. Осажден,,а была Казань, взята н сожжена дотла, опричь Кремля. ,
Положение было угрожающим в такой степени, что генерал Бибиков, начавший было действовать удачно про-
* В Пугачевском движении сильным элементом было старообрядчество. Старообрядцем . был и. сам Пугачев.
25. Вс. W. Иванов
385
тив Пугачева, но вскоре заболевший и умирающий в Бугульме, сказал: «Не жалею о детях и. жене: государыня призрит их: жалею- об отечестве».
Поднимающиеся повсюду народные массы из всех этих Кистеневок, Самодуровок, Бунтовок, всей силой своей ярости, гнева и ненависти обрушились на дворянские поместья, на города, повсеместно истребляя, где было возможно, дворян, офицерство, отдельные гарнизоны, чиновничество, купечество, духовенство. ' .
В «Истории Пугачева» Пушкин очень тщательно, очень ярко, по дням, по направлениям описывает ход событий, приводя возможно точные. факты и изумительные детали. Картина потрясающая! На огромном пространстве — от города Гурьева на юге на берегу Каспийского моря восстание, простираясь к северу, захватывало города на реке Каме и Екатеринбург; подходило в Сибири к Тюмени; на западе подходило к Волге под самый Нижний Новгород и захватывало Царицын; на востоке его линия шла с юга по реке Яику (Уралу),. охватывала Оренбург и шла далее в северо-восточном направлении, включая в себя города Златоуст, Челябинск, Курган. Единого стратегического плана, систематического и стройного, искать тут не приходилось. Все могучее движение это объединилось единодушием народным, народ сам подымался повсюду. Эпиграф, взятый Пушкиным к своей книге из записей очевидца движения, архимандрита Платона Любарского, говорит прямо, что «...и сам Пугачев (думаю) подробностей оных не только-' рассказать, но нарочитой части припомнить не в состоянии, поелику, не от его одного непосредственно, но от многих его сообщников полной воли и удальства в разных вдруг местах происходили». . • .
Пушкин пишет: •
«Уральские казаки (особливо старые люди) доныне привязаны к памяти Пугачева. «Грех сказать, — говорила мне 80-летняя казачка, — на него мы не--жалуемся; он нам зла не сделал». — «Расскажи мне, — говорил я Д. Пьянову, — - как Пугачев был у тебя посаженым отцом». — «Он для тебя Пугачев, — отвечал мне сердито старик, — а для меня он был великий государь Петр Федорович».
Таково было мнение народное...
' «Когда упоминал я, — продолжает Пушкин, — о его скотской жестокости, старики оправдывали его, говоря: «Не его воля была; наши пьяницы его мутили».
•Положение дворянства, захваченносо восставшими, бы'386
ло невообразимо. Вот потрясающая деталь Пушкина:
«Пугачев ехал мимо копны сена — собачка бросилась на него. Он велел разбросать сено. Нашли двух барышень — он их, подумав, велел повесить». •
А вот картина уже из противоположного лагеря:
«Когда разлился Яик, • тела поплыли вниз.- Казачка Разина, каждый день прибредши к берегу, пригребала палкою к себе мимо плывущие трупы,, переворачивая их и приговаривая: «Ты ли, Степушка, ты ли, мое детище? Не твои .ли черны кудри свежа вода моет?». Но, видя, что не он, тихо отталкивала тело и плакала»;
20 ноября 1833 года Пушкин возвращается в Петербург, везя уже с собой готовую рукопись «Истории Пугачева», в то время как просил он командировку для работы над романом о Пугачеве.
И 6 декабря того же 1833 года Пушкин, очевидно уже имея переписанную начисто «Историю Пугачева»,'представляет рукопись графу Бенкендорфу при письме,' в котором пишет: ■ '
«Хотя я как можно реже старался пользоваться драгоценным мне дозволением утруждать внимание государя им - ператора, но ныне осмеливаюсь просить на то высочайшего соизволения: я думал некогда написать историческии роман, относящийся ко временам Пугачева, но, нашед множество материалов, я оставил вымысел, и написал «Историю Пугачевщины». Осмеливаюсь просить через Ваше сиятельство дозволения представить оную на высочайшее рассмотрение. Не знаю, можно ли мне будет ее напечата гь, но смею надеяться, что сей исторический отрывок будет любопытен для его величества особенно в отношении тогдашних военных действий, доселе худо известных».
Эта переписка явно показывает, что Пушкин, выехав в губернии Казанскую и Оренбургскую, был потрясен размахом того народного отпора, который дал народ казенному Петербургу. «Пугачевщина», как поэт называет это движение, была куда сильнее, чем «Ужо тебе! ..» бледного, до сумасшествия потрясенного, слабого, мелкого чиновника- Евгения.
Восстание Пугачева было грозным натиском, ответом самого народа,- пусть плохо вооруженного, но отважного, могучего; для борьбы с ним .пришлось вызывать с Дуная знаменитого уже тогда Суворова, сражавшегося в Турции, что произвело плохое впечатление на Европу. Пушкин видел и ясно понимал, что это не короткая вспышка, ч;•
25*
387
«бунт», что это большое восстание сословий казаков и кре^ стьян против других сословий. Путем oprанизованной крестьянской войны народ добивался реформы государства и решения вопросов национальных. «...Мятеж, — пишет Пушкин, — поколебавший государство • от Сибири до Москвы и от Кубани до Муромских лесов». Это было то самое, чего так позднее боялись декабристы, та самая неуемная сила, которую они не решались развязать, повести за собой. В своей поездке к Уралу воочию видит Путин, как народ может делать саг м свою историю, бороться за себя. ' # ..
И Пушкин представляет свой привезенный «невымы- сел» царю — грозную, реальную, нарисованную им, великим писателем, историческую картину кровавой усобицы в государстве... Пусть же сам царь решит, что можно сказать, чего нельзя сказать о Пугачеве, пусть решит — можно ли. отношение к сильным, энергичным восставшим соотечественникам и подданным своим ограничивать безоглядным шельмованием их как «воров», «злодеев», «бунтовщиков», «разбойников»?
Представив рукопись «Истории Пугачева» царю, Пушкин явно волнуется. . •
Он «имел... неприятности денежные». Как пишет он в половине того же декабря П. В. Нащокину в Москву, «я сговорился было со Смирдиным, и принужден был уничтожить договор, потому что Медного всадника цензура :re пропустила. Это -мне убыток. Если не пропустят Историю Пугачева, то мне придется ехать в деревню. Всё это очень неприятно».
Против всех ожиданий и волнений поэта император Николай «Историю Пугачева» прочел и разрешил к печати очень быстро. В начале февраля . 1834 года энергичны?! Пушкин уже представил царю второй том, состоящий исключительно из документов. Царем отпущены и средства для издания «Пугачева» — 20 000 рублей.'
Кроме «ссуды на печатание «Исторци “ бунта», Пушкин просил у царя и получил печатание этой книги «в той типографии, дОмственна г-ну Сперанскому». .
«История Пугачевского бунта».'в двух томах вышла в декабре 1834 года. Отпечатанная в количестве трех тысяч экземпляров, она, по словам ее автора, «це имела в публике никакого успеха»; действительно, после смерти Пуш- к1«1а на его квартире оказалось 1750 непроданных экзем-
Пугачевского- разрешение на которая подве-
388
пляров этой книги. ,
. Публике, а главным читателем тогда был дворянин, книга Пушкина не понравилась. Но зато она понравилась императору Николаю.
Царь, выпуская «Историю Пугачевского бунта» в свет, думал таким образом ^воздействовать на свое дворянство, испугать его революцией.
Пушкин же, выпуская , «Историю Пугачева», хотел в Пугачеве увидеть и показать не «Емельку», не «вора», не «злодея», не «разбойника», а смелого, властного, умного человека, который не бежит в страхе от Медного всадника, как побежал- дворянин Евгений, а добивается того, что ему было нужно.
Фигура Петра Андреевича Гринева Пушкиным написана была не сразу. Начатая в рукописи 31 января 1833 года, «Капитанская дочка» закончена. была 19- октября 1-836 года и явилась в четвертом томе журнала «Современник», вышедшем в самом конце 1836 года. . ,
Четыре почти года, стало быть, потребовались писателю, чтобы написать, показать .публике Гринева, в то время как писание «Истории Пугачева» заняло у Пушкина в 1833 году всего один месяц. В образе Гринева Пушкин-' слил, во-первых образ молодого деревенского, не знавшего Петербурга дворянина; во-вторых, черты своего пленительного, добродушного, беззлобного, но дотошного Ивана Петровича Белкина, покойного владельца сельца Горюхи- на; ô-третьих, русских простых людей, пленительный антураж всех своих пяти" повестей; в-четвертых, весь огромный опыт, доставшийся ему в переживаниях после «14 декабря — 13 июля», — одним словом, все то, что он сам увидел, сам прочувствовал и понял в Петербурге, в поездках по России, на местах декабрьского и пугачевского восстаний. '
Пушкин правдиво и перспективно нарисовал грандиозную' мужицкую фигуру Пугачева в то ледяное николаевское время, и сам увидел, и нам' показал в этом русском казаке свободную, судящую 'личность, показал ее в историческом значении? Ни один-писатель, ни один тем более из поэтов русских, не был так могуч в размахе, в дерзани-, ях своего творчества, в своем патриотическом суждении, как Пушкин в этот шестилетний полдень своего творчества. Поистине тогда он стал просветителем своего народа, ибо •только такая личность действует в истории, вносит нов-ое, обозначая собой конкретные повороты исторического по-
389
тока, — прогнозы и откровения приходят ведь не с неба, а через душу живого человека. •
Проблема личности выявлена, проработана Пушкиным в целом ряде его произведений этого периода —*и в прозаических, и стихотворных творениях. и в э95изах.
К циклу таких портретов, как Дубровский, как Пугачев' и Гринев в «Капитанской дочке», относится и писанный в сильной шекспировской манере портрет Германна в «Пиковой даме». ■
Страшная, но абсолютно реальная фигура! Пушкин \3 Германне изобразил героя, стремившегося прежде всего к своей свободе и независимости» путем имущественного приобретательства. Этому подчинены все его желания, этому служит даже его любовь к Лизе. Все его действия коренятся в его самолюбии, его эгоизме:
«Утро наступало. Лизавета Ивановна погасила догорающую свечу: бледный свет озарил ее комнату... (Гео- манн. — Вс. И.)... сидел на окошке, сложа руки и грозно нахмурясь. В этом положении удивительно напоминал он портрет Наполеона».
«—. Вы чудовище! •— сказала... Лизавета Ивановна».
А вот другой пушкинский портрет, достойный кисти Рембрандта, — «Скупой, рыцарь». Этот посильнее бедного Германна,- мечтавшего только о материальной независимости и лишь однажды рискнувшего поставить деньги на карту.
Скупой рыцарь могуч, это сплошная воля, игралище единой страсти, Он в одиночестве сходит под своды своего подвала, зажигает канделябры, раскрывает сундуки с золотом: .
Я царствую! .. Какой волшебный блеск! Послушна мне, сильна моя держава; В ней счастие, в ней честь моя и слава! Я царствую...
Скупой рыцарь страдает оттого, что предвидит день, когда его сын пустит прахом эти несметные, из пота и крови возникшие богатства, — в золоте воплощена мощь его страшной личности.
Что не подвластно мне? как некий демон Отселе править миром я могу, —
говорит он. ,
Перед нами средневековая, пожалуй, на первый взгляд смешная, закованная в железо фигура. Казалось бы, что ему, мертвецу, до нас, что нам до него? А посмотрите, как 390
этот исторический образ, вошедший в литературу полтораста лет назад, как он, оказывается, жив, как отчетливо перекликается с другим образом, созданным большим поэтом Бельгии ЭмиЛем Верхарном в поэме «Банкир»! Пусть рыцарь — в железе, а банкир — в визитке, но душа у них одна и та же, душа страшного дракона Фафнера, охраняющего золото Рейна, которого показал миру Рихард Вагнер.
Пушкин уже чуял поступь капитализма, провидел бешеный пульс «Скупых рыцарей» в далеком будущем.
Возможно, он ощутил его еще в годы ссылки, в шумной, пыльной Одессе. Аккуратный Германн — просто щенок перед этими Молохами человечества.
Но не следует думать, что золото старого барона и золото банкира окончательны и победоносны. Есть и другие силы, другие характеры, строящие человечество, кристаллизуя и сплачивая массы. Их тоже и видит и показывает Пушкин. В конце своей жизни поэт, глядя на портрет работы англичанина Доу, висящий доселе в Зимнем дворце, в «Галерее 1812' года», рисует образ доблестного полководца, — портрет генерала Барклая де Толли:
Он писан во весь рост. Чело, как череп голый, Высоко лоснится, и, мнится, залегла Там грусть великая. Кругом — густая мгла; За ним — военный стан...
О вождь несчастливый! Суров был жребий твой: Всё’ в жертву ты'пр!Я!ес земле тебе чужой. Непроницаемый для взгляда черни дикой, В молчанье' шел один ты с мыслию великой...
Народ, таинственно спасаемый тобою, Ругался над твоей священной сединою.
О люди! жалкий род, достойный слез и смеха! Жрецы минутного, поклонники успеха! Как часто мимо вас проходит человек, Над кем ругается слепой и буйный век, Но чей высокий лик в грядущем поколенье Поэта приведет в восторг ' и в умиленье!
Первый командующий русской армией кампании 1812 года военный министр генерал Барклай де Толли построил в основном план борьбы с Наполеоном на стратегии отступления, в то время когда все в первом потрясении нашествия .1812 года — и царь, и армия, и народ — требовали активного наступления. на еще крепкую,, нерасстроенную армию Наполеона. Барклай де Толли молча, стои391
чески выдержал это близорукое беснование. -Пушкин одним своим стихотворением этим дал понять мощь мудрой героической выдержки .железного характера, железной личности, убежденной в своей правоте..
Личностей — сильных, деятельных людей ищет Пушкин вокруг себя, среди бурной, кипящей жизни, героев, которые «тронуты рукой истории». Ищет — и находит, и всех, всех собирает он. В начале апреля 1833 i ода Пушкин пишет письмо генералу А. П.- Ермолову.
«Собирая -памятники отечественной истории, напрасно ожидал я, чтобы вышло наконец описание’ Ваши,'. Закавказских подвигов. До сих_ пор поход Наполеона за гемняет и заглушает всё — и только некоторые военные люди знают, что в то же.самое время происходило на Востоке. •
Обращаюсь к Вашему высокопревосходительству с просьбою о деле для меня важном. Знаю, что Вы неохотно решитесь _ее исполнить. Но Ваша слава принадлежит России, и Вы не вправе ее утаивать. Если в праздные часы занялись Вы славными воспоминаниями и составили запас-' ки о своих войнах, то прошу Вас удостоить меня чести быть Вашим издателем.' Если- ж Ваше равнодушие не допустило Вас сие исполнить, то я прошу Вас дозволить мне быть Вашим историком, даровать мне краткие необходимейшие сведения...». . ' . '
Так великий Пушкин требует для себя, в роли только скромного издателя, воспоминания Ермолова, чтобы не погибла память о его деяниях. Пушкин сам готов записать эти драгоценные воспоминания... _ .
Но Пушкин видит и иные изгибы, иные повороты в глубинах человеческих душ. Он видит родственную жадности Скупого рыцаря зависть в душе усердного, недалекого, хорошо грамотного ремесленника; во что бы то ни стало же- .лающего стать первым, при отсутствии. для этого нужных способностей. Единственно из неоправданных претензий Сальери хочет творить так, чтобы руководить жизныо, но жизнью правят великие артисты; как Моцарт. И эту острую борьбу способной посредственности с гением милостью божией мы видим в трагедии «Моцарт .и Сальери».
Музыкант, композитор Сальери исследовал природу музыки разумом, наукой:
• Звуки умертвив. - Музыку я разъял, как труп. Поверил Я алгеброй гармонию.
Но жизнь, творчество не поймать на общий расчет. 392
Успех у Сальери был, но все это был успех посредственности, успех. повторения.
Сальери признается сам себе:
А ныне — сам скажу — я ныне Завистник. Я завидую глубокоМучительно завидую. — О небо! Где я, правота, когда священный дар, Когда бессмертный гений — не в награду Любви горищей, самоотверженья, Трудов усердия, молений послан — А озаряет > олову безумца. .
Гуляки- праздного?. О Моцарт, Моцарт!
Сальери отравляет Монарта... Посредственность убивает гения, чтобы сохранить за собой первое место. ,
Характеров, великих, железных, добрых, злых,- — всяких характеров всюду ишет и всюду находит Пушкин, характеров, которые .заквашивают массы, творят историю, выбрасывают из себя водометы жизни. И (реди всего этого интернационального общества героев, где есть и испанец Дон-Хуан, и Председатель пира во время чумы ан:', личанин Вальсингам, — наряду с образом бешеного самодержца Петра могучей звездой ' сияет образ русского мужика Пугачева, предвешаюший великие события нашею ХХ века... ' .
Законами природы, общества, истории неуклонно строится жизнь народов... Мы всс управляемы ими... Но тем не менее каждый из нас — от величайшего деятеля до нижайшего, ничтожнейшего члена общества Акакия Акакиевича, — все поголовно должны чувствовать и свою волю в общей воле всех и свою лолю ответе! вечности.
И Полководец, и Вальситтгам, и Петр, и Пугачевы — творцы, развивающие и воплощающие свои идеи в массах, чем они единственно и обретают "Историческую жизненность. Однако эти идеи Должны выявляться так, чтобы не давить друг на друга, не ’давить других людей, не ставить людей в исторические ряды насилием, пусть бы для их блага...
Как и когда должно выявляться, .создаться такое положение? Конечно, не сразу, не силой абсолютной, хотя бы и просвещенной, но лишь свободным развитием и общим мнением народным.
И, конечно, для этого нужно воспитание в массах отдельных людей. Это и было делом поэта, для этого Пушкину был надобен свой печатный станок.
Глава 22
ПУШКИН СТРОИТ «СОВРЕМЕННИК»
Пушкин всю недолгую жизнь свою думал не только о поэзии, о личном литературном творчестве, но и о печати как о средстве распространения литературы и науки в человеческих массах. Отличный практик, заботливый хозяин, он и Девять Муз хотел заставить работать у себя над строительством культуры; наш великий поэт, при высочайшем4 эстетическом совершенстве своих творений, однако, никогда не был «чистым эстетом». Его эстетика — это сама жизненная, рвущаяся вперед правда, это его, Пушкина, простота, доступная всем людям. Чем совершеннее пушкинское творение, тем глубже, активнее входит оно в массы. .
В заботах о народных массах, об их культуре, как мы видели, Пушкин всю свою жизнь мечтал о собственном органе. печати. Он принимает непосредственное участие в «Московском телеграфе», «Московском вестнике», в «Литературной дазете»... Он получает разрешение на открытие своей газеты, но отказывается от него. Это все не то.
И наконец он добивается того, что ему нужно: ему раз-
394
решен, и он сам ведет ежеквартальный журнал «Современник». -
17 'апреля 1836 года вышла первая книжка «Современника», том в объеме 320 страниц.; журнал выходил один раз' в три месяца.
Первый том открыло как бы программное стихотворение Пушкина «Пир Петра Первого» — этот шедевр пушкинского стиля, полный блеска, движения, силы, правды. Праздничные салюты пушек совершенно явственно отзываются в созвучиях:
...В царском доме пир веселый; Речь гостей хмельна, шумна; ■ И Нева пальбой тяжелой Далеко потрясена.
Петр для Пушкина — сила организующая, примирительная. Разумная и вместе с тем «революционная голова». Снова и снова кладет свои усилия Пушкин,-.чтобы напомнить о том, что там, в Сибири, томятся «братья и друзья», что глава государства должен быть «памятью незлобен»...
Петр ведь:
...с подданным мирится; Виноватому вину Отпуская, веселится; ' Кружку пенит с ним одну; И в чело • его целует, Светел сердцем и лицом; И прощенье торжествует, ' Как победу над врагом.
Вот он, главный лейтмотив «Современника»: свобода! Прощение декабристам! Наука! Общая работа!
«Россия представлялась Ибрагиму огромной мастеровою, — читаем мы в «Арапе Петра Великого», — где движутся одни машины, где каждый работник, подчиненный заверенному порядку, занят своим делом». Такой же, по петровскому образцу, представлялась Россия и Пушкину.
В этом же первом номере помещены «Скупой' рыпарь» и «Андрей Шенье»; из прозы. — «Путешествие в Арзрум». Тут же мы видим «Коляску» и «Утро делового человека» Гоголя.
' «Современник» явился продолжателем линии «Литературной газеты». да и состав ближайших сотрудников свч • детельствовал это же. Рядом с Пушкиным мы видим имена Жуковского, Плетнева, Вяземского, Дениса Давыдова, Гоголя.
.
395
Гоголь принимал сперва непосредственное участие в со- ■ ставлении. и подготовке первого тома «Современника», работал и в редакции, и в типографии, что было вполне понятно при его- личной привязанности- к Пушкину-. И перу Гоголя принадлежала программная статья в первом номере — «О движении журнальной литературы в. 1834 и 1835 гг. ». ,
Однако эта статья Гоголя оказалась острого, задорного, невыдержанного характера, что вызвало полемику, а это было для Пушкина нежелательно. Он, напротив того, пред- пола! ал в евосм журнале держаться тона спокойного, что-* бы, ставя известные общие проблемы у себя, прмогать в . дружественном обсуждении этих проблем и в других' журналах. Между тем, разбирая только что вышедший альманах «Новосель’е», Гоголь сравнил его «с тощим котом, мяукающим на кровле опустелого дома». Главные же упреки • Гоголь в этой статье обрушил' на редактора этого альманаха Сенковского — барона. Брамбеуса, за то, что многое в своей критике тот излагал в очень легкой, шутливой, доступной для .всех форме, а также и за то, что он «помещает много объявлений», и т' д.-
Одним словом, программная эта статья- была такова, что не могла не вызвать досадной- полемики как с «Библиотекой для чтения» — журналом тоже А. Ф. Смирдина, тоже "под редакцией О. И. Сенковского, так равно и с сильной булгаринской группой, в то время как дела самого «Современника».- в смысле тиража не могли на первых порах быт::. блестящими. Нужно было время_,окрепнуть.
_ • ' Вполне естествен вопрос: как мог Пушкин пропустить такую неловкую -статью? . ’ _
Объяснение в том, что первый том «Современника» .вы- ходил-в апреле 1836 года, а 29 марта скончалась мать поэта, 'И. О. Пушкина, и сын отвозил ее тело для погребения в Святогорский монастырь, откуда вернулся лишь 16 апреля. «Журнал мой вышел без меня...»- — писал Пушкин Погодину.
" Выступление Тоголя доставило Пушкину много хлопот. В 1954 году в Ленинградской библиотеке имени Салтыкова-Щедрина обнаружен первый. том «Современника», где в оглавлении указано имя Н. В. Гоголя как авАара неловкой этой статьи, чего не было в вышедшиХ копиях. Для этого, судя по разнице в- шрифтах, пришлось перебрать и переверстать последние двадцать четыре страницы.
Пушкин пошел на это, чтобы спасти Гоголя: предстоя396
ла премьера «Ревизора», заботливо организованная кружком Пушкина и А. О. Россет, и на Гоголя должна была обрушиться мстительная критика конкурентов. Пушкин принял удар на сёбя, и «Ревизор» Гоголя имел полный успех, но все удары обрушились. на .самого Пушкина.
Пушкин только в третьем томе «Современника» вынужден был поместить под видом «Письма к издателю» свое объяснительное письмо, -подписанное «А. Б.» и помеченное «23-м апреля 1836 г. в городе Твери».
Это «Письмо» снабжено «редакционным примечанием»; то есть уже определенно исходящим от самого Пушкина:
«Статья «О движении' журнальной литературы» напечатана в моем журнале, но из сего еше не следует, чтобы все мнения, в ней выраженные с такою юношескою жино- стию и прямодушием, были совершенно сходны .с моими собственными, Во всяком случае, она не есть и не могла быть' программою «Современника». - -
В результате Гоголь обиделся на Пушкина, не простил ему этого .и прекратил свое участие в «Современнике», не- ' смотря ja всю свою привязанность Пушкину, несмотря даже на то, что Пушкин всегда помогал ему со всей своей великолепной щедростью и подарил ему темы «Ревизора». и «Мертвых душ» — главных гоголевских творений.
В том же первом номере «Современника» была напечатана критическая статья Пушкина «Вечера на хуторе близ Диканьки». ■''•_.
«...Все обрадовались этому живому описанию племени поющего и пляшущего, этим свежим картинам малороссийской природы, этой веселости, простодушной и вместе, лукавой. Как изумились .мы! русской книге, которая заставила нас смеяться, мы, нс смеявшиеся со времен Фонвизина!.... -Г-н Гоголь идет еще-вперед. Желаем и надеемся иметь часто случай говорить ’о нем в нашем журнале».
И во втором томе «Современника» мы видим уже бле0 стящую рецензию на постановку «Ревизора». ,
Остаются. считанные месяцы жизни Пушкина. Поэт все-цело занят своим журналом. Он энергично собирает к себе всех, кто может ему помочь в его издании. Через Нащокина он приглашает к с.ебе в журнал Белинского и получает ответ, что Белинский «будет счастлив' работать с Пушкиным». _ . ' .
В замечательной статье своей «Джон Теннер» Пушкин необычайно остро, и тонко, и совершенно «по-современному», провидчески характеризует состояние цивилизации
397
США. .
«Уважение к сему новому народу и к его уложению (законам. — Вс. И.), плоду новейшего просвещения, сило- но поколебалось. С изумлением увидели демократию в' ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве. Всё благородное', бескорыстное, всё возвышающее душу человеческую — подавленное неумолимым эгоизмом -и страстию к довольству (comfort); большинство. нагло притесняющее общество; рабство негров посреди образованности и свободы; родословные гонения в народе, не имеющем дворянства; со стороны избирателей алчность и зависть; со стороны управляющих робость и подобострастие; талант, из уважения к равенству принужденный к добровольному остракизму; богач, надевающий оборванный кафтан, дабы на улице не оскорбить надменной нищеты, им втайне презираемой: такова картина Американских Штатов, недавно выставленная перед нами-».
Картина, нарисованная Пушкиным в журнальной статье о книге «Записки» Джона Теннера, стопроцентно верна и теперь — через полтораста лет после гого, как она написана: время, истекшее с той поры', доказало ее справедливость и тонкую прозорливость. Однако несомненно и то, что такие далеко смотрящие, зоркие статьи привлекают внимание очень ограниченного круга людей, и большого спроса на журнал, а следовательно, большого материального успеха они не создают.
Четвертая книжка «Современника» вышла в ноябре и по.отделу поэзии дала читателям восемь стихотворений Тютчева. -
В ней Россия увидала наконец и впервые прочитала «Капитанскую дочку» Пушкина, эту лучшую работу о Пу-' гачеве и его времени в русской литературе. Этой короткой ii ясной, в полном смысле «учено-художественной» повести русское общество обязано своим представлением о грандиозной исторической фигуре Пугачева. _ '
Сложен раздел Пушкина о Ломоносове, включенный им в статью «Путешествие из Москвы в Петербург», представ- • лщощую собою систематический критический разбор книги А. Н. Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву». Ер.учи в обратном направлении и потому_читая книгу Радищева в обратном порядке — «от Москвы -к Петербургу», Пушкин исследует ее содержание, насколько оно соответствует современной ему действительности.
Работая над статьей этой, опубликованной уже посмерт-
398
но, Пушкин настроен критически к Радищеву. В позднейшей статье о Радищеве, законченной 3 апреля 1836 года и предназначавшейся для «Современника», Пушкин указывает на главное положительное качество его как писателя — на громадную его смелость.
«Рыцарская совестливость», удивительное самоотвержение очаровали Пушкина- в Радищеве.
Но Пушкин и спорит с ним по ряду пунктов: он вообще никогда не изъявляет готовности принимать чужие мнения сразу, полностью и безоговорочно. «Многое переменилось со времен Радищева...» — пишет он. Однако в главке ,<Мед- ное» Пушкин совершенно согласно с Радищевым возмущается рабством, то есть крепостным правом, по поводу встреченных публикаций’ о продаже с торгов • имущества отставного капитана Г. — и «при нем шесть душ мужского и женского полу». «Следует картина, ужасная тем, чго она правдоподобна, — пишет. Пушкин. — Не стану, теряться вслед за Радищевым в его... искренних мечтаниях... с которыми на сей раз соглашаюсь поневоле...»
' Но ответ Пушкина Радищеву относительно Ломоносова совершенно созвучен нашей современное ти; «Ломоносов был великий человек, — пишет Пушкин • уже без всяких обиняков. — Он создал первый университет. Он, лучше сказать, щам 'был первым нашим университетом». Не поэзия вовсе ломоносовская важна, «Ломоносов сам не дорожил своею поэзиею и гораздо более заботился о своих химических опытах, нежели о должностных одах на. высокоторжественный день тезоименитства и проч. С каким ‘презрением говорит он о Сумарокове, об этом человеке, который ни о чем, кроме как о бедном своем рифмачестве, не думает!.. Зато с каким жаром говорит он (Ломоносов. — Вс. И.) о науках, о 'просвещении». Наука, а не поэзия — главное для Ломоносова.
Для доказательства этого важного своего положения Пушкин не стесняется обстоятельно документировать: он приводит очень убедительно длинный, -подробный рапорт Ломоносова графу Шувалову с отчетом- о своей научной работе в -1751 — 1757 годах.
Ломоносов для Пушкина — образец научного работника, и он в- № 3 «Современника» касается смело тех недостатков, которые он видит кругом в работе современных ему . ученых. - ■ '
«В наше время, — пишет он в рецензии без подписи на историческую книгу «Словарь о святых, прославленных в 399
российской церкви», — главный недостаток, отзывающий-. .ся во всех- почти ученых. произведениях, есть отсутствие труда. Редко случается критике указывать на плоды других изучений и терпеливых разысканий. Что же<из того происходит? Наши так называемые ученые принуждены заменять ч шественные достоинства изворотами более и ли ме-, ;.•; i:iee удачными: порицанием' предшественников, новизною ’^ взглядов, приноровлением модных понятий к старым давно известные предметам и пр. Таковые средства (которые, в некотором смысле, можно назвать шарлатанством) не подвигают. науки ни на шаг, поселяют жаЛкии iiyx сомнения и отрицания в умах незрелых и слабых и печалят людей истинно учепых и здравомыслящих».
’ Лушкин очень много работал над «Современником» •—..... исследователями подсчитано, что целая треть текста.«Современника» за 1836 год написана самим Пушкиным.
Даже 26 .января, то ебть накануйе дня дуэли, Пяткин на балу у графини Разумовской встречает П. А. Вяземского и просит его написать князю Козловскому — напомнить тому, что он обещал ему, Пушкину. дать в журнал статью по новой теории паровых машин... Великий поэт интересуется уже техникой.
Вполне -понятно, что работа в- «Современнике» поглощала Пушкина;- надо было добиваться успеха, и’не только морального, но и материального: нужны были деньги, а деньги, по выражению Ф. М. Достоевского", — это «отчеканенная свобода», и Пушкин упорно ведет свое собственное издательское предприятие как заправский деловой человек.
Но Пушкин не мог быть только издателем, и потом груз его забот и работ возрастал безмерно к концу 1836-го, последнего полного года его жизни. Все волновало, все -отзывалось эхом в душе ноэта, и мы . имеем в его творчестве свидетельство’ его широкой души.
19 октября 1836 года исполнялось 25-летие Лицея. Пушкин среди всех забот и работ пишет свое последнее послание. Оно начинается светлым воспоминанием:
• Была пора: наш праздник молодой Сиял, шумел и розами венчался...
Теперь не то...
Просторнее, грустнее мы сидим, И реже смех средь песен раздается, И чаще мы вздыхаем и молчим.
Это послание так и читано было — неоконченным:
400
И над землей сошлйся новы тучи, И ураган их...
Грозила Миру война. И.в душе Пушкина бушевал тоже ураган. ' ’ . . •
В этот день, 19 октября, он много работал — писал знаменитое письмо к Чаадаеву в- ответ на то самое «Философическое письмо», за публикацию которого был.закрыт Надеждинский «Телескоп» в Москве, а автор П. Я. Чаадаев был объявлен сумасшедшим.
Пушкин был потрясен сомнениями Чаадаева, но он выдерживает натиск этого урагана мыслей и находит достойный ответ. Пушкин в ответе обращается к нашей исгории.
— У нас есть история! — восклицает он сквозь чаада- евский ураган мыслей. — История —— наш защитник! .
«А Петр Великий, который один есть целая всемирная история!.. и (положа руку на сердце) разве не находите вы... чего-то такого, что поразит будущего историка?.. я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора — меня раздражают, как человек с предрассудками —- я оскорблен, — но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, как нам бог ее дал».
Щедрый во -всем — 'в энергии, в творчестве, в мысли. он особенно богат — щедр в искренности. Какая смелость честной и доброй мысли! . •
Занятый беспредельно издательством, Пушкин не оставляет творчества. Чтобы издавать журнал, надо иметь то, что в нем печатать. И мы знаем, что «в портфеле» Пушкина в это время есть «кое-что». 1 ноября 'Пушкин читает у князя Вяземского «Капитанскую дочку».
• Какая смелость! Какая искренность! Какая правда! В мороз николаевщины воспеть Пугачева!' Повесть, прошедшая, идущая и имеющая ходить и 'читаться в публике при всех русских исторических режимах, нестареющий, увлекательный исторический рассказ!
Это было торжество Пушкина, его подлинный вековой успех.. '
Не тенью неотступно крадется за сиянием Пушкина \ его роковая судьба, следит и бьет из-за угла. - ')
' -4- ноября 1836 года поэт получает одновременно три ано- . нимных письма, одинаковое ‘содержание которых известно полтораста лет всей России, подлое письмо, марающее его честь как мужа; как главы семьи, как дворянина.
26. 1с. Н. Иванов
401
Работа, творчество, хлопоты нарушены, сем-ейная жизнь д злобно опоганена, предстоит бой, схватка в темноте с невидимым врагом не только одного поэта, а и всего ^усско- ^ го народа. . _
'Но есть для поэта ведь и «упоение в бою... и в раз ья- ренном океане...». И счастлив тот, кто средь волненья ах • i! обретать ,и ведать мог!»
И в это самое время, еще более наращивая накал душевных переживаний поэта, в Петербурге происходит событие, для поэта чрезвычайно важное.
27 ноября в Большом театре подымает занавес первое представление оперы М. И. Глинки «Иван Сусанин», как ; эта опера называется в наше время. Тогда она по прика- \ занию самого царя получила наименование «Жизнь за царя». . • ■'!
Спектакль был пышный, и опера Глинки была взошедшей ранней музыкальной зарей, предвещавшей Пушкину \« его мировую славу.
«Я был вчера на открытии театра, — пишет Александр Иванович Тургенев своему брату Николаю Ивановичу в Лондон, — ставили новую русскую oriepy «Семейство Сусаниных» композитора Глинки, и все было превосходно: постановка, костюмы, публика, музыка, балеты. Двор присутствовал в полном составе. Ложи были украшены нарядными женщинами. Я нашел Жуковского в добром здоровье, Вяземский1 менее грустен...»
Спектакль, можно сказать; явился музыкальным утверждением патриотической народной концепции Пушкина: опера «Семейство Сусаниных» полностью поддержала положение Пушкина о народном мпении как основе дви-. ження национальной истории России.
Эта опера, задуманная- Глинкой под влиянием Пушкина, в тесном сотрудничестве с Жуковским, явившаяся выражением утопической 'тогда идеи русской народной государственности, стала в мировом репертуаре предтечей европейского большого композитора Р. Вагнера, его опер с циклом «Кольцо Нибелунгов» в центре, воспевающим немецкую героику (оперы «Золото Рейна», «Валькирии», «Зигфрид», «Гибель богов»). ' 1
' Опера «Семейство Сусаниных» тематически связана с «Борисом Годуновым» как торжество народного завершения конфликта между преступлением Годунова и народом.
«Мне 'отмщение и аЗ воздам», — как бы повторяет тут Глинка толстовский грозный эпиграф к «Анне Карени-
402
ной». Личные замыслы Бориса Годунова, названного Димитрия, польской авантюрной интервенции падаюг пред скромными ’ народными вождями — Дм. Пожарским и К. Мининым — «нижегородским мещанином», вся же страна наша является как бы одним «Семейством Сусаниных», костромских крестьян, великолепными хорами и колоколами утвержденной народной власти.
Торжество Глинки в1 музыке оперы было вместе и торжеством Пушкина в национальной мысли.
Ни для Глинки, ни для Пушкина никакой разделяющей «бездны» не существовало: оба наши гения музыки и поэзии обладали в. высшей степени даром проникновения '3 культуры других народов, оба прежде всего несли с собой мир. который тогда Европа получила после погрома .Москвы «Наполеоном-буяном», в кампаниях с 12 народами Запада.
Премьера эта оперы Глинки стала, по существу, признанием взглядов поэта, в чем отказано было, как мы видели, «Борису .Годунову». И тот же А. Тургенев сообщает брату Николаю, заканчивая свое письмо, что на блестя щей премьере Пушкин был очень '«озабочен одним семейным делом», и читатель, конечно, догадывается, что это за дело. ,
Мучительно все переживая, Пушкин безмолвствовал. И только по одному признаку можно судить о том, какая буря «кипела в его груди», о том, как ясно 'понимал Пушкин,-какую трудную борьбу он вел' в тот последний в' его жизни ноябрь, слушая восторженное ликование народа в финале «Ивана Сусанина».
А 13 ' декабря старый друг молодости Пушкина А. В. Всеволожский — как водилось тогда — дает веселый дружеский обед в честь успеха М. И. Глинки и его оперы. За обедом хором друзей был исполнен экспромтом шуточный «Канон в честь М. И. Глинки», 'четыре куплета которого были сочинены четырьмя авторами:
Пой в восторге, русский хор,
Вышла новая новинка.
Веселися, Русь! наш Глинка — Уж не Глинка, а. фарфор!
Первый куплет сочинил М. Ю. Виельгорский, композитор. ■
Второй куплет — князь П. А. Вяземский.
За' прекрасную новинку Славить будет глас молвы
26*
403
Нашего Орфея Глинку От Неглинной до Невы.
В. А. Жуковский выступил так:
В честь толь славные новинки
Грянь, труба и'- барабан, _ Выпьем за здоровье Глинки Мы глинтвеину стакан..
. Последний же куплет пера самого А. С. Пушкина обращает сразу на себя наше внимание мрачностью своего содержания: -
Слушая сию новинку,
Зависть, злобой омрачась, Пусть скрежещет, но уж Глинку Затоптать не может в грязь. •
Знамя победы народной здесь горит на грозовом фронте той великой борьбы, которую темная зависть ведет про- '$ тив светлых гениев, борьбы, запечатленной Пушкиным в - • «маленькой трагедии» о Моцарте и Сальери, этой схватки- .<^ за гармонию между светлым гением и скупой алгеброй. ' ;
Так через' музыку введенный другом Глинкой Пушкиы < вошел в первый Пантеон национальных искусств. ' . ;-•
И ъеликий композитор, признательный М. И. Глинка,; 1 отметил это событие спустя шесть лет. ■ . .
В 1842 году на сцене Большого театра ставится .вторая •; и последняя опера Глинки — «Руслан и Людмила», эта > музыкальная драма обобщенйой мировой борьбы Добра. „t против Зла. Пушкин уже лег в Святогорской обители,' но ,’ память о нем, о его деле витает на сценах всего мира. Се- > добородый славный певец Баян под звоны гуслей в ' пер- ..,' вом действии поет свою вторую песню — печальный гимн памяти уже ушедшего Пушкина: )
Есть, пустынный край, Безотрадный брег.
Там — на полночи далеко.
Солнце летнее
На -долины там
Сквозь туман глядит
Без лучей!
Но века пройдут, И на бедный край Доля дивная Низойдет. ' . Там младой певец В славу родины На златых струнах
, Воспоет.
404
И Людмилу нам
С ее витязем
От забвения сохранит. -
Но не долог срок •
На земле певцу...
Все бессмертные — в небесах. ,
В сотнях изданий, в миллионных тиражах,. на многих языках музыкальные издания идут в народ — пушкинские песни и романсы, десятки опер на пушкинские 'темы, в роскошно оформленных театрах и многочисленных клубах, при чудесных хорах и оркестрах, при участии чудесных певцов и певиц, в бесконечных радиопередачах — уже целых полтора века Пушкин идет и идет в народ.
Какие образы, какие мотивы, какие декорации, какая душевная реакция в массах! Мы всюду .видим и слышим пушкинские мотивы, и настроения: в «Иване Сусанине», в «Руслане и Людмиле», в «Борисе Годунове», в «Русалке», «Князе Игоре», в «Сказке о царе Салтане», «Золотом пе-' тушке», в «Евгении Онегине», в «Мазепе», в «Пиковой да.-< ме», «Дубровском», в «Алеко». ■ ' ''
Пушкин'и Глинка озвучили историю и быт русского на-- рода, и' Мусоргский, и «Могучая кучка», и Чайковский вошли в великий хор1 славящий дело -Пушкина.
Глава 23
«ЖИЗНЬ КОНЧЕНА!»
С утра 27 января 1837 года в большой одиннадцатикомнатной квартире семьи Пушкиных на 'Мойке у Певческого моста, в бельэтаже старинного дома княгини Волконской, все шло как обычно.
Александр Сергеевич проснулся в восемь, встал- с красного своего дивана, накинул старенький, в клетку -хала г, выпил чаю, сел за свой письменный стол. — простой, очень большой. Занимал стол середину узкой светлой комнаты, был завален бумагами, перед столом — кресло. Слева два окна;. справа — полки, заставленные книгами до самого' потолка. Очень скромна была вся эта обстановка.
Занимался Пушкин за столом часов до одиннадцати, затем оделся, ему подали сани, и он уехал. Вскоре же вернулся в хорошем расположении духа, что-то напевал, прохаживался по кабинету. Увидев в окно, что к нему идет полковник Данзас, его товарищ по Лицею, встретил его в • прихожей, и оба прошли в кабинет.
Да.нзас скоро уехал. Ударила пушка за Невой с верхов крепости. ’ .
406
Прлдень 27 января.
В кабинет 'Пушкина. вошел с поклоном Цветаев Федор Фр0лы{', главный приказчик, правая рука издателя А. Ф. Смирдйца. Был он человеком угрюмым, малообщительным, кай- и его хозяин. Пушкин очень любил Цветаева.
Суровый книжник этот страстно любил литературу, был живым ее каталогом и, не задумываясь, мог дать справку о любой русской книге, от Ломоносова до вышедшей в свет вчера. знал и о них все отзывы. '
Пушкин очень весело встретил Федора Фролыча — ведь тот приехал к нему от своего хозяина Смирдина договориться о новом издании сочинений поэта.
Смирдин боялся пушкинского «Современника» как возможного опасного конкурента своему ходкому журналу «Библиотека для чтения», и настолько, что даже предлагал поэту пятнадцать тысяч рублей отступного — лишь бы Пушкин не открывал «Современника». Деловые отношения между обоими издателями были 'очень тесными. ’
Цветаев’ уехал. . "
Пушкин сел за стол и снова работал. Написал деловое письмо Ишимовой, автору книги «История России в рассказах для детей», — Ишимова сотрудничала в журнале. ’
Пробило час. ,
Детей еще с утра отвезли в гости к княгине Ек. Н. Мещерской, дочери Н. М. Карамзина, — и в доме наступила тишина. Пушкин встал из-за стола, принял ванну, надел чистое белье. Вышел было в бекеше, но вернулся с улицы —мороз! Велел подать большую шубу и пешком пошел до извозчика. '
Около двух пополудни подали лошадей Наталье Николаевне — она поехала за детьми: время им домой! Hi Дворцовой набережной ее выезд встретился с извозчичьими санями, в которых ехал Пушкин с Данзасом. Она их не заметила и спокойно вернулась домой около четырех. В комнатах зазвен'ели детские голоса, началась беготня.
Январские ранние сумерки заливали комнаты, в окнах гасли розовые снега. Стемнело. Пробило шесть. Прислуга, как обычно, замелькала в столовой, в буфетной, зазвенела посуда — накрывали стол к обеду: Пушкины обедали поздно, на английский манер, после семи.
Наталья Николаевна в своей комнате сумерничапа со средней сестрой Азинькой — о Коко говорили .сестры взволнованно, о старшей, как-то она теперь со своим мужем Жоржем Дантесом? Молодые! И что напишет им об
407
этом маменька Наталья 'Ивановна? Она молчит. дОлго нет писем. ‘ '/
■ Наталья Николаевна позвонила: «Дайте свечи!»,/'Гор- ничная Груня внесла в полутемную комнату две горящие \
I
•4
• Пора было обедать, ждали только Александра Сергеича...
К.парадному подъезду медленно подъехала карета, 'внизу гулко, хлопнула дверь, послышались голоса, потом шаги —• кто-то быстро шел через буфетную, через столовую, шел- прямо, без доклада. Зашевеотлась гардина, показалась высокая фигура К. К. Данзаса, как' всегда, с рукой на перевязи — полковник был ранен еще в Турецкую кампанию. ■
Сестры переглянулись, разом вскочили с дивана, Наталья Николаевна прижала руки к груди. .
— • Нё волнуйтесь! — хрипло с морозу выговорил Дан- зас. — 'Александр Сергеевич только что стрелялся... С Дантесом... Легко ранен... Нет, нет — не опасно! — вытянул он руку на испуганное движение Натальи Николаевны.
— Где, где он? Господи...
— Его несут! '
Наталья Николаевна ринулась птицей через столовую в прихожую. Морозом тянуло с мраморной, с колоннами, парадной лестницы, со всего дома сбегались люди, 'слышалось аханье, шепот, на полированных мраморах скользили отблески свечей. Высокий дядька Никита Тимофеич нес легко вверх по ступеням Пушкина. Поэт курчавой своей . головой припал к его плечу, левая рука висела бессильно.
Наталья Николаевна вскрикнула, в обмороке опустилась на ковер. В кабинете две женщины уже' хлопотали, стелили постель на диване. На письменном столе- зажгли , свечи под. зеленым абажуром. '
Кабинет поэта, убежище сосредоточенных раздумий,, медлительных и 'озабоченных изысканий, вдохновенных прозрений, кладовая драгоценных всенародных мыслей, превращался в госпиталь.
Врача на поединке не было, домашние растерялись, .распоряжался сам Пушкин . — сам приказал подать чистое белье... Его уложили на диван.
За врачом наконец кинулся Данзас::. Сперва поскакал он к придворному лейб-медику Арендту — нет дома.
.К Саломону — нет дома..
К Персону .:._ нет дома.
3
i f:^
. ?
. '1
l’.X
.. a
408
В Воспитательный дом — там нашел доктора Шольца.
— Но я же акушер! — сказал Шольц. — Я вам бесполезен... Я привезу сейчас врача. ' ■
Шольц привез наконец доктора Задлера, который наложил, на рану компресс. ’
. Придал доктор Спасский, домашний врач Пушкиных, приехал ' и доктор Арендт. Доктор Арендт, осмотрев рану, в ответ на твердые. настойчивые вопросы Пушкина, продиктованные необходимостью привести в порядок дела, объявил, что возможен худший исход. Доктор Спасский предложил Пушкину послать за священником. Пушкин согласился. ' . ■'
Шла среда, 27 января. .
Доктор Арендт уехал от Пушкиных во дворец — доложить о дуэли императору, обещал вернуться к одиннадцати. Тем временем разыскали священника о. Петра из церкви Спаса Конюшенного, в кабинете зажгли свечи, запахло ладаном. Отец Петр исповедал-и причастил поэта, как исповедовались ипричащались его деды и прадеды.
Весть о дуэли разлетелась по Петербургу мгновенно. К -Пушкину приехали встревоженные Жуковский, 'князь Вя- ■ земский с женой, А. И. Тургенев, граф Виельгорский, князь Мещерский, Валуев, бывшая фрейлина старуха Загряжская — тетка сестер Гончаровых. И эти, и многие другие, то уезжая, то вновь приезжая, не покидали раненого до самого смертного его часа. ’ .
Наступила ночь на четверг 28 января. _
Доктор Арендт вернулся после полуночи — царь был в театре, доктор его не застал, оставил письмо: Вернувшись из театра, царь вызвал Арендта, вручил ему писанную карандашом записку, поручил поехать к Пушкину и прочесть ему написанное. ■ • .
Доктор Арендт торжественно и, конечно, с нёмеЦким выговором прочитал Пушкину следующее:
«Есть ли бог не велит уже нам увидеться на этом свете, то прими мое прощение и- совет умереть по христиански, — наставлял его царь, — и причаститься, а о жене и детях не беспокойся. Они будут моими детьми, и я беру и.х на свое попечение». .
Доктору Арендту было приказано немедленно вернуться, письма не оставлять и доложить об исполненном. поручении. «Я жду, не буду. ложиться!» — сказал царь.
’ Арендт уехал.
Тянулась долгая зимняя ночь. Мучительная ночь. Пуш409
кин остался наедине с Данзасом и диктовал ему последние деловые распоряжения; в частности, перечислил все свои долги, не оформленные документами.
’ В соседней комнате, отделенная от больного только одною дверью, всю ночь мучилась его жена. Время от времени она беззвучно, как привидение, прокрадывалась в кабинет — стояла затаившись. Пушкин не мог ее видеть со своего дивана, однако каждый раз чувствовал, как она входила, и требовал — отведите ее! Он очень страдал и не хотел, чтобы она видела его муки.
Около четырех часов утра боли в животе усилились, стали невыносимы. Послали за Арендтом, тот приехал. Боли были нечеловеческие, глаза Пушкина выкатывались, лицо его заливало потом, руки холодели, пульс исчезал. Но поэт сдерживался —• боялся тревожить жену.
Страдания были так велики, что, улучив время, Пушкин тихо приказал слуге — верному -своему Никите достать из письменного стола ящик и подать ему. Никита приказание исполнил, однако, зная, что в ящике пистолеты, упредил Данзаса. Тот сейчас же бросился к раненому и нашел у него пистолет, уже спрятанный под одеялом.
Пушкин прямо сказал, что хотел было застрелиться из- за нестерпимых болей. , '
И все-таки муки одолели: Пушкин не выдержал, закричал в голос, забился в конвульсиях, едва не свалился с дивана. На великое счастье, как раз в эту минуту Наталья Николаевна погрузилась в короткий глубокий сон и не слыхала страшного крика..,-
К утру 28 января боли несколько утихли, хотя .лицо поэта и" выражало страдание, руки были холодные, пульс едва заметен. ■
-- Попросите жену! — сказал -он.
Наталья Николаевна бросилась к мужу с воплем.
— Будь спокойна, — сказал Пушкин. — Ты не виновата в этом! Не упрекай себя — это дело касается одного меня. - •
Она рыдала. '
— Уведите ее! — сказал’ Пушкин.
Доктор Спасский спросил больного: не хочет .ли он повидать друзей? '
— Зовите!
Жуковский, Виельгорский, Вяземский, Тургенев, Дан- зас входили один за другим... Пушкин, прощаясь, пожимал им руки. Те плакали. .
410
Пушкин неожиданно спросил: .
— А Карамзиных здесь нет?
Немедленно послали к Карамзиным — приехала вдова историка, Екатерина Андреевна. _
— Благословите меня! — попросил он.
Екатерина Андреевна перекрестила его издали, с порога. Пушкин жестом подозвал ее к себе, взял ее руку, положил себе на лоб. Карамзина благословила его, умирающий поцеловал ей руку. Она вышла, рыдая.
Распорядился привести детей, чтобы проститься с ними, — их" привела тетка, Александра Николаевна. Пушкин взглянул на 'каждого, -погладил по головке, перекрестил и движением руки отослал от себя.
С утра 28 января уже вся столица знала о ранении Пушкина, лестница и прихожая ^о квартиры наполнялись людьми. В передней какой-то старичок заметил с удивлением: ‘
— Господи боже мой! Видывал я, как фельдмаршалы •умирали, да этак нцгде не бывало! •
Весь день Пушкин был довольно спокоен, часто звал , жену, но разговаривать не мог, чувствовал, как слабеет. Вторую всю ночь при нем сидели Даль и Жуковский, Вяземский и Виельгорскии были в ближайшей комнате. '
Всю следующую -ночь умираюший держал руку Даля, несколько раз спрашивал время и на ответ Даля говорил:
— Долго ли мне так мучиться! Пожалуйста, поскорее!
Он просил то ложечку холодной воды, то крупинку льда, сам брал и тер себе льдом виски.
— Ах, какая тоска! — восклицал он. закидывая руки за голову. -.— Сердце изнывает! '
С утра 29 января перед подъездом квартиры Пушкина. стояла уже сплошная' толпа, к крыльцу трудно было пробиться... Дамы, дипломаты, авторы, офицеры, знакомые и незнакомые заполняли комнаты. 'Лестница, прихожая были забиты простыми людьми, не. смеющими пройти дальше.
А пульс падал и падал. Наконец — исчез: Бьет два часа. Пушкин' открыл глаза и попросил моченой морошки.
Сказал: ' ,
— Позовите жену, пусть она меня покормит... •
Наталья Николаевна опустилась на колени у изголовья дивана, поднесла мужу ложечку, приникла лицом к челу умирающего.
. Пушкин погладил ее по голове и скаадл:
— Ну, ну, ничего... Слава богу, все хорошо!
411
Она вышла обнадеженная. «Он будет жить, — говори- J ла она, — вы увидите!.. _ Вы увидите». ■■;
Пушкин отходил. В кабинете стоял; сложа руки на rpy- 1 ди, Жуковский, тут же были и Вяземский , с женой. Мещерский, А. И. Тургенев, Е. И. Загряжская, доктор Даль, полковник Данзас, доктор Спасский.
Даль шепнул: •
— Отходит... 'J,
Минут за пять до кончины Пушкин попросил повернуть .' 1 его на правый бок. Доктора исполнили его .желание.
— Хорошо! — сказал он. — Жизнь кончена!
— Да, 'конечно, ..мы тебя повернули! — ск азал Даль.
Пушкин тихо поправил: ' .
— Жизнь кончена!' Теснит дыхание... •
Спокойствие разливалось по телу,' руки стыли уже по_. , плечи, пальцы на ногах, потом колени; дыхание, отрыви- Л стое, частое, переходило в медленное, тихое. Еще один ' слабый вздох, едва заметный, — и неизмеримая пропасть '■ отделила живых от мертвого. Пушкин скончался так тихо, ‘ 'I что друзья 'Не .заметили этого. ■- Д
Минуты через две Жуковский спросил.:
— Что он? ' . ' У
— Кончилось! — ответил Даль. ' Д.
Прервалась великая тишина у смертного ложа. Увидев 1 мужа мертвым, рыдала, билась в конвульсиях вдова, кричала: «Пушкин, Пушкин, ты жив?» Жуковский посылал за . ’ скульптором Гальбергом, чтобы снять'Маску. Говорили теперь полным 'голосом, и это именно было ужасно для их
же слуха: это же значило,.что тот, ради которого все молчали, умер... ' • ' ' .
«Когда все ушли, я сел перед ним и долго один смотрел ему в лицо, — писал Жуковский С. Л. Пушкину-отцу о смерти сына.. — Никогда на этом лице я не видел ничего подобного тому, что было на. нем в эту первую минугу смерти. Голова его несколько наклонилась; руки, в которых было за несколько минут какое-то судорожное движе, ние, были спокойно протянуты, как будто упав'шие для отдыха, после тяжелого труда. Но что выражалось на его лице, я сказать словами не_умею.- Оно было для меня так ново и в то же время так знакомо! Это было не сон и не покой! Это не было выражение ума, столь прежде свойственное этому лицу; это не было также и выражение поэтическое! нет! какая-то глубокая, удивительная мысль в_ нем развивалась, что-то. похожеее на видение, на какое-то пол-
412
ное, глубокое, удовольствованное знание. Всматриваясь в него, мне все хотелось у него спросить: что видишь, друг?— и что бы он отвечал мне, если бы мог на минуту воскреснуть? Вот минуты в жизни нашей, которые вполне достойны названия великих. В эту- минуту, можно сказать, я видел самое смерть, божественно тайную, смерть без покрывала. Какую печать наложила она на лицо ему, и как удивительно высказала на нем и свою и его тайну. Я уверяю тебя, что никогда на лице его не видел я выражения такой глубокой, величественной, торжественной мысли. Она, конечно, проскакивала в нем и прежде. Но в этой чистоте обнаружилась только тогда, коуда все земное' отделилось от него с прикосновением-смерти. Таков был конец нашего Пушкина».
Темно-лиловый с кистями гроб. с телом великого поэта поставлен был в передней, в полутемной комнате, освещен- • ной только мерцанием нескольких десятков восковых свечей, горящих у гроба в четырех больших церковных ставниках, обвитых '1ерным крепом. Гроб -стоял на катафалке в две ступени, обитом черным сукном с серебряным позументом.' В ногах стоял аналой, за которым басом .читал дьячок. Тело покойного покрыто белым крепом и парчовым палевым покровом. Лицо было необыкновенно спокойно и очень серьезно, но нисколько не 'мрачно. Курчавые волосы разбросаны по -атласной подушке, 1:1 густые бакенбарды окаймляли впалые щеки до подбородка... На Пушкине — его любимый темно-коричневый сюртук. •
. Толпа народа в -эти дни..стеною стояла против окон 'квартиры, завешенных густыми занавесями и шторами. Люди старались проникнуть к телу, но впуск был затруднителен. Входившие благоговейно крестились и целовали руку покойного. Есть свидетельства, что со времени кончины- Пушкина и до перенесения его в церковь в его доме. перебывало до 50 000 человек. Один современник' сообщает, что извозчиков нанимали просто «к Пушкину», без ад^са. . ’ Осаждались в эти дни и книжные лавки. Только что вышедшее полное издание «Евгения -Онегина» малого формата расхватали — в эти дни разошлисч более 2000 экземпляров. Книгопродавец Смирдин выручил сразу. больше сорока тысяч рублей...
Было объявлено, что отпевание тела будет совершено в Исаакиевском соборе, что в Адмиралтействе*, первого
* Большой Исаакиевский собор тогда не был еще отстроен.
413
февраля, в 1Г часов до полудни. Народ устремился туда и находил храм запертым: отпевание происходило в другой церкви — в церкви Спаса Конюшенного. Тело Пушкина было перенесено в этот храм после полуночи, тайком, присутствовало при этом не более десятка самых близких поэту да десятка два бравых жандармов. У Адмиралтейства народ сразу же. узнал, где назначено отпевание, бросился туда, и вся обширная площадь перед Спасом Конюшенным представляла собой сплошной ковер из человеческих голов: Когда после отпевания гроб выносили из церкви, чтобы поставить его в склеп при церкви, где тело должно было оставаться до отправления к месту погребения, процессия вдруг остановилась. '
Поперек пути лежал -человек большого роста. Он ры« дал. То был Вяземский. -
Лишь третьего февраля, в глухую ночь, со двора Конюшенной церкви выехал печальный тайный кортеж. Впереди всех .в санях ехал жандармский офицер капитан Ра- кеев, за ним неслись дроги. на санях, на них заколоченный в ящик гроб, на ящике белый крест. На дрогах примостился верный крепостной слуга поэта Никита Козлов, не отходивший ни на шаг от своего питомца до самой могилы. За дрогами в кибитке ехал назначенный-царем в это сопровождение Александр Иванович Тургенев.
Езда была фельдъегерская, скакали сумасшедшие «по самонужнейшей казенной надобности», мгновенно меняя .лошадей на станциях, загоняя Их; тройки неслись одна за другой. Тургенев так и пишет в своем дневнике: «За нами прискакал гроб...» с
Страшен был этот бешено скачущий по пустынным ночным улицам Петербурга гроб народного поэта, снова, отправляемого в веч'ную ссылку на Псковшину.
Пятого февраля после полудня были в Тригорском, где уже слышали о дуэли, но путем еще, ничего не знали. Мороз был крепкий, Прасковье Александровне Осиповой нездоровилось, и после обеда, часу в третьем, она прилегла отдохнуть. И вдруг ее дочери в окна видят — во двор скачет возок, а за возком длинные сани с ящиком. Разбудили Прасковью Александровну, она вышла и встретила в гостиной старого своего знакомого А. И. Тургенева в сопровождении жандармского офицера. Тургенев по-французски рассказал хозяйке, что они привезли тело Пушкина, которое приказано доставить в Святогорский монастырь, но, не зная точно дороги, они сбились, иззябли, и вместо монастыря попа-
414
ли в Тригорское. ' -
«Вот ведь какой случай! — восклицает в своих запис- как младшая дочь Прасковьи Александровны Катерина Ивановна, в ту пору четырнадцатилетняя девочка. — Не мог ведь Александр Сергеевич лечь в могилу, не простившись с мамой и с Тригорским!» ’' _;
В усадьбе, заваленной снегами, путников гостеприимно оставили но11евать, тело же приказали везти в Святые горы, куда нарядили также тригорских и михайловских мужиков — копать могилу. _
Копать могилы, однако, не пришлось — крепко промерзла земля, была как железо, только разрыли снег, выломали яму. Утром, чуть свет. поехали в Святые горы оба "'0- стя — хоронить Пушкина, а с. ними две девушки, дочери Прасковьи Александровны, — Маша и Катя.
Ящик с гробом был внесен в церковь, где его отпел со всей братией настоятель монастыря столетний старец отец Геннадий. Потом ящик опустили в яму и в присутствии Тургенева, жандарма Ракеева, двух молодых девушек да толпы крестьян из Михайловского и Тригорского закидали снегом и песком. •
•Весною уже, как стали бурно таять снега и земля отошла, указал игумен вынуть ящик и гроб захоронить в моГилу.
А могила, склеп и все, что нужно было для добрых по; хорон, устроены были уже заботами той же Прасковьи. Александровны, так горячо и так незаметно любившей поэта всю его короткую, страстную жизнь...
Никто из родных тогда к опальной той могиле не приехал. ■
И последним тихим, сдержанным приветом, обращенным со скромными недомолвками к тени поэта, ложится на его снегом покрытую могилу письмо «невидимого свету друга»"— П. А. Осиповой, адресованное к. Александру Ивановичу Тургеневу J3 Петербург.
■«Февраль 17-го 1837 года Тригорское -
Я получила очень скоро .письмо ваше от 10 числа, Милостивый Государь Александр Иванович, и тотчас же от в.еча- ла по почте. Но теперь пишу к вам по случаю и без боязни, чтобы нескромные глаза не взглянули на мои строки. Я чрезмерно рада, что вы приехали домой, благодари.!. более чем могу то изъяснить, за приятное о том извещение, сча415
стлива получением прекрасного портрета, которому обсто* "ji ятельства придают так несказанно .большую иену в глаза-к. j моих — но должна признаться, что ни я, ни моя Мария, мы i не можем быть покойны, пока вы не будете так благосклон- ,: ны и не скажете нам откровенно, не навела ли вам неза- \ будка*--какой .новой неприятности. Ничто, что до вас касает- "
- ся, не может 'быть теперь для меня и детей моих равнодуш- ’ но; когда поедете вы в Москву?.. Я знаю, что Вдова А. Серг.. не будет сюда, и я этому рада. Не знаю, пои мете лй вы то ,.„ чувство, которое'заотавляет меня теперь бояться ее видеть?.. ' { но м ногое должно бы было вам рассказать, чтобы вполне изъяснить все. что у меня на душе и что — я_знаю—наконец j многоглаголание и многописание все выйдет; к чему ж теперь рыданье ц жалкий лепет оправданья. Но ужас берет, когда-' i'i вспомнишь всю цепь сего происшествия. Мне сказывала '11 моя Евпраксия, что будто бы жена убийцы хочет требовать >5 разводу... что она была жертва привязанности -к сестре. 29 - j3 числе Сергей Львович был в Москве у сына моего Алексея, '} Вульфа и просил его о покупке надгробного камня для' мо- Л гилы Надежды 'Осиповны!!.. без всякого предчувствия, что '^ и прах сына уже вместе лежит!.. Мимолетное видение, в ко- - ’ ,•*! тором вы были в Тригорское, никогда не изгладит^ ‘из 1уо- , "А ей памяти — время токмо более и более будет оживлять ' * воспоминание... Я сказала вам-, что отягчало душу мою. С \§ истинным чувством. почтения и сердечноИ преданности я честь имею, Милостивый Государь, быть вам преданная: \'1 Прасковья Осипова». - '■
* * *
Но как же могло случиться то чудовищное, что случи- - лось? Каким роковым 'стечением обстоятельств попал- вели- ■ .: кий русский поэт под пулю титулованного иностранного : ■Шалопая? ’ f..
8 сентября 1826 года, небритый, в соломе, в пыли, за- бб брызганный. грязью, Пушкин был введен в йремлевский ка- ' бинет императора. Вошел взволнованным, смущенным, 'не. доумевающим,. \ < -j
Пушкин оказался государственно «прикреплен» служ- . бой к. царю, как любой из крепостных мужиков был «при- '■; креплен» службой к земле. И Пушкин и мужик — оба слу- :
• жили государству, обществу, миру, а не.государю, не поме* Голубой мундир жандармов.
416
Л
щику: крепости петербургского образца 1762 года русский крестьянин никогда не признавал, как и крепости Соборного уложения 1649 года. Крестьяне всегда мыслили ,себя хозяевами земли, признавая за помещиками лишь право поместного управления землей. Тот крестьянин, который входил в иные отношения с помещиком — в имущественные обязательства, в займы, на русском языке именуется х о- л о п о м, а в обязательстве — личной службы холуем.
Свободный певец свободы и закона, смелый, благородный, гениальный Пушкин по государственной службе своей, однако, оказался зажатым в плотной толпе придворных холуев, среди беспощадной в своем благополучии светской че.рни. , ' "
Пушкин весь в- этом своем отрывке:
Блажен в златом кругу вельмож Пиит, внимаемый царями.
Владея смехом и слезами,
Приправя горькой правдой ложь, Он вкус притупленный щекотит И к славе спесь бояр охотит... Меж тем, за тяжкими дверями, Теснясь у черного," крыльца, , Народ, гоняемый слугами, Поодаль слушает певца.
Отношение Пушкина к царю и государству было неким родом кратковременного равновесия очень сложного ряда сил, и такое равновесие могло, быть только неустойчивым.
Так ступил Пушкин на стезю, приведшую его к роковому концу.
Вторым роковым шагом поэта оказалась его женитьба на красавице Гончаровой.
В свете не Натали была женой- Пушкина, а Пушкин был мужем Натали. Ослепляющее обаяние красоты его жены в злонравном, спесивом и жестоком свете Петербурга затмевало обаяние самого Пушкина как поэта. Изысканные, пресыщенные вкусы света, его сластолюбие, женолюбие, бесконечная праздность, требующая развлечений, его вольтерьянство, развращенный моральный скептицизм, его сплетни, — все создавало густую атмосферу «образованного разврата». ’
«Каков поп, таков и приход!» Попом .же в этом приходе был сам царь Николай, молодой атлет, могучий, великолепно сложенный; в котором казарменная муштра павловской Гатчины, мистические настроения старшего брата императора Александра и не столько рыцарское, сколько офицер-
27. Вс. Н. Иванов 417
ское ухажерство — при полном всемогуществе самодержца — составляли душистую смесь.
Француз А. де Кюльтюр в книге, вышедшей в Париже в 1855 году под заглавием «Царь Николай и Святая Русь», так повествует о быте этого высшего общества: • *
«Царь -,- самодержец в своих любовных историях, как и в остальных 'поступках; если он отличает женщину на . прогулке, в театре, в свете, он говорит одно слово дежурному адъютанту. Особа, привлекшая внимание божества, попадает под наблюдение, под надзор. Предупреждают супруга, если она замужем; родителей, если она девушка, —- о чести, которая им выпала. Нет примеров, чтобы эго отличие было принято иначе, как с изъявлением почтительнейшей признательности. Равным 'образом нет еще примеров, чтобы обесчещенные мужья или отцы не извлекаю: прибыли из.своего бесчестья. «Неужели же царь никогда не встречает сопротивления со стороны самой жертвы его прихоти?» — спросил я даму, любезную, умную и добродетельную, которая сообщила мне эти подробности. «Никогда! — ответила она с выражением крайнего изумления. — Как это возможно?» — «Но берегитесь, ваш ответ дает мне. право обратить вопрос к вам». — «Объяснение затруднит меня# гораздо меньше, чем вы думаете, я поступлю, как все. Сверх того, мой муж никогда не простил бы мне, если бы я отве- ■-тила отказом».
А Натали Пушкина: была очень, очень красива.
«В залах Аничковского дворца... состоялся костюма- ' рованный бал в самом тесном кругу, — писала ее дочь А. П. Арапова в своих записках. — Екатерина Ивановна: выбрала и подарила племяннице чудное одеяние в древнееврейском' стиле, по известной' картине, изображавшей Ревекку. Длинный фиолетовый бархатный' кафтан, почти закрывая широкие палевые щальвары,-плотно облегал стройный стан, а легкое из белой шерсти покрывало, спускаясь с затылка, мягкими складками обрамляло лицо и, ниспадая на плечи, еще рельефнее подчеркивало безукоризненность классического профиля.
...Всеобщая волна восхищения более смущала скромность Натальи Николаевны, чем льстила ее самолюбию, и она до выхода царской семьи-забилась в самый далекий, укромный уголок. Но ее высокий рост выдал ее орлиному взгляду Николая Павловича, быстро окинувшему зало. > 'Как только начались танцы, он направился к ней и; взяв ее руку, повел в противоположную сторону и поставил пе-
418
ред императрицей, сказав во всеуслышанье:
— Regardez et admirez!* •
Александра Федоровна послушно навела лорнет на нее и со своей’ доброй, чарующей улыбкой ответила: '
— Oui, belle, bien belle en vérité! C’est a ainsi que votre image arait dû passer а .la postérité!**
...Император поспешил исполнить желание; выраженное супругою. Тотчас после бала придворный живописец написал акварельный портрет Натальи Николаевны в библейском' костюме для личного альбома императрицы».
'Третий шаг к катастрофе был уже шагом самого Пушкина. В 1834 году Наталья Николаевна вывезла к себе в Петербург обеих своих старших сестер и поселила их у себя. Сестры ее — старшая Коко (Екатерина) и средняя Азинька (Александра, Александрина) были тоже достаточно красивы, интересны, эффектны, высокого роста, очень стройны. Устройство их замужества несомненно было заботой Натали, для чего им нужно было собирать у себя молодое общество. Пушкину это решительно не нравилось. однако он делал все, чего только желала его молодая (1812 г. р.) жена. '
Характерно, что в обществе, собиравшемся в доме у Пушкиных, пушкинисты. не называют русских «хороших», родовитых имен — сестры явно не пользовались высокой репутацией в свете, .хотя и были пожалованы фрейлинами императрицы. . ’ .
В- Петербурге в ту пору жила еще тетка девиц Гончаровых — Екатерина Ивановна Загряжская, бывшая фрейлина двора; дочь генерала Загряжского, любимца Потемкина. Большой барин и богатейший помещик, Загряжский имел жену и детей, ,но как-то раз_ поехал в Париж и там, при Живой жене, женился на француженке, которая родила ему очень красивую девочку — Наталью Ивановну. Эту свою французскую жену Загряжский привез домой и жил после этого спокойно с обеими женами одновременно. Наталья Ивановна росла вместе с детьми Загряжского. Очень красивая, она еще девушкой стала в Петербурге героиней громкой придворной истории: у супруги императора Александра Первого — Елизаветы Федоровны она отбила любовника, молодого офицера. Затем Наталья Ивановна вы• * Смотрите и восхищайтесь! •
** Да, прекрасна, в самом деле прекрасна! Ваше изображение таким должно бы было перейти потомству!
27* 419-
шла замуж за фабриканта полотен Николая АфнасВевича •Гончарова.
Петербург помнил еще эту историю Натальи Ивановны. Отсюда понятен и великолепный французский язык сестер Гончаровых и то, что в доме Пушкина нашел .себе такой теплый Прием молодой барон Жорж Шарль Дантес (1812 г. р.) — его ввел к себе в дом сам Пушкин.
Пушкин познакомился с Дантесом в ресторане Дюме, где постоянно обедал в 1834 году. Пушкину Дантес очень понравился своей ловкостью, силой, остроумием, молодостью. Пушкин добродушно хохотал, когда;0днажды Дантес, видя Пушкина с женой и двумя свояченицами, входящими на какой-то бал, воскликнул: ..
— Вот паша с тремя бунчуками!
Как-то Пушкин при Дайтесё вслух подбирал, как же ему назвать задуманный журнал-обозрение, который выходил бы «пС\ кварталам», то есть по четвертям года (это рождался «'Эовременнйк»). Дантес, услышав, сказал:
■',— Назовите- его «Квартальный надзиратель».
“Варон 'Дантес^ монархист, дравшийся на баррикадах Парижа в июльской революции 1830 года за Бурбонов, яйивМИсь эмигрантом р Петербург по благоволению импе- рйт-рйЦьт'Александры Федоровны,. был принят в лучший п'б'лйтвйрдйи — в кавалергарды... Царь Николай сам представил 'de>: ‘офицерам полка 1' даже пожаловал ему секретную де.нежную поддержку..., У Пушкиных Дантес влюбил-- cS!-' ’й'НатаЛьЮ-Николаевну, которой-был ровесником, и стал ухаживать за' ней'"Так весело, так нагло и настойчиво, как эТ0'-' делают 'И'йостранцы в России, думая, что в России «это тйк; принято».,1 ' ; , ■
■V':'/{ ПуйкйН-в э'тр-врёмя с головой ушел в свои многослож- нДе!заботы'—-'d лйТ'ёрйтуруУв урегулирование долгов, в уп- рй’вленйещомёётьйМй' -^ и своими, и отцовскими, и сестри- нШи,.-'и ' брата Ль'вУ Сергеевича, и в издательство, в организацию Журнала, в_ Ойлату бесконечных счетов и в направленную, ни на' минут/ "tie "Затихавшую борьбу с Бёнкендор- фЬм,'! .Булгариным' й- с ДругимиЖеДруйами, а также с мно, гоАйсленн'ымй 'завистП'иками" иГдворЯв! злословившими о в'е'йиком 'поэте.кан(0 ИйЬа’тёЙе, ЖуЙлёНном Царем-вешателем, и 'ейейв'ШйМйсй ййд' rbpgofctbiö-П'Ушкй^а древностью своего рода. •
А в его семье -красивый фат Даи+еетхюкотал набалагурил с "е-гойCBöMi'dHuwrf Гшедр'б'йыШ, ^ьй-аЛ |Ч0&1\0>1:Ч;ерез столы, лихо, по-гасконски/^х^ж^аЙСг611.СйейОй,'’'безмерно
} 4 ..
420
красивой, тоже молодой, которой с Дантесом было, по ее наивным словам, «всегда так весело». Ухаживания его за Пушкиной приняли постепенно настолько свободный, непозволительный характер, что некоторые дома перестали принимать Дантеса. Он и Натали переписывались записочками, встречались и в гостях, и-у Пушкиных в доме. Во время этих посещений в Дантеса влюбилась старшая свояченица поэта — Коко (Катерина) Гончарова. Галантный чужеземец легко принял эту любовь как должное своей неотразимости, и Коко Гончарова от него скоро понесла.
Вот что творилось в- семье, в доме Пушкина, какой ад был там, где великий поэт искал прежде всего уюта, тишины для своих 'великих трудов. И Пушкин знал это: все, что происходило между его женой и Дантесом, все, что происходило в их доме, она же, Натали, рассказывала мужу во всех подробностях, наивная, веселая, юная москвичка из Скарятинского йереулка, на одну четверть француженка, на одну четверть дворянка и калужская купчиха на целую половину. Пушкин знал все, раздражался на все, ревновал и все же верил жене и свято хранил свое данное ей до брака .слово — всегда делать все для счастья любимой женщины, не мешать ей ни в чем. Он молчал и таил лишь в себе нараставшую свою ревность против чужака-проходимца, мучился этим и, даже умирая, чувствовал себя виноватым... -
. Пушкина мучил ревностью не один Дантес. Мучил его . и сам' император Николай, нравы и повадки которого бы.- ли Пушкину известны, он имел основания для ревности. Друг Пушкина П. В. Нащокин рассказывал, как Пушкин ему говорил, что Николай, «как офицеришка», ухаживает за его женой. Царь нарочно по утрам по нескольку раз про; езжает мимо ее окон, а к вечеру на балах спрашивает, почему у нее всегда опущены шторы. ' '
Барон Корф — лицейский товарищ Пушкина — передавал, что сам император Николай так рассказывал близким --6 разговоре своем с Пушкиным: »
j «Под конец жизни Пушкина, встречаясь очень часто с его женой, которую я искренне любил и теперь люблю, как очень хорошую и добрую женщину, я раз как-то разговорился с нею о камеражах, которым ее красота подвергает ее в обществе: я советовал ей быть как можно осторожнее и беречь свою' репутацию, сто.лько для себя самой, сколько и для счастья мужа при известной его ревности. Она, вер • но, рассказала об этом мужу, потому что, встретясь где-то
421
$
•-'■и
>Z’
•.,
'•>
со мной, он стал меня благодарить за добрые советы его же- :^ не. — Разве ты и мог ожидать от меня другого? — спросил .,, \ я его. — Не только мог, государь,—отвечал Пушкин,— но, ' признаюсь откровенно,.я и вас самих подозревал .в ухажи- ;' ваниях за моею женою». Это было дня за три до дуэли. ,
В этой светской бесовской 'метели интриг, 'сплетен, зло- <.| речья, бушевавшего вокруг поэта, среди его усиленных за- ' нятий журналом «Современник», среди его творческих и . '■*? исторических прозрений, 4 ноября 1836 года Пушкин полу-'. ^ чает три экземпляра одного и того же анонимного письма. ‘ Одно к одному! — в Петербурге в те дни только что была .учреждена городская почта, и уже не нужно 'было письма , по городу пересылать со своими слугами. В письмах тех . .•-, , был шутовской диплом. '. • . ,i
«Кавалеры первой степени, командоры и рыцари светлейшего Ордена Рогоносцев, собравшись в- Великий Капи- .
- тул (в общем собрании своем) под председательством вы- :,;{ - ~ ■ î-
. К
< г
сокопочтенного Великого Магистра Ордена, ero превосходительства Д. Л. Нарышкина, единогласно избрали Александра Пушкина заместителем высокопочтенного г-на вели- когд'магистра'Ордена Рогоносцев и историографом Ордена. ' Непременный секретарь: граф И. Борх».
Такие письма рассылались по Петербургу во многих ко- пнях. Д. Л. Нарышкин, упоминаемый в «дипломе», был му- -.'..^ жем красавицы Марии Антоновны, бывшей в общеизвестной ..^ связи с императором Александром Первым и имевшей от не- ';+
го дочь.- Пасквиль мог иметь, да и имел двойной. смысл: он ■' . К
^
■ ..
намекал и на Дантеса, и на царя Николая как настйвивших рога поэту...
Пушкин, ещев ссылке немедленно вызывавший к барьеру обидчиков, чтобы защитить свою честь, разъяренный этой клеветническою травлей; вызвал Дантеса: Дантес должен был ответить и за свои ухаживания за женою Пушкина; и за царские. . ' _.- .
Но ситуация .запутывается. В дело вступает голландский посланник барон де Геккерн, усыновивший Дантеса, пере? давший ему свое имя и обещавший ему богатое наследство. Невозможно теперь проследить все запутанные нити противоречивых рассказов об этом тех давних лет, да и ни к чему делать это, пожалуй. Остановимся лишь на одном простом варианте, который выдвигал Ф. Ф. Матюшкин, св.ерсг- ,-ник Пушкина по Лицею.
i V. По версии Матюшкина, Дартес был сыном сестры Гек' керна и голландского короля, почему его и- счел нужным
,:.
422
', . "'
усыновить богатый дядя. Геккерн не мог простить Пушкину, чтб^тот круто повернул дело с Дантесом. Это была так: Пушкин,,возвратясь однажды домой, застает Дантеса -у ног его жены... Дантес вскочил.. «Что это значит?» — спро- шива» Пушкин. Дантес отвечает, что ow умолял Наталью Николаевну уговорить сестру Коко выйти за-него замуж.
— Ничего нет легче! — сухо говорит Пушкин. — Тут не о чем и. умолять!
Он звонит, приказывает слуге: «Позовите Катерину Николаевну!» Та пришла. И Пушкин свояченице говорит:
— Вот барон просет твоей руки! Ты согласна? Я сейчас же еду во дворец, буду просить разрешения... ' .
Как фрейлине ‘императрицы Коко требовалось согласие царицы на брак. Разрешение было дано немедленно.
_ Однако дело со свадьбой затягивал’ось: Дантес оказался не только ухажером, но еще и деловым человеком, и очень практичным. Перед свадьбой он потребовал от Гончаровых и приданого, и документа, что Коко по смерти родителей получит определенную часть наследства. Брат Коко Дмитрий Николаевич Гончаров по этому _поводу приезжал в Петербург ‘и по требованию жениха выдал письменное обязательство выплачивать ежегодно сестре 5000. Десять тысяч выдано было сразу на приданое. 2 .
. «Моя свояченица-'Екатерина, — писал Пушкин своему отцу в декабре 1836 года, — выходит за барона Геккерена, племянника и приемного сына посланника короля Голландского. Это очень красивый и добрый малый, он в большой моде и 4 годами моложе своей нареченной. Шитье приданого сильно занимает и забавляет мою жену и ее сестру, но приводит меня в бешенство. Ибо мой дом имеет вид модной и бельевой- мастерской». ‘
10 января 1837 года состоялась свадьба Жоржа и Ко- ко,_венчались по двум обрядам — православному и католическому.- Пушкина на свадьбе не было. Екатерина Николаевна выехала от Пушкиных к мужу в квартиру свекра — барона Геккерна на Невском, в доме Владена, где теперь Пассаж. . ■ - . -
Однако вся эта история еще далеко не кончилась, как можно было бы ожидать. Разъяренный провокаторской и злобной политикой барона Геккерна, Пушкин написал ему оскорбительное письмо, в котором требовал, чтобы тот прекратил действовать подобно старой развратнице, перестал •подстерегать Наталью Николаевну на всех углах и говорить ей, что его. сын Жорж умирает от любви к ней, «тогда как
423
он просто плут и подлец». . /
И финалом этих светских мерзких дрязг и сплет^ была дуэль на Черной Речке, которая лишила Россию, может быть, лучшего из всех сынов... . '
Жизнь Пушкина на земле была кончена, но, прежде чем закрыть эту грустную повесть о ней,' нужно ответить на вполне возможный вопрос:
— Кто же был тот аноним, тот подлец, который разослал по петербургской почте этот гнусный пасквиль, что привело к столь великим для всех нас потерям?
Имя его установлено' в экспертизе почерков уже в 1927 году. Это имя одно из самых блестящих имен русской истории, «блиставшее под пером Карамзина» да и самого Пуш-''' кина. Это молодой 20-летний князь Петр Владимирович Долгоруков. Он потешался пушкинским скандалом. Это ониа великосветском -балу, стоя за спиной Пушкина, подымал над его головой два пальца в виде рогов. Этот косолапый беспринципный человек тем не менее гордился тем, что он «Рюрикович» и что как Рюрикович -должен быть русским царем он, а не «захватчики Романовы».
Это был тоже русский дворянин и рода еще более-древнего, чем Пушкин, человек благородства с обратным знаком, косолапая карикатура с асимметричным лицом, черная тень, всегда сопровождающая ясность света, дьявол, неизменно ведущий борьбу в сердце каждого человека против добра. '
Пушкин умер, и печать — тот «типографский снаряд», о- котором он так заботился, свободы действия которого так он добивался, — проводила его в могилу продиктованным или осторожным безмолвием.
И только князь В. Ф. Одоевский' в «Литературных прибавлениях к «Русскому инвалиду» опубликовал следующее объявление: ,
«Солнце нашей Поэзии закатилось! Пушкин скончался,. скончался во цвете лет, в средине своего великого поприща! .. Более говорить о сем не имеем силы, да и не нужно; всякое Русское сердце знает всю цену этой невозвратимой потери, и всякое Русское сердце будет растерзано. Пушкин! нащ поэт! наша радость, наша народная слава! .. Неужели в самом деле нет уже у нас Пушкина?... К этой мысли нельзя привыкнуть! ’
29 января, 2 ч. 45 м. пополудни».
Этот один искренний молодой голос лишь подчеркнул общее гробовое молчание. .
И
Императрица. Фике
п
Изумленная Европа... была ошеломлена внезапным появлением огромной империи на ее восточных г.раницах, и сам султан Бан- зет, перед которым она трепетала,, услышал впервые от московитов надменные речи...
/(. Мар к с «Секретная дипломатия»
ИВАН ТРЕТИЙ
Глава 1
ПРЕДВЕСЕННЯЯ- НОЧЬ В МОСКВЕ
Перед древней .святыней — Одигитрией Путеводитель- ницей, — трепеща, теплится синяя лампада, и оттого темные тени -тоже дрожат на золотом окладе, на самоцветах, на темных веках Девы, словно очами иконы смотрит живая прблетающая полночь. - ч
427
Много видели эти очи иконы, писанной святым евангелистом Лукой, когда сопровождала она греческих царей в, их военных походах, в путешествиях по землям, по морям. и!
она же, Цутеводительнипа, победоносно подвела войск ромеев к Константинополю, изгнала оттуда грабителей — латинских рыцарей и вернула Палеологов на святой тро в Царьграде. • .
Теперь она в Москве. Сплылись в сумраке углы, лавки, вдоль стен, заваленные сонной рухлядью, из-под медвежь-
\
. *' <• j
1
его одеяла на постели торчит борода великого князя Ивана, клок красной рубахи, да-свесилась со скамьи босая его' . ■$ нога, слышно мерное его дыхание. По бревенчатым стен- м кам жаркой кремлевской повалуши бегают тараканы, тре-' щат сверчки. За окошками бунтует предвесенняя вьюга, от ветра дрожит слюда в оконницах, перестукивают вьюшки в печной трубе. А притихнет ветер — слышны за дверью девичьи голоса. ' ,
Там в сенях у порога лежат две девушки-гречанки, ох- { раняя покой своей госпожи, — Харитина и Пульхерия. Им тоже не спится в бурную эту ночь на исходе Зимы, когда ледяное царство начинает рушиться. .
Против иконы — кресло резного дела в цветах, фруктах, подушка бархатная, в кресле — великая княгиня Московская Софья Фоминишна, закуталась в греческий теплый плащ, бледная, черными глазами смотрит она в ожившую темноту, слушает дыхание супруга, рев ветра, тонкие его провизги, свист, вой, царапанье, стук в окна, хлестанье снега в оконницы. . .
И часто эдак не спится ночами 'Софье Фоминишне — о, мало тишины на Москве! В самую первую зиму, как приехала она на Москву из Рима, на пятой неделе Великого поста в середу занялся пожар на холме, у церкви Рождества. Проснулась византийская царевна под частый.набат; окна красные, бушует над деревянной Москвой сплошь огонь. Цельные горящие бревна, а то крыши летят от огненного вихря, валятся в огонь, загораясь, птицы — голуби да галки. Мало не вся Москва сгорела в ту ночь сгорели в Кремле великокняжий да митрополичий дворы. Молодые, Иван да Софья, едва выбежали из Кремля, жили в случайном доме на Яузе, у церкви Николы. И долго еще возили по кривым улицам Москвы божедомы в рогожных балахонах на дровнях дочерна обугленные, скорченные тела погибших. •
А еще страшней горело летом' — как падала временами
428
великая сушь вокруг Москвы, — огонь тогда шел по лесам и верхом и низом, выжигал сухие болота; слизывал жа 1вы, горели деревни и города, садозь сизые дымы стояло багровое солнце. '
. Все в Москве эдак — и морозы и огонь, — все вместе.. То безмерная ласковость огнеглазого мужа, то ярые его гневы: женщины. бывало, падали от взгляда великого князя. Нет тишины на Москве, кипит в ней народ, словно вода бьет ключом на базарах, торгах, площадках, крестцах, 'улицах, — работает, смеется, торгует — вольный да смелый, каждый час готовый требовать от князя великой правды своей. '
А спит ceüitac Иван Васильевич, словно дитя, дыхание его тихо и мерно... И сидит византийская царевна Софья бессонно’ против иконы своей!, глаза в глаза:
— Куда же теперь ты поведешь нас, мати, где наша судьба?
Не спится Софье Фоминишне в эту вьюжную ночь — сидит она словно за пряжей: пляшет, крутится веретено,- прядет, тянет, навивает на себя нитку ее памяти. Много, много видели уже черные .глаза за ее мятежную жизнь.
Светозарно утро ее' детства. Бежит вот она, маленькая Зоя, в шафранном своем хитончике по' великолепному саду Великого Дворца, что над синим Босфором, — бежит, догоняет свой золоченый мячик, а мячик прыгает по мраморной дорожке все ниже, туда, к подножью несокрушимых стен, стерегущих уже целую тысячу лет Царьград.
. — А-ой! Зоя! Зоя! Ау! — кличет отставшая от нее няня, старая Евдокия, рабыня-славянка. Море все в золотых искрах, старые кипарисы, буки, платаны, дубы веют прохладой, и сквозь зеленую листву над столицей Вселенной подымает золотую голову святая София.
■ Белеют стены, колоннады, портики, статуи Великого Дворца. Белый мрамор! Синее небо! Золотое солнце! Медный голос колоколов и морского прибоя! О, вечная красота Греции!.. Неужели же это все так и пропало? Как же уберечь, сохранить, не забыть всего этого? В какую землю посадить, как хранить, чтобы пустить все в рост, в жизнь, в новый цвет! Q, сколько слез, забот, тоски, борьбы пережито, пролито за десять лет в стенах этой рубленой повалушн ею, византийской царевной, в заботах о своем супруге, в охранении его страстной души!
Яростно взвыв, примолкла вьюга, и слышно снова ды- ' хание мужа. За дверью — тихий звон лютни.
429
«Это Харитина! — улыбнулась про себя великая княгиня. — Мы все не спим! Не уснуть в такие ночи!»
Харитина, ложась к порогу госпожи, берет с собой лютню. Любимой ее песней была песня про пчелу: у пчелы жгучее жало, а берет им пчела сладкий мед_ из цветов... Лютня умолкла, доносился шепот, а госпожа все пряла и пряла бесконечную нить пережитого, сладкую и жгущую.
Бежит она, маленькая Зоя, через Священную площадь— форум Августейон, по мраморным разноцветным дорожкам. Посреди плошади столп, и тот столп — пуп- Вселенной. И' от того пупа- на полдень, на полночь, на восток и запад звездой разбегаются дороги Империи ромеев — в снежную Скифию, в знойную Африку, на Кавказ, в Персию, к Геркулесовым столбам...
На том столпе сиял .-когда-то золотом и самоцветами крест, перед ним статуи первого христианского царя Константина и матери Елены. Их нет больше, их утащили с собой латинские. крестоносцы. ’
Помнит Софья Фоминишна и последнего царя Константина. «Константином начался КрнСтантинополь, Константином и кончился», — говорят -летописцы.
Сам царь Константин ведет ее, свою маленькую племян- ...__ ницу, за ручку из Великого Дворца, в собор святой Софии мимо постаментов, где раньше стояли статуи. Идут воротами, с которых содраны серебряные двери.
Князь Иван зашевелился в своем медведе, простонал— жарко! -Из-под меха свисла вниз крепкая рука, на пальце перстень с красным лалом — подарок Софьи ___, перстень царя Константина.
Вскоре тогда ее, девочку, увезли из Константинополя в Морею,, на Пелопонесс, к отцу ее Фоме, деспоту* Морей- скому, брату царя, и там слушала Зоя бесконечные рассказы, как пал Константинополь. Страшен был тот роковой день 29 мая 1453 года —. турки ворвались в столицу Вселенной, в пролом у ворот святого Романа. Царь Константин пал в бою — его труп турки нашли в груде тел, наваленных у святой Софии, опознали по царским пурпурным сапогам с золотыми орлами.
' ... Пляшет, кружится веретено, плетутся воспоминания; как пчелиное жало, сладка память. Неизбывные, вечно кровью сочащиеся раны сердца этой могучей женщины, упреки судьбе, бешеная борьба даже в вьюжные ночи.
* Властитель, господин (титул).
430
Смутно прошли семь лет жизни Зои в отцовском доме: князь Фома договорился было с турками-победителями, остался владыкой Мореи, выплачивая им по 12 тысяч дукатов в год. И это "все же не спасло его: турки .переняли искусство мореходов-греков, настроили себе кораблей, пересели на них с койей и двинулись -в Святое море искать таи новой добычй. . ■
И из разных областей Греции все больше и больше ро-- меи бежали в Италию, унося с собой остатки ослепительных византийских мод, -богатств, произведений искусства, свои' роскошные привычки, свои хитрые головы, своих пламенных богословов, своих поэтов; свой великолепный язык и древнюю литературу, свои обиды, затаенное мщение, унижение, горе... Ромеи мало селились тогда в Риме, а оседали они в свободных итальянских городах-республиках, бурно. делавших деньги и политику, — во Флоренции, Ферраре, Равенне, Вероне, Милане. Там жила византийская знать— Вриеннии, Кантакузены, Калимеросы, удивляя итальянцев своим блеском, шиком, утонченными манерами, образованностью, культурой.
Эти щеголи, эстеты, ученые, богословы, 'художники, государственные люди, дипломаты, люди высшего общества вынуждены .были жить та!\ФЕсреди потомков суровых римлян, давно перемешавших древнюю свою оскудевшую- кровь со свежей кровью нахлынувших с севера варваров, жить среди сильных, бурных, веселых, простодушных и свободомыслящих итальянцев.'' , ’
Сменяя, изгоняя варварскую монастырскую латынь фанатического средневековья, раздался веселый смех свободных людей, зазвенел итальянский язык йаряду с греческим, раздались речи великих ораторов и политиков,.возродились творения историков и философов — все, что давно погибало в константинопольских библиотеках от- пресыщенности . и скуки душ, времени, пыли, мышей, от монашеской -схола- - стики, !:!. потом-от невежества турецких .фанатиков.' Ловкие византийцы торговали своей блистательной образованностью, захватывали ведущие позиции, и древность обновлялась. получала силу и блеск, шла, подымалась великая эпоха Возрождения, ослепляющая после сумерек средневековья. - -
Между, тем Рим тех дней представлял собой зрелище печальное — слишком чудовищна, грандиозна была катастрофа его государственного и военного падения и последующей затем варваризации. Былой Первый Город мира
431
зарос лохматыми, как нестриженые бороды, виноградниками; там, где стояли кресла. сенаторов, пасся скот, лежали кучи заботливо собраннного земледельцами навоза. Па- лантинский холм покрыли разросшиеся саДы, в них торчали печальные руины немногих уцелевших колонн и обрушившихся зданий; на Форуме были разбиты огороды, землей и навозом завалены древние мостовые. .
Но деспот Фома направился, однако, име.нно в Рим: в Риме стоял святой престол папы, наместника Христа на земле. ' ■
Падение Константинополя было и падением Восточной церкви, то есть исчезновением этого соперника у Рима, концом разделения церквей: патриарх Рима Второго не был теперь страшен патриарху Рима Первого, и изощренным византийским богословам со всей их элоквенцией приходилось признавать и даже обосновывать первенство папы. Выходило, что безбожные турки, обратившие первохристп- анский грандиозный храм, творение Юстиниана ^ святую . Софию — в мечеть, содействовали изживанию церковного раскола. Неисповедимы поистине пути Божественной Премудрости! '
• Папа, конечно, имел все основания использовать ситу- 'ацию в целях укрепления своей мощи, и в Риме, немедленно вслед за падением Константинополя, объявился старый кардинал Исидор, митрополит Киевский, душа Флорентийской унии, когда-то изгнанный из Москвы великим князем Василием Темным. Исидор был в 'Константинополе в самый разгар боев за город, однако ускользнул оттуда, удачно набросив свою привлекавшую внимание красную кардинальскую шляпу на чью-то отрубленную голову.
Впрочем, Фома, деспот Морейский, не сразу решил спасаться в Рим — он раздумывал...
К нему во дворец приехал его младший брат, деспот Димитрий. и братья обсуждали, что им делать, — турки подходили все ближе. Зоя Фоминишна запомнила этот разговор.
Деспот Фома сидел в высоком кресле, смотрел в высокое окно на синеющие дали Пелопонесса. Его лицо — оно сохранилось до наших дней в бронзе черт лица апостола Павла на одной из ватиканских лестниц — было печально. Брат Димитрий метался, как тигр, по палате, короткий меч хлопал его по бедру при стремительных поворотах.
— Брат, — горячился Димитрий, — неужели ты побе- жищь в Рим? Рим — наш враг! Рим наслал на' нас граби-
432
телей крестоносцев. Латинские варвары сожгли в печах че только обшивку, но и обстановку Великого Дворца, содрали с крыш и расплавили медь и свинец! Рыцари Балдуина похитили наши бесценные святыни — распилили,' по .кускам распродали крест, тот самый, на котором был распят Христос. Дандоло — венецианский дож, этот слепой его- летний разбойник — тащил- все, что мог! А франки? Франки похитили и в Венеции заложили святой терновый венец господень за тринадцать тысяч византов! О, проклятые могильные черви — какое кощунство! Ты говоришь, что турки неверные — но чего стоит вера латынян? Священные сосуды из святой Софии — золото и серебро — они перелили и перечеканили в монету... Они продали франкскому королю Людовику обломок святого копья,. которым' был пронзен пречистый бок Христа! \
И когда мы, Палеологи, изгнали их' из Константинополя — кто помогал и давал советы латинскому пх императору Балдуину? Папа Римский. И ' где? В Риме! А разве папа помог нашему старшему брату, царю Константину. против турок? ' '.
....... Но скажи, брат, что же нам сейчас делать? — тн хо спросил Фома. — Надо бежать! Куда? Ведь турки скоро ворвутся и сюда. Они у Коринфа! Они рвутся в Италию! Па-, пе придется обороняться от них! Они угрожают ii ему! Поэтому он и поможет нам! ’ '
— Бежать? Нет, бежать больше не нужно! — кричал Димитрий. — Довольно! Я: не побегу! Я: остаюсь, буду жи гь в Константинополе. Нет власти аще не от бога! Буду лучше служить туркам, а не латинским христопродавцам! Турки — честные воины. Умру в той земле, где родился!
Фома молчал, опустив голову... Он-то был наследник Восточной Империи, не мог оставаться у турок, бросить последнюю надежду на спасение своей страны... И Зоя прижалась к отцу и плакала неслышно. ,
Князь Димитрий все сделал так, как говорил: сдал султану все свои владения, отдал даже в его гарем свою Дочь— двоюродную сестру Зои, и султан пожаловал ему три оо- рова. Димитрий остался жить в Константинополе, слушае г звонкий голос муэдзина, зовущего мусульман на молитву в мечеть Айя София! -
Дороги братьев разошлись: один ушел к туркам, дру- . гой — к папе.
Весной 1463-года Фома, деспот Морейский, вступил в Рим торжественной процессией, неся с собой бесценный 28, Вс. f-1. Иранор 433
дар христианству — главу апостола Андрея, спасенную им из Константинополя. Весь Рим, весь народ, все благочестивые паломники из Франции, Германии, Венгрии; Польши встречали его на коленях на площадях и улицах со свечами в руках.
Ватикан ликовал: брат императора Византии, наследник престола Второго Рима — Царьграда — деспот Фома преклонил колена перед папой, облобызал его туфлю, просил убежища и помощи. Несомненно. что торжество это было прикрыто скорбным выражением лиц, опушенными взглядами, глубокими вздохами сочувствия, ио факт оставался фактом. Царьград, Рим Второй, центр мира, пал, у Рима Первого оказались развязанными руки. А история должна была двигаться вперед! Надо было бороться за Византию...
Деспоту Фоме папа отвел дом на улице Святого Духз, положил приличное содержание и даже -пожаловал ему свой высший орден — 'Золотую Розу.
-Вскоре' Фома скончался, лег в Риме в храме святого Петра. Вдова его, деспотисса Екатерина, с дочерью Зоей н с двумя сыновьями — Андреем и Мануилом — остались жить в тени папского, престола, в тихой улице Святого Духа. '
Ее детей — двух царевичей и царевну — папа поручил особым заботам митрополита Никейского, кардинала Виссариона. .
Почетна была эта задача, но и очень ответственна: кардинал ведь должен был воспитывать в нужном духе законного наследника престола Восточной Империи, а его брата и сестру — как продолжателей династии великих Палеологов. В священном писании ясно указано, что неверные будут вскоре же изгнаны из Царьграда и что законная власть снова охватит все земли царей Империи на востоке до пределов Азии. На престол констанопольский воссядет законный царь Андрей Фомич Палеолог.
- И тогда папа Римский, наместник Христа на земле, станет единым пастырем единого стада Христова по всему миру...
План был великолепен, но беда — оба брата-царевича Константинопольских были порядочные шалопаи: они держались независимо, они, например, позволяли себе во время богослужения, а главное, во время молитвы за самого папу выходить из храма! •
Бывали дела и похуже.
434
— Царь Константинопольский Андрей! Царевич Ману- пл! Царевна Зоя!. — 'выговаривал им на очередном уроке митрополит Виссарион. — Ведите себя скромно, приветно, умно иди — оставьте Рим. Да, вы знатны! В вас царская кровь! Но вы же — изгнанники... Вы — сироты! Вы — нищие! Беженцы! А вы вызывающе носите длинное греческое платье, вы не признаете наших коротких латинских одежл! Вы не преклоняете колен перед кардиналами. А ведь святой папа — ваш отец... Да, отец! Он должен быть уверен в вас, иначе вы будете лишены всякой помощи и заботы. На что вы рассчитываете'? Флорентийские купцы, что плавали недавно в Царьград, прямо рассказывают везде, что ваш дядя, деспот Димитрий, брат царя, носит-уже турецкую одежду! Что ж, и вы, может быть, хотите надеть пестрые шало- вары? Или туфли с загнутыми носками?..
В изгнании горек самый сладкий чужой хлеб. О, в доме на улице Святого Духа никогда не забывали об этом. К тому же небольшие покои беженского дворца Палеологов всегда были полным-полны потерявшими родину и положение людьми, что создавало особую раздражающую, надрывную атмосферу горького обожания.
Невесело проходила юность Зои -'-- среди пустых споров, выходок и неумных бравад '.юных братьев, вздохоз, слез, стонов и воспоминаний матери, среди постоянных чванных разговоров об утраченном величии, среди придворных сплетен, слухов и пересудов девушка вырастала сосредоточенной, угрюмой, ушедшей в себя, зорко и недоверчиво следившей за кружевом интриг папского двора... Из всех приближенных к ней Зоя любила только няню свою, славянку Евдокию. Добрая, живая старушка, с лицом как печеное яблоко, но сохранившим румянец молодости, она смешно говорила по-гречески. Няня Евдокия постоянна пела Зое песни своей родины — о шумном Днепре, что бежит по зеленым цветущим степям под синим небом.
— Наш Киев стоит высоко над Днепром, — рассказы-. вала рабыня -Евдокия, — как Царьград над морем. Велика земля славянская: на север — до самого Студеного моря. Бесконечны степи, широки поля, шумны дубравы, темны бесконечные леса их. Славяне просты — ходят .летом в небеленом холсте, зимой— в легкой пушистой овчине. И так обильна их земля, что они ни в чем не нуждаются.' В каждой славянской избе всегда наготове прикрыт чистой скатертью стол -с яствами, чтобы приветить гостя.' Приходит путник — и сразу может отдохнуть и подкрепиться. Обиль- >
28* 435
НЬ1 земли богини Славы — И rtotoMy славяне добры, мир‘ ны, бесхитростны, могучи. '
— Если бы у царя Константина- было больше славянских солдат,. то они не отдали бы Царьград туркам! — говорила няня. — Славяне — народ свободный, не -имекн своего царя, но нет такого на земле 'народа, который бы мог овладеть ими силой.
Как-то раз летним вечером кардинал Виссарион сидел в доме на улице Святого Духа. Над Римом небо сияло розовым, голубым, .в нем мешалось золотое вино зака га, за окнами веяли широкие листья плаганов. Кардинал сидел перед окном, и легкие волосы на крупной голове его светились от зари. У его ног на красной подушке с золотыми кистями примостилась Зоя, а оба брата — Андрей и Ма- нуил — восседали на тяжелых дубовых креслах с пере- крешенными ножками. На Зое было как всегда греческое платье. с высоким станом, с полосатым убором на голове. Царевичи на этот раз были- одеты по-флорентийски — в короткие бархатные плащи сверх коротких черных камзолов с прорезными рукавами, откуда глядели шелковые процветки изумрудного цвета, в тугое вишневое трико. При беседе присутствовала гостья — прекрасная Кларисса Орсини — флорентийская патрицианка, недавно вышедшая замуж за богатейшего банкира Лоренцо Медичи. Золотая сетка покрывала ее каштановые, бронзой отливающие волосы, у бледно-розовых щек покачивались серьги из продолговатых жемчугов, на лбу сияла алмазная фе- роньера. На мадонну Клариссу с обожанием смотрел ее секретарь — Луиджи Пульчи.
Кардинал взволнованно рассказывал, как торжественно, бывало, совершалось в Константинополе богослужение в ^схальную заутреню. Весь великий город,. потрясенный радостью воскресения Христа, ликовал, пел, плясал, и обнимался и целовал друг друга... Зычный голос дьякона гремел под высокими сводами святой Софии, призывая к «закланию тельца упитанного», к великой вселенской радости, к всеобщему ликованию, к восклицаниям, к песням,“ к брагским объятиям, к пляскам, к хороводам на улицах, на площадях, -к представлениям в театрах...
— Да возвеселятся небо и земля! — восклицал кардинал Виссарион. — Да радуются люди! И мы скоро, скоро будем праздновать великий праздник еще более торжественно — " счастье озарит всю землю/ Ведь теперь нет распри между Западной и Восточной церковью, теперь одно-
436
едино стадо, единый пастырь — наш святой отец папа Римский высится над всем миром! Вы, молодые Палеологи, восстановите свою династию в Константинополе, как за- конн-ые наследники вашего дяди,, — и гогда снова соединится в единую ризу нешвенный хитон Христов. БуДи, буди... -
Легкомысленные царевичи, рассеянно' слушали пророчества кардинала, оникбольше смотрели на прекрасную патрицианку, а Пульчи раздраженно играл кистью подушки. . ,
«Неужели же этот восточный .царский дом так уж .оскудел, что не может предложить гостям ни пирожка, ни стакана вина?» — думал он: «телец упитанный» раздражил его молодой аппетит... -
А -Зоя Фоминишна слушала рассказ кардинала, затаив дыхание. «Никогда я не видал такой пары черных глаз, которая бы стоила одна четырех! — писал потом об этом вечере Луиджи Пульчи в письме своему патрону и другу Лоренцо Медичи.—Никогда я не видел таких бровей, каждой из которых можно было бы вместо плотины запрудить реку... Кто же, кто из них, молодых наследников, выполнит великую задачу освобождения Царьгра'да от кочевников?»
Воспользовавшись тем, что кардинал Виссарион очень взволновался и раскашлялся, Пульчи вскочил и ловко 'ey- мел помочь мадонне Клариссе встать и уйти. Уехал кардинал, царевичи разошлись по своим. постелям изгнанников, ночь простерлась над улицей Святого Духа. Все спало, только Зоя глубоко в ночь стояла на коленях перед Путе- водительнйцей. - , •
Что же делать ей, мати, ей, греческой царевне, утра гив- шей великое отёчество?-Неужели потеряно все? Вся тысячелетняя слава, вся сила духа, что целое тысячелетие на берегах Босфора звали человечество вперед? Не может же лгать лик. Софии, Премудрости божьей? Неужели же история остановила свой бег?
И неужели же ей, -византийской царевне, суждена жал-' кая участь явиться лишь игрушкой в руках тех потерявших отечество политиков, которые хитростью хотят заменить правду, красоту и мощь вечного людского миростроительства в борьбе против угроз страшных конных нашествий, нависших с Востока?
В 1237 году внук великого хана Чи'нгиса - хан Батый ворвался со своими бессчисленными конниками в узкий проход между холмами Южного Урала и Северного Кавка •
437
за, вылетел на равнинные степи Черноморья н, раскрыпа- ясь широким веером, летел на Запад, в своем преодолении пространства опережая даже слухи. Киев и Москва были сожжены, взяты, разграблены... Батыев воевода Субутай ворвался в границы Венгрии, в течение трех суток преодолев почти полтысячи километров. То было страшное время! .. Монголы, неимоверно жизнестойкие, близкие к природе, стремительно летели летом по зеленым степям, преодолевая реки вплавь с помощью надутых воздухом скотских шкур, да и зимы подстегивали их порыв: холода требовали маневренности, льдом скованные реки не задерживали переправ, привычные ко всему монгольские кони копытами выбивали из-под снегов подножный корм. Каждый всадник скакал «о дву-конь», а то и «о тре-конь», и эти заводные лошади на себе несли консервы для питания людей, то в виде сушеного творогу или вяленого мяса, а то в нужде , легко отдавали людям в день по фунту горячей своей крови. Природные эти наездники могли даже спать в седлах во время общей бешеной скачки, время от времени останавливаясь- и пересаживаясь с коня на коня.
Батый разгромил Киевщину, Московию, Польшу, Венгрию, в 1241 году наголову разбил под Лигницем ополчение немецких рыцарей во главе с герцогом Лигницким Генрихом Благочестивым, где после боя монголы нарезали мно- . го мешков с левыми ушами рыцарей, и полными победителями ушли к себе на Восток — на выборы нового повелителя: скончался великий хан Огдай.
Впечатление от этого могучего удара с Востока на Европу трудно недооценить. Оно было потрясающим. Вот трогательное тех времен литературное свидетельство того, как оно было принято во Франции, в Париже, где уже процветал Парижский университет, где капеллан короля Людовика IX Святого Роберт Сорбон уже основал Сорбонну — высшую школу для изучения теологии:
«Слушая- доклад о таких ужасных событиях, мать короля Людовика IX Бланка Кастильская воскликнула:
— Король, сын мой, где же вы?
И король подошел на зов матери.
— Что вам угодно, госпожа моя мать?
И она, — записывает монах-летописец, — испуская глубокие вздохи, проливая слезы, но с решительностью и умом незаурядной дамы говорила своему сыну:
— Что же, что делать нам, сын мой, при столь ужасных обстоятельствах, удары которых доносятся со всех сто-
438
ров? Ведь .мы все, не исключая самой святой церкви, обречеНы этими татарами на гибель!
На такие слова матери король отвечал печально, но с гЛубоким вдохновением:
— • Не забудьте, госпожа моя мать, небесное утешение— с нами! Если даже эти татары.ворвутся к нам или мы,.соб- равшись, пойдем на них, туда, на Восток, то и в том и другом случае — наш путь ведет на небеса!»
Благочестивый монах комментирует эти слова Людовика Святого следующим образом:
— Побьем ли мы татар или они перебьют пас — мы все . будем у нашего бога — как верующие ли герои, или же как святые мученики! . ■ '
И замечательное королевское слово это ободрило и воодушевило не только, благородных дворян Франции, 'но и простых жителей ее городов.'
1 Времена хана Батыя давно прошли, но забыты быть не ' могли. А недавнее падение Константинополя оживило страшные воспоминания.
Однако, хотя опасность подступала снова, время уже несло с собой надежду: наконец-то на свете оказалась страна, которой, по-видимому, под силу прикрыть, спасти Европу с Востока. Вся Европа, все ее могучие многие княжества . ликовали в восторге, когда впервые, еще за восемьдесят.лег до падения Империи ромеев, великий князь Москвы Дмитрий Иванович разбил на Куликовом поле ордынского царя Мамая. •
Звезда надежды взошла и засияла тогда над Европой: есть такая сила на востоке Европы, которая может противостоять Востоку Дальнему.
Москва — это не один малый и свободный город-республика, торгующий, соперничающий, интригующий, как европейские города. .
Москва — это огромная- земля, наполовину полевая, наполовину лесная и потому недоступная конникам.
Москва — это единый огромный народ, одного потока. одной веры с Европой — народ христианский, широкий, простой, как море, мудрый и добрый, как природа. Народ — не орда, народ под единым властителем, князем христианской веры.
Народ такой, как о нем рассказывала царевне Зое ее няня Евдокия, — добрый, сильный, правдивый, честный, ненавидящий хштрости, жестокости, своеволия мелких вождей, их жадность к чужой масти и к чужому добру.
439
Народ, дравшийся не за плату золотом или серебром или позволенным грабежом, как наемники Европы. А народ сам безгранично богатый — землями, скотом, полями, отстаивающий свою правду, свою землю и, значит, свою свободу, свою вольную, щедрую жизнь.
Удивительны пути истории — в своей простоте и мудрости. Рокотали колеса кареты кардинала Виссариона, гремели вперестук копыта пары мулов, и, возвращаясь в свою ватиканскую келью, кардинал скорбно размышлял, что, конечно, права царевича Андрея на константинопольский престол несомненны, но столь же ведь несомненно, что у этого шалопая нет никаких возможностей собрать вооруженную силу. Нет у него ни золота,_ни порыва, ни обаяния, ни вдохновения: он уже теперь пытается делать в счет блестящего будущего очень небольшие займы. Этот парень не будет иметь никакого авторитета! Нет размаха! Далеко не пойдет! ' ■ -
«А вот его сестра 'Зоя — дело другое! — думал кардинал.. — Как' внимательно, как самозабвенно слушала она сегодня мои'слова. Какая глубокая'вера в ее взгляде! Убежденность какая!» -
- А главное — она очень красива. Будучи сам монахом, кардинал Виссарион как политик тем не менее понимал, что такое красота. Зоя — настоящая царица! Патрицианка! Женская красота — сила и, конечно, должна быть использована для великого дела церкви. Если бы она -стала женой великого князя московитов—можно бы было многое сделать. -
В Рим недавно вернулись из Москвы купцы-венецианцы, сказывали, — овдовел московский князь. Скучает-де, надо его занять высокими делами. Великий князь Иван — сила, и чтобы ее залучить — это даже больших затрат нс потребует. Будет, конечно, золота сколько нужно, будет герб, — двуглавый орел, будет умная сила политики святого престола, и воссядет в Константинополе владыка Московии, прикрывая надежно полками своими Европу.
Мыслители знают, что большие мысли всегда приходят не в одну голову, а одновременно разом в несколько, и можно считать несомненным, что в это же время в Риме завязался не один, а’ несколько таких политических узлов.
Так, от венецианского сената через коллегию кардиналов на улицу Святого Духа поступило послание, писанное на пергаменте золотом, и киноварью.
Венецианские правители просили руки Зои для своего
440
короля Кипрского Якова.
Венецианцы первые тонко рассчитали, что в случае возможного освобождения Царьграда их вассал король Яков, как супруг сестры восточного императора, обеспечит им великие торговые выгоды.
Предложение было взвешено и отклонено — остров Кипр не мог считаться надежной резиденцией для царевны Зои: турки оказались настолько прогрессивны. что выучились у своих побежденных корабельному делу, и их морские' налеты в Святом и в Средиземном. море давали им прюичные доходы. -
Затем папа Павел II, испытывая царевну Зою, предло- . жил ей жениха в лице 'несметно богатого коммерсанта — князя Караччиоло. '
Тут уже отказала Зоя —■ она выжидала иной судьбы, она не пошла на приманку... ’
А' третье предложение было волнующим. На улице Святого Духа появился посол из Москвы, i - предприимчивый итальянский авантюрист Джан Баттиста делла Вольпе. Он приехал к Палеологам на улицу Святого Духа верхом на татарском аргамаке, в русской собольей шубе, крытой малиновым бархатом, в московском наряде. цвета молодой зе- . лени, с травами и цветами, с оружием, .блистающим золотой филигранью и персидской бирюзой. Черные усики оттеняли розовый улыбающийся рот, раздвоенная бородка чернее смолы.' Посол снял с кудрявой головы высокий колпак с собольей опушкой и с парчовым верхом и отвесил пораженной царевне Константинопольской изящный поклон по всем правилам итальянского этикета: он же был дворянином из Виченцы. .
Джан Баттиста делла Вольпе ездил в Москву в качестве специалиста по чеканке монеты и. в Москве был известен под именем «денежника Ивана Фрязина». Ему-то, как доброму католику, святой престол и поручил позондировать в Москве почву о возможности брака между вдовым велики>1: князем Московским и царевной Зоей.
Москва отнеслась -к этой идее сочувственно,- и теперь царевна Зоя ç бьющимся сердцем слушала ловкие, прельщающие речи посланца Москвы.
Иван Денежник не жалел красок в своих рассказах о Москве. •
— Велик город Москва! — говорил он. — Правда, до- • ма там все деревянные, зато такие очень здоровы для жилья. Москва раскинулась на многие мили, потому что в-ней
441
каждый дом окружен широким двором, садами, огородами. А сколько там церквей греческой веры! Сколько колоколов! Когда звонят — можно оглохнуть!
Московский народ — добрый, благостивый народ! Они и зовут себя так — крестьяне, — рассказывал Джан Ба г- тиста. — Москвичи смелы, выносливы, они,;охотно, отважно идут в бой за своим князем Московским. Московиты больше всего горят желанием -спасти Константинополь от турок, выручить православных. Силы великого князя Ивана неисчислимы: у великого князя Ивана не только русская и татарская конница,. но и трехсоттысячная пешая рать. Эта рать в бою крушит все, как медведь. Она бьется под великим княжьим красным стягом с ликом Иисуса Христа и с кличем: «Москва!»
Иван Фрязин выкрикнул это слово совсем как русский ...
Царевна спросила':
■—А что это за имя великого князя — Иван? Он разве не христианин? ,
— По-гречески это Иоаннес! — ответил Вольпе, улыбнувшись снисходительно на такой наивный вопрос царевны. — Великий князь Иван православный христианин, грс- 'ческой веры. Ему только тридцать лет, он рано овдовел. Он очень красив, царевна! Он собирает свои земли и города не силой, а ловкостью и умом. Он во всем и прежде всего ишет совета со своими духовными властями, усердно молится перед греческими иконами... И знай, прекрасная царевна, великий князь Иван охотно возьмет тебя, мою госпожу, в жены, если ты только пожелаешь!
Джан Баттиста делла Вольпе стоял," изящно опираясь на резную спинку кресла малинового бархата, и говорил слова, падавшие прямо в сердце изгнанницы.
Такие разговоры продолжались и в те часы, когда Зоя позировала художнику, что писал с нее портрет — «икону», как говорили тогда, для великого князя Московского.
«Для... жениха?' Что 2I\:e! Может быть...»
Во всяком случае, то были не просто беседы — само будущее зрело, прорастало, колосилось в них. Сколько заманчивого! Зоя греческая такая* же, каких немало было в Византии — царица бескрайней земли. Мощный народ православной’ греческой веры! Народ-воин, могущий единым махом встать за своим владыкой — князем Севера! А какие в Москве соболя! Как хорошо подходит этот мех, остро п зло, пахнущий звер'ьем Сибири, к алому венецианскому бар_- хату ее нового-платья! А какие жемчуга — окатные, чуть
442
не в голубиное яйцо — цвета переливов северного неба ' поднес царевне Зое московский посланец как дар велико!") князя. Царевна чувствовала на себе полное дыхание богатой, живой земли, ее золотых жатв, бескрайних лесов и полей. Да, она действительно царевна! Царица!.. Она спасет Царьград! Или же это одни мечты?
А что она на самом деле? Бедная девушка в руках папы и его кардиналов! В сет^х интриг, в тумане коварных заговоров, где опасен каждый стакан душистого питья, где каждую минуту возможен удар в спину стального стилета, выхваченного из узкого рукава!
Но ведь она — византийская царевна, — она рождена, опа вскормлена в воздухе гинекеев Великого' Дворца. Пусть она и молода, пусть она «младенец еще на злое», но по уму она — «уже в совершенных летах». Она выдержит— она молчит. .
Царевна действительно уже умела хотеть и, главное, умела 'молчать о том, чего она хочет.
— Молчание! Молчание! Если ты хочешь скрыть что- нибудь, то ты не должна не только говорить, а даже думать об этом в присутствии кого-либо другого. Мысль является ведь'ие только в словах, — она во взгляде! В жесте... Молчание! Только молчание! — так учила царевну Зою ее мать. — Из молчания вырастают великие дела! •
И, вспомнив про эту заповедь, молчаливая царевна Зоя улыбнулась художнику.
Улыбка ее была отточена, как узкий стилет, — царевна хотела, чтобы улыбка перешла на ее «икону» и сделала бы ее такой очаровательной, чтоб привязала бы к пей князя Севера покрепче корабельных канатов... ’
«Иоанн!..»
И художник Бенедетто Буонфине, длинноволосый, румяный, в бархатном, краской .запятнанном камзоле, с кистями и палитрой в руках, схватил, эту улыбку своим зорким взглядом и смелым мазком точно положил на золочс- ' ную кипарисовую доску. •
Впрочем, московиты-послы потребовали, чтобы худож- .. ник убрал эту улыбку. •
Москва любила владык суровых...
' Джан Баттиста, получив «икону» царевны, завернул ее в шелковую тафту и, изысканно откланявшись, отъехал в далекую Москву.
. Почти через два года вернулся он — сколько ждала его царевна! На этот раз он вез с собой -грамоту великого кня443
зя Московского с золотой печатью. На пергаменте великолепными, почти-что греческими письменами, тоже киноварью и золотом, осторожно было написано ‘только следующее:
«Великому Сиксту, Первосвященнику Римскому, великий князь Московский Иван челом бьет и просит, чтобы верили его послам». ,
После бесконечного ожидания — какая радость! Как смущена царевна, когда перед ней упали на колени и стали бить земные поклоны старики в толстых шубах, с большими бородами — -московское посольство. '
Наконец новый 'папа Сикст IV — нищий,' фанатический монах-францисканец, губастый, горбоносый — принял от Вольпе его грамоту на заседании Тайной Консистории, где среди красных кардиналов белая ряса папы сияла светом горы Фавор. В велико'М собрании присутствовали послы короля Неаполитанского, послы венецианского сената, послы городов Милана и Флоренции и герцога Феррары. ‘
Московские послы, которых ввел и представлял Джаи Баттиста делла Вольпе, шли, низко кланяясь, подталкивая друг друга, заботливо втащили и положили к апостольским ногам подарки — золотую соболью шубу и ворох собольих сороков из Югорской и Сибирской земель, нежных, золотистых, сохранивших отблеск северных сияний.
Папа в краткой, но .энёргичной речи превознес великого князя Ивана за то, что он обращается теперь не в погибший Константинополь, а сюда, в Вечный Рим, к нему, к папе, прося у него себе в жены ‘столь достойную деву...
— Эта христианка — дочь деспота Пелопонесского — торжественно заключил пана Сикст IV, — поистине дочь Апостольского .Престола и коллегии кардиналов, ибо она давно воспитывалась здесь за счет церкви... И да совершится безотлагательно предварительное обручение девы- Зои с .послом великого князя Москвы в нашем храме князя апостолов святого Петра! . -
О, как была освещена ватиканская базилика по такому торжественному случаю. При обручении присутствовал весь Рим — всё высокое итальянское и византийское общество, Блистающие красотой женщины Возрождения окружали красивую, сильную, хотя несколько полную Зою. Сюда собрались патрицианки Рима, Флоренции, Милана, Сиены во главе с Клариссой. Орсини. Тут же была Катерина — «самая несчастная из королев» с тех пор, как турки захватили ее государство — Боснию, и кормившаяся у пап444
ского престола со' своими четырьмя верными девушками, ушедшими с нею в изгнание, — с Павлой, Еленой, Марией и Праксиной. Тут была великая Анна Истара, невеста-вдова погибшего последнего царя Константинопольского Константина, которой было пожаловано имя Палеологов. На вывезенные счастливо сокровища эта деспотисСа откупила _ у города Сиенны развалины замка Монтекутто и, orc гроив. их, основала там маленькое свободное греческое государство...
Анна Истара и вела Зою Палеолог к алтарю. Все кардиналы присутствовали при этой церемонии лично или через своих представителей. .
Пламенный почитатель святой бедности, папа Сикст IV оказался весьма щедр в расходах на великое дело — овладение Москвой. До наших дней фрески церкви Святого . Духа в Римме в умбрийской манерё показывают «Королеву русских» Зою стоящею на коленях перед папой рядом с ее супругом — великим Московским князем Иваном. И фреска изображает, как папа вручает Зое полновесный кошелек — расходы эти были отнесены за счет фонда Крестовых походов для избавления, христианских земель от неверных. Соответствующий чек за подписью кардиналов Ка- ландрини и Анжело Копранико-был передан для реализации флорентийским банкирам Лоренцо и Джулиано Медичи. Сиятельные банкиры выплатили по этому чеку «Королеве русских» Зое 5400 золотых дукатов на ее путевые расходы до Москвы, а 600 дукатов были выплачены монаху-доминиканцу Антонию Бонумбре, епископу с острова Корсика, командированному папой сопровождать Зою, чтобы в Москве оформить отвергнутую когда-то Флорентийскую унию. -• .
Только одних лошадей под великолепный поезд «Королевы русских» Зои и епископа Антони^потребовалось свыше сотни. С Зоей ехали восвояси послы московиты-непо- воротливые в своих шубах, чванные, смущающиеся, и в то же время дерзко заносчивые, когда дело касалось чести чх страны. Ехали с нею византийские греки, испытанные политики, чтобы приложить свое искусство в Северном царстве, и среди них старый Димитрий, логофет*. Ехали итальянские мастер'а — денежники, строители, врачи, художники. .
Всем поездом распоряжался в столь сложной обстанои-
* Канцлер -государства.
445
ке московский посол Иван Фрязин. Пышному кортежу Зси через всю Европу предшествовало бреве* всемогущего папы, адресованное ко всем властям городов по пути его следования: . .
«Наша возлюбленная во Христе дочь, — писал папа- Сикст IV, — знатная матрона Зоя, дочь законного наследника Константинопольской империи Фомы Палеолога, — да будет славна его память! — обрела свое убежище у ступеней Апостольского Престола, где и спаслась от нечистых рук турок, когда пал Константинополь, столица Востока, и опустошена была ее' вотчина, Пе-лопонесс.
Мы приняли ее с любовью, как нашу дочь, мы осыпали ее почестями, мы возвысили ее перед другими. И теперь она направляется к своему супругу, с которым она обручена нашим попечением, к дорогому сыну нашему, великому государю Иоанну, великому князю Московскому, Новгородскому, Псковскому, Пермскому и других земель...
Мы, которые покоим в лоне нашего, милосердия эту деву Зою столь славного рода, желаем, чтобы ее повсюду- принимали и повсюду с ней обращались доброжелательно. И настоящим письмом увещеваем мы о Господе твое благородие во имя уважения, подобающего нам и нашему Престолу, принять ее с расположением и добротой по всем местам твоих государств, по которым она будет следовать. Это будет достойно всякой похвалы и нам доставит удовлетворение...»
Из Рима.Зоя тронулась 24 июня 1472 года и_ прибыла 8 сентября в порт Любек. Это путешествие было сплошным триумфом папской политики, великолепным, щедрым, красочным, пышным... Все города Италии и Германии, через которые следовала Зоя., не жалели расходов. -Еще бы! Зоя должна была выполнить великую миссию папы Рим-' ского — овладеть одна, без войска, целым государством, которое находилось где-то «дальше, чем Новгород»; и положить это Северное государство • к подножию папского престола так же, как послы московские слагали там свои соболя. Какой блеск! Какое великолепие! Зоя показывалась всюду перед народом с великою помпой, в парчовом плаще на белоснежных горностаях, в пурпуровом платье, в золотой диадиме с жемчугами и самоцветами. Всеобщее внимание привлекал огромный алмаз в ее перстне. «Она, была очаровательна!» — восклицают, как один, все разноязыч-
* Циркулярное послание.
446
ные историки. Самые знатные молодые 'люди всюду вели под уздцы ее коня, а дома, где она .останавливалась', отмечались византийским гербом — золоченым двуглавым ор'1ом с распростертыми крыльями, орлом обоих Римов.
С особым восторгом всюду 'встречали Зою ее земляки— изгнанники греки/ Великие надежды она несла им! Греки неплохо уже устроились и в Италии, и во Франции, везде имели работу. Во Флоренции, за счет банкира Медичи, была восстановлена Платоновская академия, закрытая почти тысячу лет тому назад, и там теперь занимались греческие ученые. Грек Димитрий Халкондил за счет Рима преподавал желающим греческий язык и литературу. Это только сейчас! А когда Константинополь будет наконец освобожден великим князем Московским от турок — насколько все это будет грандиознее!
И изгнанники проливали слезы, простирали к ней руки, устилали дорогу ее коня своими плащами и цветами и, подымая взоры на царевну, видели огромные очи под' черными -бровями, полные молчаливого сияния... Может быть, она вернет' им родину?.. ' '
При проезде города Виченцы Иван Фрязин в честь Зои устроил особо пышный карнавал. А когда перевалил Альпы, то в древнем Нюренбурге в честь ее состоялись конные состязания, и Зоя награждала победителей из мо)!одых рыцарей, — раздавая им золотые перстни.
В порту Любека Зоя со свитой долго ожидала корабля и оттуда проследовала и высадилась уже в древней славянской Колывани — в Ревеле, где рыцари Тевтонского ордена в ее честь устроили тоже рыцарский турнир, и немецкие бароны на рослых блестящих конях, в латах, в белых, красных и черных страусовых перьях на шлемах, блистая мечами и копьями, сражались на арене, разукрашенной флагами, коврами и цветными материями.
Из Колывани царевна Зоя по реке Эмбаху проплыла на ладьях в Чудское озеро. Был холодный день 11 октября. Широкое озеро покрылось розовой зыбью под невысоким красноватым солнцем, деревья уже облетели, северные елки темно-зелеными вершинами царапали бледное небо. Немецкие ладьи пристали к песчаному берегу, под пронзительным ветром Зоя крепко дрожала в своем горностаевом плаще, а навстречу царевне с озера, осиянные бледным солнцем, под пестрыми парусами плыли шесть больших ушкуев*, и
* Ладей.
447
на них блестели иконы, хоругНи, Пестрели одежды властей вольного города Пскова. Под громкие приветствия, под церковные песнопения приа-тали с московским наместником, с посадником и тысяцким во главе, с вящими людьми ушкуи к берегу, бросили сходни. Представители Пскова сошли на берег и всей разноцветной' толпой_ ударили в землю челом Зое — своей царице, плывущей из' Царьграда. После смуглых, выразительных, энергичных лиц Греции и Италии, где лица молодых в локонах были женственно-безбороды, кар- _ тинно-большеглазы, . а старики похожи на остроглазых а • 'остроклювых птиц, перед Зоей теперь толпой вставали румяные, широкие бородатые лица, под толстыми меховыми и войлочными шапками и шляпами царьградского и татарского вида над волосами, стриженными в кружок, в татарских кафтанах, прикрытых- греческими епанчами, . с цветным аграфом на правом плече, с озорством, любопытством и страхом в серых, уклончивых, но дерзких глазах.
Тут же толпилось духовенство в золотых ризах поверх овчинных и меховых .шуб, блистали хоругви, иконы, горели фонари. Хор грянул греческое величание, из толпы встречавших выскочил черный монашек, быстро согнувшись, отбил три земных поклона .и начал сыпать пышное греческое приветствие. Но, надменно оттолкнув грека, выдвинулся"' вперед толстый посадник, держа на блюде хлеб-соль, прикрытые белой ширинкой, и, упав на колени, приветствовал свою владычицу из Царьград'а.
Два дня плыли Чудским, а потом Псковским озером и наконец по синей реке Великой, установленной торговыми судами, поднялись к .Пскову в его несокрушимых белых стенах с тридцатью семью высокими башнями.
В крестном ходе в сопровождении свиты и' бесчисленного народа Зоя. подымалась вверх по крутому въезду — побледневшая' строгая, 11 '3личественная в пурпуре и горное ст as:x. Ей чудил1...сь, что опа слышит не тгсковские, а цэрь- rрадские колокол?, что видит не свинцовые воды реки Великой в рамке осенних лесов и лугов, а синюю ширь Про- понтид’ы.
Ступая в гору по широким булыжникам въезда, ловя в холодном ветре вместе с горьковатым запахом осенних цве- .тов и листьев запах аравийского ладана, слыша радостные- голоса, вскрики толпы, Зоя охвачена была восторгом.
А впереди Зои в кардинальском надменном величии, в остроконечной золотой шапке, шествовал папский легат*,
*-Полномочный представитель (лат.).
448
епископ Антонии Бонумбре, перёд ним, как символ êro йё- бесной власти, высоко- несли черный четырехконечный папский крест. *
Все шире по .мере подъема к кремлю раскрывались желтые ясные дали 'лесов, полей,- лугов, уставленных стогами. Уже из темной пещеры Троицкого собора навстречу сияли свечи, неслись возгласы хора.
И Зоя в нарастающем восторге вступила в этот белокаменный невысокий храм, словно входя в свой дом, в само свое прошлое, храм на горе, между двух охраняющих его - , рек, под высокими бледными облаками, где, летя высоко, трубно перекликались лебеди.
Усердно царица Зоя кланялась знакомым темным ликам икон, 'целовала их, приветствуя с восторгом, — ведь она 11е видала.таких храмов уже более двадцати лет! .. И за своей госпожой били земные поклоны все люди ее свиты, и ее вои- , ны-охранители Ксенофонт и Олимпий, и ее девушки, и старый византийский вельможа Дими.трий, и сам первый посол — ловкий Джан Баттиста делла Вольпе.
Один легат Антоний стоял на амвоне холодный, -чужой, в острой своей шапке, в красных перчатках на сложенных на. груди руках, а перед ним высокий, черны^й латинский крест: посол папы явно не хотел кланяться иконам!
Схлынуло первое умиление, и по храму пополз шепот, псковитяне смотрели уже не на иконы, а на епископа Антония: еще мгновение — и они заговорят!
Царица Зоя цоняла, что пора ей прервать свое молча- ■ние. Бледная, с горящими глазами, Зоя шагнула к легату, взглянула ему прямо в глаза и властно указала на пол.
— В землю! — негромко сказала она ему по-гречески.— Кланяйся в землю! Окажи уважение вере этих людей!
Епископ Антоний рухнул на колени перед образом бо- 'гоматёри, склонился к земле, выгнув горбом свою костистую спину. '
Народ в храме вздохнул облегченно. И низкий, спокойный голос царицы, раз зазвучав, звучал в тот же день на пиру в княжих и владычных палатах, где угощали, как умели, — пышно и пьяно, — московский наместник, посадник псковский, тысяцкий и кончанские старосты. Зоя заговорила, и Джан Вольпе переводил ее греческую речь.
— Люди русские, благодарствуем вам за прием, за ласку, за любовь, — говорила Зоя. — Но задерживаться, гостить у вас не можем! Очень угодна нам ваша ласка, ;:.10 сердце рвется к государю моему. Сладко мне свидание это,
29. Вс. Н. Иванов
449
словно я снова в великом Царьграде. И одно обещаю вам— сказывайте мне нужды ваши — все доведу до князя великого! 1 . >
, Царица удалилась на отдых в Богородицкий монастырь, в жарко истопленную палату, где крещатый свод был пестро расписан, горели паникадила с восковыми свечами, поп устлан красным сукном.' Это все было совсем другое, совсем не то, что она видела в Риме, в Италии, у себя, в Пело- понессе, — и все же это было то самое, чего желала потаенно ее душа... Т^желые каменные эти палаты монастыря охватывала могучая северная природа, Зою охраняли большие люди с бородами, в шубах, в теплых шапках, с блестящими бердышами и чеканами, у них были грубые голоса, сильные руки и добрые глаза. Здесь, в псковской келье, Зоя чувствовала себя уверенней, чем на улице Святого Духа...
В дверь постучали. Харитина доложила, что старый царский вельможа Димитрий непременно хочет видеть свою василиссу*.
Освещенная восковой свечой, уже без диадимы, утомленная днем, Зоя сидела в глубоком кресле у высокой постели, строгая и недвижная... Верно, так и должны сидеть
• цари, когда они принимают своих слуг! Это был первый ’ прием Зои. •
Опираясь.на посох, согбенный, в широких меховых башмаках на тонких ногах, вошел, пошатываясь, старый логофет, служивший ее отцу, деспоту Фоме, добрался с поклоном и сел на низкий широкий табурет. На нем был черны"! берет, короткая лисья шубка. ,• . ' .
Вельможа Димитрий был очень стар, его тело иссохло так, что казалось — потерян вес. Живыми на его восковом- лице оставались только глаза в темных орбитах. Димитрий своим бесплотным телом, своим тончайшим умом охранял Зою: не мог весь исчезнуть вечный Константинополь, бе- ло-золотой прекрасный город на Святом море, не бросив своего сева в вечность! Ради чего бы в таком случае служили своим царям их верные логофеты?
Димитрий поспешил .к Зое, как только 'увидел, как она заставила стать на колени легата папы. Когда Зоя взглядом выслала гречанок из кельи, старик с трудом опустился с табурета на колени. ,
— Василисса! — сказал он, смотря ей в глаза, прижимая к сердцу левую руку, а правую воздев кверху. — Ца-
* Царицу (греч.).
450
рица! Госпожа! Ныне отпущаеши! Я: увидел своими глазами, что говорило мое сердце. Ты не с Римом! Нет! Кик умела ты сохранить все это в тайне до времени? Восточная наша вера восторжествует! Наша вселенская вера. Папа твой враг. Враг Руси. Однако. не стыдно обмануть врага i Папа послал тебя в Москву, чтобы ты пом'огла ему овладеть этой страной. Ты же помоги этой стране стать сильной. Помоги вооружить ее нашим греческим умом, как вооружена она уже греческой верой. Время идет только вперед! Первый Рим пал! Второй Рим — Царьград — пал! Но жизнь остается! Жизнь растет, и великая жизнь процветет на этих великих новых землях... И ведь ты, царица, думаешь так же, как я!
. Зоя привстала и, коснувшись губами лба старика, сказала: - '
— Димитрие, взгляду моему несносен латинский крест епископа Антония. Сердце’ мое, болит! Как же мы въедем с пим в столицу Москву? — шептала она.
Димитрий улыбнулся:
— Ждать! Только выжидать! Время изменяет вещи... Исправляет их! . .
После этого первого свиданиястарый вельможа стал собеседником царицы на ночных остановках в длинном пути, на ямских дворах и в городских купеческих пала rax, изъясняя древние общие средства и приемы ромейских политиков.
—. Есть два пути для достижения целей — путь Закона -и путь Зверя, — шелестела речь старого вельможи молодо;! царице. — Путь Закона — величественный путь владык, уже преуспевших. Благородный путь! Однако, чтобы преуспеть в пути Закона, нужно до того пройти путь Зверя, по-_ тому что человеческая природа несовершенна. Вот почему благодетельный великий герой древности Геракл был воспитан Кентавром — получеловеком-полузверем. Два зверя учат нас этому пути Зверя — Лев-зверь и Лисица-зверь. Лев — могучая сила. Но нельзя всегда идти только путем силы. Лев прямодушен, Лев не боится .волков, однако он беззащитен против сетей. Вот почему, кроме пути Льва, есть путь Лисицы, которая боится волков, но зато не попадается в сети... Нужно, василисса, и Льву уметь действовать по-лисьему, —'говорил -Димитрий, прикрывая темные веки, — однако тщательно при этом скрывая свое лисье существо. .Василисса, следи, следи, чтобы твой супруг, великий князь Московский, вместе с тем всегда действовал так,
29*
451
чтобы было всем видно, что он соблюдает Закон, что он, князь и владыка, велик, справедлив и грозен... Он силен, он благороден, как Лев, чтобы справляться с- волками. И в то же время князь должен всегда оставаться Лисицей. Помогай супругу твоему в этом, не.забывай, спасай его от простодушия, свойственного людям его страны. И не бойсн того, как бы люди ваши не раскрыли в твоем супруге Лисицу... Подданные в своем владыке всегда прежде всего. загодя ищут то, чего сами хотят, — они считают его верным, благочестивым, человечным, искренним, соблюдающим веру: они-то ведь привыкли судить на глаз, а не на ощупь. Князь ведь у всех на глазах, все смотрят на него, и .чем больше смотрят, тем меньше сомневаются... Много ли из . них найдется таких, что будут его прощупывать? А если даже и найдутся -такие, что увидят, поймут лисью сущность твоего супруга, — то кто им поверит? Таких-то и слушать не станут, — о, люди не любят сомнений! Люди любят победителей, люди их - не судят!
Как-то при отъезде с одного очередного ночлега пришлось задержаться: ночью выпал снег и продолжал валигь, ■покрывая поля, деревни, дорогу. Сменили телеги на сани, закутали царицу в .меха, а свиту в овчины, и царица и et1 поезд продолжали путь к Москве по первопутку, встречаемые толпами народа на коленях.
Впереди саней царевны Константинопольской весь пуп, гремели сани римского легата Антония, маячил его латинский крест. Рядом с меховой шапко,й этого епископа из Корсики на ухабах качался_:опушенный соболем парчовый колпак Ивана Фрязина.
К Москве подъезжали на рассвете. Москва поднялась на горизонте из лесов, как серо.-черная деревянная туча. Из средины ее на холме вздымалась, белела крепость. над которой тускло блестели жестяные'купола. Тянулись низкие .облака, и черные галки, каркая, косой сетью носились над поездом из стороны в сторону. - ’
Навстречу поезду среди сугробов показался верховой в нагольной шубе, скакал во весь опор, махал красной шапкой.... За ним из леска выскочил конный отряд, люди были в красных терлыках, на белых конях.. За отрядом гнались небольшие сани, запряжен'ные четвериком гусем, а за санями — снова отряд в красных и желтых нагольных полушубках. ....
— Стой, стой! — загремели голоса с обеих сторон. Поезд царицы остановился.
452
— Ах, госпожа, — воскликнула Харитина, открывая дверь возка. — Должно, сам царь едет тебе встречу!
Зоя побледнела, жадно глотнула хлынувший в возок свежий воздух. Конный отряд подскакал, остановится.. Из саней вылезал грузный богатырь, с большой рыжей бородой, 'в зеленой шубе с высоким ожерельем, с золотыми вор- ворками. Снял остроконечную шапку, вынул оттуда красный платок, отер вспотевшее лицо и бритую голову,, покрытую шитой шелками татарской тафьей. .
. То был лишь ближний боярин князя Федор Давыдович.
Среди всеобщего молчания дошагал он до царицы,! з возка и низко поклонился, ткнув пальцы правой руки в снег. .
— Государыня! — заговорил он. — Господин мой, великий князь Московский Иван Васильевич, спрашивает — доехала поздорову ль?
Зоя ответила, боярин, поиграв веселыми глазами под густыми бровями, продолжал: - ,
— А еще великий князь и государь Иван Васильевич Московский указать изволил — тому римскому бискупу, ч ro с царицей, в Москву с латинским крыжем въезжать негоже. И то указал, чтобы тот крыж из саней убрать, дабы 'народу московское то было не в обиду бы...
У разъяренного легата Антония отобрали его крест, сунули в. сани. Ранним утром — то был четверг — легкий день — поезд Зои наконец — по Новгородской дороге сперва,, потом по московским улицам, зелены,м от сена и навоза, заваленным на стороны сгребенными белыми снегами, между толп московитов, -одетых в шерсть, меха, овчину, бивших земные поклоны, мимо изб, затаившихся в снегах под высокими ,в белом .инее березами, мимо рубленых звонниц и колоколен, с которых~неслись колокольные вопли, под острыми взглядами бородатых мужчин, под привет-' ственными улыбками румяных женщин, повязанных пла-’ тами и убрусами, под лай собак за бесконечными длинными огородами, плетнями, тынами, ■ позади которых стоя ли дома, избы, бани, бродил скот, по кривым дубов'ым мостам, перекинутым через ледяные речки, — летел прямо гуда, где подымалась, белела громада Кремля. •
• Под колокольный звон въехали с Красной базарной площади, набитой народом,. в рубленую дубовую башню Фро- ловских ворот*, с которых смотрела стража, и поезд задер* Ныне . Спасских.
453
жался у деревянной малой Соборной'церкви Успения, рядом с недавно завалившейся неудачной стройкой каменного собора. Хоры гремели греческими напевами, митрополит Филипп с духовенством встретил царицу у паперти. •
И тут же, в снегах, под серым небом стоял он, ее супруг, высокий, в татарской одежде, прикрытый греческим золотым плащом с застежкой у правого плеча, чернобородый, - черноглазый, статный, а рядом — новая родня —’низенькая, толстая его мать, великая княгиня Марья Васильевна, три брата — два Андрея да Борис, князья и бояре, воеводы и жильцы, попы и монахи.
Зоя Фоминишна, сложив руки- на груди, мягко упала к ногам великого князя.
Великий князь поднял супругу с заснеженного красного сукна, поцеловал в уста,, ввел в собор. О, какое убожество! Рубленые, па-клей конопаченные пожелтевшие стены, деревянный иконостас, бедность, усугубленная сияньем свеч. Здесь, в Москве,- было все беднее, гораздо беднее, чем в Пскове. Царица не видела больше каменных храмов, она погружалась в море дерева, в эти толпы молчаливо настороженных людей в домотканине, в овчинах, в белых оборах и онучах и липовых лаптях, в катанных из шерсти сапогах. Здесь все казалось новым, необычайным, вышедшим из самой природы, из лесов. Взгляды этих людей горели любопытством, смущением, застенчивостью, при встрече со, взглядами царицы потуплялись,- погасали, ускользали.,.
И еще одно.
В рысьих малахаях, в меховых халатах, охлестывавших крутые спины, низко подпоясанные цветными поясами по узким бедрам, с кривыми саблями на поясах стояли в соборе татаре из посольства ордынского царя Ахмата. Они жили тут же, в Кремле, в своем Посольском подворье,
Это были. они, те же самые люди с широкими скулами, с узкими глазами, те же конники, что сейчас правят Царь- градом! И кочевники с дерзким любопытством разглядывали византийскую царицу.
После молебствия Зою провели в избу великой княгини Марьи Васильевны, там были одни женщины. Княгиня Марья, повязанная по-вдовьи, обняла, прижала Зою крепко к своей груди и стала 'что-то быстро говорить, плача и причи: тая, Кругом женщины тоже заплакали, раздались крики. бабье бормотанье... Наплакавшись, великая' княгиня Марья вытянула. из женской толпы за руку красивого мальчика, толкнула его к Зое.
454
Иди, Ванюшка, иди! Вот твоя новая матка!
И Зоя нежно обняла потупившегося княжича.
А Зою уже стали убирать к венцу, вокруг нее, с Харитиной во главе, закружились, затолклись греческие и русские девушки. » '
В полном облачении, в золотой на горностаях мантии, наброшенной на пурпур станового платья, в пурпурны" невысоких сапожках с шитыми золотыми орлами царица Зон шествовала снова в Успенский собор, к обедне. '
В голубом саккосе и омофоре древний митрополит Филипп' причастил их и едва слышно сказал Зое над золотой чашей: ..
— Приобщается' во оставление грехов и в жизнь вечную царица София... Так отныне твое имя! -
Ивана да Софью обвенчали после обедни, и когда они пошли по красному ’сукну к выходу из храма, их осыпали хмелем, пшеницей, золотом ... Полевое, солнечное богатство великой земли сыпалось на них, а как вышли из храма, сыпался на них снег, и сквозь него просвечивало зимнее солнце Москвы... Снег лежал на куполах церквей, монасгырей, ве.пикокняжьих фигурных крышах, крыл улицы и плошади, и на них, как цветы, горели красные, синие, вишневые, желтые, зеленые одежды московского люда, радостно приветствовавшего молодых. '
И, под звон московских колоколов шествуя к свадебному пиру, Зоя чуяла и верила. — здесь, на Востоке, в Москве, крепко завязывается узел будущего. Медленно шло по строящемуся Кремлю радостное шествие, и царице Софье, чудилось, что обведенные выглянувшим солнцем облака над Москвой уже не облака, а золотые главы огромных храмов, а снег на площади и улицах — не снег, а белые мраморы будущего великолепного города. ■
,Глава2
БЕСЕДЫ У ПОСТЕЛИ ...
Софья взглянула на спящего супруга, тонувшего в жарком медведе, обвела взглядом бревенчатые стены, повалу- ши этой, закрытой на крепкий засов. Много видели, много слышали эти стены. Здесь, у постели, стали решаться дела молодого 'нового государства, жадно и расчетливо хотящего дышать, жить, крепнуть!
455
Софья была умна и потому не МзМляЛа себе подавать, супругу советы впрямую — великий князь всегда оставался сам себе голова! Софья показывала лишь удобные случаи, помогала терпеливо ждать, пока их не было, а решить, как использовать эти случаи, — это было делом самого великого князя. И как стремительно с лука искусного стрелка срывается стрела, так энергично и точно действовал смелый и решительный Иван, устремляясь к цели, открытой. острым умом Софьи, отточенным на камне навыков древней мировой империи.
Дальновидным, тонким расчетом заменял великий князь Иван костоломные прямые обычаи первых князей Московских, перенятые у Золотой Орды. Ордынские цари нуждались только в одном — в сборе дани с Московской земли, что граничило просто с грабежом.. Не было им ни дела, ни заботы хранить государство, пестовать, строить, растить его. Кочевники жили одним днем, как травы' в степи, пусти день этот длится хоть век. А для живой Москвы задача бы- - ла уже не в том, чтобы грабить соседнего князя' — Тверского или Верейского, — как то бывало раньше, а в том, чтобы. жить с ними так, чтобы не мешать росту и в этой новой части. Москва у татар выучилась, как добывать эту . власть, но строить государство приходилось иным, не лихим татарским обычаем. .
Проезжая через Псков, Софья поняла, что та старая народная республика была Москвы богаче и сильнее; что там больше каменных городов, монастырей, палат, там зажиточные и смелые люди, вольные их навыки, зарубежные деловые их связи... Разве можно было'зорить все это? Зачем? Все это надо было искусно перенять, пересадить целиком: под высокую руку Москвы. Таков был Псков.
А у Москвы был еще другойхсоперник, куда посильнее Пскова — Господин Великий Новгород, входивший в Ганзу — в торговое объединение Северных приморских городов — с центром в Любеке, со своими широко разбросанными зарубежными факториями-представительствами — в Брюгге, в Лондоне, Бергене, Новгороде и др.
Вальяжно сидела на западных рубежах Руси эта богатая торговая республика, и не деревянной, еще бедной, худородной Москве было пока равняться с нею, с ее вечем, с ее кремлем, с богатыми купцами, 'монастырями, храмами, торговлей, связями, богатствами, грамотностью, ее северными бескрайними землями, уходящими за Урал, в Ман- газею, в Сибирь. Во что бы то ни стало надо было пере456
нять на себя все 'возможности Новгорода и Пскова, чтобы тем усилить Москву. Однако сила Новгорода была уже в прошлом, а Москвы—в будущем. И против матерого тучного Господина Великого Новгорода выходил'молодой, сильный, дерзкий, но пока что худой и легкий москвич.
— Иоанн! — говорила мужу Софья нежным греческим выговором — она стала его звать по-гречески — «Иоанн», и это ему нравилось, звучало торжественней, чем Иван.’ -Иоанн! Призови. Димитрия... Расспроси его сам! Он — великий мастер государственных дел.
За старцем посылали, и, постукивая палочкой, византиец в мухояррвом кафтане на потертых лисьих пупках брел в великокняжью спальню. Русских сапог он так и не мог никогда натянуть на свои больные ноги и ходил в меховых легких туфлях. Димитрий усаживался в кресло, и острая, горькая, но нужная, как лекарство, мудрость, струилась в его тихом голосе.
— Новгород? — говорил Димитрий, а Софья переводила. — Не заботься, царь Иоанн, о Новгороде. Их вящие люди будто хотят передаться крулю Польскому Казимиру';) Не опасно! Новгород — крепко твоя держава. ведь новгородские люди — православные. Ты для них как солнце! Они не передадутся ни полякам, ни немцам, ведь и поляки н немцы — это Рим, разграбивший Царьград. Это врагн. Новгородскую землю тебе не трудно держать в руках, она родня Москве и по вере, и по речи, и по обряду. Это их нравы, и только ты не перечь’им в их нравах, в их правах. Пуст»., они дышат свободно под твоей, охраной... Пусть по-старому будут стоять все их города, их вечи будут свободны 'и князья свободны... Дай им их мир, пусть они живут, как жили раньше, дай им еще твой мир, чтобы они жили крепче. Время пройдет, и такой народ все крепче и крепче срастится с Москвой... Кто в Новгороде тянет к Польше, к немцам? Сильные люди, богатые люди. И ты тех, кто в Новгороде силен, кто хочет страной гнуть по-своему, — тех и помалу изымай, оттуда. Твоя опора, царь Иоанн. — на слабых, со слабыми ты будешь силен! Сильные — одиноки! Слабых множество, а их множество — великая сила... Будь бдителен — заметишь, что сильные умышляют против тебя, — действуй быстро, как римляне: не давай врага-м накапливать силы, Покажи слабым, что ты против сильных — они сами позовут тебя!•
Иван Васильевич, помолчав, с недоверчивой усмешкой спросил: ■ ' .
457
А как же пал Царьград, если такая сила в вашем уме? ,
— Царь Иоанн, — отвечал старец. — Царьград пал по^ тому, что в нем слабых не было, и все сильные люди дрались за власть над землями, где живут бедные люди, чтобы при помощи цравды бедных победить друг друга. Царьград с его умом был словно херувим на иконе — одна голова! А государству нужно тело! Но и Царьград не погиб, как никогда не погибает человеческий ум, дай новое тело _ста- рому уму, и ты поставишь новый Царьград в твоей стране. Ум и сила — вот кто правит миром, но смотри как? Великая сила подымается теперь в Италии, и на севере ее, и в Риме. Но там сила ведет за собой ум, там встают народы. Пусть же у тебя ум ведет за собой силу. Ты создаешь вели- •кое царство .могучего, охочего к делу и к правде народа!.. Будь пророком правды народу твоему, царь Иоанн, но помни и то, что только те пророки побеждали, кто был вооружен. Оружие — сила. Кто безоружен и только умен, кого мало числом — те погибали. Тот только пророк, тот не имеет власти — зови же малых многих людей к умной, простой правде и вооружай их! Крепи войско, царь Иоанн... Сам веди его! Твой ум даст тебе силу, оружие укрепит ее, правда поведет его... Сим победиши!
Пламя свечи на столе колебалось, в углах великокняжьей избы шатались черные тени, шевелились, грозили вырасти, загасить эту искорку золотого солнца, которую “раздувал последним своим дыханием дряхлцй византийский вельможа.
— В твоих 'руках, царь Иоанн, прежде всего православная церковь! — говорил старик. — Правда, она сейчас упала, но береги ее! Береги ее! Береги ее, как бережет путник в пустыне не золото, а связку сухих фиников! Это связывает вместе, она подкрёпляет тебя, ведет твоих людей. Эта вера обороняет твою -землю от врагов. Эта вера твоя граница, твоя стена с Запада и с Востока! От латинских рыцарей! И от кочевников! Не будет своей веры — твои люди сольются с другими, неразличимые, как облака тумана в море. Народ русский ищет прежде всего правды крепкой, правды своих отцов и от других вер отскакивает, как масло от воды.
Долгоносый, выставив черную бороду вперед, согнувшись в резном кресле, оперши подбородок на кулак, Иван Васильевич слушал перевод Софьи, неотрывно вперясь бле- ■ стящим взглядом в восковой лик грека. Много- прожил . '
458
•старец на cßete, много знает, но он — обломок славной Греческой империи, не. выдержавшей ударов судьбы. Да, оп предтеча, прибредший умирать в московскую бескрайнюю пустыню, могучую, чтобы указать новые пути. И у следующего за предтечей — такие дороги впереди, что он, предтеча, и обуви разуть не достоин с ног того, кто идет за ним! У старика опыт, но судьба другая, он, Иван, идущий за ним в опыте, ждет новой своей судьбы!
И Иван Васильевич изредка косо вгзглядывал в лицо Софьи, — переводя, она горела восторгом. Знал Иван, чего она хотела, — воскресения Константинополя, о чем тогда пламенно рассказывал ей кардинал Виссарион, где бы на каждом шагу старое хватало бы за руки, где .одичавшие сады давали ей кислые плоды, где 'люди, пережившие падение и раздавленные изгнанием, думали бы только о мести да о своей награде. Где царицей была она, Софья, или даже — царем шалопай Андрей. , '
— И еще другое дело, царь Иоанн, крепи войско...—говорил Димитрий. — Чем сильны против нас измаильтяне? » Конями! Чем побеждали вас ордынские цари? Конными ратями! Чем сильны среди славян и других народов рыцари немецкие? Конным своим железным строем! Твоя же сила, князь великий, в пешей рати. Конная сила быстрая, тяжелая, да нестойкая. Налетит, словно солома прогорит, — п нет ее. А в пешей рати каждый мужик у тебя воин. Русская пешая сила надежна. Русские леса — твои крепости, поля — непроходимые подступы, реки — стены, и сколько ни клюют вас конные воины, что птицы зерно, -=-- склевать не смогут. Сила, страны твоей во всенародной пешей обороне.
Когда тебе, царь Иоанн, придется вставать в оборону своей земли, пусть с тобой подымаются все князья и все города, единым махом безотказно. Князья и гороца должны быть под твоей державой без- своеволья. Утверждай свою державу, государь, утвердишь и силу. Если силен другой князь и сидит он в крепком своем городе, а к тебе tie тянет — следи за ним. Как следить? Уж наверно у него есть недоброхоты. Ищи недоброхотов у врагов! На пих обопрись, царь Иоанн! Опирайся на слабых, ищи слабых у твоих супостатов, переманивай к себе. А если у того князя есть дружина добрая — сделай так, чтобы та дружина мимо того малого князя на тебя бы прямо смотрела. Примени ее милостью, да величием, да правдой, да щедростью
* Арабы. 459
твоей! Это твои слава, а слава гремит издалека! Князь великий должен быть и славным.
Речи старика шелестели, словно ветер в сухой листве осеннего леса. В Италии логофет Димитрий насмотрелся на соперничество между собой городов и их князей, на их усобицы. Там и города и князья были только богатыми купцами, бессильными сами по себе. Они и нанимали наемников, шедро платили им за верность, за золото покупая-их кровь... Отчаянные итальянские кондотьеры, грубые, пивом и вином налитые германские ландскнехты, буйные испан- . ские наемники, суровые, нишие швейцары дрались по всей Италии за того, кто им платил больше, истребляли вино, мясо, хлеб своих хозяев, насиловали женщин, пока удар меча другого такого же купеческого наймита или полуфунтовая пуля из неуклюжего аркебуза не валила их в землю... Наемная сила — не сила! Только земля сила. Плати землею твоим.бедным людям, князь Иоанн, и ты буд'ешь непобедим!
И старый Димитрий рассказывал -о железных римских легионах, которые и пешие не боялись варварских кончиков. Африки, Азии, Аравии. ■
Римские легионы дрались не за славу вождя и пе за' того, юо им больше платил.
Римские легионеры дрались за то, что является самым крепким., самым устойчивым и надежным для жизни: за землю, за дом на ней, за возможность своего хозяйства... Римские солдаты за свои походы, за победы, за пролитую кровь получали землю и в Риме и в завоеванных провинциях. Земля вязала железные строи легионов, давала им силу.
Тихи, но мудры были рёчи старого византийца, плоды тысячелетнего ромейского опыта. Ни короли Европы, ни папа Римский, ни итальянские князьки-банкиры не могут добиться прочного единства в своих странах, не могут -одолеть земельных феодалов Севера, не могут проникнуть вла,- стыо в массу народа, увлечь за собой его живую толщу.
Мучительная мысль о таком недостижимом единстве скоро пронзит мозг и сердце худого, язвительного флорентийского историка, советника герцога Лоренцо Великолеп-' ного — Никколо Макиавелли, станет мировой темой лиге- ■ра1;уры,' загремит на скамьях университетов, рождая бесконечные дискуссии. А в московских тайных беседах у постели византиец сразу прокладывал прямой путь к тому, как увязанной с землей народной силой создать прочное единое государство, чтобы именно в возможности бесконечно.,,
460
го, беспредельного расширения своей земли Московское государство по.лучило бы вечную новую возможность своего роста и народного богатства.
И тогда' Москва, по образцу Рима, .создавала бы прн- крепленно!о к земле мелкого. и потому безопасного для власти, поместного хозяина, который управлял своим поместьем, отчетливо и умно сочетая свою административную свободу с обязанностью перед государством. Свободен был в своих действиях поместный хозяин, который правил зем- -лей, отвечал за нее перед государством; свободны были 11 крестьяне, которые обрабатывали эту землю и могли уйн на новое место... И к.ним обоим — поравненным пред государством- — к хозяину-администратору и к крестьянину- земледельцу обращалось государство в минуты своей крайней нужды, опасности чужого нашествия.
— Вставайте, собирайтесь конно, людно, оружно! Сами защищайте прежде всего вашу землю. Земля — общий источник вашей жизни.
Интересы ‘государства и таких новых земельных ячеек- хозяйств требовали, чтобы они держались поближе к Москве, не отходили бы от нее далеко. Но при охоте, по нужде, отдельные смелые и предприимчивые люди могли за свой- собственный страх идти вперед и вперед... И то и дело срывался со своего места то князь-помещик, по купец-промышленник. то крестьянин-землероб, то святой подвижник-мо: нах и уходили все дальше в ухожаи — в дальние мес1а, на Дон, к верховьям Камы, за Каменный пояс — за Урал, в волжские степи, где смело садились на землю казаки, пахавшие свое поле с саблей 'у пояса, чтобы отбивать кочевников. .
— Твоя_сила — земля, царь Иоанн! — говорил Димитрий. .....:.’ Сила народа, живущего на ней! Твоя крепость — земля! Строй на ней сильные города, укрепленные стенами, строй монаст ыри. А самой сильной крепостью, где будут сидеть твои люди веры и власти, должна быть одна твоя Москва, и ее стены должны быть крепче всех других стен.
— Я старик, смерть моя близка, — шелестел Димитрий. — Но только я закрою глаза, и опять передо мной мой великий город: на высоком берегу, с i рех сторон окруженный водой, стоит Царьград. Высокие стены с двадца гью восемью воротами охраняют его. На высоком каменном .мысу семь холмов. Великий Дворец сгоит у самого моря, а дальше, все выше и выше, белеет мрамор построек, под медными крышами... Золотом блестят купола церквей. Царь 461
Иоанн, построй себе такой город в крепких стенах. '1 ы мо^. жешьрТы — счастливее нас. Мы были подобны малому саду на тучной земле, который хозяин тесно засадил множеством разных растений. Мы гибли от нашего изобилия. Мы все стали сильными, и слишком много распрей подымалось среди нас. А ты — свободен! Ты можешь быть один. Перед тобой бесконечные земли. У тебя народ верный и могучий. Возьми главное из того, что знаем мы, — самое красивое, самое мудрое, все остальное брось... В твоей стране просияет правда, еще не искаженная многословными учениями. Ты сделаешь страну свою великой.
ГлаваЗ '
. ЗАБОТА СТРОИТЕЛЬНАЯ
Старик Димитрий вскоре умер, в Москве началась великая стройка. Еще до приезда Софьи стали было русские мастера Кривцов и Мышкин строить каменный собор Успения, но не сумели, и здание рухнуло. Завалилось! Развалины собора 'быстро разбил машинами и убрал зодчий Родольфо дельи Альберти, родом из Болоньи, которого по настоянию Софьи вывез в Москву московский посол Семен Толбухин.
Гремела по всей Италии слава и зодчего — мессира Родольфо Фиоравенти, которого потом на Москве прозвали Аристотелем. Это в Риме он снял тяжелые колонны языческого храма богини мудрости Минервы и перенес их" в Ватикан для христианского храма. В Болонье он передвинул тяжелую башню делла Мациопи высотой в 12 метров на расстояние в 35 футов. Его знали и Неаполь, и Милан. Знала и Венгрия, где он строил мост через Дунай. Его к себе в Константинополь звал и турецкий султан, но великий зодчий Родольфо предпочел Москву. ,
Со своим сыном Андреем и учеником Пьетро двинулся туда шестидесятилетний Родольфо, и в бревенчатой палате он преклонил колено перед Софьей. Он был в черном узком платье, с золотой цепью на груди, в бархатном берете на седых’ длинных волосах. Родольфо показался Софье. видением ее молодости. -
— Мессир Родольфо, — сказала Софья, — построй нам каменную церковь! Сделай так, чтобы Кремль был бы прекрасен, как Константинополь. .
462
Сквозь слюдяное окно покоя великой княгини врывалось январское солнце, пятна лежали на красном ковре, застилавшем деревянный пол. Итальянцы-мастера слушали и смотрели на великую княгиню почтительно, с оттенком сожаления: и как эта женщина' добровольно поехала в страну, где такая грязь, снега, вьюги, черный Кремль! Ведь здесь положительно невозможно носить длинноносую бархатную обувь!
— Я зодчий, но я художник, василисса! — с поклоном отвечал седой Родольфо. — Позволь мне сперва посмотреть, какова эта страна, каковы здесь люди, как они сами строили здесь, о чем они мечтали, когда строили. И тогда я найду то, что им надо, и пленю их же. искусством. У них мы должны учиться, чтобы превзойти их же. И они помогут мне сделать, что надо. .
По весне, когда пахли распускающиеся тополя и березки, по дорогам, где еще лежал, словно шкуры, синий сквозистый снег, мессир Родольфо съездил во Владимир, посмотрел там собор Успения, который залоЖил.когда-то князь Андрей Боголюбский. Единым махом поднялось ввысь огромное .белое строение, увенчанное пятью куполами, с широкими золочеными крестами. Сине-золотые, багряно-желтые стлались по стенам внутри его росписи, перламутровосвежие, хотя уже около трех веков пронеслось в этих высоких сводах.
Огрузнув впечатлениями, Родольфо стал строить Успенский собор в Кремле. И как вдохновительна для его творчества оказалась эта бедная, свободная, открытая всему доброму, .могучая земля! Легки были голубоватые дали, нежен зеленый пух лесов, серебром звенели жаворонки в синем небе, ничто не стесняло, не давило творчества художника... Рядом с художником не было другого, трудного человеческого дыхания, не с кем было состязаться, не с кем было спорить, и древние семена эллинской красоты взошли здесь невозбранно во всей их силе...
Архитектор сам показывал. русским рабочим и мастерам, как месить глину, как ее обжигать, чтобы надежны, плотны и легки были кирпичи, выработал форму кирпича, Показывал, как надо растворять известь в твориле, чтобы кладка была так прочна, что сам кирпич скорей лопнет, не выдержав груза веков, но известковые швьгостанутся целы. И москвичи, с руками в мозолях от топоров, понимавшие тонко гармонию деревянных зданий, изумительно' чувствовавшие, как сочетается стихия рубленого венца с взды-
463
мающимся над землей шатром, венчаемым резным князьком с конскими или медвежьими головами на воротах, с резНыми НаличНИками на окНах, ,с деревЯННЫМи крыльцами, учились теперь искусству каменной архитектуры.
Окруженный толпой этих чутких дровяных зодчих, архитектор итальянец Родольфо выводил каменные своды, легкие и в то же время прочные, показывая им и совершенствуя их талантом то высокое искусство стройки, которое, зачавшись в солнечной Элладе, развилось в базиликах и храмах Италии и Рима. _
От утра и до ночи бродил мессир Родольфо по лесам вокруг растущих стен Успенского собора, с;мотрел, как со всех-сторон и за Москва-рекой свободно'синеют леса, расстилаются луга и поля, как всходят, клубятся и тают в светлом небе белые облака. Слушал бодрые крики, голоса работных людей/скрип воротов, поднимающих на стены кирпичи, известковый раствор. Рождалась новая, неведомая пока жизнь. _
На стройку часто жаловал сам великий князь Иван Ва-' сильевич. Так за тысячу лет до этого царь Юстиниан посе- • _ щал стройку великой Софии Константинопольской, как это описал подробно Павел Силенциарий. Иван Васильевич и Софья, как Юстиниан и Феодора, оба накидывали холщовые плащи, а Софья повязывала голову белым платком.
, Стоя на лесах собора, наблюдая. за спорой работой, Софья перебрасывалась с мужем лишь отрывистыми замена-' ниями. Она не говорила на людях, она внутренне ликовала. В далекой лесной земле понемногу, медленно, но прочно возрастало то, что она так любила. '
Через четыре года работы Успенский собор стал наконец во всей своей красоте — прочно, опертый на четыре’мо- гучие колонны. Фрески З'астлали стены.и колонны перёлив- • ным ковром. Пятиярусный иконостас заблестел золотой резьбой. Окаменевшей своей музыкой Успенский собор запечатлел стройные души создавших его людей.
И москвичам по душе пришлось новое строительное ис- • кусство. Бородатые мужики, отдыхая на лесах, аж дивились огромности форм, которые -сами же создавали, испытывали радостную гордость, понимая полет ввысь мощных столбов, сияние золотых куполов, сходящихся, истончающихся в крест, словно тающих в небе, в облаках, в звонах дорогих колоколов, прозревали свои новые возможности.
За собором Успенским встал Благовещенский, потом Архангельский... Кремль рос, обстраивался, словно прирас-
■>,
*
464
тал, и росла семья великого князя. Софья рожала .и рожала детей — Федосью, Елену, Василия,' • Гаврии'Ла, Юрия, Димитрия, еще Федосью, Семена, Андрея, Евдокию...
А при новых соборах стало невозможным убожество старых стен Кремля, покосившихся в своих пряслах, подпертых инде бревнами, прокопченных дымом печей и пожаров, да кое-где и просто готовых. рухнуть: драгоценные' камни требуют себе оправы, .и соборы требовали красивых каменных стен. . .
Было уже кому строить их. Византийцы,- итальянцы и немцы стаями, как птицы 1;1а весеннем перелете, летели в Москву, где их ждали широкие возможности в работе. Въехал ня Москву престарелый Иоанн Палеолог Рало со всей семьей и его взрослые сыны. с семьями же. Приехал константинопольский боярин Федор Ласкарис с сыном Димитрием. Приехал Петр Антоний, архитектор, с учеником Замантонием,-приехал пушечный мастер Яков с женой, пу- шечник тоже Павел Дебосис, серебряник Христофор . — грек — с двумя учениками, мастер Олберт из Любека, мастер Карл с учениками из Милана, масгер резных дел Рай- ко — венецианец, грек Арганнагой, приехал капеллан белых чернецов Августинского ордена Иван Спаситель, что потом сложил духовный сан и' женился на москвичке, при- еха л стенных дел мастер грек Ман.уил Ангел. Да много еще приехало их' .....!.. 'славных, мастеров палатных, каменных; стенных дел....
Вставали по одной башни .Кремля — не в один день Москва строилась! .. Встала-башня Свибловская, с тайниками .да с подземными ходами, что построил Антоний Фря- зин; за этой — башня над Боровицкими воротами, потом башня над воротами Константино-Еленинская. Марко Итальянец построил башню Фроловскую. Встала башня Беклемышевская, потом башня над воротами над рекой Неглинной — Собакина. Башни стали соединяться стенами, а тогда увидели, что старые дворцы в Кремле рушили красоту общего вида. ,
Пошла затем и стройка каменных 'палат'по образцу .Константинополя и Рима.' Выросла Грановитая палата, сводчатая, расписанная. И удивительным тепе’рь стало. казаться не то, что начинались стройки, а то, как быстро они заканчивались, и то, что дальше уже нельзя, невозможно было не строить. /
- Кремль на холме, на остроге между Москва-рекой да Неглинной-рекой стал, как белокаменный, золотой да цвет30. Вс. Н. Иванов 465
ной остров среди моря деревянных изб Москвы, отделенный от них рекой Неглинной да канавой от Красной площади. Над Неглинной, над канавой стояли_еще, стучали, шумели, работали день-деньской мельницы да торговали тысячи лавок и ларьков с разным товаром. И вышло от великого князя Ивана Васильевича Московского повеление:
— Снести напрочь вокруг Кремля все строения для того, чтобы не мешали бы они видеть его красоту, да еще, чтобы жестокие пожары московские не забрасывали туда своих головней и искр, убрать все лавки, дома, церкви, мельницы на 109 сажен вокруг новых стен Кремля.
И это было опять новое д^ Москвы-: государство предъявляло свои особые, высшие права, показывало свою особую силу, несло высокую красоту. Заворчали впервые по Москве старики, что-де кто вокруг Кремля место расчищает — неправо дело творит.;. Беда-де это для всей земли! Стали ломать да -валить вокруг Кремля церкви, нарушать старые кладбища. К чему? Кости-де*мертвых, что там лежали, правда, вынуты, унесены на Дорогомилово, ну, а телеса-то тут остались, -в земле, они разошлись в персть, в землю. И на тех-де перстяных местах нынче стала Софья- княгиня сады садить! Где престолы церковные стояли, да жертвенники, ныне те места не огорожены, цно-де и собаки на то место ходят, да и всякий скот... Ох, к худу все это!
J • -,
Глава4
ЗАБОТА НОВГОРОДСКАЯ
Росла; строилась Москва.
Особенно одолевали теперь Ивана Васильевича две заботы: Новгород Великий да Ордынское царство... Чего и Кремль строить, если тех забот- не избыть! ..
Господин Новгород Великий гвоздем сидел в груди Москвы, Ордынское царство охватывало собой всю русскую землю негасимым тревожным полымем вот уже близко триста лет. •
И беды те надо было избыть так, чтобы, ничего самим не потерять, чтобы еще крепче стать от этого. Решить сперва надо было дело с Господином Великим Новгородом, ввести его вольные земли накрепко в силу и оборону Москвы— тогда можно было бы переведаться и с ордынским царе.'.!.
А велики же земли были у Новгорода — и побережье
' -466
у Варяжского Моря,. и на север к Студеному мбрю, и Заво- лочье; и к самому Каменному поясу. — Уралу, к Вятке — Хлыновому... Да и Господин Великий Псков был с Новгородом одного поля ягода — он тоже не по душе был новой Москве. .
На Москве государь сидит великий, а на Новгородской да на Псковской землях мужики вечем правят, с западными землями, торгуют, сами _они 'обыкли своими князьями ворочать, воли своей избыть никак не хотят. s ,
Уже однова Иван Васильевич ходил войной на Новгород Великий, перед тем как Софье прибыть на Москву. Московские рати с кличем: «Москва! Москва!» — уже громили новгородцев на реке Шелони. Уже посажены-былй • туда' московские великокняжьи наместники.' Однако Новгород тогда разорен не был: это было'бы разорением самой русской земли.
Иван Васильевич, отъезжая тогда от Новгорода, дал время новгородцам посмотреть,' куда’ им идти, подумать, куда течет время... Не шевельнул о*н тогда ни грозной боярыни Новгородской Марфы Посадницы, ни всего ее, рода Борецких, ни бояр, ни купцов новгородских... Новгород продолжал жить по старине, шумно и вольно, а вящие его люди втихомолку подумывали, 1 как бы сыграть против Москвы, перейти под руку польского круля Казимира — тот был готов насулить новгородцам всяких вольностей.
— Опирайся, царь, Иоанн, на слабых! Малые —твоя сила! — звенели и звенели по-прежнему слова старого Димитрия. •
Мало-помалу Москва стала для новгородских меньших людей местом, где можно было искать управы на сильных, на • бояр, на богатых. В Новгороде оставалось еще вече, звонил еще на Ярославовом дворе вечевой колокол, созывая новгородцев на народные собрания, однако вече давно уже перестало быть силой народа. На вече хозяйничали знатные, богатые, сильные да ловкие, обижали малых, а великий князь Московский стал держать в Новгороде суд и расправу, заступу за обиженных против сильных людей, против тайных и лукавых сторонников Казимира, против торговой ганзейской политики богатеев. -
Через два года после приезда в Москву Софьи великий князь Московский снова побывал в Новгороде в зимнюю морозную пору, куда по легким санным дорогам с ним ходило и.войско. Ставленник новгородской головки — вящих людей — Феофил встретил его с крестом у Софийского со- 30*
467
бора. -В Новгороде заварились' веселые пирЬ1, великого князя чествовали новгородские сильные люди. А улицы просили его разбирать свои дела с сильными людьми, выкладывали до последнего вс'е, что творилось в Новгороде, обвиняли. вящих людей в разорении.
• — Они нам не судьи! — кричали новгородцы перед великим князем. — Они волки и хищники! Ты наша задупа! Ты нам судья! "
Дело велось умной рукой: Великий князь Иван Васильевич опять отъезжал к себе на Москву, в Новгороде же на- .чала быстро расти партия московских сторонников. Чтобы . каша упрела — требовалось только ждать.
Прошло еще немного, и на Москву отправились многие люди новгородские в целом посольстве — прося уже прямого суда над новгородскими политиканами, которые и своевольничали и явно вели крамолу, питали измену. Одновременно с посольством прибыли и новгородские бояре, но они не сами ехали — их вызвала Москва: держать ответ в предъявленных обвинениях. Да еще приехали от Новгород Да Великого прямые послы от всенародного веча Назар Подвойский и Захар и ударили челом великому князю Московскому.
— Государь, великий князь Иван Васильевич! — объявил дьяк веча Захар. — Господин Великий Новгород про' сит тебя быть не господином, а государем нашим!
Выходило, что новгородцы сами звали великого князя Московского, править Новгородом! Люд новгородский прежде всего стремился к единству русских людей -между собой, понимая, что 'только единство давало силу, а сила — надежду.., От вящих'людей надеи народу не было ни в чем.
Князь Иван ' Васильевич тогда послал в Новгород богатыря боярина .своего Федора Давыдовича спросить у новгородцев допряма: • ’ - •
— Через ваших послов — Назара да Захара — вы просите, чтобы великий князь Московский был бы у вас государем. А что же вы под этим разумеете? То ли, что вы мне .. крест целовать хотите, как единому вашему властителю, законодателю, судье? Или то, что хотите вы отдать мне, великому князю вашему, двор Ярославов, где собирается вече, чтобы там бы жили мои наместники? Чтобы вам других / тиунов не знать и не привечать, кроме тех, которых я пошлю.. вам с Москвы? .
• Как от свечки в порохе, взорвался Новгород от прямого вопроса. Закипели страсти, выметнулось окончательно все
468
и;1ружу, что еще оставалось затзенного в лушах. Да, выходило, крепко зажали' вече вящие люлп! Сторонников Москвы брали в топоры, топили в Волхове ц сами стали уж кричать открыло, что спасение-де только- в Польше.
Московские.послы стояли по домам в Новгороде, видели все, все слышали: по ночам к ним втихаря бега пи с докладами обиженные... Шесть недель кипело вече, и шесть iiegcjit, за событиями следил спокойный глаз Москвы.
Наконец посла московского Федора Давыдовича новгородцы отпустили на Москву с такой грамотой: '
«Кланяемся мы тебе, господину нашему, великому князю Московскому Ивану Васильевичу, а государем тебя не зовем. Твоему -суду и твоим тиуна'м у нас не бывать. Двора тебе Ярославова не даем. А кто тебе такие речи говорил, будто- мы тебя государем хотим, — тех казни за обман, ты тех людей знаешь. А мы же сами казним их лживых соратников!» “ .
В бревенчатой палате Кремлевского дворца собрал тихий Иван Васильевич совет — митрополита, старца Терентия, мать свою Марью Васильевну, супругу Софью Фоминишну, бояр, воевод, дьяков. Тут же присутствова-
• ли и представители новгородцев — Назар и Захар.
Скорбен 'стал Иван Васильевич перед великим этим советом. Неслыханное дело! Его, великого князя Московского, новгородцы ставят во лжеца место! Да fie сами ли они посылывали на' Москву послов, а теперь от своих же- слов отпираются? -
— Меня, великого князя, срамят! И на вече прямо кричат, что уйдут под Польшу!' Что же сотворим?
И когда Иван Васильевич, говоря свои обиды, по временам подымал глаза, его взор обжигал советников.
И положил великий князь со всем советом так:
— Ехать вперед в Новгород к подьячему Родиону Богомолову! Везти ему складную грамоту с объявлением войны за то наше, государево, бесчестье. А ты, владыко Гсронтие, отпой нам напутный молебен! .. • . .
9 октября ранним утром выступил из Москвы великий князь Иван Васильевич. Не князь Московский. шел тут на другой город. Тут подымалась и столица русской земли — Москва — и шла на город, которым против воли народа завладели своекорыстные богатые люди и захотели от той своей земли отойти, чужим отдаться! Осенний день сквозь ‘серые тучи полыхал алой зарей. Великокняжьи полки 'шли на северо-запад, на Волок, на Ялжебицы.
469
Ветер мел с дерсв последние листья, рябил воду в лужах, в разлившихся речках... Тянулись черно-желтые жнивья, леса, перелески, стройные, как кресты, елки, голые уже осины, трепещущие еще березы.
Шлн несколькими колоннами. Сам Иван Васильевич с отборными полками шел между Ялжебнцкой дорогой и рекой Метой; по Замете двигался воевода Василий Обрп- ' зец да с ним с татарскими полками паш татарский царевич Данняр из Касимова. Впереди с передовым полком шел' князь Данило Холмский с помещиками и крестьяна- ■ ми — владимирцами, переяславцами, костромичами, немного позадь — дмитровцы да кашинцы. С правой руки шел князь Семен Ряполовский, ведя суздальцев да юрьевцев; с левой руки шел великокняжий брат, князь Андрей Меньшой, и воевода Василий Сабуров с ростовцами, ярославцами, угличанами, бежичанами. Между дорогами Ялжебиц- кой да Демянской шли воеводы — два князя, оба Оболенские, Александр да Борис, вели калужан, алексинцев, сер- пуховцев, хотуничей, москвичей, радонежцев, новоторжцев, можайцев, звепигородцев, ружан. На самые Ялжебицы пошел боярин Федор Давыдович, ведя детей боярских да весь великокняжий двор. Уже в ноябре с Твери пошли вдогон полки тверичан с князем Михаилом Микулипским."
Черными, мокрыми' дорогами через Валдайские холмы тучей шли земские полки всея Руси, шли на Новгород. К Новгороду же шли и псковичи, которых поднял и вывел в помощь Москве и ее делу их наместник — князь Василий Васильевич Шуйский. Псковичи подошли и .стали сперва на озере Ильмень, у реки Шелони. -
Передовые московские отряды заняли Бронницы, а великий князь остановился в большой избе в селе Сытине. 23 ноября ему доложили, что из Новгорода идет депутация — архиепископ Феофил с посадниками' — с новым — с Фомой Андреевым, да со старыми, да тысяцкий Василий Максимов, да бояре, да купцы, да житьи люди. '
Депутация в княжьей избе упала на колени, била челом.
— Кровь и огонь льются по земле нашей! — сказал великому .князю Ивану Васильевичу владыка Феофил. Бьем ты тебе челом, княже великий! Уйми свой меч!
Иван Васильевич ■ молчал. '
Посольство поднялось с земли, а великий князь все еще молчал.' Потом позвал всех к себе на обед, пировали, о деле молчали. А на другой! день новгородцы увидали, что московские полки, перейдя озеро Ильмень по льду, напрямик
470
подошли к Новгороду еще ближе, заняли уже Городище да Все монастыри кругом. Сам Иван Васильевич был теперь всего в трех верстах на берегу реки Волхова в селе Ло- шинскоМ, у церкви Троицы Паозерской. Были заняты все сторожи на новгородских подступах, и московским воевода м было приказано /распустить рати по селам кругом — забирать съестной припас. .
— Стали стоять! — говорили москвичи.
Снег давно уже покрыл поля и леса вокруг древнего города. Новгородцы отсиживались, судили да рядили, да наблюдали, как к великому князю подходили припоздавшие рати и^ разных городов. В городе бушевали споры, слухи, разного рода новости, но при всем том несомненным было лишь одно, что осада вокруг Новгорода крепла и выхода из нее не было. Со своих стен и башен новгородцы наблюдали, как супротив Городища Родольфо-зодчий с поразительной быстротой наводил через Волхов мост.
И снова из Новгорода по заваленной снегом дороге показался пестрый поезд: то опять ехал для переговоров владыка Феофил с посольством к великбму князю.'
Тесно и душно было в великокняжьей постоялой избе от горячего дыхания, от обид, от переживаний, от гнева, ог желаний народных. Пахло дублеными овчинами, шубами, сапожным товаром, вчерашним похмельем. Со сген, 113 красного угла смотрели'на собравшихся пз-за лампад образа, а между ними — великокняжья Одигптрня Путсводи- тельница. На широкой лавке, крытой овчинной шубой, за столом, крытым красным сукном, сидел Иван Васильевич, жал в кулак черную бороду. За ним стояли его три брата — Андрей Большой, да Андрей Меньшой, да Борне, да князья, бояре, начальные люди, да еще несколько греков, между которыми был и Фиоравенти.
Посольство Новгорода'. Великого било великому князю челом .и сказало последнее слово:
— Государь! Мы все виноваты и ожидаем твоей милости. Все, что говорили на Москве посланники наши — Назар да Захар, — правда сущая. Какой же власти над нами хочешь? ' ,
В этом заявлении звенело отчаяние. Но молчал Иван Васильевич, молчали его советники. Посольство поднялось, топталось на месте, .мяло в руках шапки...
Великий князь Московский ре сказал нп слова, с братьями вышел из избы, за ним потянулись московские бояре. Глухое молчание царило в избе, а .новгородцы-то ведь
471
привыкли .к вечу, к шумным. словам, которыми они перебрасывались, как камнями, а потом ii въявь хватались и за камни, и за ослопы, чтобы биться на мосту через Волхов.
Москва действовала иным, каким-то своим, невиданным еще обычаем. Долго длилось молчание, но распахнулась снова дверь, сгибаясь под низкой притолокой, стали по одному входить бояре и князья. Кудлатые головы и бороды выныривали и выныривали, молча заполняли тесную избу. Вот-вот сейчас выйдет сам великий -князь Иван.
Но дверь захлопнулась плотно.
Нс вышелЬ ’
— Владыка и люди новгородские!' — зачастил хрипловато боярин Иван Юрьевич. — Государь-и великий князь Иван Васильевич Московский приказал вам сказать в отпет гако:
«Рад я, князь великий, что вы свою вину признали] /\ хочу я, князь великий, чтобы властвовал я на Новгороде так же, как владею я на Москве...»
Снова молчание. Лишь снаружи доносились крики и голоса, песни, хохот и брань московских воинов.
И, отдав поклон князьям и боярам московским, закаменевшим в своем молчании, толкаясь; вышли новгородские послы, поехали восвояси, в Новгород, где' на заваленных снегом стенах стояли в. напрасной обороне люди, ждали вестей. .
День за днем потянулся декабрь 1477 года, месяц, полный отчаяния для одних новгородцев и полный надежд дл’я других, потянулись молчаливые дни, которые, однако, громили Новгород, вдребезги разнося, что слежалось за долгие годы старой жизни, что уже не годилось для будущего и что, однако, не хотело сдаваться, не хотело отказываться от своего старого, богатого своеволья...
— Пусть же мы бьемся с Москвой! — кричали вящие люди. — Пусть мы умрем в бою за святую Софию Новгородскую! Даешь бой! • _ . '
'Однако молчание в селе Лошннском былб погрознее новгородских криков. Через неделю снова явилось новгородское посольство к великому князю Ивану, снова стало перед- молчаливой московской евитой.. Великий князь на этот раз к послам не выходил. '
Вышли только бояре. '
Новгородские послы уже не требовали себе ни всча, нп посадника. Полностью сдавали они свою купеческую республику на милость' Москвы и только через владыку Фео-
472
фпла скромно ходатайствовали. абы их не выселяли из рол- пых мест в Низовую землю, на Волгу, чтобы не заставляли их служить на Москве, не звали бы их ,туда на суд.
— Пусть Москва поручит Новгороду оборонять здесь западные пределы Московской земли! — проеили они.
Московские князья и бояре выслушали все н ушли. J I когда они снова появились, то принесли такой ответ ог Ивана Васильевича владыке Феофилу:
— Ты богомолец наш! Как же ты можешь указ ывать нам, как нам править, как распоряжаться землей?
— Так пусть же укажет великий князь Московский, как он будет править нами! — с отчаянием воскликнут владыка и за ним все посольство. '
Москвичи снова ушли и снова вернулись объявить новгородцам волю великого князя. Боярин Иван Юрьевич сказал: ‘
— Знайте же, люди новгородские: в Новгороде вечу не быть, вечевому колоколу не быть, а ‘быть всему, как в стороне Московской. ■
С тем и понесся обратно'их взволнованный посольский поезд в Новгород, и снова прошла там неделя горячих споров, во время которых сила Новгорода распадалась, словно сахар под горячей водой. ' ' .
Московская дипломатия между тем работала уже в Новгороде с умной выдержкой. Воевода Новгородский. князь Василий Шуйский-Гребенка первым перешел на службу к' великому князю Московскому и щедро, другим в пример, получил от него в кормление Новгород ^Нижний, па Волге.
Через неделю снова стояли новгородцы перед молчаливыми московскими боярами. '
— Добро! — сказал владыка Феофил от лица посольства. — Добро! Согласны мы не иметь ни' веча, ни посадника. Но пусть князь Московский целует крест, что вольности наши- нам сохранит, их не порушит. -
И 'снова от Ивана Васильевича пришел ответ, и опят:, безнадежный:
— Клятве никакой не бывать! Государи креста не целуют!
Нсвеселы были в Новгороде Великом в ту зиму рождественские святки. И в конце декабря снова двинулось шествие из4- окруженного города к великокняжьей ставке. Здесь шли не как раньше послы с «опасными грамотами», которые обеспечивали им неприкосновенность. Шли уже
473
без всяких грамот, отдаваясь уже тем самым на волю Москвы.., Эти люди пришли, не ставя никаких условий, а тол :,- ко спросили у пестрой и молчаливой стены московских князей и бояр:
— Чем же пожалует великий князь Московский свою Новгородскую вотчину? .
На такое смиренное, покорное наконец слово вышел к новгородцам сам Иван Васильевич. Разомкнул уста и ответил :
— Обещаю, что обещал! Прошлое забуду! Служить будете не в Низовской земле. Именье ваше — при вас. Суд по старине вашей. Из Новгородской земли вас выводить не буду... — 'И замолчал.
Новгородцы пали на землю, ударили челом и смутные, толкаясь, побрели восвояси. И при выходе, уже за дверями передней избы, бояре московские растолковали им, что означали слова Ивана Васильевича: '
— Не может же велики^ князь -Московский быть бедней своей вотчины! И требует он поэтому от нее половину волостей архиепископских и монастырских... И чтобы были предъявлены списки земель, кто сколько из бояр новгородских имеет земель и где...
С тем отъехали новгородцы. А осада сжимала город туже и туже, и в январе пришли новгородские послы н впрямую просили Ивана Васильевича снять осаду, потому что в городе хлеба уже не стало, народ-де мрет...
Просили также, -чтобы великокняжьи налоги собирали бы они сами. Ответа ни в чем им не было.
Через несколько дней великий князь Иван Васильевич потребовал к себе из Новгорода выборных. Те явились, стали перед московскими боярами.
Обстановка в Новгороде была ясна — московская политика действовала наверняка. Великий князь Иван требовал себе места для постоя в Новгороде.
И опять отъехало посольство, опять пошли -переговоры, пересылки, шепоты. Наконец новгородцы пришли и сказали, что они готовы просто целовать крест на верность Москве.
. — Л двор Ярославов — есть то наследие государей, и
есди великому князю Московскому угодно его взять и с площадью — да будет его воля! .. -
Так в конце того яиваря рушилась древняя республик-а Новгорода Великого: город целовал крест Москве. Через три дня бояре новгородские,- дети боярские, житьи люди
474
били челом великому князю Московскому, жаловал бы он их, принял-бы в свою службу. И было им всем объявлено, что московская служба — великая служба и что каждый такой служилый человек должен своего великого князя извещать о всех его, великого князя, противниках,, о всяких измене и вреде, о всех на него, великого князя, злых умыслах. И на том опять целовали крест новгородцы. -
Только теперь была снята осада с Новгорода. Только теперь поскакали вершие в Москву с письмами, извещающими, что великий князь Иван привел Господина Великого Новгорода, в полную свою волю...
На масляной неделе, когда' впервые дрогнули, сдали морозы, залоснились и почернели дороги, зазвенели под снегом первые ручьи, въехал в Новгород сам великий князь Ивап Васильевич. На сером аргамаке, высоко в седле, в персидской золотной шубе, опоясанной- кривой саблей, он проехал к святой Софии Новгородской, слушал там обедню. Потом вернулся в Паозерье, кормил обедом новгородских своих служилых людей.
.Молчалив сидел на пиру Иван Васильевич, а глаза улыбались, немного сам охмелев, слушал он, что впереоои говорили его • захмелевшие гости. В* конце пира Иван Васильевич задремал, и все, сколько ни было народу, примолкли, чтобы не разбудить нового государя.
Не прощло еще похмелье после великокняжьего стола, - как указал Иван Васильевич взять под стражу почтенную вдову Марфу Посадницу Борецкую с ее внуком Васильем да из житьих людей схватить богачей Куприянова Григория, Кузмина Ивана да Акинфа и Юрия Репеловых, чтобы везти их на Москву.
Да еще были тогда же найдены в Новгороде все тайные договора, что готовы были для подписания с Польшей.
Только в марте месяце вернулся в Москву Иван Васильевич, когда уже грело солнце да с крыш звенели капели. За ним валили по всем до,рогам веселые его рати, которые без боя сдюжили такую великую землю, как Новгород, без разора ввели ее' в единое Московское государство. На дровнях, в особь, • везли из Новгорода вечевой колокол новгородский, чтобы поднять его _на звонницу нового собора в Кремле. ' '
А за возком великого князя тянулся обоз из 300 возов с серебром, золотом, самоцветами, рыбьим зубом, мягкой .рухлядью -----:- богатое добро, что взято было с Новгорода, Но не Для себя брал все это Иван Васильевич.
475
— Или Москва не должна была быть богаче всех своих городов? -
В четверг, на пятой неделе великого поста, въезжал в -Москву великий князь Иван, конь его ступал сторожко, медленно, оседая, проваливаясь в протаявшем снегу. Шумела кругом Москва, ликовала, звонили колокола, гремели" накры*, вопил народ, стоя !j.1} улицах, приветствуя победителей...
Иван Васильевич смотрел на Кремль — Успенский собор уже поднял над' стенами свои пять глав, уже стояли две стрельницы-башни готовыми, одна строилась: несмот- . • ря на зимнее время, работа двинулась. В Кремле великого князя встретили митрополит, соборные — еще пока в старом соборе, тут же стояло все великокняжье семейство. Отпели молебен о благополучном возвращении и в нижней деревянной столовой палате сели- за постный обед, с разрешением от церкви на вино и елей, для трудов походных, стомаха** ради.
Софья была. горда 'и счастлива. Сбывалось помалу то, о чем она столько думала, заботилась, плакала, молилась.. Росла и крепла Москва, становилась удачливо — страшно сказать — впрямь' царством Московским, взамен Царьгра- да- — Константинополя. ' • '
Исчезли все тревоги и сомнения от Новгородской и Псковской земель. Каменные кремли Пскова и Новгорода теперь не грозили, служили обереженыо великой Москвы, ее Кремля. Торговля Пскова и Новгорода даст московской казне бессчетную прибыль. Слабые люди и впрямь оказались великой силой, помогли Москве свергнуть вящих людей, сплавить всю землю в великое единое царство.
Глава5
ЗАБОТА ОРДЫНСКАЯ
Крепла Москва, и тем больше беспокойства, подозрений, шпионажа шевелилось на Ордынском подворье в Кремле, где стояли безвыездно татарские послы.’ Да еще_ же после приезда Софьи Фоминшпны Москва вообще прекратила выплаты условленной дани, и ордынский царь Ахмат все * Барабаны у седел.
** Желудка (греч.?.
476
более распалялся гневом. Ивану Васильевичу становилоось все труднее вести политику с этими последними хозяевами положения, все больше требовалось выдержки, такта, хитрости, чтобы не вызвать взрыва, карательного нашествия. '
И в первую же беседу у постели после возвращения мужа Софья Фоминишна сказала ему: •
— Иоаннес! Нет больше в Кремле Посольского подворья!
— Как так? Куда девалось?.
— Писала я в-Орду грамотку Ахматовой женке. Будто снился, мне чудный сон: иду я Кремлем, у соборов, и сл ы- шу звон и. вижу будто огонь — горит’подворье! Бегу я, и народ бежит радостный, и слышу — не набат это, а звон ■великий, благовест. И стоит у подворья старец в хи гоне белее снега, весь в-сиянии, и говорит будто мне старец-так: «Василисоа! Должно мне на месте сем храм иметь... и кто мне тот храм поставит — буду я тому .человеку помогать в сем веке и в будущем». И писала я ханше — так и так, просила бы она своего хана —'указал бы тот ордынский царь с того места ихнее подворье убрать из Кремля. И тут станет церковь Николы Гостунского, чудотворца. А подворье— на Ордынку, там его и место: Так я и писала.
— Чудо чудом, то ладно! А поминки* ты им послала? — спросил великий князь. Он сидел на- лавке, как всегда в красной рубахе, и его глаза смеялись гоже: «Умна! Лх умна!» '
Оба они с женой были как заговорщики.
Софья кивнула головой: _
4— Посланы, богато!' И пишут уж из Орды — приказал- де царь Ахмат убрать'подворье то из Кремля.. Будем .там мы церкву строить... Монастырь! ’
— Добро! — сказал Иван Васильевич, понизив голос.— Должно нам и впрямь о татарах подумать. Со спины-т.о, с' полуночи, мы теперь с Новгородом надежны, коли придется нам обороняться от татар. Да и спереди-с полудня татарская держава сама уж не крепка — нет! Одно крепко— крепка еще в нас самих вера: сильны-де татаре. Пугана ворона куста боится, а нас татаре пугали мало не триста годов. Ну, и боятся же их доселе! .. Намедни под Новгородом с боярами говорил я о татарах. Куды там!.. Кричат: ордынские цари — законная наша власть' на Руси! Де и отцы и деды-де заповедали не подымать руки на того свое-
* Подарки.
477
го царя. Ино им и пугало в огороде перед вечером ханом метится. А все же дело трудное! _
— Иоаннес! — медленно выговорила Софья. — Орда—. истукан на глиняных ногах!
— Вижу! Давно вижу! — отмахнулся Иван Васильевич. — .Вижу! Да этого еще въявь сказать пока не мочно. Скажешь — наши же в Орду враз перенесут — на братьев, на отцов на своих татарам доносить ради! Уши у татар везде! Привыкли мы вот на вече-то горланить на чистую, а нужно эдак, чтобы Орда до времени и не чула ничего. Ждать с этим надо! Ждать!
— Ждать! Еще ждать? Доколе ждать! Иоаннес! Или мне, женщине царского рода римского, легко, когда ты, супруг мой, идешь встречу к татарским послам... И кланяешься. И подносишь им кумыс в серебряной чаше? •—страстно заговорила Софья! — Что ж ты, и детей моих хочешь оставить еще в татарских данниках? Или мало у тебя силы? Или боишься ты стоять за веру святу!о да за честь свою против врага рода человеческого? '
— Погодь! — отмахивался от нее рукой Иван Васильевич. — Дай срок, баба! Говорю тебе'— ей-рано! Думаю я об этом, да ра-ано! Погодь! ’
Он отмахивался — пылающие глаза женки жгли его,— царевна ведь Константинопольская говорила в ней.
— Иоаннес! — страстно шептала Софья, сжимая руки. — Все равно, а первого шага не миновать! Орда шатается, Орда некрепка!
— Царица! — посуровел Иван'Васильевич. — Рано начать — все погубить! Ошибки да оглядки тут быть не должно... Опас надобно иметь. Знаю сам, вижу: Орда не та... Яра была татарская сила конная, когДа на грабеж в чужую землю гналась?.. Это одно. И другой стала она, в чужой земле долго поживя... ВоИ'н, что снял меч да на стенку повесил, — не воин! .. Богатство манит его, он пировать хочет, на меринах ездать... На мягких постелях с ясырка-. , ми* спать: Татарская сила в ущербе. Нет больше Батыя- царя.-От Золотой Орды чего осталось? Це Орда! Орденки! .. Крымская орда... Ногайская орда. Казанская орда. Ши- банская орда. Всяк молодец на свой образец. И чем больше тех орд, тем нам легче. Единое страшно! Многое не --• страшно! .. И может, только всего раз стукнуть и придется.
— А ежели много орд стало, так ищи, царь, и среди
* Пленницами.
.478
ннх кто послабее! Поднимай и ее на сильных! Пусть сами друг друга сшибают, а мы пока в стороне.
— Софья! •— отозвался муж. — У нас-то ведь недаром живут ордынские ханы на нашей службе. Пригодятся... Царевич Данияр Ордынский под Новгородом надысь ладно пугал крамольников... Одна беда с ним — в бой лезет!.. В бой да в бой — Махамет-то, ихний пророк, все бою от них требует. Ну и довоюются! Ну, а как ежели без 601Ô можно обойтись, так оно, пожалуй, и крепче!
Он тихо засмеялся, покрутил головой.
— Беда с ними! Горячие, ну — ребята малые: давай драться! Ха! Ну, жена, давай ночь делить, кому,больше достанется! Утро вечера мудренее. А про Новгород я так думаю, что Мы покуда повременим, а потом оттуда все-таки остатних сильных-то выведем на выгреб... Пусть они здесп нам служат, на Москве. На их землю наших посадим,, московских. Они-оттуда Москве службой прямить будут, землею править, хлеб доставлять... Да на войну, когда нужно, народ поднимут да поведут... Москву крепить.
Он заснул — красивый, чернявый, и во сне большая забота осталась на его лице, должно быть тоже о Москве.
Как по весне нехотя тает лед, слазит с реки, так с русской земли сходила' сила великой Белой Орды. Давно уж прошло время, когда ' по зимним дорогам> по ледяным мос- ■ там то и дело жаловали в русскую землю ханские баскаки, ехали даруги .да темники с ханскими пайцзами золотыми да серебряными* пировать да обирать дань, когда все люди русские — княжеские, городовые, черные — были татарами переписаны аккуратно по грамотам-дефтерям, сог- • ласно Великой Ясы — Закону Чингисову, и платили они весь положенный ясак, дани-выходы. Строга была Яса Чингиса, Великий Закон для всего царства. Запрещала она ложь, воровство, прелюбодейство, требовала любить ближнего, как самого себя, обид никому. не чинить,- обиды забывать, города разорять только для грозы, священников да монахов уважать, давать им тарханные* ** грамоты, налогов с них не ,брать.... Тяжелое то было время для славянских лесных да полевых свободных людей, особливо для городов.
Давно уже миновало. время, когда сидел Великий' Хан Золотой Орды в Ханбалу — в теперешнем Пекине. — и под его властьр были земли до самого Китайского.моря на Вос-
- •* Знак полномочий. '
** Свободные..
47-9
Токе, да на Западе до Адриатического моря До синего Ядрана-, а-на полдень — аж до Индии, ца и вся Азия.
Но пришло время, и китайские люди того своего Великого Ордынского Хана Пекинского сбросили. Выбежал-и последний из Пекина после сладкой китайской жизнй во дворцах в степи да в юрты Монголии, и начала тут Орда ломаться, как в ледоломе. И русские понемногу смелели, пока наконец прадед великого князя Ивана Васильевича — Дмитрий Иванович Донской — в день Рождества Пресвятые Богородицы, 8 сентября 1380 года, разбил хана Мамая на Дону своей ратью, и Мамай сгиб. Однако и после того хаживали мелкие татарские рати на Русь хоть и реже, а злее и досаднее. Орденки стали меж собой враждовать, 'а Москва стала -из татар кой-кого привечать, обращать их в своих улусников, как допрежь -того татаре русских князей. в улусниках держали. И, учуяв, что идет Орда вразвал, стали татарские князья больше и больше подаваться на Русь.
При отце еще великого князя Ивана Васильевича Третьего, при Василии Темном, выбежал из Орды царевич Касым, пожалован он был богато — городом,на реке Оке, сидел бы там в своем городе Касимове, держал бы там обереженье от Орды, от своих же братьев... Князь Федор Хри-' пун-Ряполовский вывез из-под Казани князя Хозюм-бер- дея —-Москва приняла и того на. . службу. Прошло еще времени — выбежал из Казани в Москву другой царевич — казанского царя Ибрагима сын, крестили его Петром.
Такие ордынские выходцы — впоследствии «казанские сироты» — жили на Руси и в Москве, и в Ростове, и в Нижнем. Новгороде, и на других рубежах и, .словно пленные птицы, из сытой своей неволи подманивали на свой манок своих родичей с Дикого Поля, из степи, из Орды, и те рассказывали, что у них в Ордынском царстве деется, и в Кремле хорошо, все те дела знали. '
_ А дела были вот какие: убывала, распадалась, хилела былая сила конной, кочевой степи. Деды и отцы их еще пи- ’ тались кобыльим молоком, сырой да вареной бараниной, пивали в конных голодных набегах своих’ горячую конскую кровь, а внуки победителей ценили уже и изысканную кухню, и красивую фигурную посуду в застолье, и старое вина и сидели не на войлоках, не на овчинах, а на цветных коврах, награбленных в Египте, в Сирии, в Александрии, в Византии, в Палестине, в Индии, в Персии.
На берегах Черного и Средиземного морей бедная Евч- _ ропа бросилась жадно скупать задешево все награбленное 480
ими в Инди'И, Персии, что распродавалось кочевниками на больших .дуванах*: простодушные хищники не знали цен захваченным сокровищам, им нужно было серебро, чтобы пировать. И, пируя на парчовых уцелевших подушка х. на коврах, эти недавние кочевники нюхали тонкие аромагы и под плеск фонтанов; напоминавший им журчанье ключей в степи, уже пили вино и чит али' стихи. Великая с гепная сила таяла под разла! аюшим солнцем древних культур Запада, и Москва холодно и зорко учитывала это. _
И тем более в соседстве с Москвой, в’ Крыму, потомки суровых конников нашли в изобилии то, за что они охотно уступали старые свои степные добродетели. Среди солнечных гор, усаженных виноградниками — наследием греков- поселенцев над синим морем, — стояли еше эллинские и генуэзские города... По морю шла оживленная торговля с. портами Константинополя, Венеции, Греции, Генуи. И .потомок кочевника Эдигея хан Менгли-Гирей жил уже в каменном- прохладном дворце Бахчисарая под пирамидальными тополями, среди цветникой-, сплошных розариер и виноградников. . . '
Каменные аркады поддерживали мраморные балконы, увитые ползучими розами, е .балконов - свешивались, как знамена былых побед, чудесные ковры. И все дальше от- .ступала вольная степь: на узком перешейке Перекопа стоя, ли крымские отряды, заграждавшие доступ конным ордам из степи в оседлый Крым...
По фронтону над воротами дворца по синему полю вилась уцелевшая золотая арабская вязь: -
«Да наслаждается ежедневно Хан п0 милости ’божьей! удовольствием,. да продлит Аллах ero. жизнь и счастье. Смотри, вот взошла звезда и озарила мир Крыма. Радость века! Хан светит миру • всеми своими наслаждениями, он источник крепости и родник великодушия, он тень, милости божией, да осветит Господь солнце особы его». •
И вот к этому, изнеженному владыке Крыма направил Иван Васильевич, великий князь Москвы, свое посольств!), крепя дружбу, выгодную для них обоих и направленную против Ордынского царя Ахмата, старинного владыки Москвы, сидевшего в низовьях .Волги.
Послом в Крым от Москвы 'тогда съехал боярин Никита Беклемишев, бородатый, спокойный,. крепкий, разумный, а с ним подьячие’ — Лука -Фролов да Дементий Ел-
*Базарах.
31. Вс. Н. Иванов
481
дин. Одолев пустынные весенние, осыпанные цветами no- •' луденцые степи, послы со своим отрядом прошли через та¬
тарскую сторожу у Перекопа и добрались до Бахчисарая. После длительных переговоров, посулов, подарков, шепотов посол московский был принят ханом в торжественной церемонии.
Хан Менгли-Гирей, старый, с грустным худым лицом, с седой завитой и надушенной бородой, сидел в сводчатой палате в правом ее углу' па алом бархатном ковре, опершись на парчу и шелк подушек. Он был в зеленой, на соболях, шубе, в татарской меховой шапке с красным верхом. Над головой хана на ковре висели саадак да кривая сабля, как знак былой вольной степной силы. Вокруг стояли большой казнодар — Ахмет-ага, Дедеш-.ага, езычей — писарь—, да другие ближние люди. ‘ •
Боярин Никита остановился перед ханом, снял высокую шапку, нагнулся, рукой коснулся пола так, что шуба съехала вниз и распахнулась, и осведомился по всем правилам московского этикета о здоровье хана и его семьи. На . встречные ж вопросы хана он сообщил, что великий князь Московский, по милости божией, здоров, а затем зычным голосом' стал зачитыватьтрамоту Москвы:
— «Царь великий! — читал боярин Никита/ — Посыло- вал меня к тебе осподарь мой, великий князь Иван Васильевич Московский, и велел тебе, царю, сказывать: «Тебе,
*•” царю, я, великий князь Иван, челом бью! И как ты, царь, пожаловал меня, великого князя, и крепкое слово сказал в клятву — шерть дал и на том бы ты, царь, стоял бы крепко. И ярлык бы ты мне такой дал, царь, что будешь крепко стоять со мной заодно против врагов моих. А пойдет на меня-Ахмат, царь Ордынский, и ты, царь, царевича бы своего посылывал бы на эту Орду с ратью и мне бы, князю великому, помогал бы. А я, велики.й князь, тебе, царю, клятву даю: кто будет мне, -Ивану, друг, тот и тебе( царь, будет другом же. А кто будет тебе, царю, -недруг> .тот и мне, Ивану, будет недругом же. И на'том тебе челом бью, и жить нам с тобой по писанию моему.-.. » .
После короткого молчания Имерет-мурза сказал ответное слово крымского владыки: ч ■ •
— «Вышнего бога волею я, Менгли-Гирей, царь Ордынский, с моим братом, с князем великим Иваном Московским, взяли любовь, братство и вечный мир. От детей и. на внучат быть нам один за один* друг другу другом. быть, а против недругов — недругами. Друг и брат — есть вели-
1482
кос дело. А я, Менгли-Гирей, против твоей земли и князей. которые за тобой, воевать не буду, не будут и мои князья, и мои уланы, и мои казаки. А коли мой посол пойдет к тебе, князю Ивану, то пойдет без баскаков да без сборщиков и пошлин и дани брать с тех не будет. И на всем том, как писано в этом ярлыке, я, Менгли-Гирей — царь, со своими князьями брату моему, великому князю Ивану Московскому, клятву дал — жить мне по этому ярлыку...»
На росстанном пиру на широком балконе ханского двор-, ца, за низким столом под итальянского дела скатертью, уставленном золотой и серебряной фигурной посудой, Менгли-Гирей поднял кубок, пожелав послу счастливого пути, и прошептал по-своему что-то тихим голосом, очень застенчиво. Послов толмач из наших касимовских татар перевел эту речь так:
— Посол, скажи брату моему князю Ивану, что царь Египта прислал мне в поминки шатер. Ах, шатер! Вот шатер! Шелковый, в коврах, шитый весь золотом, да так, что не бывало на земле еще такого шатра. Ах, шатер! Даст бог, буду я в том шатре есть и пить... Так скажи, боярин, там, на Москве, нужно мне к тому шатру две братины для пиров, серебряных, ведра по два, да кубков малых, работы тонкой же. И проси ты, боярин, чтобы брат мой князь Иван те кубки-наливки мне прислал бы и чтоб те кубки были бы не малы, а в меру, чтобы глотнуть от них как .раз до сердца и чтоб тоже работы доброй... Как' я буду пить — буду я вспоминать друга моего и брата князя Ивана великого 11 любовь от моего сердца не отойдет прочь. Мы, татаре, как любим; так и пьем — все большой мерой! И уж больно 'мне — ай-ай! — чары те надобны... И нет у нас мастеров хороших, нет и нет... Да скажи, посол, что надобно мне еще три шубы рысьих черёв, да белки деланой прислал бы тысячи с три. Да пожаловал бы соболей на шапку с пяток хороших, ах/нету у нас в Крыму соболей-то, и белок тоже мало!.. Ах-ах!.. Как же без соболей!
И, выговоривши, царь Ордынский грустно задумался— больше ничего не говорил, только молча подымал кубок да смотрел, как плясали перед пирующими. хороводы девушек в кисеях, в шелковых шальварах, с золотыми сквозными чашками на грудях. Солнце уже становилось алым, когда хану доложили — пожаловал-де его дружок, персидский поэт. Менгли-Гирей оживился, приказал его впустить...
Вошел толстый человек в полосатом- халате, с крашеной бородой, с красными же ногтями, большеглазый,. с выворо- 31* :.183
чепными красными губами, в чалме. _Поэт'упал хану в ноги и, выхлебнув вина, стал нараспев читать:-
Я трезвым — не знаю счастливого дня, Я пвяным- — пьянее любого вина.
Я узкой стезею крадусь меж двух зол— Тропа мудреца узка и трудна ...
Менгли Гирей закрыл глаза, неслышно ахал, замирал, гладил надушенную бороду и наконец изнеможенно склонил голову перед мудростью поэта. •
А тот читал дальше:
Разгневан Аллах, разбил мой кувшин, Закрыл .мне дорогу в наслаждения чип: На землю зря пролил святое вино. Наверно, ты был тогда пьян, Господин?
От такого дерзко-изящного • богохульства глаза хана остро блеснули, .однако смелость поэта растянула его губы в улыбку. ч •
Боярину Никите его толмач переводил, что читал точный поэт, и, тоже поглаживая бороду, боярин смотрел кругом непроницаемо и серьезно. «Вот чего хотят эти люди!.. Хорошей жизни! Вот только-, язви их, хороши ли у.них -ратные люди, когда придется идти им по договору против Ахмата-царя?» ' ,
Обо всем виденном Никита Беклемышев, когда вернулся в Москву, довел подробно великому князю. Слушая его, Иван Васильевич изредка поглядывал на Софью, но' та, как всегда, молчала. А когда послы вышли наконец из великокняжьей' горницы, Софья Фоминишна быстро встала с кресла и замолилась на образ Одигитрии.-
—• Ты что? — спросил ее. муж. — Чего -вздумала?
— Иоаннес! — сказала Софья, блестя глазами. — Иоан- нес! Пропадет Орда! Каковы 'крымцы, такова и вся Орда! . Сладко жить хотят... Не стало у них ратного духу.' Нет!
-Ты ж, супруг мой великий, стой как скала. Ты крепнешь вместе с Кремлем, и удачи приливают к тебе, как волны.
И ^посольства с Москвы все чаще и чаще шли- одно за другим в степи, за Волгу, за Урал, в Сибирь, 1< ханам Ногайской орды — в.низовья Волги, в Шибанскую 'орду — в Тюмень, отыскивая все новых и мелких врагов Великой Орды, увязывая их московской дипломатией в крепкий узел, создавая прочную сеть общих интересов. Вместо своевольного конника-кочевника теперь правили здесь слово и договор. Великий князь слал своих, бояр и к шаху Персидскому, подымая и его против Ахмата-царя: тот ведь делал
4'84
Волгу непроезжей в Персию, не в пример тому, что бывало раньше. Приехали в Москву послы от султана Чагатая-Хус- ссйна Мирзы, потомка Тамерлана. Из Грузии тоже пришло посольство — царь Александр Грузинский, христианский властитель прекрасной земли, теснимый отовсюду магометанами, писал московскому великому князю: .
«Из дальней страны...- меньший из слуг твоих, тебе, великому царю и господину, челом бью! Ты — цвет зеленого неба! Ты звезда и надежда христиан,- веры нашей крепость, всем государям прибежише и закон, законной земли твоей .грозный государь, тишина земли, помоги нам в нуждах наших...» -
. Приближался час решения вопроса о власти ордынского царя над Москвой. . _ "
Заутра, зарано в Кремль должны были пожаловать послы царя Ордынского Ахмата; сегодня, в предвесеннюю вьюжную эту ночь, их великое посольство стало под Москвой военным станом. Так донесли ужё великокняжеские ' доброхоты из татарского подворья на Ордынке. На этот раз иарев посол вез с собой ханскую басМу,чгобы повторением этого старинного обряда- особливо унизить Москву: «бас-' ма» была следом босой ноги хана Ахмата, вдавленной в теплый воск, залитый в чеканной работы серебряный ла-, рец, завернутый _в парчу и в шелк. Сколько раз уже ускользал великий князь Иван Васильевич от встречи послов, сколько раз сказывался он больным! Теперь эти-,хитрости более не помогали — ордынский царь Ахмат грозил нашествием своих ратей, если Москва не выкажет былой покорности.' •
Вот почему и не спала вду вьюжную кремлевскую ночь Софья Фоминишна... Завтра решалось то, чего ради она пустилась сюда, на этот суровый лесной Восток. Завтра — решение. -Завтра — испытание -того долгого, кропотливого плана освобождения, который так долго, тонко и страстно вынашивался месте с ее супругом.
Как будет действовать великий князь? Хватит_ли у него решимости? Явится ли он, вековой татарский раб, .смелым воином Георгием, который поразит страшного змия, освободит Московское христианское-царство? Отступит- ли Орда? ’ '
-Все как будто бы готово. Надежны вести из Крыма. Хан Ногай и казапцы ждут только удобного случая, чгоб ы броситься на .последнего ордынского царя. Воют весенние ветры — они пророчат освобождение Московского иарст- •485
ва от студеной степной зимы. А не будет царства Ордынского — так на его месте развернется, зацветет царство . Московское! .. Этого все ждут и здесь, ждут и там, на Запа- ' 1 i де. Там не любят Рима, не любят его власти...
■ Уже восемь лет тому, как Венецианская синьория постановила, что как только Восточная Империя Константинополя будет отвоевана, то на престол Царьграда вступает он, Иван, великий князь Московский, супруг царевны Зои 1 Палеолог. Только ведь у него найдутся возможности силой подкрепить свои права на престол, найдется и великое, сильное войско. '
О, как Софья Фоминишна страстно жаждала этого! Хитрая, умная, дальновидная, она решила эти возможности ее супруга подкрепить договором с ее братом царевичем Андреем: Андрей, конечно, уступит свои наследственные права на Царьград великому князю Московскому за ' приличное вознаграждение, тем более что он уже пытался было продать их в Европе... Софья вызвала брата Андрея в Мос^у, чтобы, обсудив вопрос, решить его’окончательно.
И снова и снова смотрела Софья Фоминишна то на спящего мужа, то на строгий лик Одигитрии:
— Куда меня поведешь, мати! Неужели величественно вернемся мы к тому высокому столпу, что посередь двора, , Великого Дворца,. откуда начинались все пути мира? Неужели Иоаннес станет владыкой Вселенной? •
И, сорвавшись с кресел, она упала перед образом на колени:
— Ах, Иоаннес! Иоаннес!
Ночь проходила, спать времени. уже не было...
Главаб
РАСТОПТАННАЯ БАСМА
Наутро Москва вся в весеннем' солнце, в звонах капелей, в подснежных ручьях с ее холмов. Неглинная взду-х лась черной водой, канава вдоль Кремля на Красной площади тоже была полна, шумные желтые воды свергались в Москву-реку. Улицы кишели торговым людом, брякали колокола, крик -стоял над Красной площадью, заставленной прилавками, палатками, ларьками, когда послы ордынского царя Ахмата подымались от Москва-реки к Кремлю. Узкими глазками своими они смотрели на новые главы Ус- •
486
nciicKoro собора, высоко поднявшиеся над разбираемыми стенами, на новые башни, на кипучую вес.елую стройку. Степняки эти не понимали, как можно было работать так шумно, так упорно, наперекор извечному спокойствию матери Земли, как можно громоздить на ее груди такие, уносящиеся ввысь, к облакам, к небу, тяжелые строения... Их пугал этот четкий стук топоров, дробный долбеж каменотесов, властные голоса деловых людей, мерные крики несущих кирпичи по шатким лесам — все эти звуки невиданного тдода. Мальчишки бежали за посольством, что-го весело кричали, ут ренние сизые дым'ы из изб клубились по- прежнему. В Успенском соборе ударили к обедне, и звон большого колокола, широкий, низкий, поплыл вширь, далеко с холма над русской землей, словно 'медная песня’ без слов встающей мощи. ■
Великий посол царев Садык-Асаф ехал на вороном аргамаке, сидя высоко по-татарски в своей подпоясанной с подхватом. синей шубе, в рысьем' малахае. За ним тянулись вельможи и счетчики’ разного рода налогов, даруги, баскаки, скотосчетчики, раскладчики. подушного. За ними — охрана с саадаками за спиной, с кривыми саблями у пояса. Невысокие, мохнатые степные коньки, впереплет перебирая ногами, месили талый снег. '
Посольство подъезжало к воротам под Спасской башней, топот-копыт гулко прокатился по новому настилу _ подъемногЪ моста. Посольство разглядывал с лесов безбородый старый человек в черной шубе, с золотой цепью на шее, зодчий Антоний. Взглянув, быстро отвернулся и закричал сердито, указывая кому-то' на кладку:
— Ты это как, блядин сын, кирпиш клял, а?
Такой могучей башни еще никогда не приходилось проезжать степняку-коннику, и Садык-Асаф помрачнел. На Кремлевской площади он увидел, как белым костром стоял широкий куб собора, вспылавший золотыми крестами, над порталом собора высились два ангела со свитками в руках, и один из них. замахнулся пламенным мечом.
«Иль алла!». — подумал про себя царев ездящий посол, и его сморщенные щеки с редкой бороденкой дернулись. Москвичи строили что-то новое, крепкое, высокое, похожее на скалы, а нужно ведь было, чтобы они покорились бы степному царю Ахмату, были бы слабее его, были бы ров' вы, как сама степь. •
Сопровождавшие посольство московские пристава поскакали вперед и, заехав плечом к высокому деревянному.
. ■ ,487
крыльцу великокняжьей избы, издали соскочили с коней, бросили поводья коноводам, бесом кинулись впереди па- сол'ьст ва, которое трусило прямо к крыльцу.
На крыльце стояла встреча .— князья, бояре, воеводы, жильцы, греки, смотрели неприветно. От крыльца на снег настлано было красное сукно, и царев посол Садык-Асаф' спрыгнул прямо на него своими желтыми сафьяновыми сапогами с загнутым носком, а за ним валилось с коней и все посольеi во.
Садык-Асаф шагнул на первую ступеньку, и вся встреча пала на колени, ударила челом. Посольство спесиво поднялось на крыльцо, двинулось бревенчатыми переходами, ку- - да сквозь узкие окна врубалось золотыми потоками солнце.
Посреди большой палаты стоял сам великий князь Иван Васильевич — в епанче, в колпаке, за ним ближние люди: Придерживая левой рукой у груди золотой крест, великий князк коснулся пальцами правой руки ковра и, поднявшись, спросил -бестрепетным голосом: ' • ■
— Великий царь наш Белой Орды Ахмат по здорову ль?
Московский толмач-перевел враз зги короткие слова, и в ответ взрывом посыпалась гортанная, трубная речь царева посла. Садык-Асаф смотрел прямо в лицо великому князю, и его бороденка дергалась в лад речи:
— Ахмат/ великий царь Белой Орды, приказал сказы- • вать тебе, князю Московскому, улуснику нашему, так:
«Ты, князь великий, улусник мой! Ты сидишь на княже- 11Ш1 твоем пссле отца твоего Василья по моей воле, а старый обычай ломаешь да ко -мне, царю твоему, не прихо- • дишь. И послов ко мне своих не шлешь, и даров ко мне нс несут твои люди. И ясак ты мне, царю твоему, за многие годы не дал. И, послам МОИМ,в том отказывая, да и их пос- ' лов старым обычаем не встречал, не чтил сана их... И вот- тебе, улуснику моему, великому князю Ивану, мое, царя Бе- • лой Орды, слово: ’ ‘ ■
Послал я к тебе моего посла ездящего Садык-Асафа 'с басм.ею, чтобы тот посол все дани и выходы за прошлое •взял бы. И чтобы ты,'те дани и выходы собравши, сам бы _их ко мне на Поле* привез бы либо сына своего прислал. И тогда я тебя,. великого князя Ивана., улусника моего, пожалую... А повеления моего пе исполнишь,- то приду тогда. я, царь Ахмат, к тебе на Москву, пленю всю землю твою, и тебе тогда быть у меня рабом». -
*В степь.
488
Посол замолчал. Немного погодя замолчал и толкач, слышно было только тяжелое дыхание стоявшей на коле- .нях московской встречи. Русские и i атар.€' все смотрели да ' Ивана Васильевича, бледного, как плат, черные глаза-- ero уперлись в лицо посла. • .
Помолчав, пожевав губами, царев посол стал сказыва гь дальше: '
— А заутра я, царев посол, буду к тебе, и ты бы, княже. великий, улусник наш, учинил бы встречу царской басме старым большим обычаём и мне бы тогда ответил, как все, что надо, сделаешь...
Посол повернулся и -стремительно пошел прочь из палаты, а за ним, толкаясь, цепляясь -друг за друга саадаками, саблями, бросились все .татаре, разобрали коней, уселись в седлах высоко и, труся, поехали из Кремля за Москва-рз- ку, на Ордынку, в свое_ подворье. .
Князь Московский Иван Васильевич молча проводи п посольство до крыльца и, когда царев посол, отъезжая, В'э1, соке поднял в правой руке свою нагайку, низко поклонился ему в пояс. -
Проводив, великий князь прошел сразу на половину матери своей Марьи Васильевны, принявшей тогда уже постриг под именем инокини Марфы, 'за ним r тихим ропотом валили встревоженные князья и бояре. Все уселись вдол>, стен на -лавки, устланные красными полавошниками. Молчали.
В сенях раздались тяжелые, спешащие шаги, и в пал'ату вс 1’упила Софья Фоминишна. Бледная, поклонившись поясным поклоном супругу, она села в свое кресло.
— Князья и бояре! — сказал негромко Иван Васильевич. — Вы Неё сами слышали... Как учиним теперь? Как будем Орду держать?
. Сам Иван Васильевич не был _ .захвачей врасплох татарским требованием: он знал — Садык-Асаф едет на Москву гневен. Однако все ближние люди великокняжьей избы волновались, им метились уже страшные образы былых ханских нашествий... Снова скачут бесчисленные конники, слышится скрип телег, 'арб, рев быков, верблюдов, ржанье коней, дым от костров, окруживших города... Кровь, убийства, насилия. И снова тянутся бесконечные толпы истомленных русских пленников, угоняемых в рабство! ..
И это тогда, когда Москва включила в свою державу и Новгород, и- Псков! Л если Ахмат-царь того гляди двинет на Москву свои отряды? Конечно — война. но война всегда 489
риск — кто кого?_А ведь у молодой Москвы дома и за рубежом немало врагов. Да и круль польский Казимир дружи г с Ахмат-царем и не в ладах с Москвой из-за Новгорода. А что если Литва ударит с запада, когда царь Ахмат нажмет с востока? Что при таком положении будет делать Новгород? А ну как он ударит с севера в спину Москвы?
Не все ладно’ и в самом княжьем семействе. Как ни легка казалась рука Ивана Васильевича, а оборачивалась она тяжелой: стлал он мягко, да спать было жестко. Два его родных брата — Андрей да Борис — довольны им не были: Иван, взявши Новгород под Москву, им ничего не пожаловал, ничем их не отблагодарил. И теперь, в такой трудный час, будут ли они задарма подставлять головы эа него? Или нужно им с чужого пира похмелье? •
Иван Васильевич сидел в высоком кресле с двуглавым Софьиным орлом на спинке,. ждал, когда заговорят. Инокиня Марфа взглядывала то на сына, то на сноху, не выдержала и, трясясь от волнения, маша руками, заговорила первой: '
— Сыне мой, княже великий! Вспомни отца твоего, великого князя Василья! Ведь его схватили тогда в бою. Да где тебе помнить — ты тогда по пятому годочку был... 0'х. схватили, схватили его, проклятые коноеды, да из Ефимь- ева монастыря мне его нательный крест и ,шлют:.. Выку- , пай-де! Порядился тогда отец твой Василий с Улу-Махаме- том-царем, и заплатили мы выкуп великий. Ну и -отпустили они отца.... Вот тебе и повоевал... Трудно, сынок, воевать-то! Ты бы и теперь, князь великий, так же сделал... Хорошо — широко, да поуже — не хуже! Откупись от них, сынок, ну их!' А как ты, князь, во всем волен, так делай, как тебе бог на душу положит...
Она валилась. слезами, тучное ее тело затряслось под черной манатьей. -
Бояре пришли в волнение..
— Так оно, так и есть! — загудели густые голоса. — Правду сказывает старица — мать твоя! Что делать-то? Счастья, военного пытать? Так' неверное оно, счастье-то! Лучше так. Потихоньку-то эдак лучше. Сердце-то, оно рвется, так держать его надо, сердце-то. Держать! ..
Особенно горячились два князя — Ощёра Иван Васильевич да Мамона Григорий Андреевич. Большие, брюхатые, волосатые, оба сребролюбцы, они стояли друг против друга в цветных шубах и, махая толстыми . руками, кричали г^сто: '
490
— Не тебе драться-Ю с ним, великий княже, с окаян- [I ым царем! Пес с ним! Лучше дай откуп, да и все заплати, чего в дань недодано... Доправим с людей! Вестимо, ордынский царь-то видит — мы богатеем, ну ему и обидно. Обидно! А с сильным человеком'делись, чтобы он не обижался. Пошли да-ры-поминки к нему добрые да послов в Орду, как велит, все и замирится. Господь поможет! Плачивали вед:, старые князья дань, ничего-о-о! А ну как бежать с Москвы придется... А куда-а?! А'этак — что бог даст...
Софья, уперев глаза в красное сукно на полу, слушала- взволнованные голоса. Ах, как все это знакомо! Не так ли чуть-чуть не сгубил все свое царство царь Юстиниан, когда оно было потрясено восстанием Голубых и Зеленых? И разве нс поддержала его тогда царица Феодора? Она, она, Софья, тоже должна помочь супругу! ' ; ’
Поднявшись с кресел, великая -княгиня Софья Фоми- нншна перекрестилась и заговорила твердо:
— Великий князь Московский, ’супруг мой! Что сотворишь? Куда- побежишь? Отец мой, Фома, деспот Морей- ский, отечество покинул.’.. В Рим прбежал... Но не сама ли и я отказала в браке многим сильным рыцарям — и князьям и королям, чтобы быть тебе супругой? Не на то, чтобы стать нам с тобой вместе дачниками татарскими, да и детям моим царского роду!.. Девять годов- ты не плаЧивал дани татарской — или затем, чтобы заплатить за все время? Заплатишь ты ее разве честью своей! У тебя ёсгь сильная рать, города иные и князья помогут, бог тебе во всем помогал! Что ж слушать тех, кто должны быть твоими вернЫми слугами да исполнять то, что ты им укажешь? Что грозит тебе? Хоть смерть! Так ты же знаешь — смертными мы родились на свет. А я же молю бога об одном лишь: чтоб никто не увидел. бы меня до самого смертного моего ' часа без этой диа’димы, без этого пурпура... «Бежать!» — кричат бояре. Нет! Я не побегу! Куда бежать? Разве есть другое место, кроме своего могучего отечества? Не побегу никуда, потому что трон московский будет для меня лучшей могилой, а пурпур мой — достойный мой саван, если и погибнуть придется! . ..
И Софья Фоминишна обвела лица бородатых советников гордым взором... Какая тяжесть давила' ее плечи! Какой огонь должна была вдохнуть в эти смутные души, чтобы задрожали они животворным. трепетом, достойным чх великой земли! Смелые они люди, в бою крепки;:'-да трудны для них испытанья на распутьях: не знают, куда брести —
491
СеМо ли,- .овамо ли‘? ,•
Молчание палаты наполнил мощный звон с нового Успенского собора. «Или Так и бросит!, все Э10, что задумано, все, что начало уже делаться? — будто спрашивал он. '— Упасть духом в. час смертного решения? Предать. великое дело всей земли?» .
Великий князь поднялся с места, перекрестился, поклонился матери и твердо выговорил:
— Завтра будет так, как я скажу. Одно знайте — прошлому не бывать. Волны бьют в камень, и камням ог того ' ничего не делается, а волны рассыпаются в пену... Так и бу- . дет с врагами Москвы! •
Наутро царев посол Садык-Асаф появился у великокняжьего дворца со своими приставами, но встреча тут была уж иной. Посол спешился на красное сукно и, приняв. в обе руки ларец с ханской басмой, на своих кривых ногах кон-^ ника легко двинулся по ступенькам. Вступив в бревенчатую ' _ палату, посол увидал, что на этот раз бояре и князья, духовенство и жильцы стоят в глубине, по стенам, а великий князь Иван сидит в кресле в епанче и в Мономаховой гре- ’ ческой шапке, увенчанной крестом из самоцветов. Никто не пал встречу на колени, не встал и великий князь.
Посол царев двинулся к Ивану Васильевичу, стал пере т. державным креслом. Свита посла, что овцы, сбилась тесно, чуя грозу. Иван Васильевич разом поднялся и без встречи бурно шагнул, вперед с орленых кресел. *
Посол поднял было ханскую грамоту высоко, протянул 'ее Ивану Васильевичу, но великий князь' схватил грамоту, плюнул па нее, с треском разорвал, бросил лоскутья на землю. Выхватил из рук шатнувшегося восточного вельможи его цареву басму, распахнул ларец и, вытряхнув воск наземь, растоптал каблуком своего пурпурного сапога.
— Улусник царев! — визжал посол. — Что творишь? Или смерти хочешь? Великий царь Орды...
Но уже грозно гремел свободный голос Москвы;
— Старик! Пойдешь к своему господину — скажет', ему, что он, нечестивец, должен забыть свое безумье. Н<г даней, ни выходов Москва не платит! .. Ему, хану, меня, великого князя, не видать! Русия — не мене той Орды, а боле. А хочет. он нам грозить, то пусть знает, что мы рады принять боевые труды великие и, уповая на бога, обороним и землю свою и на ней все христьянство. Пойдешь в Орду ты, старик, одйн, говорю — один, а остальных взять! Схватить всех! •
492
Жильцы ринулись вперед, сверкнули и зЬяКнули саблй, возня, стоны, хрипы, раздались крики, сплелся в палате тесный клубок тел, и все скоро бьГло кончено — послы перебит ы. Татарское подворье на Ордынке было разгромлено прискакавшим великокняжьим отрядом под ликующие крики москвичей. Сожжено... Солнце, весна, крики толп ы, дым и пламя пожара, звоны колоколов— все сливалось в один великий могучий гул... ,
А в великокняжьей избе ближние люди пережинали переходы от радости к отчаянию. Не верили они очам! Боялись нового. Боялись старого. Рушились вековые навыки, устоявшиеся _за века владычества степи... Теперь- ведь не вокруг Кремля приходилось ломать избы на 109 с'ажен, а надо было расчищать вокруг русской земли Великий Луг; Дикое поле, освобождать степь, идти туда по Волге, за Волгу, на восток, на полдень, выжигать гнезда темного рабского прошлого, широко разворачивать русскую землю.
По; румяному вечеру против заката выступил молодой узенький месяц с хрустальной звездой, под ним, чернея кро- ' вью, по льду Москва-реки легли кучей '-трупы посольских людей ордынского царя, представителей последней кочевои империи великого хана Чингиса. , .
Рубеж был перейден. Москва стала' уже бесповоротно у свободных новых дорог. Хмель первой радости избавления от Степи в народе проходил, все шире распросгран i- лось горькое похмелье сомнений и опасений. Слухи, один другого тревожней, вспыхивали в Москве; в ближних городах, бежали волнами по Московской земле. Природа-носы-. лала .тоже и знаменья: по самому началу .лета горели леса и сухие болота, солнце в сизо-синем дыму стояло багрово, словно в последний день, от дыму усыпала рыба в- воде, говядина, птица и скот пропахли дымом. Видны были па Москве пасолнца, числом четыре, что стали кругом истинного солнца. У церкви Рождества .в городе Алексине соборный провалился купол. Под конец лета прошел с неба звездный дождь, звезды сыпались, что твой горох, рассыпались искрами. Знаменья перетолковывали кто как, и в этих толках зрела и росла неприметно крамола. .
После Петрова дня* вскоре прибежали с Новгорода верные люди, великокняжьи исцы — Иван Колесо со товарищи, принесли вести, что в Новгороде не мирно, старое-то
* 29 июня.
493
шевелится: не унялись новгородские вяЩие люди, и боятсн- де они теперь гнева ордынского царя Ахмата, Стали поэтому они пересылаться с польским крулем Казимиром, зовут его опять против Москвы и в свою землю. А Кааимир- круль послал тоже-де своих послов в Орду к царю Ахмату, зовет его на Москву, обешает помогу. ■
Действовал Казимир еще и в ином направлении: он направил послов и к папе Римскому в расчете на то, что папа был гневен на Москву и в особенности на великую княгиню Софью Фоминишну — она-де обманула ведь папу и теперь помогала строить не римскую, а московскую силу; Казимир же. довел папе о союзе своем с царем Ахматом. Этим вестям папа Иннокентий VIII обрадовался настолько, что разрешил крулю брать нужные на поход против Москвы средства в казнах католических церквей Польши и Литвы. Дело стоило расходов: если &^i Москва была разбита, то русскому народу можно было бы навязать снова Флорентийскую ' унию. . .
Ночами у постели Софья Фоминишна твёрдила князю Ивану:'
— Иоаннес! Не медли! Не копи врагов, действуй сразу... Покамест в Новгород не дошел Казимир -'- время есть. Да и Ахмат-царь подымется не скоро. Пока что Новгородскую землю нужно перестроить, всех сильных оттуда вывести! ■
. — Или Новгородскую землю впусте оставим, ежели людей ихних оттуда выведем? — спросил Иван Васильевич и, обняв жену за круглые плечи, остро глянул в ее глаза. — Земли, что ли, покинем?
Они сидели у постели, на ковром крытой, широкой скамье. За окном московская ночь, светлая луна августа сипла над заснувшей столицей зеленой кисеей. В сиянии стояли кружевом березы, липы, рябины,_ ели, за ними сквозь блестели кресты, огоньки. С Кремлевской стены слышны были крики караульных,--с улиц — колотушки ночных сторожей. Брехали, а то вдруг замолкали собаки. От месяца на полу лег синий ковер, и босая нога великой княгини была как восковая. '
— Не останутся те земли впусте, — говорила Софья. — Новгородские земли отбери в казну на себя, государя, и па них верных ратных людей помести... Пусть они теми землями правят, да тебе служат, да сами кормятся... Москву. крепят. А тех, кого из Новгорода выведешь, сажай на другие земли, в Низовскую землю либо в Рязанскую, чтобы 494
они там на великокняжьей службе рубежи боронили. Им честь, тебе польза... И дело верши тайно и скоро. я
В октябре, уже после Димитриева дня*, нрошел по Москве слушок, что великий князь Иван готовит войско. И впрямь, как-то еше до первых морозов вышел из Москвы в глухую ночную пору, перед самым утром великий князь с малым войском, вел всего-то одну тысячу. Шел Иван Васильевич бразо — на Торжок да на Бежецкий Верх, а загодя кругом Там были расставлены заставы, чтобы никого ' вперед дальше не выпускать, чтобы слухов бы впереди не было до времени. С дороги послал Иван Васильевич к братьям своим — к Андрею Большому в Углич да к Борису в Ржев верных людей, звал помочь ему. Браты оба, однако, не пошли. ■
Ничего-то не чули сами новгородцы, и не успел^ они опамятоваться, как великий князь был уже в Бронницах, в 25 верстах от Новгорода. Стал там накрепко, выжидая помоги — донесенья-то'с Новгорода- были правильны. Новгородцы опять затворились в стена-х и; нарушая крестное целование, великого князя Московского, туда не впускали.
Две недели стоял великий князь под Новгородом, широко распространяя слухи, будто ждет помоги, а на 'деле выжидал, как идет в городе «великая прека» новгородцев меж собой, В декабре по серебряному первопутку привезли московские люди к Новгороду да к его посадам пушки, и мастер Родольфо Фиоравенти стал бить по городу.
Московская туча метала молоньи, гремели громы, в Новгороде росла безладица. Вящие, богатыейлюди ковали крамолу, стояли за Казимира-круля, а люди малые да черные— тянули к Москве, на великого князя Московского, пробира, лись в малый его стан и просили-молили Христом-богом Ивана Васильевича: избавил бы он их от тягот войны и осады, пожаловал бы их, принял под свою московскую руку...
Однако перепуганных людей этих московские люди к себе не пускали. ,
— Назад! — кричали они из осадных мест. — Ступайте вобрат в город! Ваша вся падежа — сам Иван, Васильевич! ... Он к вам придет, он вас оборонит, спасет и пожалует... Вы только ворота' ему отворите. Наза-а-ад!
А пушки грохотали, и бил нз них Родольфо Фиоравенти крепко — «бе бо искусен зело».
По Рождестве вскоре опять распахнулись настежь воро- * 26 октября.
495
.та новгородские, и оттуда в морозном свете зимнего дня показался крестный ход. Шествовал опять сам владыка Феофил, ставленник Борецких, шли попы с крестами, в -золотых ризах сверх шуб, шли монахи, посадники, тысяцкие новые и старые, бояре, за ними валил народ. Зазвенели 'колокола новгородские, пушечный огонь смолк. Новгородцы подошли к ставке князя и с пением стихир опустились на колени, понурив обнаженные буйные вольные свои головы.
Иван Васильевич ехал им встречу на коне, в вишневой шубе, опоясанной- кривой саблей, в татарском малахае. На-
■ езжая друг на друга храпящими горячими конями, в облаке пара за ним ехали великокняжьи ближние люди, доверенные в этой тайной экспедиции, засекреченной настолько, что даже на Москве не прознали, ' куда пошел великчй князь. Осадив коня, который дал свечу, Иван Васильевич спешился; снял треух и, подойдя к владыке Феофилу, принял благословенье, поцеловал владычью руку. Осмотрелся затем веселыми глазами и, погладив бороду, в которой уже вился снежок проседи, сказал ясным голосом в тишине мо-
■ роза: . ■ • •
’—'Я, государь ваш, мир объявляю вам, всем -:людям, тем, кто во зле -не виноват: не бойтесь ничего! Идемте к святой Софии!
Пройдя с крестным ходом в Новгород, великий князь • Московский снова стал перед иконостасом Софийского собора.
А молебен он слушал с суровым лицом и после молебна отправился в дом посадника'Ефима Медведева, где и объявил, что становится тут постоем. В тот же день но спискам было схвачено пятьдесят человек новгородцев, начался свирепый розыск. -
И-оказалось, что 'в числе готовых передаться Казимиру- крулю был даже и сам владыка Феофил. В простых роз-. вальня’х его немедленно повезли на Москву, заточили в Чудов монастырь, церковные драгоценности владыки были увезены тоже в Москву — золото, серебро, жемчуга, самоцветы. В срочном порядке из Новгорода затем было вь1ве- дено до одной тысячи опасных семей из вящих людей, чз бояр новгородских, из богатых купцов и поставлено на московские службы в Низовскую землю — в Нижний Новгород, в Кострому, во Владимир, в Муром, в Переяславль, в Юрьевец, в Ростов Великий. И простых людей из Новгорода тогда.было выведено до 7 тысяч семей и поселено в других городах,- всюду «на посадах»,- то есть вне городских .
496
стен. А на новгородские города и земли посажены были бояре, дета боярские, а подчас даже и добрые холопы из - Москвы. '
И еще Иван Васильевич узнал на дознании в Новгороде, Что его братья — Андрей Большой да Борис, что не пошли по его зову на помочь, — имели 'давно уже тайные пересылки с новгородской знатью. Тяжело было слышать это Ивану Васильевичу. Однако он молчал.
В Москву Иван Васильевич йернулся тогда 12 февраля, на день Алексия, митрополита Киевского, всея Руси чудотворца, перед самым заговеньем на'великий пост. Столицу свою нашел великий князь в большом смятении.
Народ московский встретил победителя радостно, но в то же время вся Москва говорила, что оба великокняжьих брата — Андрей Большой с Углича да Борис со Ржева— вот-вот .встанут войной против брата Ивана. Народ уже бежал из деревень таборамИ"в леса, подальше от больших дорог, где должны были проходить к Москве восставшие рати обоих князей, и оттого многие еще до всякой войны померли с голоду и с холоду. .Множество народа нахлыну; ло тогда в Москву, в ее стенах ища убежища от надвигавшегося редствия.
В подмосковных городах помнили тогда еще хорошо, что значат проклятые княжьи усобицы.. ’
И наконец дошла главная худая весть: ордынский царь Ахмет-де подымается на Москву. Эту ' новину принесли Ивану Васильевичу два татарских хана, перебежавшие к нему —-хан Мердоулат с сыном своим Бердоулатом да его' брат хан Айдар. • - •
— Ханы-то эти и прибежали на Москву потому, что ониде не верят хану Ахмату и его победе! Добрая то весть, а не худая! — сказала мужу Софья Фоминишна и коротко усмехнулась: — Вода-то течет не в гору, а под гору!..
Но и в Орде все больше кипел гнев 'на князя Ивана: в середу, на пятой неделе великого поста, какой-то выбежав;. ший из Орды татарин ножом, как барана, зарезал царевича Бердоулата, ханского. сына, мстя за его измену своим. Москва так 11. ахнула: «Ах, батюшки, до чего же злые!»
Иван Васильевич выдал убийцу отцу погибшего хану Мердоулату, и тот на Москва-реке, на талом по весне уже льду, при собравшемся на обоих берегах народе собственноручно ножом отрезал- голову убийце. ,
Паутина событий плелась все быстрее, все гуще. В ту же весну, 18 апреля, с Москвы пошло посольство к хан/ 32, Вс. Н. Иванов
497
Менгли-Гирею, в Крым, его повсл князь Иван Иванович Звенец, толстый; русобородый человек с глазами навыкате. Иван Васильевич прощался с ним. в великокняжьем покое, и при последних инструкциях присутствовала Софья Фоми- нишна.
— И ты, Иван Иванович, сказывай хану Менгли-Гирею так, что-де я ему; царю, челом бью! — говорил Иван Васильевич. — Не упускай и того — зовп его царем почаще,— они, тата'ре, это больно любят. И сказывай ты хану так: ве- лит-де тебе сказать князь великий, что-де он от тебя многие клятвенные грамоты имеет и тебе он клятву-шерть дал тоже. И ты-де мне в тех грамотах писал, что если пойдет Ахмат-царь на меня, великого князя Ивана, тогда ты, царь Менгли-Гирей, сядешь на конь и пойдешь против Ахматя. же али царевичей своих пошлешь... И проси ты, Иван Иванович, чтобы он, Мегли-Гирей-царь, мне на то ярлык крепкий дал, что так оно и будет.
— Княже великий! — возразил князь Звенец, поглаживая бороду. — Дело-то ясно — клятву такую Менгли-Гирей давывал и ярлыки писывал. А еЖели он вдругорядь писать ярлыки не позволит — чего тогда?
— Правда-то одна, — ответил Иван Васильевич. — Одна она, правда-то, и раньше и теперь...- А ты все ж стой на своем, проси ярлыка опришного по той, по передней правде. Чтоб тот новый опришный ярлык старый бы ярлык крепил. И чтобы идти нам с ханом вместе на всех вопчих недругов... . .
' .— Иоаннес! — прервала мужа Софья. Фоминишна. — Подумай! Скажешь ты прямо, чтобы Менгли-Гирей на Ахмата-царя шел, — он может забояться — силен-де Ахмат- то царь. А ты, супруг мой, так советуй, что если-де он, Менгли-Гирей, схочет, то пусть не на Ахмата-царя идет, а на его Орду, Ахматову, пустую ударит, как оттуда Ахмат- царь ца Москву уйдет и силы дома не останется. Пусть-де крымцы Ахматову Орду с тылу зорят да грабят. А 'и го добро!
Иван Васильевич взглянул на жену, потом на Ивана Ивановича: ' ’’
— Слыхал, Иван Иванович? А? Крепко слово! И говори еще так: какую-де помочь схочет дать он, Менгли-Гирей, то бы и прописал в своей грамоте... слово в слово. Понял?
Иван Иванович поднял вверх обе свои большие руки и молча качнул головой.
— Иоаннес! — продолжала Софья, крутила она синий
498
перстень на левом безымянном. — Говори так, однако, чтобы и нам не трудно было... Пойдет Ахмат-царь на нас либо нет — пока не видно. Наказывай с того так послу, чтобы нам было можно, ежели нужда будет, и с Ахматом-царем пересылаться вестями. А скажет Менгли-Гирей, что-де тсбе, великому князю Московскому, с Ахматом-царем поспами не пересылаться' бы, ты, княже, должен ему отговаривать: как-де мне послов моих к Ахмату царю не слать? Земля-де моя с его землей на одном поле сходится. Надо было нам и с Менгли-Гиреем в договоренности быть, однако не так, чтобы тот крымский царь тоже нас голыми руками взял бы запросто. Вместо Орды да Крым на московскую шею посадить — это все одно.
— Хрен редьки не слаже! — сказал, качнувшись, Иван Иванович и опять поднял ладони вверх. — Правду молвит государыня! Сущую правду!
Отмолившись большим обычаем в Успенском соборе, посольство ушло, потонуло в весенних степях, протянувшихся туда, к самому Крыму, к Черному морю, уплыло по душистому морю весенних трав, обрызнутому миллионами цветов. Никому еще не принадлежала эта степь, еще вольна втуне и впусте лежала пока эта большая земля, ожидая того, кто станет ее хозяином.
А на Москве к Ивану Васильевичу снова наваливала забота — надо было рознь с братами избывать. По завещанию еще отца их, великого князя Василия Васильевича Темного*, было всем братьям. приказано слушать мать, великую княгиню Марью Васильевну, во иночестве Марфу. «А дети мои из ее воли не вымутся!» — писано было в этом завещании.
На ту весну князь Борис Васильевич поехал в Углич к брату своему — к Андрею Васильевичу Большому, и оба говорили мцого и жарко о своих обидах: с Новгородом они-де оба бились, да Новгород-де обоим им, князьям-бра- таничам, боком вышел! Князь Иван все на себя забрал. А 1<ак их другой Юрий-брат помер, так брат Иван тоже все его добро' на себя отписал, им ничего не пожаловал. А теперь вон-от он, Иван-то Московский, Ахмата-царя изобиДел, и идет тот царь Ахмат на свой улус Московский с расправою, а не на их владенья. Ну пусть-де теперь Москва сама с .ним ведается, а их дело — Углич да Ржев! И перешили оба брата уйти от греха из своих городов и со своими
* Оп был ослеплен своими родичамп. в междоусобной распре.
32*
499
боярами, с /фужинами подальше в Новгородскую землю. поближе к Ливонскому рубежу.
Так они оба и 'сделали. Князья Андрей да Борис ушла из Ржева_ и Углича,-стали в Великих Луках, оттуда послали своих бояр к польскому крулю, чтобы тот их с братом Иваном расеудил. Казимир послов принял ласково, пожаловал княжьим женам в прокормление город Ви гебск — дело-то принимало серьезный оборот. Великий князь Иван отправил вдогонку за братьями ростовского архиепископа Бассиана, старца телом хилого, но духом мощного и бестрепетного, подлинного стоятелн за русскую землю: братьев надо было уговорить.
На страстной неделе владыка Бассиан вернулся из своей миссии на Москву безо всякого успеха: оба брата гневались на своего старшего брата, и главной причиной всей вражды была-де она, Софья Фоминишна. Она-де своими советами толкала мужа на гордые дела, которые дорого обходились потом всей русской земле. А главное дело было в том, ,что великое княжение Иван Васильевич после своей кончины хотел оставить мимо наследника брата своего Андрея Большого — сыну от первого брака Ивану Ивановичу:
Владыка со вздохами и охами докладывал об этих печальных делах, посверкивая остренькими глазками сквозь белые мохнатки бровей. Иван Васильевич молча слушал речь святителя. «Опять старые дела! Ано опять котора"" между дядей и племянником из-за престолу».
— Сына своего Ивана я ставлю на великое княжение так, как мне отец повелел! — уклончиво наконец вымoл• вил ■ князь Иван. — А что до того, что имение неправо я дал, так наш отец приказал нам матери нашей слушаться... Как она прикажет, так тому и быть. Она теперь хоть инокиня, а во всем свою власть держит... А ты, владыка, сказывал ли братьям, что я их жалую, даю им Калугу да Алексин?
— Сказывал! — ответил владыка и засмеялся тоненько: — Хи-хи-хи!.. Как не сказывать! Да только братья тво.1 говорят, что ты больно хитер, что Алексин и Калуга на пути от татар к Москве стоят и, де, что если.те города взято, то, значит, тебя от татар и оборонять им придется. Хитро, говорят, великий князь все делать хочет, и кто это ему, го- .ворят, все советует? . ■
А Иван Васильевич слушает, и так он и видит перед собой строгое, неуступчивое лицо Софьи. Ох, и есть да еще * Распря.
500
будут раздоры! У Софьи рос ведь сынок Васенька Иванович, топал уже по великокняжьим клетям толстыми, крепкими ножонками. Царского, греческого роду тот был Василий — «Василевс», по-русски сказать — ну «царь»...
— Или что же это — не Васю ты поставишь на царство, а Ивана Ивановича, что рожден от тверской княжны Марьи, от их крамольного роду? — как-то раЗ спрашивала уже Софья Фоминишна у мужа.
- Васенька-то пока что невеликое облачко, а сулило оно большую бурю... Борьба за власть в тени трона была привычной стихией византийцев, они хорошо знали все ее хитрые приемы и обычаи, они в ней никого не щадили. Старшему сыну Ивану могла грозить и еще одна тайная опасность: не зря ехал уже на Москву вызванный брат Софьи, прямой наследник константинопольский, царевич Андрей.
Вести о распрях на Москве между братьями долетели в Дикое Поле, до Ахмата-царя,- и очень он был им рад: вставала старинная смута, и могли, пожалуй, повториться жирные татарские времена, могла, пожалуй, вспыхнуть усобица... И Ахмат-царь торопидся издаля подымать свои бунчуки, слал новое посольство, торопил Казимира выступать на Москву, уж и межу указал, где должны были сойтись польские, в латы кованные, и татарские овчинные, в войлочных бронях полки. _
За Рязанью, из дальних сторожей, с дальних рубежей or выдвинутых в степь вольных казаков, от их застав и засек в Диком Поле наконец запылали сигнальные огни на вышках, взвились высоко черные дымы. Шел Ахмат — царь Ордынский — из глубин волжских 'степей на Москву, на свой улус. .
В майский день собрал Иван Васильевич совет в своей избе. Сидел там весь великокняжий род да ближние люди. Был тут чернолицый, низенький, широкоплечий не в меру князь Верейский Михайло. Андреевич, молчаливый ц мирный человек дядя великого князя. Он уже давно уступил большую часть своего- удела Москве и связал свою судьбу с племянником. ’
Сидела и черница — инокиня Марфа — в черном апостольнике, подхватывавшем ее одутловатые желтые щеки. Был тут митрополит Геронтий со епископы да с архимандриты, был тут и сын великого князя, его наследник, тонкий красивый гоноша Иван Иванович, по прозваныо Малый:
Белые высились в окнах березки, сквозили душистой листвой, ворковали голуби под застрехами, да накатывало,
501
\ обдавало по временам колокольным звоном. Солнце ß ynop зажигало цветные искры на нарядах и на оружии, на поясах и светило прямо в темный лик Одигитрии.
— Русские люди, — сказал Иван Васильевич. — Приходит грозный час. Должны мы отстоять наше государство — Москву — от ордынского царя... Станем же, как прежде стаивали, станем, как великие и славные стоятелн стаивали: и Александр Невский против немцев-рыцарей, и как Дмитрий Иваныч, прадед наш, против царя Мамая. И пусть бог по молитвам наших заступников Петра и Алексия, митрополитов, поможет нам упасти. наше правое дело, нашу землю, на которой и нам трудиться, на которой жить и нашим детям, внукам и правнукам, и ныне, и присно, и во веки веков. '
Рати надобно собрать борзо... Передние полки поведут на рубежи сын наш Иван Иванович Малый да брат наш Андрей Васильевич Меньшой. Потом прибуду я сам с ра- тыо. Дядя наш, князь Верейский Михайло Андреевич, да боярин Иван Юрьевич останутся на Москве для управы. Супруге нашей Софье Фоминишне с ребятами -ехать на Дмитров, а оттуда к Белоозеру, и с ней пойдет великокняжья казна для обережения же. И быть с нею окольничему боярину Плещееву Андрею Михайловичу. -
. Слышали все, что Ахмат-царь идет к Дону-реке. Воевода Звенигородский, князь Ноздреватый Василий Степанович! Идти тебе с казанским царевичем Нордоулатом на ушкуях, сбежать Волгою, ихнюю Орду-город позорить, пожечь, людей побить, сколько мочно... Боярин Скряба Тимофей Прокопьевич! Скачи немедля в Крым, к. брату нашему, царю Менгли-Гирею, проси, чтобы делал так, как по клятвенным ярлыкам-шертям договорено... И шел бы он, Менгли-Гирей-царь, на Подолию, под Киев, чтобы Кази- миру-крулю к царю Ахмату на межу выйти было не мочно!
А Москва быстро наполнялась народом: все спасали свои жизни и добро. Люди бежали с полудня, с татарского древнего пути, куда шли московские полки и где теперь должен был проходить и Ахмат-царь. На Рязанскую дорогу выходили и уже стали стеной костромичи, ярославцы, нижегородцы. Туда вышли и наши касимовские татаре да татаре из Новгорода-Рязанского. Оборонным рубежом лежала там река Ока, быстрая в своем глубоком ложе, среди лесов и перелесков из елок, березок, осин. Горели деревни — их, уходя в оборону, жгли крестьяне, горели и усадьбы поместий. Толпы помещиков, крестьянского люда, по-
502
садских со всяким скарбом, скотом спешили-шли, ехали к Москве за укрытием в стенах и за обороной в поле...
Татарские разъезды передовых отрядов на, своих быстрых конях уже рыскали под самой Москвой, перехватывая дороги, рубя, арканя и уводя мужиков и баб, девок и ребят в полон, убивая крепких мужиков. Толпы ясыря* появились и тянулись уже по степи, проклиная судьбу, в голос прощаясь с родными краями. Москва все больше распалялась на великого князя Ивана:
— Это все его дело! Это он избил послов ордынского царя... Эку тугу людям принес! —. гудели москвичи по кабакам, по церковным оградам, на рынках, на площадях...■— Не хотел давать выходов!.. А ведь дани-то небось сам с нас емливал? Брал по-старому, а Орде не платил по-новому! И прогневал татарей-то. Эх! Бояре дерутся, у холопов тубы трещат! ..
— На чужой-то роток не накинешь платок!
— Ей-то что! — говорили про Софью Фоминишну москвичи, до которых досягали отдельные ее слова из великокняжьей избы. — Ей наши беды ништо — чать, она римлянка! .. Царица беглой деревни! .. Из Рима пришла к нашему нестроению. Переменил князь старый обычай — и вот замешалась земля-то. А как раньше-то мы жили —' ела те осподи! Зато ныне гибель приходит докончательная. Известно, та земля, что обычай свой переменила, не долго стоит. К. нестроению она нашему пришла!
Приходили и добрые вести. Князь Ноздреватый с татарским царевичем успешно ворвались' в Орду, никакой обороны там не застали и успешно ее жгли, громили и грабили. Весь улус ордынского царя трещал под ударами ушкуйников и татарских и русских наездников... С Крыма через Перекоп вышли полки царя Менгли-Гирея, шли на север к Киеву, грозя Подольщине.
Сияюще прекрасны майские дни в тех русских местах. По зеленым • лугам темные ракиты глядятся в светлую воду речек, что текут в неглубоких бережках. Увалы,. склоны, горушки, вспаханные поля. По оврагам отцветает черемуха, несет оттуда сыростью, ландышами, звенят ключи, Подошел и Семик, веселый, .весенний праздник за Троицыным днем: тут бы игры играть, хороводы водить, свирели свистеть нежно и жалобно да плясать, венки завивать. И не до плясу: такая воля божья — татарская сила идет,
* Пленные.
бОЗ
И идут встречу на полдень оржаные рати, ползут, гремя железом, по полевым дорогам среди несеяных полей, среди сгоревших, брошенных деревень,. шелестят вразброд лапти по земле мягким саранчиным шелестом, мнут цветы на обочинах дорог. Уходят полки в темные леса, под своды их; под лапы темных елей, острые шпили которых зубят весь горизонт; идут там рати в духовитой прели, во мгле, середь павших лесин, валежника, зеленых мхов, папоротников, и звуки протяжной песни иногда глухо отзовутся среди дерев, стоящих, что твои окаменелые воины. Чуя шум идущей сиды, лесное зверье отбегает подальше, улетают и птицы, и только черные вороны сопровождают войска: знают — близка пожива. По вечерам горят сквозь дерева алые зори, месяц спеет по светлому небу за уходящим солнцем, на берегах речек полыхают теплины привалов, дым отгоняет комарье и мошкару. Всюду воины в шлемах, в толстых шапках и в железе, в стеженых тегиляях, с оружием, какое послал господь или заботливый помещик, — от арабского дамасского меча и до топора на ухватистом топорище, до рогатины на березовом ратовище... Тени от воинов уходят трепетно между стволов в леса и там шевелятся тоже, словно легкие армии, — и тем чернее, чем ярче костры, на которых варят себе походное варево ратные люди... Все кругом полно красным светом,. гремят голоса, отзываются бесконечным эхом, стучат топоры — валят сухостой, фыркаюг кони, ревет'мясной скот, монотонно поют замиренные тата- ' ре, а то прогремит громом раскатистый смех из воеводина шатра, где в раскрытую полу видать, как алеет огонек лампады. ‘ .
Великую силу эту собрала Московская земля... А милый окоем блестит неяркими звездами на светлом небе, одинокая березка ушла прямо в небо кудрявой головой, и? черного ольшаника, толпящегося у болотинки, тянет белые свои полога легкий туман, несутся свисты и раскаты соловья.
Груба, черна, как земля, сила народная, но и плодотворна и могуча. И пусть сюда с далекой степи за несеяной поживой конная, войлочная, овчинная сила, сила Ахмата- царя, но эта медвяная, свежая среднерусская ночь так свежа, легка, молода, небо. так мирно, что словно обещает всем людям русским в их бедных холстах Да овчинах, что они превозмогут все, что они и на земле зйжгут такую же прекрасную жизнь, какая теперь сыплется со светозарного неба, с душистых дерев.
504
Собранные с Москвы рати двигались на полдень/ а на Север скакали всадники с грамотами, чтобы подымать русскую силу все дальше и дальше, в лесах, за озерами, в городах, селах, посадах — туда, к Студеному морю, и' нз Восток — к самому Камню, к Уралу, в Сибирь.
Глава7
НЕРУШИМАЯ ОБОРОНА
Стара Коломна, город в деревянных стенах, много видавший на сваем веку, крепкая оборона подступов от степи к Москве, за спиной Рязани-города... Его держат в кольце четырнадцать деревянных многоярусных башен из толстых бревен, с захабами, башни помене — быки, в цих упираются прясла стен. Бойницы прорублены в с;генах в несколько рядов для подошвенного и для верхнего, затынного, боя.
■ Стоит город Коломна крепкой обороной, ждет врага. Перед стенами и башнями Коломны бесконечные рвы в одну, две сажени глубиной. Глубокие и крутые, они извилистыми ходами охватывают кругом весь город, давая осажденному гарнизону возможность скрытно производить все нужные боевые иер€дви}!(ения. В части своей рвы эти зали-' ты водой, в другой части. забиты железными спицами, завалены железными колючками — «чесноком».
По этим рвам можно из-под стены крепости выбежать к надолбам, к отводам от стен Коломны из могучих дубов, поставленных отвесно в два ряда и прикрытых третьим рядом таких же бревен; так что получились длинные крытые коридоры, змеившиеся во всех---направлениях. От Коломны эти надолбы шли в сторону степи на расстоянии до чегы- рех верст до самого Караульного городка, что стоит на Рязанской дороге над Окой-рекой. Надолбы вились вокруг Коломны, как лапы осьминога, а там, далеко; в дремучем лесу, упирались в завалы и засеки — в широкие, до '30 саженей, валы нарубленных, наваленных вершинами к врагу деревьев...
Вечер навис над Коломной, когда к ней подъезжал князь и воевода Андрей Васильевич Меньшой. Чернели на облачном’ небе все башни Коломны, на самой высокой, над проезжими воротами, висел зажженный слюдяной фонарь. Сумерки отразились уже в реках Москве и в Коломенке, густели в лесах, отряд ехал крупной рысью по гремучим мостам через канавы да рвы.
505
— А крепок городок! — сказал с удовольствием Андрей Васильевич Меньшой, молодой и красивый человек, ехал он на буланом татарском бахмате. — Крепка будег оборона, коли Ахмат-царь полезет тут против нас...
— Не пустим! — горячо воскликнул подскакавший сзади князь Иван Иваныч Малый, которого уже в Москве потихоньку величали царевичем. — Расшибем! Видал, дядя, кака за нами сила! •
Андрей Васильевич покачад головой. Он был так же выдержан, так же осторожен, как и старший брат, Иван Васильевич. Сила, верно, с ними шла немалая, да и против них могла стать сила поболе... А главное — против шла си-’ ла старая, которой уже все давно привыкли покоряться. Татаре шли медленно, ,надо быть выжидая подмоги от кру- ля Польского, а это значило, что дело будет очень трудно... Тревожило князя Андрея и отсутствие других братьев — Андрея Большого да Бориса...
— Что сила! Сила-то нужна-а нужен еще и ум! — отозвался князь Андрей, мерно, в лад рыси, подымаясь и опускаясь в татарском седле с высокой лукой. — Сила слепа, ум зряч, 'ум правит силой. Наше дело, Ваня, стоять и приказу ждать... Отец твой дело знает! . .
Горячность племянника гневила князя Андрея; тихий, последыш в семье, общий любимец, он рано осиротел н любил своего старшего брата Ивана Васильевича, накрепко верил ему, как отцу, из его воли не выходил. Хоть и не все он понимал, но чуял, какое великое дело подымал Иван Васильевич. Веда со стороны Москвы давно в эти далекие степи шли невидимые, хитрые надолбы скрытой московской политики, которые так блистательно оправдали себя уже на. Новгородском Севере... ■
Он обернулся в седле, увидал, как мелькает шапка царевича Данияра среди итальянских беретов кучки греков. Царевич Данияр еще вчера пристал к их отряду, двигаясь слева, от Касимова. Выходило, что на левом фланге, обороняя Москву, стояло противу ордынского царя Ахмата татарское же войско.
, «Добро! — подумал Андрей Васильевич. — Пусть тата¬
ры бьют татар! Дело подходящее! Ино и нам пора выучиться бить врагов великой хитростью, а не только дуром на него голой силой лезть. Горячка вредит!»
На багровом закате десятисаженная воротная башня Коломны вздымалась, словно черная свеча над оборонным мостом, что навис из-под ворот, горела лампада перед тем-
506
ным Спасом. Над воротами молчал сплошный колокол. Всюду, с моста, со стен, с башен, смотрели ратные люди, молча стояли за зубцами с копьями, бердышами, луками. Люди Родольфо Фиоравенти хлопотали тут же, налаживали на стене у полуденной башни пушку... На площади в крепости горели костры, и их отблески играли на деревянном • Воскресенском соборе. Оставив пока что., отряд за воротами, оба князя с немногими всадниками крупной рысью теперь ехали по городу мимо осадных дворов, мимо лавок, что с огнем торговали допоздна припасом ратным людям, мимо земляного погреба с пороховым зельем и прямо к Приказной избе, где должны были уже быть дести о враге. В Приказной избе горели сальные свечки и лучина, не- вповорот было натолкано разного люда, и когда, разузнав все, князь Андрей Васильевич вышел на крыльцо, из-за черной башни выплыла красная луна, и слышна стало, как в свежих лугах скрипели коростели.
Выходило по всем военным расчетам, что царь Ахмат давно уже должен был подойти под. Коломну, однако июнь был уже в середине, а Орды все не было. Князья и войско стояли пока что праздно, выжидая событий; оторванные в самую трудную пору от своих полей, крестьяне томились... Войска подходили и подходили, оборона вставала вдаль по реке Оке, что с юга защищает своей синей лентой подступы к Москве. Великий князь еще оставался, сидел в Москве, деятельно рассылая во все стороны людей, переписываясь с Софьей Фоминишной, что с ребятами выжидала событий в укрепленном Кирилло-Белозерском монастыре.
В Москве это кажущееся бездействие производило свое впечатление. Раньше нашествие.Ахмата-царя казалось всем таким близким, порождало поэтому смертельный страх, а теперь с его отсутствием, напротив, подымали голову горячность и легковерие...
— Эх, видно, что ордынский-то царишко сам боится идти! — говорили .легкодушные люди и сами смелели не в меру от своих же речей.
Но эти приливы бодрости и смелости временами исчезали так же скоро, как и приходили, а люди снова падали духом. Особенно волновало их то, что вот великий князь услал свою жену в надежное место и сам-то тоже сидит в Москве. К войску не едет. - ,
Под Москвой рати великого князя Московского образовали теперь длинную оборону, подтянувшуюся от Касимова на левом фланге, дальше по Оке на запад, через К:а-
507
ширу...
Подошли наконец верные известия, будто Ахмат-царь оторвался от Дона и с шестью царевичами, с кибитками, стадами, косяками' коней, всем своим бессчетным станом движется на Москву. И Иван Васильевич вскоре после Ильина дня* выехал наконец к Коломне, оставив Москву.
Днями зло жгло солнце, налетали короткие грозы с проливнями, веерами со всех сторон играли, вспыхивали зарницы, мигали, как чьи-то кровавые очи. .
Серый конь нес великого князя Ивана ровной иноходью к местам, где- должна была решиться судьба его земли, пыль висела тучей над великокняжьим отрядом, не отставая от отряда, в пыли были брони, кольчуги, красные и синие епанчи, серели от пыли бороды, лица, от зноя черно за-_ пекались губы, сверкали глаза. В душном покачивании конского бега вставала в зареве жаркого дня память о Софье.
«Как -она там, с ребятками? С Васенькой-то? Все ли добро? Эх, как нужен бы теперь ее совет, ясный и решительный... Чего же хочет Ахмат-царь? Драться он, похоже, боится: о двух концах палка-то! Правда, прадед Димитрий Мамая побил, а вот потом хан Тохтамыш пришел, Москву позорил, и мы до сей поры дани-выходы хоть и не платили, а.все ж считали... Хотел и литовский князь Витовт ' кончить с татарами с маху и б.ыл бит ханом Темиром -на реке Ворскле нещадно... А лучше осторожнее-то. Разве на последний конец надо' драться-то. • -
• Человек смертен, а народ хочет жить, дышать вечно! Как же тут можно неразумно вперед- бросаться? Нет, не выйдет с войной. Да, "может, время к зиме затянем, что тоже не худо: мы-то дома, а царю Ахмату по степи бродить...»
Царь Ордынский все и шел к Москве, однако шел 11е. - прямо, а держал все больше влево, чтобы соединиться с Казимиром, крулем Польским. Прямо идти ему на Москву с' Поля — тоже было ведь не калачи есть. Река Ока-лежа- ла крепким рубежом, ,и на том рубеже высились крепости- сторожи — Рязань, Коломна, Кашира, Серпухов, Алексин,. Таруса, Калуга... На сотни верст тянулась их линия,.стояли их стены, вились рвы, надолбы, куда влились 'десятки ты-. сяч московских воинов..: Сотнями верст тянулись засеки,' неодолимые для конных отрядов. Дальше гус.то темнели леса; тянулись по холмам да по; оврагам, и чем дальше к Москве — все трудней и трудней было бы татарам. Вые- * 20 июля.
508
ланные в степь передовые исцовые отряды московские доносили. что царь Ахмат шел не на Коломну уж, а с Дону двиг алея на Мценск, Одоев, Люботин, Дмитровск, выходи на реку Угру, что впадала в Оку с запада.
И Ивану Васильевичу из Коломны пришлось помаленьку перестраивать всю оборону, и переходить с полками западнее, высылая туда отряды из тыла, от Москвы, н располагаясь теперь по реке Угре. Великий князь распорядился туда же направить работные отряды из делового люда — ставить там новые крепости, строить надолбы, копа гь рвы... Народ, отрываемый от полевых работ в самую горячую пору, в 01 вет пуше забеспокоился, заговорил, что дело, значит, плохо, если такая татарская сила валит, что старых крепостей не хватает... И спазмы страха, отчаяния, малодушия снова прокатились по всей_ Московской зеМле.
— Вон ведь 'какое войско собрали, а стоят зря! Да если бы великий князь хотел, сразу бы мог кончить с. тата- рами„. А он не бьет — значит не может. Боится он, князь великий, вот что! — стали говорить в народе.
А стал Иван Васильевич менять расположение сил на фронте — паника совсем охватила москвичей: Иван Васильевич рать назад отводит!
Когда уж в жаркие августовские дни великий князь прискакал в Москву, чтобы держать совет с ближними людьми и с матерью, чтобы осторожно подготовить и саму Москву i< обороне, — столица впала уже в совершенное отчаяние.
Гул пошел по столице: князь великий сбежал-де от татар, все-де погибло!
— Вот до чего дошло! — кричали опять неистовые люди. — Не стоит князь за отечество... Братья его- давно уж в Польшу сбежали... Женку с семьей-то к морю-окияну отправил. Не князь он Московский, а бегун! Вот кто! Бегу-ун!
По своем приезде на Москву Иван Васильевич собрал совет свой в селе Красном — и встретился лицом к лицу с самой паникой.
— Что слышим! — вопиял .ему в лицо владыка Вассч- ан при полном одобрении митрополита Геронтия, игумена Троицкого монастыря Паисия и других. — Что видим? Ахмат приближается, губит наших крестьян, грозится всех нас погубить... А ты перед ним уклоняешься! Подумай же, княже великий, как Ахмат-царь твое отечество унижает! А ты отечество свое еще больше унижаешь, отдаешь русскую землю огню и мечу. Не жалеешь людей... Церкви божьи разоряются! Люди русские гибнут! А ты отступаешь! Бежи-и-
509
' ишь! Куда же ты бежишь-то? Где предел твоему отсгупле- нию? Или ты, как орел, вспорхнешь и между звезд гнездо свое устроишь? Так свергнет тебя оттуда господь. Све-ерг- нет! Или, может быть, ты клятву-присягу Ахмату-царю нарушить не хочешь?
С каменным лицом смотрел Иван Васильевич на неистового хилого старца. Да и кому он мог тут поведать то, что владело им? С кем мог посоветоваться? Эти люди стали храбры от ужаса, который их охватил, они требовали от него того, чего они не могли бы сами сделать. Как им расскажешь свои намерения? Они просто не поймут! А потом — его слова могли бы дойти и к татарам и к полякам. Молчание! Железное молчание!
— Да чего ты натворил, сынок, а? — говорила и старица Марфа, сердилась, и отечное лицо ее багровело. — А почему? Да потому, что ты бабу свою, женку свою Софку слушал... Ано тебе самому-то ума не хватает? Чего наделал, а? Татарских послов что курей перебил. Теперь и смотришь, чтобы самому спастись... Бегун ты, народ вот кричит — слыхал? Почему ратью на ордынского царя .не идешь? Слышишь, что владыка-то приказывает, а? Иди-и! Повелеваю: иди! ■¬
За окном ненастный, холодный день, в сером небе тучами кружилась, облетала желтая листва. Холодные дни, холодные ночи... Каково народу бегать в такое время...
. «Войны! — требовал народ. — Боя!»
Иван Васильевич приказал явиться на это совещание старшему сыну._своему князю Ивану Ивановичу Малому с князем Димитрием Холмским, но те просто дерзко отказались и велели сказать, что им недосуг ездить, надо им татар в Поле ждать...
И в эти-то тяжелые, тяжкИе минуты в сенях княжьей па- - латы вдруг раздались быстрые шаги, движение, шум. Вбе- ’ жал окольничий Борис Челищев, за ним другие.
Объявили новину:
— Княже великий! Пришли послы от твоих братьев Андрея да Бориса Васильевичей. Пустить ли?
В палате- все смолкло. Иван Васильевич приподнялся с кресла. .
'— Откуда пришли? — спросил он только.
— С Ли-и-итвы, с Литвы пришли! — торопился Челищев. — Милости просят...
— Ага! — сказал Иван Васильевич и сверкнул взором. И приказал: — Послов ввести!
510
Собравшиеся ближние люди выслушали двух послов.
Оба брата — Андрей Большой да Борис — просили прошения, забвения вин, милости и заявляли готовность вступить своим -войском в войско великого князя.
Иван Васильевич смотрел- в их взволнованные, потные лица под взлохмаченными волосами, на мокрые от дождя армяки и думал:
«Ано, видно, и у Казимира с Ахматом-царем дело не в лад идет... Коли было ладно, чего бы братья в воровстве своем стали- бы каяться? Сюда ныряют, — значит, тут крепче...»
И, выслушав, сказал только:
— За 'добрые вести, бояре, спаси бог! Скачите, послы, вобрат, и тотчас же, и говорите братьям так: коли сразу же с дружинами на рубежи выйдете, буду жаловать...._вас по старине и держать в обороне и в милости. Матушка! Пошли- и ты им свое благословение, вели братам враз к Москве спешить! - - ...
И потом добавил накрепко:
— Москву оборонять будем! Князь Верейский Михайло Андреевич! Посады под Москвой прикажи приготовить, чтобы пожечь можно было сразу. Людей, которых мочно, в Кремль взять для обороны; тех, что для обороны бездельны, пошлешь подале на Север. Пусть там ждут, как бог даст.
Рати Москвы передвинулись в сложном маневре из-под Коломны к Калуге, и когда подошло бабье лето, стали обе рати — Москва да Орда — наконец друг к другу лицом по рекам Оке да Угре... .
Светлы, тихи, теплы стояли последние летние дни, под небом бледным желто да красно сияли леса, прозрачны были чистейшие дали, летели в воздухе серебряные паутинки. ■
За широкой Угрой-рекой видно ясно было, как стояли там целые татарские станы из арб, как по нежатым нашим полям паслись табуны татарских коней, как горели огни под большими казанами, где варили себе татаре махан*. А подале, за Спасском-сельцом, стояла на холме в белой загородке белая войлочная вежа** с золотой шишкой, а подле нее — бунчук в девять хвостов — ставка ордынского царя Ахмата. На холмах, на высоких деревьях — всюду
* Конину.
** Кибитка.'
511
стояли татарские караулы, следили неотступно, глядели, как московские люди рыли у себя окопы, рвы, устраивая опорные места, ставили. рогатки, валили засеки да завалы. Было ясно, что русские наступать сами не хотят, а ждут татар. ' -
А царь Ахмат все ждал и ждал своего союзника Казимира, и ждал напрасно. И прошел. средь татар слух, что вернулись оба брата великого князя, вступили ввойско,— ' стало быть, на усобицу рассчитывать не приходилось. Пыль и движение на дорогах к Москве показывали, что к русским . идут и идут подкрепления — с .хлебом уже по осени народ убрался, и люди стали свободнее. Пришла наконец весть, что великий князь прибыл сам к войску и ставку держит в Кременце. '
Дни уже холодали. Ударили заморозки, ручьи и лужи покрывались льдом, мерзла к утру вода_ в глиняных горшках, в которых воины днем варили кашу. Татаре, вышедшие в поход из Орды перед летом, совсем обносились, охолода- ли. Надо было бы подвезти теплой одежды, а взять неоткуда — дома-то у них все было разорено русскими. Татаре стали искать- одежи по русским городам и деревням, да там мало чего осталось — люди-то все ущли, унесли и рухлядь с собой. А холода только еще начинались, только что прошел Покров*.
Ордынский царь должен был наконец решиться... 8 октября, ясной и холодной зарей, татарская сила поднялась и пеше подступила к реке Угре. Тучи стрел поднялись от татар, пролились дождем на русские рати, и на -эти тучи с московской стороны было отвечено тем же. Скоро стали бить огненным боем пушки и единороги мессира Родольфо, На холодном утре запахло едко порохом и сизый дым стал. заволакивать окрестность. ,
' Московский огненный бой принес татарам большой урон, переходить через реку при таких условиях было безнадежно, а если перейти — то еще опасней было оставить реку у себя в тылу. И на две версты назад отвел в поле свои рати' Ахмат-царь, стал на -желтцх лугах,' которые уже крыл
- пятнами первый снег. • ,,
Враг явно терял сердце.
К берегу реки Угры то и дело подскакивали татаре и по-русски' кричали: -
— Ай-я, урусы! Как вы нашему царю пути не даете!
* l октября.
512
Дайте путь! Пропустите царя на МоСкйу, как раньше бывало... А не пропустите — силой пройдем на Москву, дой- дем.до- вашего князя, нашему царю изменника!.. Худо вам будет — подождите, как мороз реки льдом покроет... Придем! ’
А в ответ раздавалось лишь остро-соленое русское слово, подкрепляемое - раскатистым хохотом.
«А и впрямь морозы да лед сменить могут все дело!» — думал великий князь. И решил, что надо разведать, чго делается у Ахмата-царя, каково там настроение.
В своей княжьей избе .в городе Кременце, что. на реке- Луже, великий князь Иван сказал собранным начальным людям:’
— Худой-то мир лучше доброй ссоры! Пусть мир наш будет худ, а мы его все ж попросим еще раз у -Ахмата-царя. Если он на мир поволит да от наших рубежей отступит, то и пусть живет... А не захочет он мира, пенять ему на се- ' бя. К тому же думаю, что его воины, про наше миролюбие'
' сведав, не очень-то охочи с нами драться будут... А' посему, боярин Иван Федорович, иди ты послом к ордынскому дарю за реку Угру. Иди скажи ему напрямик, что ссориться мы не хотим, но, как сказано тогда на Москве было, так тому и быть... Не быть Москве больше под татарами! Пусть он едет в свою Орду миром, а мы словно с ним и не воевали. И снес-и ты, боярин, царю поминки добрые... .
Совет сидел, стоял, шевелился, переминался, толпился, смотрел на спокойное лицо великого князя. И дивился Иван Иванович Малый, что на этот раз присутствовал тут же, глядя на отца с негодованием, вытащил меч из ножен и со звоном задвинул его обратно.
Великий князь чуть скосил глаза на дерзкий звук.
«Эх, горяч! — подумал он. — Не1 понимает! Кровь не та! Не умен! Надо унять!»
И продолжал спокойно: .
— А как будешь, боярин, в царской ставке — под рукой повидайся с вельможей Темиром, скажи, что-де великий князь Иван велел спросить-де про твое, Темирово, здоровье. И скажи — вспомни ты, Темир-воевода, -как тебя великий князь Московский завсегда жаловал... Не лежать двум бараньим головам в одном кошеле! Не быть на Москве двум царям — русскому да.татарскому! Кончено это дело! И сказывай ты, Иван Федорович, чтобы Темир-вельможа об том подумал бы и нам в том деле помог... А великий
33. Вс. Н. Иванов
513
князь его-де за это учнет жаловать.
Проехав по снегу черными перелесками, посол боярин Товарков подъехал к ставке ордынского царя, спешился и, сверкая бахтерцами, встал перед легкой деревянной огра-• дой, опоясавшей золотоверхую белую войлочную кибитку, у которой ветер трепал гордых девять бунчуков — бычьих хвостов. Татары в промокших терлыках, подпоясанные саблями, опершись на высокие копья, стояли и мрачно смотрели, как боярин Иван Федорович Товарков, высокий и .худой, прошел в вежу мимо двух священных очистительных костров, горящих день и ночь у ворс г ограды. .
Боярин вступил в обширный шатер. Было тепло от очага. "
Перед очагом на белых кошмах и на ковре с цветными подушками сидел Ахмат-царь. Из-1юд собольей шапки на Ивана Федоровича блеснули узенькие сердитые глаза, желтая широкая рука держалась за осыпанную бирюзой рукоять кинжала. .
Коснувшись правой рукой кошмы, боярин сказал установленное приветствие, спрос нл ' о х знаком здоровье. Затем оп снова склонился в поклоне, и 1 огда четверо из его свиты вступили в вежу, внося богатые дары — шубу на -соболях, золотой ларец кованый, сотню соболей да расшитое седло с конским кованным самоцветами убором. *
Ахматущарю не сиделось на месте:
— Не приму! Не приму даров! — визжал Ахмат-царь, и на скулах у него проступила краска. — Какие дары? Где дани-выходы за время девяти трав?* Нет? А теперь дары? . Я пришел сюда войной, чтобы/моего улусника князя Ивана наказать за неправду. Пусть он сам придет сюда и станет передо мной. .Пусть он станет у моего стремени, как слуга!
Боярин Иван Федорович опять поклонился большим поклоном и степенно пошел из вежи. Тут нечего было делагь, пока царь опалялся гневом.
Но в юрте же у Тельмира-вельможи положение несколько исправилось.
— Зачем великий князь меня не пожаловал, подарков мне не прислал? — обиженно говорил Темир-вельможа. — Я же ему завсегда помочь могу! .. Сейчас подарки бери не могу ;..... секим-башка будет. Скажи, пожалуйста, князю великому, чтобы он меня бы не забыл. ’
И щелочка его узкого глаза выразительно мигнула.
* Лет.
Действительно, ему ли, толстому, жирному человеку, любителю вина да юных мальчиков, было ездить и сражаться в угрюмые предзимние дни, причем и будущее было так же безнадежно, как и все настоящее?
И Темир-вельможа с завистью спросил: '
— А как наши татаре у вас на Москве живут? Хорошо?
— Как у Христа за пазухой! — с готовностью ответил боярин 1-1 тоже подмигнул глазом с московским прищуром.,- Действуй, князь, коли не хочешь, чтобы тебе голову здесь отвертели, как куру! ’
И, расправив плечи, Иван Федорович внушительно добавил: • • . .
— Все ведь к одному идет! Понимать надо! Сила теперь наша! Московская! Москва встает!
Ехать сам к царю Ахмату великий князь Иван, конечно, не мог: кто .бы мог поручиться за ero безопасность? И не раз и не два еще Иван Федорович ездил в Ордынскую ставку. и каждый раз чего-нибудь да добивался.
Ахмат-царь уже соглашался, чтобы к нему великий князь прислал бы сына своего царевича Ивана Ивановича, но и в этом было ему отказано. Ахмат-царь соглашался вести переговоры, если будет к.нему прислан от великого князя послом воевода, которого давно и хорошо знали в Орде — Федор Басенок. Басенок был в добрых отношениях с татарами, от них получил он немало даров. Но великий князь не согласился и на это. '
. Заго переговоры под рукой боярина' Товаркова с Темиром и с другими татарскими вельможами шли настолько успешно, что при его отъездах из ханской. ставки все больше и больше татарских вельмож толпилось у стремени его коня, подсаживало на седло, все больше узеньких глаз заглядывало в ero московские глаза.
— Княже великий! — сказал Иван Федорович своему господину, вернувшись в очередной раз как-то перед вечером из вражьей ставки, когда в избе на случай никого пе было. — Боюсь я! ..
Он, замолчав, зорко глянул в веселые глаза великого князя.
— Чего забоялся, боярин?
— Боюсь я того, княже великий, как бы ордынские бояре сами своего царя-то не порешили! — выговорил Товарков и стал поглаживать меховое ожерелье своей шубы.— К. тому дело идет. Темир-то мне прямо сказывал, что ихний салтан воевать боится, ночами от дум аж преет... Не 33*
515
знает он, куда ему деваться...
Боярин из-под длинного насборенного рукава вытащил пять толстых растопыренных пальцев и стал их загибать:
— Назад в Орду скакать — раз! Да там наши его поджидают... Сюда, на Москву, — два — не мочно! Темир мне давеча обиняком сказывал, что остается только один путь— третий. '— И, отставив ногу в коневом сапоге, прищурив один глаз, боярин Иван Федорович вымолвил значигель- ным шепотом: — Теперь' ему уж больно гребтится- переведаться за .обман с его дружком — Казимиром-крулем, что тот его в такое дело всадил, да и сам помогать не пришел.
И Ахмат-царь ныне своих татар шлет недаром кормиться • в литовские города. А поголодает он еще на Угре немного, так и самого Казимира сожрет! Ей-бо... Ха-ха! Дело-то наше, смекаю так, выгорело, княже великий! 1
Боярин поклонился, и с рукой на бороде, с непроницаемым видом вышел из избы. А великий князь поднялся с лавки, встал перед Одигитрией... _
Москва и москвичи, прознав про то", что великий князь шлет Ахмату-царю дары, заводит переговоры, опягь стали требовать боя с Ахматом-царем. Снова загремел в посланиях своих владыка Бассиан: собственное красноречие не ' давало ему покоя. .
К концу октября ударили уже крепкие морозы. Угра покрылась уже крепким льдом, а ордынские.полки через -., нее все ж не переходили. Теперь москвичи, перебираясь с ■■ дозорами на татарскую сторону, сами тащили’оттуда татар- -’ ских «языков», полубесчувственных от холода, голодных, ожесточенных на своего владыку. Ордынская сила разва- • ливалась на глазах. . .
И. все ж Иван Васильевич осторожно основывал свои расчеты, учитывая самые трудные, самые невыгодные варианты могущих произойти событий. .
Ведь как раз именно голод, холод, отчаяние и могли ведь в конце концов бросить ордынские полки на русских! А береговые позиции на реке Угре, такие удобные летом, ■’ ' стали неудобны зимой — в снегах не было открытого ровного места; чтобы-выйти на последний решительный.суйм:.
Великий князь Иван Васильейич решил отвести свои полки к Боровску, поближе к Москве, где местность была. для нас выгодней. Он приказал произвести этот отвод скрытно, внезапно, чтобы татаре, увидя, что русские отсгу-
* Схватку.
516
пают, не бросились бы на них сдуру вдогон... Отступление, начатое в ночь _на 7 ноября, в жестокий мороз, по снегу проводилось очень спешно... Когда стало утро, московские полки были уже далеко и быстро уходили среди белых, инеем опушенных берез и зеленых елочек, обложенных снегом. ■
. А когда они остановились на своих рубежах, то оставленные сзади охранные огряды донеслц, удивительные вещи.
Как только "татаре при занявшемся дне заметили, что московские люди ушли, в их стане поднялись крики.
— Урус уходит'! — кричали татаре. — Не хотят с нами биться... Стало быть, и нам самим можно уйти, никто уж не ударит нам в тыл..:
По лукавому совету Темира-вельможи теперь Ахмат- царь бросился зорить города Казимира: двенадцать горо- , дов позорил и пограбил он, мстя своему союзнику! В конце декабря, нагруженный богатой добычей, считая; что он достаточно вознаградил и себя и своих воинов за утрату московского улуса, Ахмат-царь двинулся домой, на восток.
Но даже и в извечно спокойных степях история тогда уже стала убыстрять свой ход. Про неудачу ордынского царя под Москвой узнала вся степь, как равно и про бескров; ную, умную победу Москвы. Прознала степь и про ту богатую добычу, которую Ахмат-царь повез из литовских ::ie- ' мель. Отлично учла степь, что за такие дела Ахмат-царь не' будет в почтении ни со стороны Москвы, ни со стороны Польши. И «из ядущего вышло ядо мое»!
Царь Ордынский, потеряв удачу, а с нею свой авторитет, стал лакомой добычей для своей же братии, для мелких ханов. ' ' .
Он и сам понимал это, что ни к чему ему было зимой, по снегу, возвращаться в свою Орду, которую позорил воевода князь Ноздреватый. Нужно было где-нибудь перезимовать, отсидеться, а там, по-весне, подкормив коней, предпринимать дальнейшие шаги. И царь Ордынский прошел прямо на' полдень, по Северному Донцу к его устью, где и стал станом неподалеку от Азова. Рать его сильно убыла, многие его уланы* отбежали уже домой, куда, .впрочем, нс попали, . так как их хватали по степным тропам многочисленные враги. • - .
Прослышав про Ахматовы плохие дела, поднялся с Севера старый его враг — хан Шибанской орды, стоявший
*Легкие конники.
517
у Тюмени. Зарясь на большие богатства, взятые Ахматом в Литве, да еще сильно приумноженные степной молвой, шибанский хан Ивак с одной тысячей лихих всадников кинулся в степь, подговорив своего шурина, ногайского мурзу Ямгурчея, с пятнадцатью тысячью всадников. Вся эта хищная рать полетела к тем местам, где стоял Ахмат, искать его в степных снегах. .
. В ночь на 6 января, когда темная снежная степь полна была легкого синего света звезд, конники Шибанской да, •'• Ногайской орд подошли к ставке Ахмата. Перед свегом • . вышел ущербный красный месяц, снег стал медного цвета и блестел, как фарфор. Крепкий мороз подымал облаком . ы> дыхание коней и людей, опушал татарские малахаи и шубы целыми бородами инея... А потом, уже перед самым светом, пал плотный на степь туман и совершенно скрыл конников. И когда на востоке разлился сперва синий, потом серый свет и Показались первые нити жидко-красной зари, на спящую 'ставку Ахматову с гиканьем, посвистом бешено ринулись по звенящему снегу тысячи коней. .
Ахматова ставка еще спала, дело было кончено в одно мгновенье. Хан Ивак сам ворвался в белую теплую 'вежу Ахмата, который было вскочил со своих войлоков да ков- • "; ров и схватился за оружие. Поздно! Сраженный ударом '' клыча, последний царь Ордынский рухнул, заливая кровью тлеющий очаг, уголья зашипели, -раскатились, запахло па- , .. леной шерстью ковров. Спавшая с ордынским, царем польская полонянка забилась под шелковое. одеяло и, сложив руки, молилась громко по-своему. ’
Ордынского царя Ахмата вытащили из его вежи и туг , же обезглавили. Кровь хлынула на утоптанный снег, и хан ' Ивак, откатив ногой в меховом сапоге грозную когда-то го- Г лову, посмотрел в желтое лицо своего старого соперника. >,
— Писарь! — крикнул он. — Отпиши великому князю Московскому, что его враг убит мной... Помог мне в этом бог... И отпиши, что Ахматовы сыны теперь царями больше не будут, а только_ князьми. Нет больше Ордынских царей! '
Глава8
ПОБЕДА
На самое Рождество втягивались на Москву рати великого князя Ивана после столь неслыханным порядком, .без крови одержанной умной победы. Великий князь въез-
518
жал в Москву во главе своих воевод, князей, бояр, блиЖних людей, торжествующий, как всегда, молчаливый и сосредоточенный. Народ толокся на тесных улицах Замоскворечья, на Красной площади, над Москвой гремели победу колокола. Великий князь въезжал из-за Москва- реки и смотрел, как Кремль высился, весь озаренный солнцем, осыпанный серебряным снегом, белокаменный, с золотыми куполами. На новых башнях, стоявших пока среди деревянных стен, уже сидели византийские орлы... Пусть тревожна была еще Москва, хоть еще тень войны лежала ■ па ней, народ был радостен и одет в новые шубы, 'шапки, цветные’ платы. Над женскими румяными лицами саженным каменьем горели уборы._
Вступили в Кремль, на паперти великого князя встретил митрополит, соборные великие Йины. За золотыми, серебряными ризами, за черными рясами монахов толпилась великокняжья родня. Великий князь сошел с коня, опустился на колени, принял благословение и вошел в новый Успенский собор. _ .
Хоры гремели «Осанна». 'Пятиярусный иконостас сверкал золотыми цветами свеч. По круглым четырем колоннам подымались ввысь, уходили в купола, в небо изображения святых людей, ангелов, архангелов, всего того, чего никто никогда не видит, но о чем постоянно думают люди.
Хоры певчих с обоих клиросов перекликались на греческом языке. Рычали дьяконы, синий дым ладана, пронзенный солнечными потоками из высоких окон, был полон высокого торжества.
У великокняжьего места Иван Васильевич увидел жену, Софью.
Как счастлива она была! Москва, Московское великое царство наконец освободилось от трехсотлетнего ига кочевников. От того ига, которое навалилось и висело безысходно над ее городом, над Константинополем, над Царь- градом... Которое угрожало всей Европе. Москва достигла здесь всего того, о чем только мечтала Европа в своих безуспешных семи крестовых походах для освобождения Иерусалима. ’
Никогда она не могла сделать того, что сделала Москва. ' «Разбить дерзкого, бесчисленного степняка и этим открыть путь государству более высокого, небывалого порядка...» _ ' . .
Грудь захватывало от волнения, на глазах кипели слезы...* ,
519
И Софья в своем греческом царском наряде упала на колени перед великим своим супругом — великим князем Московским.
— «Осанна в вышних!» — гремели хоры.
Народ плакал от радости победы.
И Иваи Васильевич почувствовал, что этот день Москвы в его личной жизни и, может быт ь, в жизни всего человечества — величайший миг.
На холодные его глаза набежала теплая слеза...
Выдержка, мудрость, расчет великого князя Ивана Васильевича были так очевидны, что у всех его недавних противников язык присох к гортани. То, что им казалось робостью, оказывалось величайшей смелостью, тончайшим расчетом. Всем стало понятно — могут они еще многого ждать от этого человека, залитого заревом свеч, в зеленой гатар- ской шубе, на щеке которого багровело пятно — след укуса крепкого мороза в подмосковной зимней войне.
Начал расти Кремль с княжением Ивана Васильевича. Так и стоит он до наших дней, созданный в те далекие и страстные годы. Встали вокруг него белокаменные сгены с фигурными башнями'. В нем' самом встали три собора --- " Успенский, Благовещенский да Архангельский. Встали две палаты — Набережная да Грановитая, а при наследнике Ивана Васильевича и Софьи — при Василии Ивановиче — отце Грозного, Ивана Четвертого, — встала и третья палата — Золотая, золотом расписанная, как была-когда-то в Константинополе. '
А Иван-то Иванович Малый, красавец, все-таки так и помер безо времени, царствовать ему не пришлось, хоть и ' звала его вся Москва царевичем, и царствовал после Ивана — сын ее, Софьин, — Василий Иванович.
Три лестницы спустились от этих палат прямо к соборам — Красное крыльцо, Золотое крыльцо да то крыльцо. что теперь стало папертью Благовещенского собора. Для великокняжьих, большого чина пиров стала Столовая изба. И на месте теперешнего Теремного дворца стала «Постель-' ная изба», княгинина половина. ,
' Из древнего Пскова, из Лазарева монастыря писал ког- то в Москву свое прозорливое послание старец Филофей, слова которого гремят доселе, как медная труба: .
«Ты, пресветлейший и высокопрестольнейший государь и великий князь, просиял в Москве, в столице великого наро-
520
да. В твое царство, о царь, стоящий за правду, сходятся
теперь все державы мира. Царству Москвы не будет конца...
Пишу это единственно из любви к тебе! Прошу тебя -¬
ты не будь скуп, будь шедр всем, что имеешь!..
Будь милосерд, . откинь всякую _ немилость, и царство
твое будет вечно расти. ,
Утешай тех, кто плачет день и ночь, давай помошь тем, кто вопиёт о помоши! Всех, кто обижен, избавляй от обид...»
И стоит Москва и сердце Москвы Кремль.
...Прошло сто лет — и что ж осталось • От сильных, гордых сих мужей, Столь 'полных волею страстей?
Их поколенье миновалось —
И с пим исчез кровавый след Усилий, бедствий и побед.
В гражданстве северной державы,
В ее воинственной судьбе
Лишь ты воздвиг, герой Полтавы, Огромный памятник себе...
• А. Пушкин
НОЧЬ ЦАРЯ ПЕТРА
Глава 1
ПРИВЕЗЛИ!..
Погасли розовые снега, - отгорели вишневые зори. Упала ночь, звездная, с тусклыми огоньками деревень, мимо бежали, чернели деревья. Как стали подъезжать к Москве о. полуночи, из-за острых елок вылез ущерб- 522
н'ый месяц с ушами, — мороз приударил пуЩе.
С грохотом неслись по ухабам два- возка, ямщики закуржавели бородами я воротниками, лошади бежали в пару. Над Москвой нависали дымы, окна светились, на холоду тявкали не в охотку псы.
По-ухабам возки проскакали заставу Белого города, караул с алебардами, тускло блеснул фонарик, пустились вниз по Царевой улице* к Кремлю, мимо тынов темных изб, домиков в одно, в два жилья**. Въехав через Воскресенский мост на Красную площадь, колыхались среди лавок, церковок. У надвратных икон горели лампады в слюдяных фонарях, Василий Блаженный тускло светился под месяцем. Мост через ров у Никольских ворот был спущен, гулко отозвался топот копыт. У воротной избы стояли караульные в тулупах — уже'ждали: в облаке пара выскочил в зеленом мундире офицер, в низкой треуголке, с фонарем.
— Кто едет?
— Его высочество государь-наследник Алексей Петрович! — раздельно сказал из возка в приоткрытую дверь Толстой. — Хе-хе! Государь мой, чего ж, упрежден будучи, спрашиваешь, какая персона следует!.. ,
Офицер скомандовал презентацию,- возок уже ехал дальше, под ворота. В отсвете фонарей мелькнуло длинное бледное лицо царевича под. летучей тенью крестившейся руки. Снег, кругом снег, на снегу так и видится царевичу замок святого Эльма, словно синим лаком крытое море, осыпанный солнцем летнего утра Неаполь, розы в саду...
Возок гуДко чиркнул правым отводом внутри ворот, качнулся, въехал в Кремль. На толпе толстых соборов. лежа 11 мутный свет месяца, горел годуновским золотом под облаками Иван Великий, торчали в пестром беспорядке кров- . ли, шпицы, бочата. царева дворца. Повернули направо, у высокого крыльца ямщик на первом возке хрипло крикнул «тпру», второй отозвался. Возки стали.
Стены, дворцы, башни, соборы, стража обступили со всех 'сторон. .
— Ин, ваше высочество, выходи! — сказал, выйдя первым, Петр Андреевич Толстой, оборачивая к возку бровастое лицо. — Будешь скоро батюшкину персону зреть, а наше дело, слава те господи, кончено... .
Он перекрестился и спросил строго офицера:
* По Тверской.
** Этажа.
523
—'Где государь? - ,
— Входи, Петр Андреевич!' — раздался из-за дубовом двери знакомый голос.
Толстой шагнул через порог, за ним, наклонившись, гвардии капитан Румянцев, рослый, красивый, непреклонный. Петр уже стоял им навстречу — гигант, голова под потолок, тень перегнулась через угол, лицо дергается. На столе пара восковых свечей, ' зеленое сукно, бумаги, карга Европы. Не дослушав приветствий, Петр заговорил сам:
’ — Господа! Весьма доволен, что вы мое желание выполнили и наш пожар; что за рубежом тлел, прекратили. Дело ваше считаю не только моим, несчастного отца, делом, но делом всего государства.
И, помолчав, прервал себя: „ •
— Брат мой, Карл-цесарь, здоров ли?
— Сказывали нам, здоров гораздо! — улыбаясь и поиграв бровями, ответил Толстой, •— он отвел руку с шапкой назад, кланяясь по церемониалу. — Сдается, однако, ттэ наша оказия у его цесарского .величества много крови отняла. Царевичу-то он недаром знатные замки готовил! Как' назад ехали — Вену с ходу проскочили и здоровья Карлу- цесарю не сказывали, дабы известная персона там не задержалась! ■¬
Царь опустился в кресло у стола, голову опер на руки, потом.,.зорко глянул на свечу, сдавил пальцами- нагар, смял. его и продолжал свою мысль:
— Или впрямь думал цесарь, нашей смерти. дождавшись, Алешку из замка того с салютом в Санктпитербурх на престол препроводить? Оно бы, пожалуй, куда ловчее. бЬ1 вышло против того, как римский костел да польский король Жигимонт Гришку Отрепьева нам ,на Москву в цари посадили... Тот-то ведь Гришкой был, самозванец, а этот-то настоящий был бы, царевич Московский — Алешка! В самое бы сердце нашей страны хворь бы свою венскую всадили... Ай-яй! Да не допустил бог...
Часы звучно отбили двенадцать — полночь на 1 февраля '1718 года. За лунным окошком, заваленным вполовину снегами, звучно отозвались куранты на Спасской башне, л потом долетела глухо перекличка дозоров с кремлевских стен: ' " .
— Сла-а-вен город Москва-а!
— Сла-а-вен город Каза-ань!
— А теперь, господа, отдыхайте, — сказал Петр. — За службу'вашу от государства благодарность возымейте. Эй,
524
денщики! ' _ .
И ворвавшимся с грохотом Петр приказал:
— От Преображенского да от Семеновского полков два батальона в Кремле поставить! У всех ворот караул держать накрепко, из Кремля не выпускать, в Кремль не впускать никого. А к эавтрему, бог даст, разберемся!
— Славен город Ярославль! — долетало издали.'
Длинна зимняя ночь. Насилу перестучать ее часам звонким перестуком, перебить звучным боем. Хоть пегухи во дворцах уж ночь окликнули, а до рассвета далеко.
«Эх, Алешка! Алешка!» .
В рубахе голландской долгой, в шубке на лисьих черевах, бессонно сидит царь один в своем кожаном кресле. Думает, думает... Трубка дымится. В углу лампада с самоцветами перед образом божьей матери. .
«Да! Силы-то уходят... Не тот уже Петр... Намедни 13 Питере захворал, чуть богу душу не отдал. Ну .хорошо. Умри я тогда, вступил бы Алешка на престол. А там что?
Алешка! Сын!»
И вспомнил Петр, как он еще' молодым в первый раз с Москвы в Архангельск ездил, ждал там голландских кораблей, чтобы их посмотреть, да что надо на них купить, а царица матушка Наталья Кирилловна велела тогда трехлетнему Алеше письмо отцу -писать, звать его назад скорее, на Москву. И от лица малютки было писано на плотной бумаге красивой скорописью:
— «Здравствуй, радость мой батюшка. царь Петр Алексеевич, на множество лет! Сынишко твой Алешка благословения от тебя, света моего,- просит. Пожалуй, радость наша, к нам воротись, государь, не замешкай! Не покручинься, радость моя,-государь, что худо письмишко, еще, государь, не выучился...» -
«Алешка! Сын! Эх! Против отца пошел!
Сам маленький, глаза серые, как цветки, тоненький. Бледненький, а веселый. И мать его, царица Авдотья, тоже * тогда все ласковые письма -в Ар-хангельск слала, тоже все назад, в Москву, звала. И вон как оно обернулось, что Алешка натворил! Всё так же назад зовет!»
Молодой Петр в Архангельске тогда впервой на море глядел. Любовался — вот оно, море-окиян!
_ Привольно в Архангельске, в порту. По первым осенним дням, к Успенской ярмарке сходилось. там больше сотни кораблей — голландских, английских, с вольных ганзей- 525
ci<Hx городов — с Гамбурга, Любека, Бремена... Беяли пестрые чужие флаги. Добрые товары веали к Москве — всякие изделия: сукна да полотна тонкие, кружева да вина, золотые да серебряные вещи, стекло, посуду, оружие, аптечный товар да наряды всякие. В ту щель. архангельскую словно свет особенный тек...
В Немецкой слободе домики, что на берегу реки Двины там • стояли,' и то по-другому, не по-нашему выглядели: не избы рубленые, смурые, а ловкие, аккуратные, с красными черепичными крышами, не с бычьим слепым пузырем, не со слюдой, а со стеклами в окошках, а на окнах — занавески, лентами подхваченные, цветки цветут... В церкви — чисто, музыка играет. Эх, нам бы, нам эдак-то! Каждый у них человек на месте, за себя постоять может, сам свое дело понимает да делает. Без понуканья... Гостиный их двор—. бш1ьшой, в целу версту, с башнями, со складами... Они там свои товары прятали от нас же, от хозяев!
Соленый ветер дует с Белого моря — хмельней, размыз- чивее всякого вина да пива. С запада ветер! Петр узнал его п потом, как он на подаренной ему английским королем яхте с адмиралом в Англию шел... Над буро-зеленым морем за кормой вставал брусничный рассвет, а впереди море, белые гребни маШут да облака... Море шумело, кипело — море ведь, не мертвая земля! Ветер был крепок, шли впол- паруса. Берег Англии впереди показался белой полосой, крепость Орфорд салютом — огнем, дымом, • грохотом — приветствовала - царя... -
Жизнь! ’
Суда летят навстречу на всех парусах... Закат горит впереди,- сгустились сумерки, а яхта, оставя свой конвой в Го- тане, все летела и летела вперед,. в багровую Темзу-реку, где тесно толпились’ у причалов корабли...
А по нашей-то Двине-реке к морю и вдоль ее берегов со скудными'березками да с острыми елками — под бледным небом тоже — плыло к Архангельску и наше добро, шло за границу. Пенька серая лохматилась, что мужичьи бороды, хлеб в мешках, лес в плотах, кожа ' пахучая, смола, ворвань, воск, сало, мед, рыба... Всё саморощенное, не. рукодельное, всё от большого- изобилья немного собранное. И везли, гнали, тащили это неформенное добро к Студеному окияну мужики в синих посконных портках да рубахах, и северный ветер заворачивал их то и дело у поясницы над крепким телом... Какое бедное богатство! Какие косматые, берестой, дерном да соломой крытые деревни! Какие голо-
526
вы — русые да рыжие, лохматые, стриженные под горшок, бородатые, кустистые! Какие глаза — светлые, да добрые, да застенчивые, а во хмелю страшные, словно за силу свою неналаженную мстить кому хотят, себя не жалея... «Эх, кабы этих людей обтесать да обладить, сделать, чтобы они как след бы были! ..» — видел тогда Петр.
Шибко наживались иноземные купцы на наших товарах, а за море к себе иностранцы наших не пускали, сами ездили к нам: не хо.тели нам науки своей давать, держали ее про себя. И восемнадцатилетний саженный парень Петр уже ясно понимал: добром они своей науки не отдадут! Силой, силой да хитростью брать придется науку у Европы!
А для этого самого нужно крепко, сообща стоять всем вместе, всем народом, всей семьей для своего же интереса.
А семья? ' •
Семья-то царева н-ад ним, Петром, тогда словнб над мертвым плакала, за полы его хватала, домой тянула. Мешала Петру. Жена молодая, Авдотья, в пуховиках да в перинах ночами ревмя ревела, Анной Монсовой в глаза тыкала. Одно только и было слово: страм да страм, да разве так-де в старину цари-то делывали? .. Царь-то он — как Иван Великий — стой в золотой шапке, чтобы все смотре- ' ли да с голов шапки бы роняли. А ты-де во все дела сам лезешь! Нехорошо! Негоже! .. Сестры-царевны да тетки-царевны — девки-перестарки, — по теремам до по монастырям сидючи, змеями шипели. Ну, а Софья-сестра, та просто, на его петровские воинские потехи-замыслы, на солдат молодых глядя, злобно бормотала:
— Это что ж ? Что ж? Это конюха каки-то! 1
«Ха'кВот тебе и конюха! Полтавскую победу добыли! Конюха! Дура!»
Петр гневно хлопнул ладонью по столешнице. Тихо. Мыши скребутся, денщики храпят за стенкой... И на рубленных в лапу стенах дворца чудятся Петру они, родные лица, в больших волосах, в бородах... Смелым, упрямым ревнивым светом 'Наперекор темноте горят их родные глаза. А кругом-то темно-о! Ельник да береза. Осина... Неяркое солнце. Зори летние, длинные, во всю ночь, зимними долгими ночами треск лучины. Чашки деревянные, черные, хлеб черный, избы черные от дыму...
А у народа сердце смелое, сильное.
Помнит Петр, как однова, в жарком июле, крик стоял над Красной площадью. Валом валил народ к Лобному месту, потом к Красному крыльцу, а потом — в Грановн-
537
тую палату. С иконами, да с евангельями, да со старыми книгами... С большими крестами. Хотел народ слушать спор о вере истинной, хотел узнать, как ему жить светлее. В Грановитой-то два царя-мальчика — Ваня да Петя в золотых • шапках на тронах сидят смирно, кругом весь синклит — царицы, да тетки, да сестры, да бояре, да духовные власти, да разного званья люди. .. Сергей Нижегородский- то впереди, за ним Никита Пустосвят, оба в рясках бедных:.. У Никиты глаза на худом лице, как у волка, горят, бороденка дрожит... Он все как есть знает, как нужно 1Зё- рить, где правды искать. В старине она, правда, — где ж больше? В обиходе, в обычае!
Патриарх Иеремия, весь как есть золотой, белый, ему \и тихо глаголет:
— Уймись!
Однако на патриарха Никита Пустосвят лает смело. Сел посередь палаты, ноги худые в лаптях раскинул, кричит:'
— Никуда не уйду! Давай всенародно на Лобном месте- спорить! Или теперь старые книги не в книги? По старым- то книгам Русь строилась, вон как выросла, до Китай-зем- •: ' ли дошла! Вы-де еретики, царей с толку сбили! Победихом! Победихом! .
И руку с двуперстием вверх тянет...
Бунт! '
Ну, похватали тогда народу. Никите горячую голову на Красной площади отрубили, Сергея в Ярославль, в Спасский монастырь сослали. Аввакума — того еще раньше огнем пожгли. За вяканье, за.хулу на царский дом! Утихло0 '“
Куда там! Московские-то стрельцы, что от Разина на Волге да на Дону казацких вольных обычаев навидались, набра: лись, и в Москве свои круги собирать стали, ладили и здесь сами собой править, как на Дону водилось да еще в' вольном Новгороде.. Стояли они к тому же за 'старую веру... Тут-то и началось! Государство тряслось!
Под низким потолком царского покоя, в свете свеч, через изразцовую печь, через красную лампаду словно метель крутит, метет... Лица, лица, лица... Бунты! Стрелецкий бунт в свежее майское утро 1682 го'да... Высокие казацкие шапки, кафтаны синие, красные, желтые, лазоревые, с перевязями. Глаза горят огнем. Правды ищут, да не там, где надобно... ’
У Спаса за Золотой Решеткой царева родня ^ Нарышкины прячутся, дрожат. Седой боярин Артамон Матвеев взмахнув полами шубы, с жалостным криком «господи по528
милуй», летит вниз с крыльца — бросили' его стрельцы прямо на пики, на секиры. Под топоры. Молоденького Ивана Кирилловича Нарышкина, щядю царя, свои родные же выталкивали из храма к Стрельцам:
— Иди! Нас-то не губи! •
Крики гремят:
— Любо ли,- братцы?.. ■
— Любо, любо, братцы-товарищи! Лю.бо! Любо!
- Народ! -
Дядю Ивана в куски изрубил народ! Вот чего! Пляшет щека у царя, память жжет,. как огонь. Прошло шестнадцать лет, и снова молодой царь Петр скачет из-за гранйцы домой, в Москву. На стрелецкий бунг. Кровью пришлось заливать пожар. Горели по Москве костры, в четырнадцати застенках калили пытошный снаряд. Дыбы стояли и виселицы по воротам Белого города в десяти 'местах, в Замоскворечье в трех_ местах да по стрелецким слободам у, трех съезжих изб.
Везли стрельцов тогда на казнь' в телегах, с иконами да со смертными свечами в руках под вой, плач жен и летей. Молчали бородачи. Упрямые люди! Везут их, а они сами -себя заживо отпевают... Господи, что за народ! Могучий народ! ■ ■
Грудь с грудью срубился со старыми порядками Петр. Знал он, куда нужно идти. Не в пустыни, не в церкви, а на люди. :К Европе! К морю! Сам стрельцам головы рубил, боярам своим приказывал рубить. Те дрожат, боятся, а делать нечего — рубят, бедняги-! Царь приказал! А теперь, еще через двадцать лет, стало видно Петру, что народ-то прав, он света хотел, да на нем, на темном, другие играли, к старому звали. ' .
Вот она, сестра Софья-царевна, а за ней и другие царев- • ны... Как .Петр по пятому годочку после отца Алексея Михайловича остался — сидело тогда в царевом дворце де- вять царевен... Все девки,_кому их замуж отдашь, — в'едь царевны-ы! Стареют, по монастырям ездят, кормы нищим на помин родителей ставят, на пяльцах ризы да пелены вышивают, сплетни разводят, шипят. Ну, а Софья-сестра! Ох, Софья, Софья — олё* тебе! Хотела ты быть царицей Пульхерией с Царьграда!
И среди боярского, упрямого, ленивого своевольства своим умом сам себе с младенчества дорогу- прокладывая,
* Старое восклицание: горе, увы!
34, Вс. Ц. Иванов 529
понял Петр крепко и ясно, кто народ-то разжигал, с дороги сбивал. Народ верит просто, валит за иконами, а икона- ми-то они и вертят. Кто? Бояре, бояре ради своего своеволия, наживы, злобы. Бояре! Иван Грозный, что всегда для Петра образцом был, недаром за бояр взялся, опричнину учредил. Да как- же и ему, Петру-царю, было тоже не собирать вокруг себя сильных новых людей" да не сплачивать их, чтобы эти люди страну свою на новую да славную дорогу выводили? '
И до сих пор у Петра в памяти светит веселый, легкий, щедрый человек, женевский гражданин Франц Лефорт. Любил тот жизнь и солнце и, как умирал, потребовал, чтобы у его постели музыка веселая играла — так-то легче умирать. Нашлись и свои новые люди. Из них первый Меньшиков Александр Данилыч! Другие с ним! •
И кого же другого стареющий Петр хотел бы видеть во главе своих этих сподвижников, птенцов своих, кроме него, кроме сына родного, Алексея? Кому же другому и вести страну по новому, просвещенному пути, когда его, Петра, не станет, как не сыну? Кому было Запад догонять, его силу перенимать да использовать для Руси? Сыну! Конечно, сыну! Ему! ..
Алешу во дворце стали учить тогда. Чему учить? Как учить? И сами толком еще не знали. До девяти годков сынок у матери под подолом сидел, со старухами, с тетками, с монахами. А Никифор Вяземский, первый' Алешин учитель, начавший Алешу учить, донес царю Петру так:
«В самый день Пятидесятый, в онь же святым учеником и апостолом от безначального отца благодать.пресвятого Духа, премудрость и разум дадеся, приступил к светлой твоей деснице...»
«Чего напетлял, ровно заяц! Эк писал! Тоже учитель! — думает Петр. — Думал я за границу сына послать, да скоро тут Карл Шведский силу взял по всей Европе, и Алексея слать туда было нёльзя».
Выписали Алеше учителя из-за границы, барона Гизе- на — тощий, бледный, в парике с локонами, все немецкие университеты произошел. Петр сам и наставление ему готовил, как царевича учить.
Алексей кто? Наследник! Он должен в будущем стольким миллионам душ человеческих дать благосостояние, счастье, пользу. Для этого нужно иметь добродетели. И Петр перечислял их — какие именно: страх божий, ревность о справедливости, легкосердие, великодушие, щед-
530
рость, постоянство в решениях, прозорливость в будущее, верность в вере, осторожность в советах, внимание к государственным делам, храбрость в воинском деле и забота. Вот чему надо было .Алешу учить! • '
Когда Нарву наши солдаты с несказанными трудами от шведов обратно взяли, то в Кронштадте на великом торжестве сказал радостный Петр своему сыну:
— 5!, как смертный человек, могу сегодня или завтра умереть, — значит, ты должен будешь моему примеру следовать. В своих летах ты должен любить все, .что содействует благу и чести отечества, любить верных советников и • слуг,. будут ли они чужие или свои, и не щадить никаких трудов для дела общего. Ты для сего учен!
А что из этого учения вышло? Да почти что ничего. Было однова даже так, что царевич Алешка сам себе руку из пистоли прострелил, абы отец не заставил его планов чер, тить... Не хотел он учиться! Не умел! Где его труды? Нет трудов! Ленив он! Ему бы в шубе татарской сидеть на престоле да преть, как деды да прадеды прели, а подданные бы перед ним — Ивашки да Петрушки — в ногах бы кувыркались: «Смилуйся, осударь! Пожалуй!» Эдак-то чего легче!
Барона-то Гизена скоро к разным дипломатическим . службам. приспособили, и тогда совсем уж ученье забросил царевич. Так доморощенным да домоученным и остался! Он, царь, с Карлом XII Шведским воевал, все в походах да в боях, а царевич в Преображенском жил, 'по тысяче рублей на месяц денег имел, ничем не занимался, разве немного токарным делом баловался. И хоть саму-то царицу Авдотью Петр в монастырь упек, при царевиче оставалась и была крепка вся матерняя родня — Нарышкины, да тог же Вяземский. ■
И чем опаснее шли Петровы дела, тем больше ругались, все больше пищали на него эти избяные мыши; тем больше они к Алешке прилежал« да с попами шептались. Клевета, злоречье, шепоты, слухи злобные по всей Руси из дворца разбегались: Карл-де Шведский силен, и нашему Петруше перед ним не устоять, и нечего людей-то напрасно губить! .. Карл-то и на Москву скоро придет!
И царевич Алексей, отца не боясь, уже с матерью, с Авдотьей переписываться стал, письма ей в монастырь суздальский, в Покровский слал. Да на что он, такой сын годен?
А воля Петра все ломала перед собой.
«После Полтавской победы вся Европа увидела в себе 34*
531
русское славное войско! Мы тогда злобных шведов разбили, которые нам мешали с Европой работать и разумным очам нашим задернули завес! — думал Петр.-— Мы в Европу вышли, чтобы пить прямо из источника наук. А что делал Алексей! Алексей тогда с войсками нашими по Европе ходил, и в Польше, и Саксонии, и Карлсбаде, да гордился до зазнайства, что он-де царевич, что он-де такому великому делу наследник. И ничему опять не учился!»
Петр писал тогда сыну: «Зоон!* Ехать вам в Дрезден! Приказываем вам, чтобы вы, будучи там, жили бы честно и больше прилежали бы ученью, а именно языкам — французскому ir немецкому, геометрии- и фортиф'икации,' отчасти же и делам политическим».
И опять Петровы наставления втуне были... Ничему не учился его наследник!
Тогда' Петр решил женить Алешку на доброй жене из иноземных принцесс, чтобы хоть эдак к иностранной новой жизни привык. И нашли Алешке такую невесту в Европе, одну из трех девок герцога Брауншвейг-Вольфенбюттель- ского — Шарлотту. Шарлота-то была середняя, ну лицо оспой немного бито, и не в теле, зато старшая ее сестра — за королем Испанским была, который в скором времени императором стал в Вене — Карлом VI.
А дома-то избяные мыши да мертвые мухи что подняли тогда шуму' да писку: «На чужой-то девке Алешка женился — вон до чего дошло!» Осмелели мухи, стали того часа ждать, когда Петра не станет. Митрополит Степан Рязанский проповедь на второй неделе поста- на денья святого Алексея, человека божия, тогда говорил. Да чего наговорил! «Не удивляйтеся, что многомятежная наша Россия доселе в крепких бурях волнуется! — говорил он. — Не удивляйтеся, что доселе нет желанного мира: кто закон божий разоряет, от того мир далеко! О, угоДник божий Алексее! Не забудь одноимянника твоего, хранителя заповедей и твоего доброго последователя. Ты оставил дом свой, и царевич тоже по чужим домам скитается. Ты удалился от родителей, и он тоже. Ты лишился и рабов, и слуг, и сродников — и он тоже. Боже наш! Защити крылами своими царевича, единую нашу надежду, как любимого птенца, сохрани его от всякого зла, пусть будет невредим. Дай же нам увидеть его вскоре, возрадоваться его присутствием». Вот как Степка-митрополит говорил в церкви, чему народ учил!_
* Сын (голландск.).
532
Каково! Й тут бунт! В церкви бунт! Везде бунт!
И ни за что загубили тогда ту немецкую девку Шарлотту! Жены своей Алексей не любил, еще больше пить стал, все радости себе искал, забвенья, чтобы время скорее летело до того часу, как сядет он сам на государстве, по-своему все управит...
Шарлотта на восьмом месяце ходила, а Алешка ее бросил, из Санктпитербурха в Карлсбад уехал для лечения якобы чахотки. Инкогнито поехал. Он, Петр, ему' и паспорт сам указал дать. А когда Шарлотте пришлось второй раз родить, Алексей уже с дворовой девкой свалялся, с 'Афро- синьей, что Вяземский нарошно подсунул... . -"
Он, Петр, царство строил, а Алексей царством гулял. Все шло в разор! Что делать?.. Что делать?
И чует Петр, как в неподвижности снежной московской ночи шуршит мышья беготня вокруг, шепоты да заговоры. И когда они крамолы-то куют? Теперь, когда кругом побе-. ды русские, когда он с войсками' Карла Шведского, словно зайца, гонять стал по Европе.
«Ах, Алешка! Алешка!»
Глава 2
СНЫ АВДОТЬИ-ЦАРИЦЫ
Тихо в древнем суздальском Покровском монастыре. Лежат снега кругом — ну, перина! Живет там в келье, в тишине, старица*' Елена, постриженная супруга Петра Первого — Авдотья Лопухина, мать царевича Алексея. Та монахиня не худо живет,, иноческой одежды не носит, ходит в мирском платье, в душегрее золотной, в повойнике.. На руке перстень с лазоревым камнем, на камне резан цветок Да корона. В церковь та Елена ходит не просто, а за крас- _ иыми сукнами, как царица, — слуги кругом сукна несут на шестах, чтобы ее не видно было... .
В келье натоплено, и сидит у старицы Елены друг ее милый, Степан Богданович Глебов, маеор. Часто он сюда жалует, в тишине монастырской с Еленой-монахиней целуются да милуются да разное болтают:
— Слышно — едет назад на Москву Алешенька, благодетель наш! Из чужих земель' едет! Еде-ет! И то пора! Пора! .
* Монахиня.
533
Письмишки от сына к царице редки, •да и много ли в письмишках тех скажешь? Опасно! А сны-то, сны-то так и одолевают. О, сны правду говорят! Неспроста видит Авдотья во сне, что государь ее обратно в Москву позвал, а Катьку-царнцу прогнал. Снова сядет Авдотья на царство! Вот как! И другие ведь тоже видят. Епископ Досифей не только сон, а ночное видение имел от двух икон, он их потом приволок к царице в келью. И видение то говорило, что быть непременно Авдотье на царстве, при сыне. Так Авдотья чуть не задушилась, поклоны перед-всеми иконами кла- дучи. И спрашивала только' царица потом Досифея-влады-
' — А через сколько-де времени сие исполнится? В чгм задержка? . .
Ответ ей был таков:
— А по грехам отца твоего Федора Лопухина — задержка! Он в аду горит! • • •
' Царица тогда жертвы. немалые сделала на помин души отца, а пророчество все не сбывается. Приходит Досифей, царица спрашивает:
— Ну, скоро ли гласы-то сбываться будут?
— А должно, скоро, — отвечает, — видел я в сонном видении батюшку твоего Федора, уж по пояс из ада выпущен! А как будет выпущен совсем, по пятки, так все и сбудется несумненно!
— Будет, будет. великая радость! — говорит Авдотьи Степану — милому. — Скоро! А кто теперь мне супротивные •слова говорит, так ему мой сын вдосталь заплатит! Заплатит! Погоди ужо! Ужо-о!
ГлаваЗ !
П-РОПАЛ _ЦАРЕВИЧ!
Чем крепче становилось русское дело в Европе, тем больше чудил царевич. Не учился, все бросил. В нем немец • кого обычая и следу не осталось, только с попами сидит да с темными персонами пьянствует. Про свою. жену, Шарлотту-принцессу, уже говорил так:
— Эту чертовку Гаврило Иванович Головкин мне на шею навязал! И ему, и сыну его Ивану за то быть на колу от меня в свое время...
Или напьется Алексей и орет:
— Что мне великие вельможи! Плюю на них! По мне — 534
здоров был бы черный народ! Будет, время без батюшки, шепну своим архиереям, архиереи попам скажут, попы по прИходам — народу. Все мое будет! • .
Когда Шарлотту от чахотки злой похоронили, вернулась вся компания из Петропавловского собору после погребения на шлюпе прямо по Неве — во дворец. к царевичу. Скорбен был Алексей, а скорбная душа к пониманию расположена. И сказал тогда ему Петр прямо:
— Наши неприятели шведы, которых мы раньше трепетали, теперь нас трепещут. И все это сделано моими бедными трудами да трудами истинных' сынов российских. А я на наследство мое с тревогой гляжу: кому же все мое дело оставлю? Радость моя о российских победах велика, да и горесть моя не меньше; ведь наследство мое достанется тебе, а ты к этому делу не годен. Ты — как попович! И не природа виновна, что tpi таков, а ты сам! Бог тебя разума не лишил, и -телом ты не слаб... Всего страшнее, что о военном деле ты слушать не хочешь, а через него мы из тьмы i< свету вышли, и нас теперь за то везде уважают. Не воевать я люблю, нет! Такова необходимость! Греки в Царь- граде в свое время войну бросили и от этого миролюбия погибли. Оружие держать надобно! Или )j{e должны мы неприятелю свои земли уступать, а тот неприятель народ паш будет тиранить? Или ты думаешь, что твои попы да большие бороды, которые ты так любишь, тебе помогут? Или ты думаешь, что твои генералы без тебя управятся, а. ты, как птенец молодой, будешь им в рот глядеть? Ты говоришь, что ты трудов нести не можешь? Не труды мне твои надобны, а охота! Как же ты, скажи, государством упра- вншь, ежеле об отечестве своем не радеешь? Ты талант свой в землю закопал! Нрав у тебя злой, упрямый. Сколько я тебе ни говорил, сколько тебя ни бивал — ничего пе помогло, все зря, все даром! Помогаешь ли ты мне в трудах моих? -Нет! Николи! Все знают — ты труды мои ненавидишь. И потому тебе больше ни мясом ни рыбой оставаться нельзя — выбирай. .. Или нрав свой так переделай, что станешь моим наследником, либо иди в монахи! И мне ответ дай прямо! А не решишь — поступлю с тобой, как со злодеем! - -
Потом все сели за столы, Шарлотту поминать стали, и еще злее пил царевич на тех поминках. На Неве буря, ветер в окна бьет, аж свечи в шандалах сквозь щели задувает, а оп на Меньшикова как зверь смотрит, скатерть ножом порет, а у самого па глазах слезы! ,
535
Пришло потом письмо Алексея отцу. Ответ там был... Где же это оно?
Царь тяжело поднялся из кресла — года! Вынул из баула'с тайными делами бумаги, перебрал, нашел. Надел очки' — писано полууставом московским, беглым:
«Милостивый государь-батюшка!
В ответ на слова ваши за болезнью моей много писа гь не могу. Желаю монашеского чину, и прошу о сем вашего. милостивого позволения. •
Раб ваш непотребный сын Алексей».
Вот оно, письмо! Написано чисто, а подпись «Алексей» размахнулась и наверх так и бросилась. Подписал — ровно плюнул. ’ ■
Петр в ту пору лежал до самого Рождества больной, из комнаты не выходил. «Вот, — думал, — умру! Алешка-го в монахи, а кто же царством-то будет править? Кому отечество доверю? Худо! А не уйдет Алешка в монастырь, так ведь еще хуже! Хуже!» 1 .
Петр тогда, как выздоровел, в Данию уезжал воевать с Карлом и пошел к сыну — проститься. Алешка тогда в постели тоже лежал. Болен ли был или нет — кто ж его знает!.. Руку отцову схватил, целует:
— Государь батюшко!..
— Ну это мы слыхивали! А ты скажи, какой ответ даешь? — говорил Петр.
— В монахи, — говорит, — хочу, в монахи! Богом клянусь! - - ■
' — Алешка! Подумай немного — нелегко молодому че¬
ловеку в монахи идти. Одумайся! Иди лучше за мной, .моей иди дорогой. Прямой!*Не в чернецы! Я подожду ответа еще с • полгода...
И уехал Петр в Копенгаген, опять Карла XII по Северному морю гонял, а все Алексей из головы у него не выходит. С курьером Сафоновым послал сыну царь собственноручное письмо...
Царь привстал, закурил от свечи. Сел.
. Писано-то было ясно: «Возьми же резолюцию — либо то, либо это. Дай ответ! И буде возьмешь первое, пойдешь со мной — приезжай сюда. Поспеешь к военным действиям. А возьмешь второе, в монахи, — так отпиши, в какой монастырь и когда пойдешь, чтобы у меня на душе было спокойно. И исполни сие 'беспременно, ибо ты время свое проводишь в обычном безделье».
Велено было тогда за царевичем присмотреть Меньши536
кову. Меньшиков вскорости прислал в Данию письмо, что царевич-де говорит, что скоро выезжает к государю, в поход, только вот надобно с сестрицами проститься.
И впрямь, выехал царевич в Копенгаген из Питера 22 сентября 17L6 года. Тихо поехал, почтой.
. 11: пропал...
'Пропал царевич без следа... -
Курьер Сафонов встретился царю в Шлезвиге уже в октябре, доложил, что царевич едет след. А прошло еще два месяца — а от царевича ни слуху ни духу...- Сколько шепоту! Сколько мятежных слов!
Пропал царевич!
Г лав а’4
ПОЧТ-КАРЕТА В КУРЛЯНДИИ
В октябре'в Курляндии какая погода? Известно! Дождь! Слякоть балтийская. Деревья голы, с них последний желтый лйст летит в лужи. Шестериком скачет почтовая карета от Риги на Либаву-город. Мокрые вороны с деревьев кри-_ чат, зайцы то и .дело дорогу перескакивают. В карете едет Алексей Петрович с Афросиньей да с братом ее Иваном Федоровым. Я:ков Носов рядом'с немцем-кучером на козлах сидит да два Петра — Судаков да Меер — сзади на сиденье трясутся. С Риги пива набрали, водок: ’
— П-е-есни!
Трубит выпивший тоже поштильон, и видать — навстречу такая же карета катит. На козлах русский молодец.
—’ Эй, кто едет? — орет Яков с козел, и сквозь ветер, дождь, рокот колес долетает слабо:.
— Царевна Марья -Алексеевна!
Крйчит Яков в карету, вниз, по стеклу колотит:-
■ — Царевна наша едет. Царевна Марья!
И кучеру:
— Сто-ой, держи лошадей-то,' немецкий дьявол! Сто-ой!
Дождь льет, лист крутится желтый, обе кареты стоят под дождем, задами схлестнулись, кони головами трясуг, зубом ноги чешут... Длинный, худой, в белых чулках,_ в башмаках с пряжками, перепрыгивает царевич под плащом через лужи, без парика, в треугольной шляпе бежит к теткиной карете. Та хоть и в Карлсбаде воды пила, ноги лечила, а раздобрела — квашня' квашней среди узелков да
537
баулов. Девку да шутиху из кареты выгнала, заскочил царевич в карету, тетку любимую целует. .
— Куда 'едешь? — царевна спрашивает.
— К батюшке, служить еду! — отвечает царевич. И -на тетку зорко смотрит.
— Хорошо, — говорит царевна, хитро прищуривая глазок маленький, алексеевский, мужичий. — Так! Надобно отцу-то угождать. То и богу приятно. А то на-ко, что выду- ’■' мал, слышу — в монахи... Какой из тебя, бабника, монах? • Да и что и толку в монастыре-то? t :
— Да вот, не знаю, угожу ли батюшке? — говорит 'царевич и руками бы развел, да негде — тесно в -карете. — Такая стать, убежал бы, да куда убежишь?
— Тебе от отца уйти некуда! — поджала губы царевна . Марья. — Тебя отец везде сыщет. Ты вот бы матери писал почаще. - ‘
— Опасно! — ответил царевич и вытер слезу.
— А што?—возразила царевна.—Хоть бы и пострадать за матку, ведь ма-ать! Не чужая. ■
— Да жива ли она?
. — Жива, жива! Ты слушай — было ей видение! — сказала тетка, и шепот ее слился с шепотом дождя. — Все, все говорят; Питербурх-то не устоит, быть ему пусту! . И отец твой тогда мать к себе возьмет, после как питербурх- ское-то смятенье кончится. Верно говорю, так и будет. Ну, а когда ты отца-то пересидишь, чай, мать уважишь? К себе во дворец возьмешь! И об этом видения ей были. Верно говорю, а это значит: надо тебе отца пережидать!.. '
•Радостный вернулся царевич в карету. Шутит, смеется— тетка ведь Марья-то, царевна любимая, что говорила? А? Афросинья в сиреневом шушуне с белой выпушкой, рыжая, большая, царевича голубит, вино наливает. И со стаканом в руке говорит царевич, выкатив яростно большие глаза, --ах, кружат ему голову вино да тетка:
— Буду я государем, буду я жить на Москве зимой, в Ярославле летом. Питербурху быть пусту! И кораблей держать не буду, а войско только разве для обороны. Не буду и войн ни с кем вести. Умрет батюшка —. вот будет хорошо! А Меньшикова — к черту. ..
' Дождь стучит по стеклам. Топот копыт по чужой дороге вразброд. Ванькины смехотворные, льстивые речи. Афро- синыошка! 'Эх, хорошо! Только вот батюшку как- бы избыть...
538
Глава5
РОЗЫСК
И пришлось Петру, владыке всероссийскому, которого уже в своих кругах императором именовали, сыскивать... И ного же? Сына! Наследника престола! Надежду! Оле мне! — думал Петр. O-хо-хох! Разыскивать по всей Европе!
Была Петром послана мемория русскому генералу Вейдле, что стоял с корпусом своим в Мекленбургии, проведывал бы он, Вейдле, под рукой о государе-царевиче, рассылал бы тайно офицеров-исцов. И генерал Вейдле трех офицеров своих, с пачпортами как бы для скупки лошадей, отправил в немецкую армию.
Из Амстердама вызвал -Петр к себе своего резидента в Вене Абрама. Веселовского, поведал ему свое горе. .Шел уже декабрь, и, возвращаясь из Амстердама, Веселовский ехал в Вену через Франкфурт-на-Одере. И тут-то у воротного писца, что проезжих записывал, услыхал, что в октябре, 29-го дня, проезжал здесь русский-полковник Кохановский, при нем жена, да поручик Кременецкий, да служитель. Стояли они в гостинице «Под Черным Орлом». Полковник сам высок, жена тоже большая. Обедали, пили много. Через два ласа на почтовой телеге подскакало к ним еще двое служителей. Уехали все по дороге на Бреславль.
. — Царевич Алексей это! Он! Он!
Шаг за шагом проследил потом хитрый Веселовский путь царевича через Бреславль на Вену. И в Вене уже Веселовский разузнал, что и' тут был тот’ полковник, стоял в гостинице «Под Золотым Гусем», что здесь жене было куплено платье мужское кофейного цвета, и нарядилась та дама пажем. А расспрашивал полковник, как проехать до Рима и дорого ли обойдется проезд в ландкучерской .карете...
Веселовский сам побывал в' «Золотом Гусе» и от одного слуги там услышал, что слуге тому офицер показался похожим" на сына московского царя, которого тот видывал и раньше в Вене. А таможенник, досматривающий' багаж полковника, сказывал, что такая шуба, соболья разве у московского царя быть может. . -
Получив в Амстердаме донесение от Веселовского, Петр стал мрачен:
— Вот негодник, что делает! Какое время выбрал! Русский. флот по Балтийскому морю плавает, Ригу взяли, Ревель взяли, взяли Финляндию. Из Дании на само Карлово
539
логово, на саму Швецию наступаем. А в нем, в Алешке моем, семя Ивана Михайловича Милославского из земли лезет! Мало крови, мало ему крамолы. И сию- крамолу следует разведать и лечить беспощадно!
В Амстердаме крепкие морозы стоят, каналы замерзли, ребята голландские краснощекие по к;аналам в школу на коньках бегают... Голландские пМки натоплены тепло, и в низенькой горнице, где с поставцов смотрят начищенные медные да фаянсовые посуды, царь Петр собственноручно пишет Карлу императору в Вену письмо:
«Пресветлейший, державнейший цесарь! В дружелюбно братской конференции объявить должен об некоей сердеч- ' ной печали. Сын наш Алексей всегда к высшему неудовольствию нашему являлся, так как он с покойной супругой своей, в вашем ближайшем свойстве состоявшей, непорядочно жил. А теперь, от нас получив приказание к нам ехать, взяв несколько молодых людей, с пути, ему указанного, съехал, и мы по сие время изведать не можем, где он обретается. И дали мы резиденту нашему, при вашем дворе пребывающему, Абраму Веселовскому, приказ — оного нашего сына сыскивать и к нам привезти. Того' ради просим мы, ваше величество, если оный сын наш в ваших местах обретается тайно или явно,. повелеть его с сим нйшим резидентом к нам прислать, придав для безопасности несколько ваших офицеров, дабы мы его отечески исправить могли, чем' обяжете нас к вечным услугам и приязни.
Ваш брат Петр»;
Глава 6
. В ВЕНЕ
Было 10 ноября 1716 году.
Вице-канцлер Германской империи, граф Шёнборн отпустил последнего докладчика из своего кабинета запоздно — пробило уже десять., Чиновник ловко откланялся, собрал бумаги, задом, не показывая спины, 'отпятился к выходу и бережно притворил за собой белую с золотыми украшениями дверь за бронзовую ручку в виде орлиной лапы, державшей синий шар. Он важно двинулся было вниз по мраморной, кенкетами освещенной лестнице, а навстречу ему подымался неизвестный, .странно одетый человек, преувеличенно громко изъясняющийся на ломаном французско-немецком диалекте. Неизвестный был крепко пьян, его окружали лакеи.
540
Чиновник остановился, учтиво осведомился — что неизвестному нужно? Тот дерзко ответил, что прислан к графу Шёнборну по самонужнейшему делу. Настойчивость, которую являл неизвестный, была такова, что пришлось Доложить графу, бывшему уже в шлафроке.
Граф Шёборн согласился принять неизвестного завтра, в семь утра, так как он чувствовал себя в данный момент очень утомленным. Но никакие реприманды не действовали на неизвестного. Он заявил, что в случае отказа здесь в свидании он отправится во дворец, к императору.
Гран Шёнборн наконец согласился принять незнакомца, который, громко стуча сапогами по штучному- полу, прошел в его кабинет.
— Что вам угодно? — спросил граф Шёнборн.
— Его высочество царевич Алексей, наследник Ве- ликия и Малыя и Белые Русии желает видеться с вашим сиятельством, и немедля! .
Граф Шёнборн раскрыл удивленно глаза, полез за эмалевой табакеркой, понюхал табачку, чтобы успокоиться. Затем осведомился.
— Но в таком случае, если все это удивительная правда, где же он? .
Неизвестный ответил:
— А вот тут перед домом вашего сиятельства! — и отчаянным жестом ткнул в окно. — На площади! Вот он!
При всей своей дипломатической выдержке граф Шёнборн ахнул, вскочил, подхватил полы халата, рысцой перебежал кабинет и, осторожно приподняв гардину, выглянул в окно. На углу, под тусклым фонарем, в мутном сиянии луны сквозь дождевые тучи маячила фигура в длинном плаще.
— Но каким же образом очутился здесь царевич? — воскликнул граф. Шёнборн. — Что такое? Почему он обра-_ щается •ко мне?
— Царевич слышал, что чужестранцы, являющиеся ко двору его величества императора, должны сперва обращаться к вице-канцлеру! —' ответил Яшка Носов—это был он. — Царевич прибыл только сегодня, оставил свой багаж в гостинице и просит ваше сиятельство принять его немедля.
— Но в таком случае доложите, что я сам сейчас же буду у его высочества в гостинице...
— Нет, его высочество сам придет! — ответил Носов.— Я за ним сбегаю!
541
И прежде чем граф Шёнборн успел сбросить свой шлафрок с турецкими разводами и. натянуть кафтан со звездой, дверь его кабинета распахнулась, и, ступая косо, правым плечом вперед, стремительно и растерянно, почти бегом вошел высокий, бледный молодой человек в мокром мятом плаще.
— Ваше сиятельство! — крикнул он по-немецки. — Прошу дать мне возможность поговорить с вами наедине. Я нахожусь в трагическом положении. Пусть сюда ни:по не входит!
Он задыхался.
Получив заверения, что никто не войдет, прибывший бегал по кабинету, озирался с ужасом и говорил, ломан руки: .
— Я: прибыл сюда инкогнито, чтобы просить у императора-цесаря, у моего шурина, покровительства, спасения моей жизни.
— Но что угрожает вашему высочеству?
— Меня хотят погубить, моих детей лишить наследства! Только мой шурин, император, может один спасти меня, обеспечить права моих 'детей на престол.... Отец мой: преследует меня! Да, я слабый человек. Да, я пью! Я: и сейчас пьян! Но так уж воспитал меня князь Меньшиков. Это он нарочно споил меня. Мое здоровье умышленно расстроили пьянством. . ,
Царевич остановился и стал оглядывать. себя в ‘зеркало.
— Пусть я негоден для власти, — продолжал он. — Пусть даже я негоден для правления. Согласен! Но ведь я вполне годен, чтобы царствовать! На это у меня ума хватит! Я: докажу, что царствовать я могу. А.отец меня гонит в монастырь! Не хочу! Не хочу! Ведите меня к императору!
Вне себя он упал на стул, колотил каблуками по паркету.
— Успокойтесь же, ваше высочество! — говорил граф Шёнборн, бегая вокруг. — Выпейте воды!
— Не надо воды! — крикнул царевич. — Дайте пива!
Пива на случай не оказалось, и царевич согласился на мозельвейн. Хлебнув вина и затем все время потягивая его, Алексей говорил жарко, безостановочно. Он утверждал, что против отца он ничего преступного не делал, что ему известно, что он пользуется любовью народа, что народ не простит никогда его отцу тиранства и кровопийства. По его словам, народ ненавидит Петра за нарушение старых обычаев, за новую недостойную царицу, за то, что. Петр 542
мать царевича — царицу Авдотью — заточил в монастырь из-за его любимцев. Любимчики эти и погубят Петра, ах, погубят интригами. Недаром они добиваются, чтобы Петр принял титул «императора».
— Как можно! Такой титул надлежит ведь иметь одному только Карлу-цесарю, императору Германии, как законному наследнику Римской империи. '
Все эти рассказы и жалобы Алексей пересыпал требо- « ваниями видеть шурина-цесаря и запивал их вином. Граф Шёнборн, пустив в ход всю придворную обходительность, посоветовал его высочеству не добиваться свидания с императором немедленно, чтобы не нарушить своего, столь ему важного инкогнито, а лучше всего — лечь и отдохнуть.
Высокого гостя отвели наконец в приготовленный для него наскоро покой, и лакеи долго бились, стаскивая с него тесные ботфорты. Во время этой операции Алексей Петрович заснул, лежа на спине-поперек кровати.
Во сне он захрапел, его лицо стало робким, незначительным, с, него сошла хмельная истерия. И над русским наследником престола стоял австрийский , длиннолицый дипломат в синем, шитом золотом кафтане, в белом жабо, рассматривал его в двойной лорнет.
— Боже мой! — произнес тихо граф Шёнборн. — О, насколько было бы лучше, если бы это был сам Петр! Какая ужасная страна! Какие ужасные нравы! л
. Глава7
КТО ПРАВ — ОТЕЦ ЛИ, СЫН ЛИ?
В степях летом, как садится на запада солнце, бывает — против него на востоке встает как тень другое, черное солнце — темный круг, и от темного круга черные лучи подымаются. Словно сама тьма, видя слабеющую светлую силу, подымается против нее.
Уже под вечер клонится солнце Петрово, и против него тоже подымается черное солнце... Еще прокладывает Петр в неустанной деятельности своей не хоженные никем пути в будущее. Народ он за собой ведет или народ сам его вперед толкает — не разберешь.
Пока жив он, Петр, так оно и будет, будет он вести народ вперед. А одному ему трудно, ох как трудно такую махину вперед толкать! Темнота еще сильна, страна обиль-
543
на, тиха" и теперь только того и выжидает, чтобы, выбрав время, как Петр помрет, снова над Россией свое черное •солнце поставить. • ■
Темные люди теперь действуют... Письмами пересылаются, шепоты разводят. Слухи перенимают. От царских денщиков все выведывают. Об общем деле у них душа не •• болит, они только о своем радеют. Таким-то людям- Алешка, ленивый да нелюбопытный к делу, как зимой теплая - •• шапка будет! Ихний царь!
«Ну, .уйдет Алексей в монастырь, — думает Петр. — А разве клобук-то гвоздем к голове пришит? Ин и скинуть можно! Так еще царь Иван Грозный говорил. Сымет Алексей клобук-то после моей смерти, как бог свят —. сымет! Пастыри духовные — им что? Так и объяснят, что это так и нужно! И загудит тогда весь русский государственный воз под гору обратно, тот самый воз тяжелый, что его, Петровыми 'трудами уже на полугору вывезен. Под гору-то легче спустить, чем на гору подымать! На престол севши, Алексей и то развалит, что уже сделано. Помощников моих он за труды их' казнью сказнит, так он их ненавидит. Вся Россия обратно повалится. А иноземным государям только этого и надобно!
Чем мы слабее, тем сильнее наши вековечные враги, что всегда на нашу землю лезли, — думает Петр. — Хорошо, что Алексей- умен-то не гораздо. Господи! Что о сыне думать приходится! Ну, а на злое умных-то советников много у него найдется. А что, если и теперь эти хитрые советники в уши дуют ему, что он, Алексей Петрович, с иностранными государствами 'связаться должен?
' А что, если иностранные государи того непотребного Алешку впрямь под защиту возьмут? Тогда наш сын прямым врагом земли нашей станет! И надо быть, государи иноземные только того и хотят, чтобы Алешка 'землю бы свою, народ свой им продал за пьянство да за роскошь? Народ русский предал!» ■
И опять перед взором Петра — русские полки лапотные под Нарвой в первом поражении бегут зайцами от шведов. А ведь это они же самые, потом страх переломив, на за- щищение отечества стеной стали, шведов побили, на великую работу пошли. В лаптях, босые города подымали из болот, из леса, флоты целые выстроили. И какие флоты! Урал заводами обстроили. Нефть — горное масло — на Каспийском море разведали. Уголь на.Дону указали. Разные руды повсюду искали, чтобы от торговли чужой изба544
виться. Жизни своей, хребтов своих не жалея, с ним, с Петром, как ровные, плечо о плечо работали. Каналы рыли, Волгу с Балтийским морем соединили. Hà мануфактурах образцовых стали наши ткани выделывать, не хуже французских. К Тихому океану, к> Каспийскому морю двинулись. Своим тщанием, сметкой да умением всех превосходили. Не всякое верное слово — сердцем верно отвечали, вперед честно, расторопно, старательно шли. И эдакнй-то народ Алешка хотел врагу предать — за пьянство свое невеселое, за распутство жалкое? А! ..
Народ поймет, что делается, если' ему все рассказать, если объявить ему все горе отеческое, государственное, русское в манифесте, всю свою тяжбу с сыном непутевым.
«Пойме-е-т! И рассудит! Все, все объявлю, все обнар.о- дую. Все напишу... » .
Г л а в'а 8
В ЗАМКЕ ЭРЕНБЕРГ
В конце февраля в веселом Тироле уже весна, греет солнце, зеленая трава на склонах гор, стада" со звонками пасутся. Горы да увалы волнами поднялись, встали, бегут туда, на запад, до белоснежных Альп. А здесь пока что горы невысокие, милые. На одной из них — замок Эренберг. И весело смотреть с террасы высокого замка вниз, в' долины, где красные черепичные крыши, где дома 1<ак один, где остра колокольня церкви, где в садах скоро зацветут вишни, яблони, абрикосы.
Все как 'на картинке — чисто, пестро, нарядно. Вышел Алексей Петрович на террасу замка, что на готических пилонах над обрывом подперта, подставляет он лицо свежему ветру, ласковому солнцу... Эх, хорошо! Спокойно здесь! Рядом с ним милый друг Афросиньюшка, розовая, светлая тоже, ровно яблонька в цвету.
Сколько глаз ни возьмет — все кругом горы синеют темными могучими елями, в облаках.кружат орлы. Никого чужих в той крепости Эренберг нет, кроме них — русских залетных птиц. Ворота закрыты, мост поднят, караул креп- ' кий из двадцати солдат с генералом. Солдатки на кухне обед хороший наготовят. 'И — главное — от батюшки далеко. Здесь он уже не достанет! Конечно, скучно как- то под 'видом тайного -.государственного арестанта жить. Что-то там в России деется?
35. Вс, Н. Иванов
545
Посмотрел Вниз царевич — дорога вьется. По дороге пыль и весь в солнечных искрах скачет верховой. Прямо к замку. У ворот почтовый рожок запел, со скрипом опустился мост. Топот копыт по мосту: тра-та-та! Тра-та-та!
— Надо быть, пошта из Вены!\— сказал царевич. — Вань, а Вань, сбегай-ко, посмотри! Нет ли новин каких?
И подлинно — есть. Пакет за печатями :-— «Высокородному графу». Так канцлер граф Шёнборн титулует теперь царевича — для конспирации. ■
Новости, новости есть, да какие! Вот это так новости! От них кружится голова, как' от весеннего воздуха! От них будущее становится светло, как этот день...
«Сообщаю господину графу, — пишет Шёнборн, — что нынче всюду начинают уж говорить: — Царевич пропал! Одни говорят, что ушел от лютости отца, другие — убит отцом, третьи — по дороге умерщвлен убийцами. Прилагаю здесь для любопытства, что пишут из Питербурха, — милому царевичу для его же пользы нужно держать себя скрытно».
И царевич развернул донесение старого австрийского резидента в Петербурге • Плейера..
«Сказывают здесь, под рукой, — писал Плейер, австрийский представитель, — .что царевич близ Данцига схвачен, был царскими людьми. Отвезен он в монастырь и неизвестно — жив или умер. Другие говорят, что он ушел в земли императора германского и нынешним летом приедет к матери своей. Гвардейские полки, что в большей части из дворян составлены, замыслили поэтому с прочими войсками _в Мекленбургии учинить бунт, царя убить, царицу же Катерину с детьми привезти в Россию и послать в тот же самый монастырь, где теперь живет прежняя царица. Отарую же царму хотят освободить и правление вручить ца.ревичу Алексею». 1
Вот так новости! Аж дух захватывает! '
«А в Петербурге все готово к бунту, — читал дальше царевич, ' — знатные и незнатные русские все говорят одно, что теперь нет их детям другого ходу, кроме презренного пути либо в матросы, либо в корабельные плотники, сколько бы они ни учились-, сколько бы ни тратили денег .на иностранные языки. Говорят они, что все их имущество дотла разорено налогами, постоями солдат да рабочих с крепостей, с верфей, да с гаваней... '
А царь обо всем этом знает и прислал Меньшикову приказ обо всем разведать да сообщить ему список, тех, кто 546
часто с царевичем виделся и с ним в добрых намерениях состоит...»
Бегут у царевича перед глазами строки резидентского письма, от радости слеза бьет, глаза застилает. Скоро, скоро будет он свободен, дело к тому идет. Скоро он в Москву въедет, как всея Руси царь.
Афросинья-то миленькая тут же стоит. на него радостно смотрит, понимает, что большую радость бумага принесла. Обнял ее царевич Алексей Петрович:
— Эх, лапушка! Яблонька! Ну, уж скоро! Скоро! А ну дайко-сь винца!
Глава9
В НЕАПОЛЕ
Только в феврале месяце дотошный царский резидент Абрам Веселовский наконец. проведал, что находится царевич в Вене, и донес об этом царю. Его надо было теперь из-под цесарского крылышка выманить — и выманить не напугавши, — иначе все дело могло провалиться. К тому же всюду и говорить.стали уж очень много, что отец с сыном в ссоре. -
И послал .царь Петр гвардии капитана Александра Румянцева с тремя офицерами — с Шушериным, Степаном Сафоновым да с Иваном князем Мещерским, чтобы в Вене царевича схватить да в Мекленбургию к нашим войскам доставить. Однако они опоздали, и из Вены капитан Румянцев отписал, что царевича уже раньше в Тироль вывезли.. , Капитан Румянцев и в. Тироль поехал, инкогнито в деревне под замком Эренбергом жил три дня, кой до чего дознался... Возвратился он назад в Вену, доложил — сомнений быть не могло:
— Там царевич! В Тироле!.. В замке спрятан!
Теперь надо было другой маневр применить—давить па императора Карла. И Петр приказал Веселовскому добиться личной аудиенции у цесаря, Карла VI, требовать прямой выдачи царевича. Цесарь стал отнекиваться, вертеться, а тем временем велел перевезти царевича тайно в Неаполь, в замок Сант-Эльм. И опять поскакал царевич с паспортом австрийского офицера, сопровождаемый секретарем Кей- лем да Афросиныошкой—под видом пажа, через Инсбрук, Мантую, Флоренцию — в Неаполь, на синий Неаполитанский залив.
35*
547
И чем дальше убегал царевич, тем труднее ему_ становилось': гнев отЦа он чувствовал издали. Только одно средство .оставалось, чтобы заглушить страх,. — жесточайшее пьянство. «Я употребляю всевозможные средства, — доносил цесарю секретарь Кейль, — чтобы удержать наших от частого неумеренного пьянства, но увы! — это совершенно тщетно».
Царевич прибыл в Неаполь в мае, когда в садах зацветали розы, когда море было все в синих и зеленых тенях, когда в безветрии-теплых дней над белыми домами города, над зонтичными пиниями, взбегающими на склоны горы, курился Везувий, когда на песках, под вечный шум медленного прибоя лежали, дремали на солнце беспечные вольные лаццарони, к своему счастью не имеющие ни великих наследств, да нередко не имеющие. и отцов. Луна светила в высокие окна замка, где при свечах шумно ужинал царевич Алексей со своей подружкой да с секретарем Кейлем.
' В Сант-Эльме Царевич снова отошел душой. Надежды ожили в нем... , ■
Подымая бокал с красным вином, он с блаженной пьяной улыбкой сказал секретарю Кейлю: . . .
— Государь, при отъезде вашем я попрошу вас взять с собой два письма, которые вы перешлете надежным образом' в Россию к резиденту Плейеру. А он сумеет их вручить, кому надобно.
Секретарь Кейль взять те два письма у царевича согласился. Письма эти были адресованы архиепископу Ростовскому да нескольким сенаторам... ' ■
«Превосходительные господа сенаторы! — писал царевич. — Как у вашей милости, так, чаю, _у всего народа вызывает сомнение мое от Российских краев отлучение и пребывание по сие время безвестное. Отлучиться от отечества принудило меня безвинное преследование, а особенно, что меня едва в монахи не постригли насильно. Но господь дал мне случай сохранить себя временной отлучкой от любезного отечества, и ныне я обретаюсь благополучно и здорово под хранением некоей высокой особы до времени, когда смогу возвратиться к отечеству...»
Так разгоралась великая война между сыном и отцом.
Но когда Алексей Петрович с секретарем Кейлем скакали в Неаполь, за ними все время безотрывно, как тень, следовала «некая подозрительная персона», «инкогнито» — как доносил Кейль в своих рапортах в Вену. Этой персоной был капитан гвардии Румянцев.
548
Проведав от Румянцева точно, что сын под протекцией венского двора уже в Неаполе, царь Петр из Спаа отправил туда уже такого хитрого дипломата, как Петр Андреевич Толстой. ‘ '
— Петр Андреевич! — сказал ему царь при последнем свидании. — Ты должен на аудиенции у императора Карла спросить, для чего он не сказывает нам прямо, где наш сын, для чего он с нами поступает враждебно? Не только наш Румянцев, а уж и вся Европа знаёт, что царевич у него. Тебе надлежит с царевичем видеться и ему все прямо объявить. А ежели император того ' свидания не допустит, то протестовать нашим именем и объявить ему, что мы это за явный разрыв принимаем и что будем за ту неслыханную обиду мстить... Мы вооруженной рукой принудим цесаря выдать нам царевича! -
Гневный голос царя-.отца громом катился по Европе. Не для себя отмщения искал Петр, нет! Он свое отечество хотел избавить от грозящих ему испытаний. .
Толстой обо всем этом объявил Карлу напрямик.
Император выслушал его с приятной- улыбкой, но немедленно же собрал тайный совет из трех министров — графа Зитцендорфа, графа Штаренберга и князя Траут- зона. ' _
Конференция эта обсудида положение и решила, что раз ца’рь знает, где его сын, то дальше скрывать царевича не приходится. Министры предложили поэтому цесарю затягивать время как можно — с перепиской, пересылками извести — и смотреть, как _ будет обстоять дело с военным положением Петра. Будут у него успехи — одно, не будет успехов ...... другое. Судя по этому, и можно будет говорить с царем по-разному — или уступчиво, или настойчиво. Во всяком же случае, положение опасно, потому что характер царя известен, и он, не получив удовлетворительного ответа, может просто двинуть войска из Мекленбургии в Силезию, занять ее и остаться там до выдачи ему сына. "
— Во всяком же.случае необходимо как можно скорее связаться с королем Англии .и заключить с _ним союз против Московии на случай осложнений — предложила конференция. •
— «Placet», — положил резолюцию на докладе конференции министров Карл VI. - -
«Одобряю».
549
Глава 10
В ЛОНДОНЕ
Цесарский посол в Лондоне граф Волькра сидел в сумеречный час в библиотеке своей перед камином, поставив ноги на скамеечку, так что худые колени поднялись вьм;око. Пламя трепетало красным светом по кожаным переплетам ;.
на полках, по портретам в золотых рамах, зажигало всюду ' вспышки на мебелях, на столах, на бронзовых украшениях.
«В этом проклятом городе и в мае туман, — думал граф Волькра, — а у нас в Вене над голубым Дунаем чистое небо!»
С коротким легким стуком вошел лакей в гербовой красной ливрее, в одной руке внося зажженный канделябр; в другой — на серебряном подносе пакет. Комната осветилась. Граф Волькра взломал на пакете печати, предвари- .. j тельно тщательно осмотрев, и, вынув письмо, стал читать, ,*•/, приставив к глазу стеклышко. То была конфиденциальная инструкция от графа Шёнборна. ' •?
«Испросите у его' величества Георга I, короля Англии, аудиенцию и расскажите ему изустно, не ост авляя документов, что в Вену прибыл секретно царевич Алексей, — читал граф Волькра. — Император по своему великодушию ко всем преследуемым и гонимым дал царевичу покровительство и защиту. Конечно, все это в величайшем секрете. Резидент царя Веселовский настаивает, что царевич находится в Вене, и безотвязно пристает с этим к министрам. Если же император и дальше будет продолжать оказывать гостеприимство царевичу Алексею, то царь не постесняется добиваться сына «manu militari» — «вооруженной рукой» — характер царя ведь известен. Что ж тогда делать? А его величество, король Англии,-курфюрст Брауншвейгский и родственник нашего дома. Не согласится ли. он поэтому со своей стороны защищать несчастного доброго русского принца, находящегося «в жалчайших условиях», «в . условиях явной и постоянной отцовской тирании»? Можно ожидать от московитов всяческих фокусов! Эта инструкция будет показана царевичу в копии», — добавлял граф Шёнборн.
— О! — произнес граф Волькра. — Постоянная история! Его апостолическое величество не может расстаться с этим его родственным добросердечием! Ну какая выгода нам вмешиваться в грязную соседскую историю?
550
«Однако нет! — подумал тут же граф Ёолькра. — Ёедь это огонек в соседском доме. В России! Было бы весьма неплохо его раздуть...»
На следующий же день, отпустив графа Волькра после аудиенции, Георг I, король Английский, шариком катался у себя по кабинету: .
— Конечно, нужно царевича поддержать, в будущем он будет очень благодарен нам. Нужно укрыть его от отца-тирана. Иметь на русском престоле своего родственника, да еще благодарного, — удобная вещь!
И, дернув за шнурок звонка, он приказал лакею:
— Попросите ко мне нашего камер-юнкера Бестужева.
Глава 11
АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ БЕСТУЖЕВ-РЮМИН
. Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, камер-юнкер короля Англии, возвратясь с аудиенции, 'тонко улыбался, сидя за большим красного дерева письменным столом.
Он только что написал письмо царевичу Алексею Петровичу. Писал он по-русски, но так как было несомненно, что письмо будут читать в Лондоне и в Вене, он начал письмо почтительно и официально:
«Светлейший августейший наследный принц, милостивейший государь!» •
Молодой вельможа остановился, положил перо, взял жалованную золотую с алмазами табакерку, со вкусом понюхал табачку, обмахнул платочком пышное над шитым камзолом жабо, снова взял перо, проверил расщеп на свет и стал писать: ' ’
«Так как отец мой, брат и вся родная мне фамилия Бестужевых пользовалась особой милостью Вашей, то я всегда считал своей обязанностью изъявить свою рабскую признательность и ничего так не желал от юности ’моей, как служить Вам!» .
. Он взглянул на окно — выпуклое стекло показалось ему не чисто вытертым. «Надо будет Сказать дворецкому, плохо смотрит! Плохо!»
Перечитал последнюю строчку, поморщился:
«Пожалуй, грубовато? А? «Рабскую»... Но ведь надо же знать адресата!»
«Служить Вам!» Так! «Это принудило меня для соблю-
551
дения тайны моего такого желания встуйить на-иносТран- ную службу; и вот я уже четыре года состою камер-юнкером у короля Англии. Как скоро я узнал верным путем, что Ваше Высочество находитесь у его цесарского величества, Вашего родственника, и я по теперешним конъюнктурам замечаю, что образовались две партии, причем воображаю, что Ваше Высочество при-теперешних, очень важных обстоятельствах не имеете никого из близких слуг своих, я же чувствую себя достойным и способным служить в это ответ- ■ ственное время, посему я осмеливаюсь написать Вам и предложить Вам себя в Ваше распоряжение, как будущ=- , му государю...» ■ •
Камер-юнкер короля Англии Бестужев приостановился, подумал и стал- .строчить далее:
«Как будущему государю в услужение... Ожидаю только милостивого ответа Вашего, чтобы тотчас же уволиться от службы королевской и лично явиться к Вашему Высочеству»
Фарфоровые часы французской работы, где на качелях, перевитых розочками, летали туда и сюда две пастушки, мягко отзвонили четыре. Алексей Петрович вынул из кармана брегет, сверил и закончил письмо так:
«Клянусь Всемогущим. Богом, что единственным побуждением моим есть высокопочитание особы Вашего Высочества.
В ожидании - приказаний Ваших -
. остаюсь Вашего Высочества нижайший раб Алексей Бестужев-Рюмин».
.Он легко поднялся с кресла и, кусая душистый платочек, подошел к окну. . •
«Кто в нужде друг — тот друг настоящий!.— думал он. — К этому делу весьма торопиться надобно. А то потом разных господ набежит тут к Его Вцсочеству, как с ложками на кашу. Да и донесения из Санктпитербурху гласят— царь прихварывает. Дело идет к тому,-чтобы из века сего в век будущий смотреть. Однако смотрите — а! Каштаны скоро уже стрелку дадут! Весна!» '
' Глава 12
КАРЛ XII
— И то сказать, ваше величество, до Полтавы можно было бы с русским царем мир заключить более выгодным 552
манером, нежели теперь, после Полтавы. Английскому правителю, герцогу Мальборо царь Петр тогда за мир со Швецией княжество любое в стране сулил, пятьдесят тысяч иоахимсталеров- в год доходу, рубин индейский огромный да орден Андрея Первозванного. И только за то, чтобы оп ваше величество к миру склонил. А ныне, после Полга- вы, положение совсем иное...
Барон Герц остановился и посмотрел на своего повелителя внимательно. Шведский король Карл XII в сером своем сюртуке, с длинными локонами, висящими с парика, стоял .спиной к нему и упорно смотрел в окно. Худая, длинная спина его ровно двигалась от дыхания...
— Но ежели мы, ваше величество, обычную стремительность атак ваших на- дипломатическую осторожность переменим, то можно все же к этому миру должный путь сыскать. Из Голштинии родичи мои сообщают, что нынче наследник российского престолу царевич Алексей находится в Вене под протекцией у его величества императора, своего шурина, и что оная высокая российская персона отцом своим, царем Петром, гонима...
Король рывком повернулся от окна, локоны ' хлестнули по груди, серые водянистые глаза уставились’ прямо в худое лицо министра Герца: ’
— Что предлагаете, барон? '
— Советую оного удобного случая не упускать! — отвечал министр, играя связкой печаток у часовой цепочки на розовом камзоле: белая его рука в кружевном рукавчике, с блестящими ногтями делала это отменно. — Оную персону — царевича .Алексея — надлежит вам принять и обещать ей всяческое покровительство, — вполголоса говорил он. — Как сообщают из Вены, гигант московский о плохом здоровье. А кроме того, пишут, что в России- всяких великих потрясений ожидать можно. Чернь русская к просвещению не склонна, зато легко бунты учинять может. А ваше величество, у себя царевича имея, легко может двояко маневрировать — либо с царевичем против царя Петра, либо," напротив, с царем Петром против царевича, прежде всего- миру для Швеции добиваясь. -
Карл выскочил из-за стола, два раза пробежался по ка- .бинету и, руки за спину, бросил:
— Как действовать надлежит?
— Через генерала Понятовского! Польские власти равно' в этом большой интерес иметь могут, кто с Понятовским вместе стоит... '
553
Глава 13
ПЕТР АНДРЕЕВИЧ ТОЛСТОЙ
«Ах, Алешка, Алешка! Чего натворил — думал Петр.— Волканом стал, грозит государство потрясти. Каков! И пришлось мне против него, против зайчишки пьяного, такого матерого кобеля, как Петр Андреевич Толстой, выпускать...» Толстой тогда прямо явился к императору в Вену с капитаном Румянцевым — с самовидцем: «сам-де я видел, как царевич в Неаполь отъехал, сам и проводил!» Поймали они цесаря с поличным, и тот дал позволение Толстому с царевичем видеться, для чего в Неаполь ехать...
Цесарь сказал, что его единственное желание, чтобы отец и сын помирились бы... Однако под рукой цесарь послал спешно инструкцию вице-королю Неаполитанскому графу Дауну, своему наместнику, чтобы он зорко следил, не учинили бы чего с царевичем эти отчаянные московские люди, и чтобы его, если он сам не захочет ехать, не выдавать бы...
Словно туча грозная, с Востока подымался Петр. Ну, а от тучи-то и укрыться можно, хоть бы под березкой. И вот, чтобы зверя выгнать из-под березки-то, из защищения, и был послан Петр Андреевич Толстой, полномочный министр и дипломат. '
При первом своем свидании с послами отца во дворце .вице-короля Неаполитанского инда плакал Алексей Петрович — до того он боялся -отцовских посланцев, особенно капитана Румянцева — за его непреклонность. Ну, а Петр. то Андреевич умел мягко стлать! Сумел он самих министров и придворных цесаревых так обработать, чтобы окружить зверя, как должно.
Перво-наперво он секретарю вице-короля, человеку понимающему, сунул «барашка в бумажке» — 160 червой- цев и обещал еще дать за то только, чтобы тот, якобы из верных рук, шепнул бы Алексею под величайшим секретом, что цесарь его от отцовского гнева воинской силой защищать не станет, а выдаст его. Значит, и рассчитывать на цесаря нечего... .
Это — первое. Второе — объявил Толстой царевичу сам, что ежели он добром не поедет, то царь свое войско из ПольШи, где оно теперь стоит, в Силезию двинет и ту цесарскую землю оккупирует. А самое главное — Толстой сообщил Алексею, якобы из самого вернейшего источника, 554
что сам царь Петр в Италию скоро должен еха'гь — ив Рим и в Неаполь он уже давно собирался. И ловко же соврал Петр Андреевич! ■
А третье дело — сумел Петр Андреевич уговорить вицекороля Неаполитанского графа Дауна, чтобы тот царевичу самолично сказал, _ что у него девку Афроську отберет. А и описать невозможно, как Алексей Петрович ее любил...
Это тройное со всех- сторон беглого зверя окружение добрый эффект произвело. Вот он, сей эффект: "
Петр достал письмо Алексея. ~
«Всемилостивейший государь-батюшко!
Письмо твое, государь милостивейший, через господ Толстого да Румянцева получил. К ногам милосердия вашего припадаю, слезно прошу об прощении преступлений моих мне, всяким казням достойному. И на сих днях, полагая себя на волю вашу, с присланными от тебя, государь, выезжаю из Неаполя к тебе, государь.
• Непотребный и нижайший раб твой и недостойный назваться сыном _ ’
Алексей.
4-й день октября 1717 году,». -
Теперь оставалось Алешку из-под чужого покровительства, выхватить окончательно. Чтобы он не сопротивлялся, было ему послано царем письмо, подтверждающее те условия, о которых-ему Толстой сказал, что будто будет ему позволено в России в деревне жить в его любой да на Афро- синье жениться. 17 ноября это письмо Петра на почту услали, и в этот же самый день, 17-го же, царь приказал князю Голицыну, чтобы очередную почту, а за ней еще четыре очереди секретно задержать, чтобы они опоздали, а потом гнать как положено — регулярно.
Это было сделано для предупреждения, ежели бы кто из Санктпитербурха захотел Алексея предупредить, чтоб тот не возвращался.
Вырвав согласие царевича о возвращении домой, Петр Андреевич организовал все очень хитро. Перво-наперво от всяких сопровождавших австрийских офицеров он отказался. Потом они с Алексееем посетили город Вари, где царевич приложился к мощам Николая-чудотворца. И только когда они уже выехали из Неаполя, тут только цесарь Карл VI понял, какая крупная добыча от него уходит. Спохватился! Особенно же он встревожился, когда царевич, проезжая через Вену, к нему не явился, как было условлено. Нс явился на аудиенцию и Толстой.
555
■ Цесарь распорядился -срочно вперед гнать эстафету известить коменданта города Брюна — графа Колоредо, чтобы он царевича там непременно бы встретил под предлогом сказать ему комплимент по случаю проезда и тут у него спросил бы —' «волей или неволей тот едет?» И если ответ .будет —. «неволей», то сделал бы так комендант, чтобы царевичу дальше не ехать. А для того надлежало графу Колоредо к царевичу явиться не в одиночку, а под видом свиты — с большим числом надежных офицеров, чтобы применить в случае нужды силы. В городе Брюне поезд царевича был задержан на несколько 'дней будто, за неполучением разрешения из Вены. Петр Андреевич протестовал формально, заявил, что он эту задержку считает за простой арест. И пришлось Толстому допустить графа Колоредо сказать Алексею Петровичу свой «комплимент», однако в своем личном присутствии. «Комплимент» был выслушан при полном молчании, и весь кортеж двинулся дальше, на Ригу. Афросинью со слугами отправили другой дорогой. '
•Глава 14.
■ МАНИФЕСТ НАРОДУ
Алексей-царевич в Твери целых десять дней' ждал, пока царь прибудет в Москву. Пришло наконец приказание ему ехать. -
«В Москву, к отцу!» - #
Не знал царевич того, что будет. Думал он на Афро- синье жениться, в поместье жить. А там что бог даст. А Афросиньюшка уже сына-- обещалась принести ему — «се- лебляного», - так оба они будущего сынка уже прозвали и для этого «селебляного» уже и одеяльце на чернобурке заготовили. Этот сын любимый был бы, не то что от Шарло- ты, полунемец Петр Алексеевич Второй.
Не знал того, как пойдут дела, и Петр Андреевич Толстой. Вот почему он — ух, дипломат! — 22 января из Твери написал Афросинье такую на всякий случай записку.
«Государыня'Афросинья Федоровна! — писал Толстой.— Поздравляю вас, мою. государыню, с благополучным при" бытием государя-царевича в свое отечество, понеже все волею божьей так исправилось, как вы желали. Дай боже вашу- милость, мою государыню, вскоре нам при государе-ца • ревиче видеть.
Покорный слуга П е т р Т о л с т о й»
556
Не знал того, что будет, и сам царь Петр. Уже скача в своей кибитке в Москву из Санктпитербурха навстречу сыну, он словно каменные глыбы в голове ворочал. Что ему делать? Другие-то за него скрываются, его умом живут. Л вот ему куда, за кого спрятаться? Кого спросить? Сам за все отвечай! За себя. За народ. За страну. За будущее.
Народ! Миллионы черных людей да наверху — горстка позолоченных. Но «мужик сер, а ум у него не черт съел». Или такому народу и впредь серым оставаться вовек? Или нет для такого народу жизни лучше, светлей, веселей?
Отковывая, бывало, на наковальне огненные лапы корабельных якорей, Петр слушал мерные удары своего молота, как ход тяжелого маятника времени. Раз! Раз! Идет, идет время! Делает новое! Делает лучшее. «Промедление времени — смерти безвозвратной подобно», — говаривал Петр. Только время, употребленное на труды, на усилия,— вот,что могло изменить лик русской земли, сделать ее, сильную, огромную, богатую, уютной, облаженной, ласко-.. вой, просвещенной... Не одним днем Москва строилась! Не в один день аккуратные домики для всего народу нашего на необъятных просторах пеших построить можно. С оконницами стеклянными, с белыми занавесками, цветными лентами подхваченными, с посудой блестящей, как на голландских печах, с цветками, как у Аннушки Моне бывало, вме- -' сто хмурых, почернелых от времени, покосившихся, взъерошенной соломой крытых изб, которые, спасибо, хоть иногда Щ>жары вылизывали начисто и тем поновляли... Но трудно было тащить на .высокую гору этот тяжелый воз, ох, тяжко... '
Но все неудачи, все трудности только разжигали вол:о Петра. Его шаги гремели, как время. «Шведы восемнадцать лет тому' назад большую викторию под Нарвой получили— сие бесспорно! — думал он. — От этого варварского несчастья — нужда нашу леность отогнала и к трудолюбию, к искусству день и ночь вынуждала...»
И сидит царь Петр один. Над ним ночь. Лед на окне. Рубленые стен^ с морозу ухают. Попробуй-ка, сохрани жар сердца при таком морозе без водки. А ведь на Юге, на Востоке- есть теплые .места, где всякого изобилия много. Там и цветы, и плоды, и фрукты, и вино, и искусства, и ткани, и уголь, и нефть, и железо... Не только одна рожь, да сало, да береза, да пенька. Вон на Восток насколько уходит, простирается земля наша. До Америки, что ли, доходит... Надо бы послать про то прознать! И на Западе, у Балканских
557
i'ùp, живут люди того же славянского корня, как и мы. Язык-то один — грамматика ясно о сем говорит. Пусть она кажет нам — грамматика-то. Только наш труд нужен — хоть и принуждением, старание нужно, а. сил-то у нас хватит — обратить все это на потребу государству...
Ничто не могло удержать Петра на чего пути к просвещению. Как же приходилось ему раньше двигать народ, какими путями? Страхом, казнями! Вон лежат они под кремлевскими раскатами во рвах на Красной площади, тела истерзанные, колесованные, избитые, глаза белые- слепо глядят, черная кровь спеклась. На виселицах ветер трупы раскачивает, над ними воронье кружится. Страшно народу, что у него такой царь, ну он и покоряется. А того не знает народ, что это в сердце царя жалость к народу говорит, что это ревность же о нем, о народе, о его же судьбе...
«Ей-ей, ради только России, ради ее славы и благоденствия эти труды мои! — думал Петр. — И обо всем этом мне нужно перед всеми всенародно из Москвы рассказать, какое горе у меня приключилось, какая измена в самой царской семье завелась. Сын мой делу изменил! Сын мой! Пусть все знают это! Пусть по всем церквам прочтут об этом мой манифест... Пусть не только господа Сенат знают,. пусть сам народ все начистоту знает. Пусть сам народ меня с сыном судит. Иначе нельзя! .. Все нужно написать напрямик! Все».
Царь-одним движением сбросил со стола помеху — бумаги, схватил гусиное перо, обмакнул в чернила.
Начал набрасывать манифест: .
«Мы, Петр Первый, и прочая, и прочая, и прочая объявляем всем нашим верным подданным, всех чинов людям. Всем нашим людям ведомо^ каким прилежанием и попечением мы сына нашего перворожденного, Алексея воспитать старались, — писал Петр. — Мы от детских лет учителей ему придали — и русских и иностранных, чтобы царевич не только в страхе божьем воспитан был и в вере православной нашей, а и в знании политических и военных дел и раз- _ ной истории».
И мысль, едкая, как дьявол, снова и снова дразнит Петра: •
«Читал Алешка истории, а чего из них вычитывал? Вон что читал царевич...» • ' •
И снова и снова листает Петр выписки Алексея из книги историка Барония, те места, на которые тот особое внимание обратил: 1 '
558
«Феодосишимператор, готовясь к войне, писал в заповедь воинам, чтобы не брали они дров и постелей на квартерах...» — делал . заметки Алексей.
«Во Франции носили длинное платье, а короткое Карл Великий запрещал, длинное Хвалил. Короткого не любил».
«Филдерик, король Французский, за то был убит, что церкви и их церковные имения обирал».
«Вон он, Алексей-то мой, чего из тех историй вычитал! Все против меня, все против отца!»
И, брызгая, перо снова бежало по бумаге:
«Но все наши старания для обучения царевича тщетны оказались. От нас приставленных учителей он не слушал, а общался лишь с непотребными и вредными людьми, со старыми привычками. Мы его в военные походы много раз с собой брали, чтобы учить военному делу, как главному из светских дел для обороны своей родины, причем от жестоких боев его удаляли, чтобы его сохранить, хотя в тех боях и себя не щадили. Но ничего не помогало — семя этого учения падало на камень». "
Неслыханный, небывалый в истории мира манифест верховной власти! В тот морозный ночной час Петр наедине 'сам с собой открывал перед русским народом душу, выходил на его суд...
, «Взяли мы ему в жены свояченицу римского императора, племянницу короля Английского, не жалея на то многих расходов, а он еще и-при живой жене своей взял некую бездельную девку и с ней явно жил беззаконно, почему его жена жизнь скончала...» -
И Петр рассказывал в своем манифесте о том предупреждении, которое он сделал Алексею в день погребения Шарлотты.
«Пусть бы на то он не надеялся, что он у меня один, — писал царь, — так как мы лучше чужого достойного поставим наследником, нежели своего непотребного. Не могу же я такого наследника оставить, который бы то растерял, что отец с божьей помощью получил, который бы уронил славу и честь народа Российского, для которого я жизнь и здоровье свое потерял». ' ’
Царь поведывал далее, что царевич от престола сам уже не раз отказывался^ ссылаясь на слабое здоровье и ум. Как царь, наконец, вызвал его к себе в Копенгаген, чтобы' там при военных делах находиться, и как, отъехав якобы гуда, царевич «неслыханным образом», забрав с собой помянутую девку и деньги, выехал в Вену, скрылся под покро-
659
вительством цесаря и рассказывал всем там, что бежал-де от отца потому, что его-де наследства лишают и что он от отца _«непр-аво гоним». ' _
Не пожалел в этом манифесте своем Петр сына! И себя тоже не пожалел. Только одно безмерно жалел Петр в эту морозную ночь — свою страну!,.
Только об ней одной он печаловался. Цар ь, он исповед.)-
■:!
*
•‘■^Я
•л
вался перед своим народом, искал у него ответа.
«И мы ведаем, — писал Петр, — что по своим непорядочным поступкам сын наш всю полученную по божьей милости и нашими неусыпными трудами славу народа нашего .и государственную пользу утратит, которую мы добыли такими трудами, что и- не только издавна отторгнутые у нцс врагами наши старые земли- обратно заняли, но и много новых великих земель и городов присоединили- Равным образом он и то потеряет, чему мы наш народ во - многих гражданских и 'воинских науках к пользе и славе государственной обучили...»
' Петр остановился, снял очки, протер глаза, посмотрел на морозные, золотые от свеч_окна, из которых уже ушла ' луна, писал дальше:
«Итак, в заботах о государстве своем и народе, о том: чтобы они от такого нового властителя, как Алексей, не
■:-r;:l
:..1
;■>, ■’^ j <
пришли в худшее состояние в сравнении с тем, чего мы для них достигли, мы властью' отеческой, для пользы государственной, лишаем его, сына своего Алексея, за те вины и : .'? преступления наследства по нам престола Всероссийского, хотя б .ни единого лица из нашей семьи, кроме нёго бы, пе оставалось. А кто нашей воле противиться будет и сына на- (i шего Алексея за наследника почитать и станет ему помо- й гать,’ то тех мы изменниками отечеству объявляем...» '
Петр набрасывал последние строки исторического этого _,, манифеста, когда в церквах над Москвой’ задребезжал утренний церковный благовест, в ледяных окнах стала на- ’
ливаться розовая краска. ■
Итак, Алексей, как пораженный гангреной, должен быть отсечен, и бесповоротно. Дурная трава из поля вон! Семя Милославского Ивана Михайловича должно быть стерто!
«Ну, а кто же вместо него?» — подумал Петр.
Вставала _раньше ловкая фигура Меньшикова. А теперь был новый наследник — маленький Петр Петрович, сын Катеньки. Ну, да это дело еще терпит!
Главное — что гнездо сопротивления его, петровским реформам должно быть разгромлено до конца. «Дотла! —
560
думал Петр. — Алексея нужно о всем сыскать досконально. Я народу все в манифесте рассказал. Пусть судит народ! И пусть теперь Алексей все мне, отцу, расскажет, все, , что оН знает по этому делу, чтобы все темные корни его заговора вырвать из земли... .• ■ ' _
Пусть объявит мне все, как на сущей исповеди! — думал Петр. — Ну, а если укроет, опять начнет в молчанку играть, пусть пеняет на себя. Все будет выкорчевано, чтобы в рыхлой земле росло бы будущее полное зерно. А если доведется и жестоким быть — так, себя для дела не жалея. как можно .других жалеть? Пусть судцт народ...»
И народ явился и стоял перед Петром в этот утренний час — в снегах, в солнце, в дыму... Русский народ — трудов не боящийся... Смерть презирающий. Смертию смер гь побеждающий. Жизнь утверждающий. Народ верный, трудящийся, умный. •
«Не вижу никого, — думал Петр. — кто мог бы' судить, правильно ли мною сие сделано... Да верю — правильно! Сердце правдивую весть подает. К будущему идем...»'
Солнце косым румяным лучом уперлось наконец в государеву подушку, на которую опустилась для короткого сна желтая, измученная голова стареющего Петра.
Глава 15
СУД И СМЕРТЬ
Летняя ночь летит над Петербургом, заря .сияет за Петропавловской крепостью, серо-серебряны воды бессонной Невы. Высоко торчит над водами шпиц крепости, на нем ангел тускло отсвечивает крыльями. За Невой бельмами блещут от рассветного того неба окна Зимнего дворца. По Неве плывет косная лодка, с нее доносится музыка, звук рогов да печальная-печальная песня.
И видит эта заря — в каменном раскате Петропавловской крепости на постели валяется царевич Алексей, длинные ноги вкось кинуты: намедни допрашивали его, подымали на дыбу, дважды дали по 25 кнутов... Тело истерзано, душа темна, нету ему утешения... Слепыми глазами белой ночи глядит на него гнев отцовский.
Мутным огоньком мигает лампада. Полуштоф давно пуст.. . - •
Вися на той дыбе, сознался' Алексей в самом потаен-
36. Вс. Н. Иванов
561
’■-?!
ном — чтобы тем признанием прощенье бы себе купить.... ' i
Как исповедовался он духовнику своему — так и говорил:
— Грешен! Отцу моему смерти желал... < .«
Тогда-то на это духовник его, отец Яков, склонившись \ над ним, шептал в ответ:
— Этот-то грех бог простит! И мы ведь тоже все ему, отцу-то твоему, смерти желаем... Уж больно трудно наро^ ду-то... Трудно!
А когда же услыхал сие от Алексея сам царь — бешеными глазами глянул--- он на сына. .
А! Вот как! За его, Петровы, дела-то! За то, что он, Петр, живота своего не жалел, сын смерти ему желал! Вот где враг, так враг! Сын своего отца смерти хочет! '
Жестока белая ночь та над Петропавловской крепостью, и страх от нее разливается по всей России. Взвален на постель царевич, кафтан на полу, камзол да рубаха в крови...
— АфросиНьюшка, где же ты? . *
Переливно на колокольне сыграли четыре четверти куранты, каплями потом пали два удара. Два часа! Скоро солнце встанет,' в серый шелк Невы-реки пролились уже струйки крови. _
Вчера, 24 июня, снова был розыск, дали царевичу 15 кнутов... И опять подтвердил царевич, что верно — желал он отцу смерти. Все открыл, как на духу... Больше,. чем на духу. А вышло-то хуже. В тот же день собрал отец Верховный суд, 127 самых именитых персон заседали в нем. И этот суд присудил: .
— «Царевич Алексей Петрович смерти достоин», — потому что «допрос обнаружил бунтовской его против отца- государя замысел, чтобы захватить престол»...
26 июня погода в Санктпитербурхе стояла «тихая, светлая, с небольшим ветром», как записано в гоффурьерском журнале двора светлейшего князя Меньшикова. День клонился к вечеру, когда в равелин Петропавловской крепости прибыли персоны: генерал-фельдмаршал светлейший князь Меньшиков, тот самый, что царевича воспитывал, да кан- ' о ер граф Головкин, да Толстой Петр Андреевич, да капитан Румянцев непреклонный.
Взойдя в покой, что занимал Алексей Петрович, зачитали царевичу приговор Верховного суда:
— «Царевич Алексей Петрович смерти достоин»...
Царевич, как услышал, впал в обморок. Его подхватили, положили на постель. Взволнованный, потрясенный, он рыдал, потом забылся, уснул. А те персоны, согласно царе-
••¬
"I
l
'4.
■ Л!
.i', •4, ...,.
:Ü и '■ > ;, у
■ :’у
; й
."::
-•Г
• 1
■А _
> '<i
' *4
562
Bv указу, отправились к его величеству с докладом...
У Мрачным, как осенняя туча, нашли, они царя. Подперев Голову руками, сидел он за столом. Молчал. Кругом него были уже собравшись: императрица Екатерина АлексееВна хлопотала, да архимандрит Александро-Невского монастыря Феодосий — царев духовник, да еще граф Бутурлин прибыл, Александр Борисович.
Прибывшие- доложили царю — судебное решение-де царевичу объявлено... Царь молчал.
Потом, поднявши скорбный взор на духовника, молвил:
— Пусть бог мне простит, окаянному, но иначе поступить не могу! Как скажешь, отче святый? •
Архимандрит Феодосий — маленький, черный, как жук, бородой зарос до самых глаз- да ушей, взор огненный, проницательный — отвечает:
— Воля твоя, пресветлый государь! Твори, как ,гебе сам бог на разум посылает!
И Петр со слезами на глазах, вздохнув, заговорил к собравшимся:
— Слуги мои верные! Как человек, как отец, я так поступить не могу. Но как государь не могу поступить иначе. Не могу, да и не хочу нарушать присягу! И того ради ищите вы сейчас же к постели сына моего Алексея и казните его смертию, как должно казнить изменников отечеству. Только я не хочу порочить царскую кровь казнию публичной, на- глазах всех, и пусть сын мой, Алексей, умрет тихо, незнаемо! "
И на этот раз поплыли за Неву из царёва дворца в Петропавловскую крепость Толстой, да Румянцев, да начальник. тайной канцелярии Ушаков, да Бутурлин. Пробило семь часов. В покоях царевича внутри стояли посты, и Ушаков приказал, чтобы часовые вышли, стали бы снаружи, дабы стуком оружия не беспокоить сон царевича. На цыпочках вступили все четверо в покои царевича. В первой комнате, затаясь, сидели его люди — постельничий, да гардеробный служитель, да повар. .. Они в страхе повскакали с лавок.
Ушаков приказал:
— Тотчас вам всем' отправляться в комиссию, на допрос! -
И отправил с ними трех солдат из караула, чтобы те их до места довели да там стерегли бы. ’ -
Потом Румянцев тихонько толкнул железную дверь в покой, где жил .царевич,’ она скрипнула. Там было темно,
36*
563
тихо, перед иконой горела лампада.
Алексей Петрович спал. •
— Ин, пожалуй, его побудить не нужно! — прошептал Румянцев первый, как младший, когда Толстой вопросительно обвел всех белыми 1'воими глазами. — Пусть помрет во сне!
Толстой себе лоб потер, помолчал. Потом досадливо зашептал:
— Того нельзя! Не годится! Надо ему дать помолиться. в грехах покаяться!
И подошел к постели, твердо взял царевича за плечо:
— Ваше царское высочество! Проснись!
Тот вскочил, сел на постели, дрожит весь, башмак ногой ищет.
— Мы пришли, ваше царское высочество, чтобы великий суд исполнить... Помолись, покайся, ибо твой смертный час пришел! '
— Караул! — завопил царевич и вскочил. — Караул! Помогите! Помогите! .Убивают! Спасите!
Как ни вопил он, схваченный, а толсты. стены в казема- ■тах Петропавловской крепости, и сквозь них крику не слыхать...
—. Ваше царское высочество! — тихо говорил Толстой, удерживая царевича. — Не плачь! Не войи! Никто все равно не услышит! Что с царскою волей бороться! Царь Петр Алексеевич, как отец твой, все твои дела прощает. А как государь измены твоей простить не может... Не плачь, как баба! Ты царской крови, должен быть мужествен! Молись!
От таких слов царевич еще'больше рыдать стал. И плачет, и рыдает, и бранит поносными словами отца своего, Петра-царя. Детоубийцей его зовет. А молиться никак не хочет...
— Бери ёго! — тихо приказал Толстой. — Ставь на колени перед иконой!
Царевича подхватили под руки, поставили на колени. От лампады черная тень металась по полу, по стене...
— Господи, в руки твои предаю дух мой! — подсказывали ему. — Повторяй. Ну, повторяй!
— Убийцы! — рыдал царевич. — Каты! .
— Ну, так с ним делать больше нечего! — сказал граф Бутурлин и сам, оборотясь к иконе, степенно перекрестился. — Господи! Упокой душу раба твоего Алексея в селениях праведных;. отпусти ему все его прегрешения, яко- благ и человеколюбец! Хватай его! На постель! Разом!
)
'j;:
'V
]
■0
...
564
и склубившись в один клубок, все четверо завалили Алексея Петровича на постель, так что она затрещала, навалили на него две подушки... Чего-то он кричал, чего-то он говорил — никто уже не разбирал... Стонал, потом замолчал... Ноги, руки дергаться перестали. Затих. _
_ Готов! — сказал Толстой и стал, тяжело дыша,' оправлять парик и букли. — Уфф! .
Толстой и Бутурлин ушли, поплыли опять к царю с докладом. Ушаков и Румянцев остались сторожить покойни-- ка, чтобы'кто-нибудь до времени не вошел. Постель оправили, царевича уложили, как должно, будто спит. Ушаков от лампады зажег свечу, поставил на стол.
. В молчании- прошло два часа. Ночь шла над Санктпи- тербурхом, над крепостью играли куранты, с Невы доносились песни... - . _
Вот за дверью раздались голоса караульных, зашуме- • ли что-то, потом стали стучаться ’в железную дверь. Вошла госпожа Крамер, тучная, румяная, камер-фрау покойной супруги царевича Шарлотты, с собственноручным писанием от царя. Сказала, улыбаясь:
— Я опрятай мертви тел. Я ошень корошо знай такой работ! ■■
И ловко стала прибирать тело как полагается. А к утру и соборные попы явились — псалтырь ^сть. '
Так, 26 июня, 'вечером, скончался царевич Алексей Пег- рович. . . .
Тело его было положено в' гроб, обитый черным бархатом, поставлено в Санктпитербурхской крепости, в Соборной церкви, близ Комендантского двора. Читали над ним ■ псалтырь... Стоял при гробе караул по два сержанта от Преображенского полка. И люди приходили свободно прощаться- с царевичем... «Может быть, при нем-то лучше бы жилось?» — думали втай некоторые. -
_ При дворе траура не было, так как «царевич умер, как преступник», как было объявлено иностранным диплома¬
там. 27 июня было пышное празднование годовщины Пол- тавскдй победы... А еще веселее, в воскресенье, 29 июня, на день верховных первоапостолов Петра и Павла, праздновались именины самого царя Петра, В Летнем дворце царь и гости пировали шумно, а после пира все отправились на шлюпках гребных в Адмиралтейство, где был спущен на воду большой, 94-пушечный корабль, построенный по чертежам самого Петра. Самоцветами по темному небу загорел- ' ся пышный фейерверк, ракеты и римские свечи летели вы-
565
соко, и новый пир был закончен лишь в два часа ночи, уже к восходу солнца... -
. 30 же июня, к вечеру, состоялось погребение тела царевича в Петропавловском соборе. По указу его величества на выносе присутствовали все бывшие тогда в Санктпитер- бурхе архиереи, епископы, ^священники, дьяконы, все генералы с генерал-фельдмаршалом светлейшим князем Меньшиковым во главе, вся приезжая знать, все стольники. стряпчие, ландрихтеры, дворяне, ландраты, .дьяки, и все с дамами. В семь часов вечера к выносу прибыли царь Петр, и царица Екатерина.
Хор тихо запел «зряща мя безгласна» — и началось прощание с царевичем. Царь и царица дали последнее целование сыну и пасынку... Родной ведь был! Алеша! '
А потом 24 первых в государстве персоны понесли Алексея Петровича в собор Петра и -Павла, где и положили в могилу рядом с законной женой, с нелюбимой Шарлоттой.
Отцовская железная* воля положила сына на то супружеское ложе, которое она ему раньше указала, и. положила навсегда. Так в зимнюю ночь на 1 февраля 1718 года одинокий Петр, сидя в своем новом Московском дворце, в Кремле, круто, по-петровски, решил это тяжелое отцовское дело об измене государству своего сына и наследника...
...Пруссия — государство, являющееся с давних времен носителем милитаризма в Германии, фактически перестала существовать.
Закон Союзного Контрольного Совещания в Германии от 25 февраля 1947 г.
ИМПЕРАТРИЦА ФИКЕ
Глава 1
ФЛЕЙТА КОРОЛЯ
На лужайки парка Сан-Суси падал крупный снег, покрывал перспективные, на версальский манер дорожки, деревья, стриженные, как шары, кубы и пирамиды, боскеты. гроты Нептуна и Дружбы, фонтаны, руины на холме, ки • тайский дом, римские бани. '
567
Шапками снег леж11сл. на каменных столбах, между ними — чугунные узоры решеток. Снегом были покрыты и крыши Нового замка, завитки стиля рококо над полуциркулями окон. Снег висел ровной сеткой, сквозь него чернели большие липы, на них сидели вороны. ‘
Замок был отстроен в два этажа, широкий, с просторными залами, с круглыми ротондами, с наборными полами, в которых отражалась фигурная мебель под обивкой цветного штофа, с библиотекой, с картинной галереей.
К этому времени немцы давно перестали строить старые немецкие замки, рыцарские гнезда — с толстыми башнями и стенами. С подъемными мостами через глубокие
1
1
рвы. С огромными закопченными залами. где в каминах горели когда-то целиком деревья, где можно было жарить баранов, даже быков... Еще стояли ’ такие замки в древних ;
- славянских местах — Колобреге, в Штеттине, в Старгра- ’$ де — их строили рыцари Тевтонского ордена, рыцари-крестоносцы, когда они, разбитые арабами в Палестине, кину- ( лись сюда, на Восток, в мирные. богатые'славянские земли, :.. J неся с 'собой насилие, пожары, кровь, слезы и христиане?- ', во. В этих замках жили белокурые, голубоглазые разбойники, пировали тут, выезжали отсюда на охоту, железной рукой правили отсюда рабами — крестьянами: Их потомки строились и жили совсем по-другому — на- французский
манер. _ .
В угловой круглой комнате на высоком пюпитре и на- белом клавесине горели свечи у нот, флейта короля. Фридриха переливно высвистывала мелодии Генделя. От свеч разноцветно мерцал хрусталь в подвесках; на жирандолях, на столах, в бра на стенах, у люстры на потолке и алели две розы в пудреной прическе баронессы фон Валыюф: она аккомпанировала жоролю.
Ястребиный нос короля свис над оголовьем флейты из белой кости, рот растянулся над амбушюром, стал еще язвительнее, 'четырехугольный носок правого ботфорта крепко отбивал такт, а серые глЬ.за смотрели в окно на' падающий снег.
И тогда, четырнадцать лет тому назад, вот так же шел такой же крупный снег, крыл экзерцир-плац перед старым •_Потсдамским замком, пухло ложился на треугольные шляпы, на голубые мундиры огромных померанских гренадер, что, циркулем расставив ноги, стыли во фрунте.
В зале замка, перед невысоким окном, тоже широко par. -' ставив ноги, стоял его отец, король Фридрих-Вильгельм --
• 1
5-68
большой, сутулый, широкоплечий, с двойным пивным затылком, В голубом мундире. Справа и слева молчала свита — синие, зеленые, малиновые, голубые кафтаны, а дамы в широких робронах испуганно жались друг к другу.
Он сам, наследный тогда принц Фридрих, стоял за оТцом Чуть слева, слышал, как от отца пахнет пивом, табаком, суконной- пылью. В окне чернел' эшафот, на нем плаха и Мейстер Тимм, палач из Нюренберга, пальцем у уха пробовал звон стального топора.
Дамские платья зашелестели в движении:
— Ведут! ’ '
. Бурей грохотали барабаны. По фрунту гренадер, между трех рослых великанов солдат, субтильный, маленький, прошел лейтенант Катте, твердо взошел на эшафот. Господин тайный советник Шурц, худой и высокий, снял с головы черную шляпу, поднял правую руку в кружевной манжете. Барабаны смолкли, сквозь стекла донесся гну¬
саво голос советника: • ,
• «...сей Катте... смуту в королевстве... Измена. Подбивал к побегу из родительского дома его высочество, наследного принца Фридриха... Соблазн юной души... »
. Принц за отцом стоял, вытянувшись, как и отец, -хотя .11 был лишен права носить военную форму. От черного бархата кафтана молодое' его лицо было бледно, от переживаний ястребиный нос еще больше заострился, серые глаза округлились. Не лейтенанта Катте это казнили! — это казнили его самого, наследного принца Фридриха, — вот .так, как в детстве за его, принцевы шалости, секли его сверстников — детей. ,
Палач портновскими ножницами срезал ворот у кафтана лейтенанта, пудреный тупей* над тонкой шеей, нагнул лейтенанта сильной рукой своей на плаху. Принц Фридрих • не выдержал. Он бросился к окну, мимо отца-короля, стуча в стекла обеими руками, кричал:
. — Прости! Прости! ' -
Катте выпрямился и преданно взглянул в окно.
— Вы не виноваты! — слабо донеслось оттуда.
. — Принц, назад! — загремел бас короля. — На ваше место. Драхенфельс, возьмите его!
Шатаясь, 'Фридрих отошел назад. Катте снова нагнулся, жалостно взглядывая в последний раз на окна, мейстер Тимм взмахнул топором. Голова отскочила, белый снег за-
* Коса парика.
569
дымился кровью.,Принц мягким мешком упал в обморок на руки синего кафтана.
. Очнулся он оттого, что к его носу поднесли нюхательную соль. Над ним стоял грузный Фридрих-Вильгельм.
Король и отец. '
— Принц! —. говорил он гулким басом, оловянными глазами упершись в лицо сына. — Принц! Вот пример для вас! Так король и закон карают изменника, которому вы попустительствовали. Несчастный молодой человек — вы своенравная, дурная голова! Вы не любите ничего, что делаю я, ваш отец! В вас нет ничего человеческого. Вы стыдитесь ездить верхом! Стрелять! Я прямо говорю—мне не надобно такого бабня! Вы не умеете разговаривать с людьми. Вы не популярны... И я предупреждаю вас: если вы не , оставите ваших вредных мыслей — вы будете .лишены пра-- ва наследования! Вас постигнет такая же участь...
Круглые глаза принца неожиданно твердо посмотрели в глаза короля. .
— Принц, вы немедленно отправитесь в распоряжение нашего советника Тугендюнга. Под его руководством извольте ■ изучать сельское хозяйство и военное дело...
«А мальчишка неплохо держится!» — отметил король про себя и закончил:
— Мой сын! Все дальнейшее зависит только от- вас, от вашего поведения, от вашего благоразумия! Требую успе- • хов!
...Иволгой свистела флейта, квадратный носок ботфорта рубил такт. .
— Его величество и Генделя играет так, словно командует разводом! — шепнул первый министр граф Поде- вильс, высокий, длинный, наклоняясь к соседу в синем с серебром на кафтане. — Фриц сегодня не в духе...
' — О мосье, — задрал тот вверх досиня выбритый под¬
бородок. — Сегодня — его день траура! В этот день его величество излечился от увлечения Францией... Как раз сегодня Катте отрубили голову. Остались, правда, разве еще французские философы, но это уже не опасно... Хе-хе!
-Т,
Флейта оборвалась, король язвительно смотрел круглыми глазами на белый парик баронессы, на его розаны, та прекратила музыку на полутакте.
— Мадам! Если вы так же плохо держите такт и в любви, то не поздравляю вас! Играем сначала...
Снова засвистела флейта. И снова понеслись облаками обрывки мыслей в голове короля.
570
«Какая глупость был этот побег! Дерзкие были мы мальчишки! Отец был прав... Какой урок задал он мне тогда!» •
' Прусский король снова увидал своего покойного отца"" короЛЯ за некрашеным деревянным столом, на котором извергала пену только что поданная гренадером глиняная кружка с пивом. Синий дым валил из его длинной. трубки, красное лицо в пудреном парике смотрело сурово, словно отец-король сейчас схватит палку, опять начнет драться.,,
— Поймите, мой сын! — говорил король-отец. — Кто я таков сейчас? Я нищий. Я тень! Захудалый мелкий князек.., А могущество московитов несомненно. Пусть они азиаты. варвары, но Петр разбил же Карла Двенадцатого! Самого Карла! Он гонял этого воина по всей Европе.. Петр мог бы, как скиф, захватить всю Европу. Его солдаты стояли в Голштинии, в Мекленбургии, в Силезии. В Померании. В Дании. Европа дрожала перед Петром, пусть и ненавидела его. Но для меня Петр Великий был и наставником и др) - гом. Я первый признал его императором — хорошо, пуст он будет император! А я кто? По-прежнему князек <<ЦИ1 • пель-цербстский», один из сотен таких же нищих германских князьков,... Этому состоянию нужно было положить конец, и для этого' я все десятки лет моего правления копи j силу. Потихоньку. Не воевал. Пусть все дерутся кругом —__, но мы, пруссаки, мы не воевали! Все кругом теряли силы, и потому мы становились сильнее. Да, я «фельдфебель» —— так меня зовут... Но я сколотил мое войско, пусть и палкой. Я смело говорю, что солдат должен бояться палки своего капрала больше, _чем пули неприятеля, — это самое главное! Я учил мою армию по шведскому образцу. i7 меня сто тысяч солдат... И каких солдат! Великанов!.Мх все боятся. Зато у меня построено тридцать крепостей... У меня полные цейхгаузы всякого добра... Снаряжения. Вооружения. Все это для вас, принц! Вам будет с чего начать ваше царствование...
Тут тогда король-отец пригнулся к самой столешнице и толстым пальцем снял нагар с сальной свечки.
— И помните, сын мой, одно: держитесь за Москву! Держитесь за Москву, как репейник держится за хвост собаки... Москва — сила, Москва вывезет Пруссию.. Только одна Москва в состоянии помешать нашим планам. Вся1 наша сила, все будущее в доверии Москвы: Россия велика, богата, могуча. Что такое Европа? Это разодранное наследие Карла Великого... Лоскутное одеяло — из кнЯжест: .
571
герцогств, королевств... Ее нужно объединить, но èe объединит только тот, кому позволит это новая Россия, наследие Петра Великого... Все мы пигмеи, а Петр был великан. Но у нас другая дорога. Когда будете королем,' сын мой, ведите себя терпеливо, прикровенно. Не унижайтесь, о нет! Но и не задирайте носа. Выжидайте от случая к случаю, но и вместет тем подталкивайте судьбу плечом, когда это можно. Прежде всего следите за Россией — другие времена'теперь. Теперь мы не можем идти на Восток открыто, громыхая латами и щитами, как шли на Васток паши предки — тевтонские рыцари,.. Нужно действовать по-иному. Умом, а не только силой. Мы' должны обогнать австрийского короля, который думает, что он действительно император Священной Римской -империи, император Германии. Ero апостолическое величество! Ха-ха-ха! Какая чепуха! .
Король хлебнул из кружки, обсосал пену с губ.
— Нам, нашей Пруссии, нужна прежде всего своя земля. Свои люди! И много земли, и много людей... Это все j
j
:1
--а:
■i
• .. »
1(
■ :!
j
r
.
есть на Востоке! Все это у нас забрала Польша. Немцы должны разделить Польшу, отобрать у нее все, что она отобрала у нас. Это — главное. Это нам завещал ваш дед! Ощипать ее, как капусту, листок за листком. Мы окрепнем на этих землях за Одером! Мы будем хорошими хозяевами на польских землях... И тогда — Германия наша!
■ Этих отцовских слов никогда 1re забывал он, король • Фридрих II, и'теперь они звучали в аккомпанемент клавеси¬
на в низких нотах в левой руке, которые сопровождали из-' вивную мелодию флейты короля.
• Король-отец вскоре же — в мае 1740 года — умер, и от его постели медленно отошел его сын.
Король Фридрих II. ..
«Все прочь! Я больше не поэт! Я больше не философ! Я только -служу Пруссии! Прочь стихи, прочь концерты!» -:• так записал он в своем дневнике в ту ночь. .
И в первый .день своего правления, в первом же указе он приказал увеличить прусскую армию на шестнадцагь . батальонов 'и пять эскадронов.
Через год молодой король Фридрих II без объявления 'войны врывается и захватывает Силезию у Австрии.. Про- - тесты прокатились по Европе: какие основания? по какому праву? Основания? Это пустяк! Прусский король Фридрих II говорил, что «если вам нравится чужая провинция— и вы имеете достаточно сил, — занимайте ее немедленно. Как только' вы это сделаете — вы всегда найдёте юристов, • — .
572
которые докажут, что вы имели право на занятую территорию». - ,
Европа была. в замешательстве: ей никак не нужна бы-, ла сиЛьная Пруссия. Но Фридрих II рассчитал правильно: сИльных армий у этих многочисленных крохотных -разрозненных государств не было, и чтобы собрать союзные силы, требовалось много времени: улаживать разноречивые интересы — трудное дело! Главная противница короля Прусского — Австрия — в этот момент оказалась в одиночестве, без России: как раз 25 ноября этого года Елизавета Петровна удачным заговором сбросила с престола сторонницу Австрии «правительницу» Анну Леопольдовну,' которая правила Россией за.своего сына «младенца» — императора Иоанна Антоновича.
Все вышло очень удачно для короля Прусского, и было немедленно учтено и использовано им. Позднее обнаружились еще обстоятельства, которые _тоже благоприятсгвова- ли его планам. Король Прусский, во-первых, был уверен, что Елизавета Петровна не справится с новой своей ролью. «По своим сибаритским наклонностям, — писал Фридрих II, — новая императрица скоро потеряет из виду и Петербург и саму Европу!» Во-вторых, Елизавета немедленно выписала из Голштинии в качестве наследника русского престола своего племянника Петра Ульриха', принца Голш - минского, который приходился внуком Петру Первому по' его дочери Анне Петровне. .
А в-третьих, теперь королю удается план — экстренно ■ командировать в невесты этому немецкому принцу, ставшему русским великим князем и наследником, Софию, принцессу Ангальт-Цербстскую, что еще больше подкрепит немецкое влияние в Петербурге. И сегодня король ждег визита к нему ее матери герцогини 'Иоганны-Елизаветы — он обещал ее принять, ему, наконец, просто необходимо' ее принять. Она может оказать Пруссии существенные услуги в Петербурге!
— Его величество выглядит сегодня очень озабоченным! — прошептал придворный в зеленом кафтане вверх, в высокое ухо министра Подевильса.
v Тот в ответ неопределенно качнул головой. «Еще бы, — подумал министр, — эти семейные дела поважней любой войны». И продолжал внимательно слушать музыку.
Камер-лакей, скользнув в угловую залу, остановился у белой с золотом двери. Король взглянул вопросительно в его сторону, опустил флейту. Аккомпанемент смолк.
573
Ваше величество; графиня Рейнбек! — доложил камер-лакей. • _
— Рейнбек? Рейнбек? —• громко спрашивал король
Не помню. .Что за дама? Почему? А?
И посмотрел на первого министра.
— Ваше величество, — прошептал тот, согнувшись в перегиб, — вы же изволили приказать немедленно принять ) ее сиятельство.
— А! Теперь понимаю. Помню! — Король повернулся на одной ноге. — О! Это другое дело!. Значит, эта старая карга таки пожаловала к нам! Отлично!
Он подошел к окну, искоса заглянул 'в направлении подъезда. Там, занесенная снегом, стояла высокая старая коляска. • . *
— Ха! Это ее возок? В таких. еще наши предки тевтоны кочевали со своими детьми и имуществом. Ха-ха-ха! Во всяком же случае — и графиня кочует на новые места. Ха-ха! ■
Кто-то почтительно хихикнул.
Король обернулся на дерзеца.
— Что значит этот смех? Кто смеется? Кто смеет сме-/ яться? Тевтоны идут на завоевание Мира. Ми-и-ра, милостивый государь мой! Мы завоевываем его не только солдатами... то, что делает король Прусский, не должно вызывать ничьего смеха!
И, высоко подняв голову, он бросил лакею:
— Я приму графиню в кабинете!
Полный, низенький, шустрый король вышел ' из залы, гордо осматривая спины склоненных в поклоне придворных и громко стуча каблуками.
Г л а в а 2
ЭСТАФЕТА КОРОЛЯ
" В узкой гавани города Штеттина, провонявшей селедкой да треской, волны трясут рыбачьи посуды. На горе, над стенами — колокольня, и оттуда то и дело падает уныло чугунный звон — бамм! бамм! Тесные улицы города в -этот день Нового года заваливает снег. По улице Дом- штрассе под номером 761 — высокий дом темного камня, в доме квартира командира 8-го Ангальт-Цербстского полка прусской службы генерал-майора, герцога Христиана-Августа 'Ангальт-Цербстского.
574
Да разве такой жизни ждала себе его супруга Иоганна- Елизавета? Кто же не знает, что ее брат герцог Карл-Август был когда-то женихом Елизаветы Петровны, императрицы Российской, да умер от оспы... А не -умри он — сидел бы он теперь, может быть, в. Петербурге императором, а с ним жила там и ИоганНа-Елизавета, его сестра... Вот горе какое! • '
Бамм!. Бамм! — гремит колокол, с моря встает метель, гонит рыбачьи лодки в гавань... Бамм!
В темной низкой зале после новогодней обедни собрался весь «двор» герцога. Герцогиня Иоганна-Елизавета — черная, худущая — нахохленной птицей сидит в кресле с высокой слинкой, под ногами — шитая подушка, золотые кисти отсвечивают^. На .скамеечке у нее. ног старшая четырнадцатилетняя дочь — София — Фике, черноволосая, розовощекая девочка с блестящими глазками. Герцогиня вяжет крючком длинный кошелек — она его вышьет бисером и подарит кому-нибудь из многочисленных родичей. Дешево и мило...
Кругом толпятся французы — мадам Карделль — старая воспитательница' Фике, проповедник Пэрар, учитель чистописания Лоран, танцмейстер П₽ко. Французы улыбаются, жестикулируют, немцы, напротив очень серьезны. Потирая зябко руки, вошел пастор Дове — бледный, взволнованный сказанной им проповедью. Его большие глаза еще до сих пор полны пафосом и улыбаются дружеской слабой улыбкой профессору Вагнеру.
— Господин пастор, ваша проповедь сегодня превосходна, — говорит в ответ на улыбку профессор Вагнер. — Да, да... ’
Учитель музыки Рэлиг из Цербста наготове и стоит у клавесина, — может быть, придется играть...
Сам герцог, командир прусского полка, в голубом мундире, в высоких ботфортах, сидит за круглым столом и уж конечно тянет пиво с тремя своими офицерами... -
— Ха-ха-ха! — громко хохочет он. — Ха-ха-ха!
_Фике вытягивает тоненькую шейку в сторону веселой компании, но герцогиня опускает на дочь свои темные, обведенные синевой глаза:
— Фике! Ах, Фике! Сиди же прилично! Ты совсем стала мальчишкой! Ты носишься по улицам!. И все эта бедность! Ах, бедность! Ну, какая же ты принцесса!
— Мадам, — густым голосом говорит мадам Карделль, — Фике достаточно видит свет. Когда она бывала
575
с вами во дворце в Берлине, то вела себя отменно.
И Фике теперь сидит совсем, совсем смирно. Обоими ■ ■(% лощеного
кулачками она подперла свое симпатичное личико и смотрит, как в люстре 'горит в хрустале розовый огонек... Поче-
. . ■ MU.TA AU IZQWATPO UTA AA WHAT TAWA ГТ'ГГЛ-'ГГЛ 'TfJTZAA MZA Т/ПОГШ.. му-то ей кажется, что ее ждет тоже что-то такие же крае-и- вое, что-то розовое, как этот огонек... О, она смелая девочка, у нее темные волосы и чудная розовая кожа блондинки. Ей смешны эти постоянные слезы и ахи матери...
— Ха-ха-ха! — снова хохочет герцог. Толстый, рослый, румяный — он развалился в кресле: он хохочет своей же остроте. Сегодня Новый год... Надо веселиться. За ним хохочут и его. офицеры.:.
Иоганна-Елизавета выдвигает вперед полную нижнюю • губку: . ■
— Как они грубы? О, эти мужчины! Кружка пива, водка — и они счастливы. Солдаты! Только солдаты! Но что '^ же теперь делается в Петербурге?.. Брюм^ер писать и молЧит...
—Мамочка, да чего же вы ждете от этого господина?
— Фике, ты не понимаешь! Ведь ето письмо Петербурга! Мой бедный брат, правда, умер, его брак расстроился! Но ведь наш Петр Ульрих — наследник русского престола... Внук Петра Великого/ Твой двоюродный братец... Твой кузен! Императрица .Елизавета благосклонно относится к тебе, она очень любит европейцев. Образованных. Воспитанных. Ах, какая это великолепная страна — Россия! Какая -богатая! А что мы с мужем? Бедняки... Нам приходится таскаться с места на место. По полям сражений... То в Голландии, то в Испании. То на острове Рюгене..." Ужасно! Жить в трактирах. Любезно говорить с пьяными офицерами. Невыносимо! Я же не герцогиня. Нет, нет, я просто мать-командирша! ’
Герцогиня прижала к носу скомканный платочек, скорб¬
обещался • J
будет из
но смотрела из-за него на дочку и вдруг всплеснула руками. ■
— Ведь императрица России Елизавета — это же наша тетка Эльза! Моя невестка! Царствует в России. Веселая. Добрая! У нее, говорят, трон золотой! .. Ах, ах! У нее бриллианты на башмаках! Ах, ах! Ее двор в Петербурге роскошнее Версаля. А какие воцска у тетки Эльзы... Такими солдатами, можно завоевать весь мир! А вельможи! Красавец к красавцу... Они получают- в подарок от государыни по тысяче рабов... По сто тысяч червонцами. Собо576
льи шубы. Ордена с бриллиантами. Золотые табакерки. В Петербурге живет кузен Петер... Там живут сотни немцев. Там дядя Людвиг! Там Брюммер... Барон Корф... Это все же наши люди. Там граф Щембелен-Бирндорф... И ты, 1<у- зина наследника, могла бы. быть тоже там. Это положительно необходимо!
Фриц, старый лакей, ■ вошел неслышно в залу, натягивая нитяные перчатки, доложил ,в восковое ухо герцогини:
— Эстафета! Экстренно! .
— Ваша светлость! — вскочила с места герцогиня, обращаясь к мужу. — Ваша светлость! Благоволите пройти в кабинет... .
«Неужели! — думала она. — Неужели!»
В кабинете герцога в полированном столе отразились канделябры с грифонами. Герцог едва успел опуститься в кресло и-принять величественный вид, как в дверь шагнул румяный молодой офицер. Он только что сбросил плащ, и снег оставил еще,мокрые пягна на его плечах и груди:
— От его величества —. короля! -
Герцог встал, щелкнул каблуками, вытянулся, принял синий пакет за пятью печатями. Жена встала за его плечом. ■ ’
— Какова дорога? —.нарочито бодрым голосом спро-_ ■ сил герцог. ■ - - .
— Собачья, ваша светлость! Не пришлось спать! Гнали, как на крыльях!
— Благодарю! — сказал герцог и протянул мясистую руку с перстнем. — Добрая кружка вина доброму офицеру будет как раз впору.' Ха-ха!
■ Отсалютовав, офицер вышел.
— К чему эта фамильярность с подчиненным? — шипела герцогиня, выхватывая пакет у мужа. — Удивительно!
— Я должен думать о том, чтобы мои подчиненные любили меня! — • говорил герцог, следя, как жена ловко вскрывала плотную бумагу.
— Боже мой! — воскликнула герцогиня. — Это же из Петербурга! Я взволнована.
— Сомневаюсь, чтобы там было что-нибудь путное, из Петербурга, — ворчал герцог. — Этот пьяница Брюммер...
— Вот именно — Брюммер! Да, это он! — воскликнула герцогиня, потрясая синеватыми листками, выхваченными из конверта. — Именно он! Вы ничего не понимаете, ваша светлость, и очень жаль, что я имею такого мужа. O-ol Слушайте!
37. Вс, Н. Иванов
577
И, сунув письмо под самый-канделябр, герцогиня читала в лорнет: х
— «Государыня моя! — писал Брюммер*. — Надеюсь, 11то ваша светлость совершенно уверены, -что с тех пор, как я нахожусь в этой стране...»
•—' В России! — выразительно отнеслась она к супругу. —. Вы понимаете? ' '
Тот кивнул белокурой головой.
— «...в этой стране, я не перестаю трудиться для оте¬
чества и величия пресветлейшего герцогского дома. Питая издавна почтение к особе вашей светлости и стараюсь убедить вашу светлость не пустыми словами, а и действительными делами в этом, я дни и ночи размышлял — нельзя ли сделать что-либо блистательное для пользы вашей светлости... , •
Чтобы не терять времени на предисловия, да позволит мне ваша светлость иметь честь с полным удовольствием сообщить ей, в чем дело'...
•По именному повелению ее императорского велцчества я. должен передать вашей светлости, что августейшая императрица пожелала, чтобы’ ваша светлость в сопровождении вашей дочери прибыла бы возможно скорее в Россию. в тот город, где будет находиться императорский двор. Ваша светлость’ слишком просвещенны, чтобы не понять- истинного смысла этого нетерпения, с которым ее величество желает скорей увидать вас здесь, как равно и принцессу вашу дочь, о которой молва уже сообщила ей много хорошего». * -
— Боже мой! — воскликнула герцогиня, обернувшись к распятию, что чернело на белой стене над столом. — Боже мой! Благодарю тебя! Какой чудесный Новый год послал ты нашей бедной семье!
— Нам предстоит интересное путешествие! — сказал герцог. (
— «В то же время несравненная монархиня наша ука¬
зала именно предварить вашу .светлость, чтобы герцог, супруг ваш, не приезжал вместе с вами...» ’
Герцог даже приподнялся в кресле: ,
— Это почему же? , .
— «Ее императорское величество имеет весьма уважительные причины не желать этого! — выразительно подчеркнула голосом герцогиня следующие-слова письма обер-
* -Приводится дословно, как равно и последующее (авт.).
578
гофмаршала Брюммера. — Полагаю, ваша светлость, чн достаточно одного слова, чтобы воля нашей божественной: монархини была выполнена». .
Герцогиня дочитала до точки и перевела теперь лорнет на мужа. - .
— Очевидно, в Петербурге отлично знают, что вы — только бедный Солдат, и ничего больше! — С состраданием произнесла она и читала дальше:
«Чтобы ваша светлость не была в затруднении, чтобы вы могли сделать несколько платьев для вас и для вашей: дочери и могли, не теряя времени, предпринять это пут& • шест вие, честь имею приложить к настоящему письму вексель, по которому ваша светлость .получит деньги по предъявлении. Правда, сумма скромна, но надобно сказа гь, ваша светлость, что это сделано с умыслом, чтобы выдача слишком большой суммы не бросилась бы в глаза тем, кто следит да нашими действиями...
Сообщив вашей светлости, что мне было поручено, позволю. себе прибавить, что для удовлетворения излишнею чужого любопытства ваша светлость может объяснить, что долг и вежливость требуют от вас поездки в Россию, как для того, чтобы поблагодарить "ее императорское величество за .неизменную благосклонность, оказываемую . ею герцогскому дому, так и для того, чтобы видеть священнейшую из государынь, милостям которой вы хотите поручить себя... ,
Чтобы ваша светлость знали все обстоятельства, имею честь сообщить вашещ светлости, что король Прусский посвящен в этот секрет, и потому ваша светлость можете говорить с ним об этом или же не говорить, как найдете более уместным. Что касается меня, то я бы почтительнейше посоветовал бы вашей светлости поговорить об этом с его величеством королем. Мне затем остается только лишь прибавить, что я с’ полным почтением и преданностью имею честь быть ■ . ‘
Брюммер.
Санкт-Петербург, 17 декабря 1743 году.
Приме ч а ни е: «Если ваша светлость найдсг эта удобным, вы можете ехать под именем графини Рейнбек с дочерью до самой Риги, где найдете эскорту, которая вам назначена». ■ х
— Боже мой! Боже мой! — шептала герцогиня, сжав :17*
579
седеюшую голову обеими руками и раскачиваясь всем телом. — Какое счастье! Силы небесные покровительствуют нам! Неужели же исполнится все, о чем я мечтала в длинные ночи в этом проклятом Штеттине?
— Все это прекрасно, — вымолвил герцог, набивая табаком длинную трубку с бисерным чубуком. — Но по чему все-таки никто не хочет спросить по этому поводу моего мнении — мнения отца и мужа?
— Удивительный вопрос! Или вы не понимаете, что, пока эго дело не вышло из женских рук, оно почти ничего не значит в политическом смысле и, значит, не может вызвать нежелательных осложнений? А потом, что вы понимаете в России? Это мой брат, который был....
— Покойный ваш брат, который был женихом императрицы Елизаветы? Я слышал эту историю уже много раз. Много! Я только очень удивлен, что вы опять начинаете какую-то длинную_интригу, из которой ничего не выйдет, как . ничего до сих пор не выходило из ваших интриг...
— Согласна с вами! И вполне! Действительно, что вышло из длинной интриги, закончившейся нашим браком? Ничего! Маленький князек в крохотной стране... Захолустный владыка! Несчастная жена!
Герцогиня на момент было заплакала, герцог осторожно молчал. А через полминуты, вытерев глаза, она уже энергично рубила ладонью воздух:
— Чтобы раз навсегда положить конец вашим сомне-. ниям в этой «интриге», я должна сказать вам, что ее ведет не кто иной, как... . .
...?! •
— ...его величество король. Да, наш король • Фридрих! Вы скоро убедитесь в этом! Но бедная Фике!' Найдется ли в ее хрупком теле достаточно. сил, чтобы пройти через такие испытания... ' *
— Ручаюсь за нее! — сказал герцог. — Это моя дочь! Дочь прусского солдата.
В дверь постучали. *
— Войдите! — крикнул герцог. Снова на пороге стал верный Фриц в старой своей штопанной ливрее.
— Эстафета из Берлина! Экстренно! — объявил он.
Герцогиня всплеснула руками:
— Неужели от-ту-да? -■
Снова румяный, озябший юный офицер с пятнами от талого снега на мундире стал на пороге и, отсалютовав, вручил герцогу пакет с пятью печатями. ’
580
— От его 'величества!
— Ну, какова дорога? — радушно спросил герцог.
— Гнусная, ваша светлость!
— Ха-ха, добрая кружка вина сейчас не повредит, — сказал герцог и хотел было захохотать, но спохватился под ненавидящим взглядом жены. — Вы свободны!
Не успе’ла захлопнуться тяжелая -дверь, как пакет очутился в руках Иоганны-Елизаветы.
— '«Государыня моя кузина! — громко прочла она и уничтожающе посмотрела на супруга. — Не сомневаюсь, что вы уже знаете из писем из Санкт-Петербурга, до какой степени ее императорское величество императрица всероссийская желает,- чтобы вы с принцессой вашёй дочерью приехали к ней, и какие меры приняты императрицей для пополнения расходов, связанных с этим путешествием.
Совершенное почтение, питаемое мною к вам и ко всему, касающемуся вас, обязывает меня сказать вам, какова собственно цель этого путешествия, а доверенность моя/ к прекрасным качествам вашим позволяет' мне надеяться, что вы осторожно отнесетесь к моему сообщению’ по делу, успех которого вполне зависит от непроницаемости его тайны. /
В этой уверенности я не хочу далеё скрывать от вас, что вследствие уважения моего к вам и к принцессе, вашей дочери, и у меня явилась мысль о браке ее с кузеном, с русским наследником...»
_ — Надеюсь, вы видите теперь, кто ведет эту «интригу»? — надменно спроеила герцогиня у мужа. _
И читала дальше: ,
— «Я приказал хлопотать об этом в глубочайшем секрете, в надежде, что вам это не будет неприятно, хотя при этом встретились некоторые затруднения, особенно же по близкому родству между -принцессой и великим князем. Тем не менее найдены уже нами способы устранить эти препятствия и до последнего времени _успех этого предприятия был таков, что я имею все основания надеяться на счастливый исход, если вам будет угодно дать свое согласие — пуститься в путь, предлагаемый вам ее императорским величеством. Но так. как только немногим известна сия ^айна и так как крайне необходимо ее сохранить, то я полагаю, что' ее императорское величество желает, чтобы вы таили эту тайну в Германии и чтобы выособенно позаботились о том, чтобы ее 'не узнал граф Чернышев, русский посланник в Берлине. Сверх того, меня извещают, что
581
ее императорское величество приказала вручить вам через • одну прусскую контору 10 000 на экипаж и на путевые расходы и что по прибытии в Санкт-Петербург вы получите еще l ООО дукатов на путешествие в Москву. В то же время ее императорское величество желает, чтобы по приезде в Москву вы говорили бы всем, что вьг предприняли это путешествие единственно для принесения ее императорскому величеству личной благодарности за ее милости к вашему покойному брату и вообще ко всей вашей семье.
Вот все, что я могу сообщить вам в настоящее время, и так как я уверен, что вы воспользуйтесь этим со всевозможной осторожностью, то был бы бесконечно польщен, если бы вам было угодно согласиться со всем, что я вам сообщил и парою слов известить меня о вашем взгляде на это .дело.
Впрочем, прошу вас верить, что и впредь я не перестану стараться в вашу пользу в этом деле 'и что остаюсь благодарным к вам ' ..
Фри д р и x-R е х*
Берлин, 30 декабря 1743 году».
Как добрые немецкие супруги, герцогская чета всегда спала вместе на широкой постели под старым штофным одеялом, под траченным' молью балдахином, еще вывезенным из Цербства, где наверху парил в облезлой позолоте амур в кольце розового венка, поддерживающий тяжелые виды видавшие складки.. Три. последующие длинные январ- ' ские ночи превратились теперь для дебелого герцога в постоянную пытку, так как супруга-герцогиня не давала ему спать, требуя от него всестороннего обсуждения своих лихорадочных планов. • -
Тусклое пламя сальной свечи колебалось- от дыхания пурги с моря, тени прыгали по углам, худое лицо Иога.н- ны-Елизаветы от возбуждения казалось- еще страшнее.
Главным камнем преткновения для герцога было, как себя будет держать Фике в отноШении веры их отцов? Герцогская семья была крепкими лютеранами, и поэтому герцог не мог допустить, чтобы его дочь переменила веру так. . же легко, как она могла менять платье или перчатки. И во всяком случае — к а к она бы смогла принять веру этих русских? Он видел их в Померании —это были казаки; они были страшны, были гадки. У них у каждого в руках на-
J '<
\ *
•>
* Король (лат.).
582
гайка — страшное оружие, которым они истязалй людей, одним' ударом вырывая из тела куски мяса. А калмыки? Так те еше хуже казаков! У них и глазки -маленькие, как у кошек. А когда ош бьются пиками, они щерят зубы, как собаки. Они едят детей — да, да, кто же не знает этого? И как наша нежная Фике может принять веру таких людей? Немыслимо!
И тучный герцог, досадуя, ворочался на постели и то и дело попадал либо рукой, 11ибо ногой в прорехи старого оденла • -
■■— Как, ваша светлость до сих пор не приказали подать новое одеяло’? — сердился он на жену.
— Да, -но для того, чтобы иметь одеяла, надо иметь средства!
— Нет, нет! Все-таки я не могу допустить, чтобы моя дочь приняла веру этих варваров, — торопился герцог замять неприятный оборот разговора. — А впрочем, знаете что... -
Герцог даже сел на постели, поправил вязаный колпак, прикрывавший от блох его уши... _ ■
— Если бы вышло так, то, пожалуй, я мог бы получить от' императрицы русской тысяч пятнадцать или двадцать таких казаков, чтобы воевать с австрийцами... Ха-ха-ха! Это было бы недурно! Мы с нашим королем Фрицем наломали бы тогда бока «римскому императору»!
Герцогиню волновали другие вопросы. В конце концов дело выгорает, и Фике должна будет вести 'себя так, чтобы выйти замуж за своего кузена... За наследника русского престола. Но ведь ей только 14 лет! Как ей объяснить, как такую интригу следует вести? Правда, она девочка способная, но все-таки" х. •
— Сколько, сколько ей? — переспросил герцог.
— Пятнадцатый! И вы, отец, не знаете?
— Пятнадцатый! Черт - возьми, это не пять лет! Ха-ха! Я, знаете, в пятнадцать лет уже знал кое-что!
— О, эти мужчины! Но все-таки должна ли я говорить об этом с Фике или нет?
. — Я думаю, да! — отвечал герцог, валясь в кровать и натягивая на себя одеяло. — Фу, черт, опять дыра! Эти священная’. обязанность матери. И знаете, это лучше сделать в дороге, чтобы она сама не стала здесь болтать... Я потушу свечу, а? '
И он улыбнулся в наступившей темноте:
— Кто это там сказал, что Париж поит обедни? А? А
583
Москва побольше Парижа. Во всяком случае, вы должны хорошо посоветоваться в Берлине с его величеством королем... '
И захрапел.
. - После второй ночи таких разговоров герцогиня приказала мадам Кардель позвать к ней Фике. Девочка явилась и под самым порогом высокой двери присела в глубоком' реверансе. Герцогиня смотрела 'на нее в лорнет, оценивая дочь с точки зрения задуманного предприятия:
«Девочка отлично сложена. Да. Благородная' осанка. Она выглядит старше своих лет... Лицо не так красиво, по очень, очень приятно. Любезная улыбка очень красит ее облик. Нужно только отучить ее от гордости... Да, да....»
— Принцесса София! — торжественно обратилась ‘герцогиня к дочери. —• Вы знаете, что ни его светлость герцог — ваш отец, ни я ничего не жалели для вашего воспитания... Для вашего образования. И мы надеемся, ' что вы теперь полностью отблагодарите нас за потраченные нами труды. . '
Фике стояла неподвижно, широко раскрыв голубые глаза, обе сложенные руки держа под девичьей грудью. На правой, на безымянном пальце блестело кольцо с сердечком. ■
— Я должна объявить вам большую радость! Ее императорское величество императрица России Елизавета, наша добрейшая тетка Эльза, приглашает нас '=м- меня и вас— посетить ее в Петербурге'... Да, как добра всегда наша тетя Эльза! ’ •
И герцогиня подняла глаза к потолку.
— Фикхен, вы воспитаны очень скромно, — продол. жала она, — мы бедны, а между тем вы там увидите самый ' богатый двор в Европе... Дочь моя, вы понимаете, какая ответственность ложится на вас? Вы понимаете, к а к вы должны держать себя, чтобы полностью использовать этот случай и получить все, что можно получить? Считаете ли вы себя достаточно серьезной для этого или... нам лучше отказаться от путешествия?.. Чтобы не осрамиться!
— Маменька! — рванулсь к ней Фикхен, но остановилась в полете. — Обещаю вам,. что я буду благоразумна! Я ’ не доставлю вам огорчений!
— Принцесса, я довольна вами... Прежде всего вы должны помнить, что мы едем, чтобы 'благодарить нашу благодетельницу. Вы, конечно, знаете, что мой покойный брат...
— Был женихом русской императрицы, мама? Знаю; 584
знаю... — И она улыбнулась ясной, доверчивой улыбкой. Ни тени смущения-Йе было в ее хорошеньком, старательно вымытом личике.
«Она похожа на солдата, встречающего опасность лицом к лицу!» — подумала мать; а вслух произнесла:
— Готовьтесь же к отъезду, дорогая Фике!
Сборы не были сложными. Были вытащены из каретников и осмотрены две старые кареты — снегу еще было мало. Фике взяла с собой всего четыре платья, дюжину рубашек, чулок и другого белья. Онй, эти дамы, захватили даже простыни. Обеих герцогинь должны были сопровож- . ждать только девица Шенк — горничная. да офицер Лат- торф, -чтобы помогать на станциях в пути.
Утро отъезда было хмурое, холодное. Герцог стоял на крыльце, и снежинки блестели в его седеющих волосах. Он был в полной парадной форме, в голубом мундире, заботливо отглаженном Фрицем. Так он навсегда-и запомнился дочери — толстый, рослый, большой, без шляпы. Дочь в беличьей, шубке бросилась перед ним на крыльце на колени, он ее благословил: • .
— Всегда помни, что ты немка!'' — сказал он, обнимая ее, и от него крепко пахло. пивом и табаком.
Герцогиня по ступенькам поднялась в карету с висячими рессорами, Латторф забросил ступеньки вверх, закричал «пошел!», и. старые колымаги тронулись в путь, скрипя'.и позванивая при - каждом толчке.
11 января 1744 года они уже въезжали в Потсдам, чтобы сделать визит королю Фридриху Прусскому и получить его дальнейшие инструкции.
Гл а-в а 3
ИНСТРУКЦИИ КОРОЛЯ
Герцогиня Иоганна-Елизавета перешагнула порог синего кабинета; присела, склоненная в глубоком реверансе, вытянув' обе руки по пышной своей- робе.
'Из-за рабочего, красного дерева бюро с бронзой поднялся и шел к ней его величество Фридрих II. Прусский король. . '■
За герцогиней в почтительном поклоне замер первый министр короля — граф Подевильс: . ,
— Кузина! — воскликнул король. — Рад видеть вас!— 585
И он протянул ей руку, которую она попыталась поцеловать.
Хотя рука короля и была вытянута как раз для этого, тем не менее он сам взял руку герцогини и коснулся ее холодными сухими губ&ми. — Я: очень рад, государыня моя кузина, что вы решились на такое путешествие! Ко-. нечно — одна?' Без супруга? .
— Таково желание вашего величества.
— Так и следует... От нас, мужчин, слишком крепко пахнет немцем, а в Петербурге бестия Бестужев не любит нас. избранный богом на.род. Женщина же тоньше... Ха-ха!
— Вы льстите дамам, ваше величество!
— Не думаю... Ну хорошо, идем сядем. Вы знаете, в чем дело?
— В основном, ваше величество... Однако иногда ведь детали важнее основного.
Король .провел герцогиню к канапе, f- обитому синим шелком.
— Вы правы. Все в деталях. Но важно И основное — вы лично должны очаровать императрицу, а ваша дочь — Карла-Петра-Ульриха, наследника русского престола..., Они должны быть всецело наши. Очень важно! '
— Но принц-наследник — и так добрый немец, ваше- величество. Ведь его русская мать умерла через месяц после его рождения...
— Кузина, в нем 'кровь Петра... Ваша дочь должна сделать так, чтобы великий князь забыл про это.... Достаточно' ли она .хорошая немка для этого?
Граф Подевильс поднял правую руку с отставленным изяшно мизинцем в отводящем жесте: ’
— Но, ваше величество..' Едва ли можно сомневаться, что дочь герцога Ангальтского...
— Iiy, я пошутил, пошутил... Нам из-за этого брака пришлось вести при русском дворе большую борьбу. О, этот Бестужев! Он ведь стоял за Анну-Марию, дочь польского короля. Все это саксонские штучки, вернее — саксонское золото... А чем был -бы этот польский брак для Пруссии? Ужасно! Польша давно наш величайший барьер на востоке. Вот почему я предложил в невесты его высочеству наследнику Петру принцессу из древнего прусского рода. Вашу дочь...
— Но, ваше величество, сами вы имеете прекрасных, сестер!
— Государыня моя кузина достаточно проницательна. 586
чтобы понять, что если бы невестой наследника русского престола была сестра прусского короля, на это было бы обращено гораздо больше внимания, ...чем нужно. А вашей дочери предстоит сделать то же, что сделали бы мои сестры, но она привлечет гораздо меньше внимания... Как я слышу со всех сторон, ваша дочь обладает сильным характером, большими талантами. Мне отлично известно, как относится императрица России к вашей семье, как она до сих пор любит вашего покойного брата... Надеюсь/ что вам будет не трудно прирасти к сердцу этой русской боярыни, сентиментальной и простоватой... А главное, я надеюсь, что вы сами -тоже останетесь в Петербурге и будете руководить действиями вашей дочери, пока она не станет сама достаточно .взрослой... Граф Подевильс сейчас проинструктирует вас, какую позицию вы займете в Петербурге...
Голова Иоганны-Елизаветы ’сладко кружилась. Какая высокая, роль! Какое доверие!
Граф Подевильс, начал говорить медленно и веско, посматривая с улыбкой на короля, который слушал, насупившись: •
— Ваша светлость должны оказать решающее влияние на ходы русской политики...
Герцогиня взглянула на короля большими черными глазами, полными глубокой преданности.
— Не скрою, — продолжал министр, — ваша задача трудна: многие 'испытанные, политики' борются между собою при русском дворе. Англичане не жалеют денег, они щедро платят Бестужеву. Дело в том, что... э-э...
— Э, — махнул рукой Фридрих. — К чему министр, если налицо сам король? Я скажу все сам. Просто мы бедны. Мы очень бедны. .Но' Мы богаты возможностями. Хозяйство Пруссии теперь в образцовом порядке... У нас прекрасные солдаты! Но у нас мало земли! Нам нужна земля! Если бы у нас были такие же возможности, какие имеют ' эти славянские рабы на Востоке,' чего бы мы не могли достичь при немецком, трудолюбии? И вы, кузина, должны внушить дочери, что ее немецкой, ее аннибаловой клятвой должно. быть разрушение бестужевской системы европейских сил, обращенной против Пруссии. Россия должна стать для нас тем же, чем для наших отцов была Франция. Я и сам раньще верил во Францию, но тяжелый опыт заставил меня пересмотреть мою точку зрения.
Король вздохнул — голова бедного Катте мелькнула снова перед -его глазами.
587
— Судьба Пруссии на Востоке! Мы отлично можем управиться с этими грязными славянами и перенять на себя тяжелую задачу с плеч западных держав. Россия всегда больше опасна, для нас — и вот именно поэтому мы должны быть с ней друзьями. Не дразнить медведя в ’его берлоге!.. Осторожность! Пятьсот лет тому назад на Восгок шли железные полки тевтонских рыцарей... Времена переменились, и-сейчас мы — ха-ха! — отправляем туда только двух дам: мы ум предпочитаем силе. И вы, кузина, обязательно должны уметь держать себя так, чтобы никто не подозревал ничего... Россия должна быть с---нами, должна делать то, что нам нужно — и тогда то, да, то, что находится между Россией и Пруссией, — крахнет как орех во рту Щелкунчика... . .
— Я догадываюсь, о чем' говорит ваше величество! -проницательно прищурив глаза, сказала герцогиня.
— О, никогда не делал я из этого секрета, — отозвался король — его глаза загорелись и округлились. — Уже основной политикой моего деда был раздел Польши. Польшу следует ощипать листок за листком,,как кочан капусты. Когда-то такой раздел был предложен царю Петру, а тот ответил, что это будто бы противно богу, совести, чести! Какая ошибка! Ах, как бы пригодились эти польские' земли нам, Пруссии!.. О!'
Мраморные бюсты великих людей смотрели со шкафов широко открытыми пустыми глазами на короля, который возбужденно бегал, по кабинету. 1.'
— Конечно, вы 'не должны думать, что я именно вам поручаю это, ваша светлость... Нет, но я требую того, чтобы вы внушили принцессе — вашей дочери то, что она бы могла шептать,своему мужу, русскому императору; на и,;. ложе под золотым балдахином. Вы, сами, ваша светлость, верно, тоже ночами шепчетёсь с вашим спуругом, моим лихим командиром полка, а? Ну, не краснейте! Все женщины одинаковы. Не все же сладость объятий, нужно и де- /ю!—рубил король. — А пока же — и это при всех обстоя-' тельствах — извольте помнить, что я должен быть отлично осведомлен о том, что делается в Петербурге... У меня много информаторов, но умная женщина-информатор — это брильянт! — такая видит даже то, что происходит в душах!
Герцогиня поклонилась с достоинством, показывая, ’что она- вполне рассчитывает оправдать такое высокое доверие.
— Дальше. Вы, конечно, будете много беседовать с русской императрицей. Ваша основная задача —■ убедить ее.
588
что политика ее канцлера Бестужева — политика ошибочная. Вредная! Опасная! Бестужев должен быть убран — он ставленник Англии. Передайте ее величеству, что я предпочитаю всему Союз Трех Держав — России, Прус. сии, Швеции... Мы привлечем сюда и Францию. И первая- ваша задача — свалить .Бестужева — это О'блегчит все дальнейшее. Главное — добейтесь самых лучших отношений с императрицей: и, конечно, в память вашего покойного брата... 'Не сомневаюсь, она расплачется при виде вас. а ее слезы — отличная смазка для колес нашей политики. Ха-ха! . •
Аудиенция затянулась, и когда герцогиня выходила нз 'кабинета, впереди два лакея несли зажженные канделябры. Король шел рядом с нею, поддерживал ее под локоток. Остановившись на площадке широкой мраморной лестницы, короле_ говорил:
— ИтакТ вы едете, государыня моя кузина. Требую успеха! У моих представителей в России вы всегда встретите помощь и совет. Посланник Мардефельд — старая собака, — он там еще со- времен Петра... Ее величество императрица всероссийская любит пышность... Требую, чтобы ваша дочь была вполне импозантна для русской придворной челяди, для двора Северной Семирамиды. Пополните ее гардероб уже здесь, в Берлине-, — я слышал, что ваша дочь везет с собой всего четыре платья... - Ха-ха!
И он -поклонился: . . ,
— Счастливый путь, 'графиня фон Рейнбек!
Было совсем темно, когда герцогиня' садилась в свою карету. Узкий новый месяц стоял высоко, и в его бледном свете белела статуя богини Помоны с грудой плодов'в охапке. У подножия. богини застыл на часах рослый померанский гренадер в высоком медном кивере.
Глава 4
ЭКСПЕДИЦИЯ К ВОЛШЕБНОЙ ГОРЕ СЕЗАМ
• У Бранденбургских ворот Берлина взвился вверх полосатый шлагбаум, караул выстроился во фрунт, и мимо него проехали две кареты, за ними тянулись, подвязанные на случай глубокого снега, сани. Герцогиня с дочерью ехали во второй, время от времени посматривая то в окно, то на- распятие на передней стенке кареты.
589
На ночь остановились на почтовой станции в большом селе. Трудная была ночь! Комнаты для проезжающих ie были протоплены, пришлось ночевать вместе с семьей станционного смотрителя в небольшом покое, душном и вонючем, где спали и люди, и куры, и собаки... Стены кишели прусаками. Особенно было много детей, они лежали и пищали везде — на лавках, в люльках, на печке...
— Мама, — сказала Фикхен, — как смешно! Эти ребята разбросаны, словно репа или капуста'в амбаре!
, И она звонко захохотала. _
— Фике, — по-французски отпарировала мать, — rn роняете ваше высокО'е достоинство! Что за выражения!
Чтобы избавиться от клопов и тараканов, герцогиня приказала составить посреди халупы скамьи и стелить постели на них. Зажгли пару свеч в шандалах... На ужин повар герцогини, толстый и хромой, принес блюдо разогретого мяса с лапшой, и обита гели халупы дивились такому пиршеству.
Улеглись, наступила тишина, лишь за окнами, в трубе на разные голоса завывал ветер, стучал в стены, возился на крыше... По углам кричали, плакали то тут, то там ребята, в стенах шуршали тараканы...
Герцогиня не могла уснуть.
— Фике? Ты спишь? '
Нет, она не спала. Она тоже думала. «
^ Фикхен! Ты догадываешься зачем мы едем в Россию?
— О, я хорошо помню великого князя наследника! — не смутясь, немедленно ответила Фике. — Я видела его тогда в Эйтине, у дяди Адбльфа-Фридриха... Четыре года тому назад,.. Он понравился мне...
И Фике лукавой искоркой взглянула на мать.
— О, ты умная девочка! Ты, значит, понимаешь, чего от тебя хотят. Слушай же, что приказывает твой отец.
Герцогиня держала в руке несколько листков, исписанных острым мужским почерком.
— «Прежде всего, — читала вполголоса герцогиня, — вы должны попытаться устроиться в отношении религии — нельзя ли будет тебе, по примеру Шарлотты, супруги царевича Алексея Петровича, из Брауншвейтского дома, не принимать веры русских? Вот главное и -основное...»
— Ну, это мы посмотрим на месте! — заметила мать.
«Дочь моя, тебе придется жить и действовать в России, — читала дальше герцогиня, — в совершенно чужой стране, где правят цари.'.’.’ У тебя не будет никого близко590
го, верного человека. . ебе будет очень трудно... Поэтому прежде всего молись богу. Затем ты, не боясь унижения, оказывай высочайшее после господа бога почтение к особе ее императорского величества... Ты должна делать для нее все, служи! ь ей, вплоть до того, чтобы пожертвовать своей жизнью, если уж так придется, если так сложатся обстоятельства.
После ее императорского величества более всего почитай великого князя наследника. как твоего повелителя, господина, отиа, и при всяком случае добивайся его доверия, его любви. Этого государя, всякое его желание, всякую его волю ты должна предпочитать всем удовольствиям, ставить выше всего на свете. Никогда не делай того, что ему неугодно!
Ты не должна ни в коем случае говорить с кем-либо наедине. .
Ты не должна никогда ни за кого ни о чем просить: ведь тот, кто просит, не получив желаемого, станет твоим врагом. А если просящий просимое даже и получит, то твоим врагом станет другая сторона, против которой ты помогла своим ходатайством добиться просимого.
Ни под каким видом не мешайся в государственные де- • ла, дабы не раздражать правительства.
Наконец, никому не оказывай своей дружбы, своего расположения. Ты должна помнить что твое дело — есть прежде всего твое дело...»
— Вот чему учит тебя отец, .дочь моя... Это — сама мудрость! Принимаете ли вы эти заповеди?
Фике скользнула на колени прямо — мимо коврика, — на земляной пол.
— Дорогие родители! — шептала она. — Умоляю вас, будьте уверенными — все ваши наставления, все ваши зa• веты хранятся в моем сердце... Я никогда не оставлю нашей святой веры! ■
— Встань, подымись, я обниму тебя, моя Фикх:еи! Со следующей остановки ' напиши обо всем нашему дорогому фатеру*. О, нас только двое, мы женщины, а какая трудная задача лежит на нас!
Мать и дочь сидели, растроганно обнявшись, прижавшись друг к другу. Вдруг на печке захлопали крылья, и неистовый голос петуха загремел оглушительно, •
— Вот и полночь! — сказала герцогиня. — Уснем! Надо
* Отец (нем.).
591
отдохнуть... Завтра — в дорогу... .
Следующую ночь ночевали в городке Кеслин в жарки • ,/ натопленном доме богатого купца, где очень беспокоили ' -.г мыши, забиравшиеся даже на постель. Фике решила пока Т? не писать отцу — она д°лжна была х^оы^и.«, обду^ть П . свои ответ. 4 ."
Дальше бесснежной тряской дорогой, тянулись по уны- ?)11 лым равнинам Поморья —’Померании — под неистовым j ветром с моря. Реку Вислу переехали по льду у города Ма- , риенрердера. Ночевки’ были-ужасны. Дальше— снова по ‘ .,',.• льду переехав морской залив Фришгоф, въехали в ;Кёниг- : .; сберг. -
Только тут, в комфортабельном доме магистрата, в' теп- • ..) 'лой комнате, Фикхен .писала до полуночи и наконец запе- .:; чатала гербовой печатью следующее послание отцу: \|
. «Государь! С совершенным почтением и невыразимой .
радостью получила я здёсь с курьером вашу записку, в ко- ;■{, торой наша светлость почтили меня сообщением, что вы :'л здоровы, вспоминаете обо мне, что вы по-прежнему мило- . j стивы ко мне. Умоляю вас быть уверенным в том, что все--- ':! ваши наставления, увещания, все ваши советь! навсегда ос- .., танутся в моем сердце, как^ в моеи душе — навсегда корни нашей святои лютеранской религии. •• /1
Я предаю себя богу • и прощу его дать мне’ у’гешение ...
_ _ _ _ _ _ и _ и • _ _ '_u _ _ _ - ,.:,-, .... стать достоинои ваших милостеи, . а также всегда иметь j хорошие вести от моего дорогого фатера. Остаюсь всю мою .; жизнь с неизменным почтением к вам, государь, вашей ■,"| светлости всейижаИшая и верная дочь лс!
' • п р и н ц è с с а С о ф и я. ’,,
Кёнигсберг, 27 января 1744 году». ..
,1 -’
После двухдневного отдыха в Кёнигсберге. 'выехали- в } направлении на Мемель, .затем на Ригу. Утро было .туман- ';. ное, с'ерое. Дорога снова лежала по льду залива Куришга- j фа. Впереди поезда графини Рейнбек ехали на лошадях ‘\ местные бородатые рыбаки — разведывали путь, нет ли где_ . ! опасных полыней. Снегу теперь было много, кареты поста-' вили на полозья, путешественницы надели.на лица шерстя- ■> ные маски с отверстиями для глаз — было очень -холодно.
Уже в нескольких верстах от Риги поезд графини Рейн- • бек встретили русские кавалеристы, скакали рядом с саня- : ми? указывая дорогу.-Когда переезжали русскую границу— реку Двину, — загрохотал пушечный залп. Въехали по.'.1. ' звуки литавр и труб в крепостные ворота, подскакали пря- ,
592
мо к дому губернатора. Тут выйти из саней-обеим дамам помогал уже ловкий дипломат Семен, Кириллович Нарышкин, долго живший в Лондоне. в качестве русского посланника. Его сюда специально командировали из -Петербурга — встретить и сопровождать путешественниц. Сам губернатор князь Долгоруков, во главе множества военных и гражданских лиц и представителей населения Риги, в ратуше устроил для высоких гостей торжественный прием.
При появлении матери и дочери в зале приема мужчины склонились перед ними в глубоком поклоне, дамы присели в низких реверансах.
— Ваша светлость! — обратился -к Фике губернатор, - разгибая спину после глубокого поклона. — Ее императорское величество государыня императрица изволит просить вас принять от- нее этот маленький подарок! . ,
Вперед выступили два лакея и на серебряном подносе поднесли князю парчовую шубу на великолепных соболях. Князь Долгоруков принял шубу на обе руки, с поклоном поднес ее Фике, накинул сверху ее немецкого беличьего салопчика. . -
Девочка -в восхищении захлопала было в ладоши, но сдержалась и только прошептала: ■
— Даже у бабушки в Гамбурге я не видела такого меха! Это просто как сон!
Для герцогини и ее дочери были уже приготовлены покои в доме губернатора, где у крыльца были выставлены
- почетные часовые. Отъезд матери и дочери из ратуши был отмечен звуками труб и грохотом литавр. Среди первых же явившихся к герцогине с визитом в губернаторский дом ожидал уже приема генерал-аншеф граф Салтыков, командующий армией.
Кругом шла уже не жизнь, а какой-то волшебный соь! Герцогиня и ее дочь неслись теперь в Петербург в длинных красных санях, обитых внутри соболями, лежа на шелковых матрацах.. В сани запряжена была восьмерка лошадей. Парча, золотые галуны, позолота ослепительно сияли на зимнем солнце.
В голове огромного кортежа скакал эскадрон.кирасир полка его императорского высочества наследника великого князя. За ним неслись сани высоких особ — матери и дочери. На передке саней,. кроме кучера, тряслись на ухабах камергер Нарышкин,-шталмейстер Болховитинов, дежурный офицер Измайловского полка, и немец Латторф. На запятках стояли два преображенских офицера и два ка-
38. --Вс, Н. Иванов
593 •
мер-лакея. , .
, За императорскими санями следовал отряд Лифлян- ^ дского полка, затем комендант кортежа на коне, сани с де- Й вицей Шенк и с туалетами, сани камергера Нарышкина, ;, ряд саней со свитой, сани с продуктами, а затем сани пред- ' ■ ставителей местного дворянства, магистров, депутатов...
'Десятки офицеров скакали по обочинам дороги... Вся доро- .■'; га была обсажена зелеными елками, ночами пылали вдоль ' л о ' 1'
нее бочки со смолой.
. Ехали очень быстро и 3 февраля въехали в Петербург. С Адмиралтейской пристани .загремел пушечный, залп. Ровно в полдень весь поезд остановился у крыльца Зимнего ,; дворца. На подъезде герцогиню и ее дочь встретил петербургский губернатор князь Репнин, в санях — четыре / статс-дамы, приставленные по повелению императрицы к ее ":. 'светлости с поручением — немедленно препроводить обеих ', в Москву. • •
Императрица Елизавета Петровна жила в это время в
любимой своей Москве. '■'
Глава 5
МОСКВА - ЗОЛОТЫЕ МАКОВКИ
Парикмахер закончил убор императрицы, удалился, и Елизавета. Петровна, еще_не сняв пудерманта, рассматривала себя при свете свеч в зеркале одного из ее золотых чеканых туалетов. Она по-прежнему была румяна, еще сияли темно-серые глаза из-под соболиных бровей, каштановые волосы отливали золотом. ' . ,
Царица волновалась. Из поезда Иоганны-Елизаветы только что прискакал верховой — герцогиня будет в Москве через час. Через час! Сколько воспоминаний! Перед Елизаветой Петровной так и стоял покойный ее жених, браг герцогини, епископ Эйтинский.
Императрица из ящичка туалета достала большое кольцо, алмаз под свечами сверкнул разноцветно: это вот самое кольцо она когда-то хотела надеть на руку своего жениха. Судьба судила иначе! ■
, И слезы выступили у ней на глазах...
Она на русском престоле, она властвует великим народом от Балтийского моря до Тихого океана. А счастья нет... . Веселая, простая, больше всего любящая Москву и свое ' родное село Коломенское, она долго непротивленно, скром-
594
но жила прИ дворах императриц Екатерины и Анны, ничего не дОмогаясь, ни на что не предъявляя прав. Даже тогда кОГда скончалась Анна Ивановна и на престол посадили треХмеСЯЧного младенца Ивана Антоновича, она по-прежнему оставалась в добрых отношениях с его матерью, правительницей Анной Леопольдовной из Брауншвейгского дома.
у забытой было русской царевны, однако, нашлись доброжелатели. Придворный врач Лесток, изящный, самоуверенный француз, оставшись как-то с ней наедине в ее покоях, настойчиво убеждал ее, что ее права на престол — несомненны. Что она должна подумать о своих русских. Ведь, уступая Анне Леопольдовне, она дает возможность немцам окончательно обсесть всю Россию, как м'ухи обседают кусок сахара. Он сообщил ей, что такого же мнения держится и французский посланник в Петербурге Шетарди, который просит царевну принять его тоже наедине, строго конфиденциально.
И перед Елизаветой Петровной предстал высокий брюнет маркиз де ла Шетарди. Розовый кафтан с брюссельскими кружева^ сидел на нем превосходно, тупей пудреного парика был перехвачен пышным розовым бантом. Играя фигурным эфесом шпаги. то и дело изящно переступал лаковыми туфлями, маркиз развил перед скромной дочерью Петра такие планы, развернул такие перспективы, что у той дух захватило.'
В конце концов Шетарди предложил даже средства, чтобы оплатить необходимые расходы по захвату престола.
В ночь на 25 ноября 1741 года, в два часа, Елизавета Петровна, надев сверх своего платья кирасу, подъехала в - санях к деревянным казармам Преображенского полка. В санях с вей сидел Лесток, на запятках стояли Воронцов и братья Шуваловы. В других санях ехали — ее любовник Адаксей Разумовский, Салтыков. На запятках стояли три гренадера Преображенского полка.
У казармы барабанщик ударил было тревогу, но Лес-Ток кинжалом мгновенно прорезал кожу на барабане, тот умолк. Проснувшимся солдатам Елизавета крикнула:
— Знаете ли вы, чья я дочь? Так вот меня, дочь Пегра Великого, немцы хотят заточить в монастырь... Идетё ли вы за мной? -
— Матушка, мы готовы! Прикажи. матушка, всех перебьем! — кричали солдаты, которым до смерти опостылели немцы. — Матушка, веди нас на супостатов...
38* 595
Рота преображенцев, подхватив на руки Елизавету Петровну, бегом бросилась во дворец. Правительницу Анну Леопольдовну 'взяли из постели, посадили под караул. равно и как ее супруга принца Антона-Ульриха. Младенца Ивана Антоновича забрала в свой дворец Елизавета. «Брауншвейгское семейство» было ликвидировано, сослано позднее на север, в Холмогоры. Иван Антонович жизнь кончил в Шлиссельбургской крепости.
Красавица, дочь Петра, Елизавета оказалась в одну ночь на русском троне. Вена, столица тогдашней Римской империи, выпустила из своих когтей богатую добычу: Россия оказалась в русских руках.
Жизнь в стране стала проще, спокойнее. Кончилась бироновщина.
Чтобы положить конец интригам и борьбе партий, Елизавета Петровна вызвала из Пруссии и объявила наследником русского престола своего племянника, сына ее родной покойной сестры Анны Петровны, герцогини Голштин-Гот- торпской. ,
’ «...Наследника ее, внука Петра Великого, благоверного государя и великого князя Петра Федоровича!», — было приказано всем дьяконам басить на ектеньях во время церковных служб.. ’
И дьяконы басили усердно: они-то не знали, что великая княгиня. Анна Петровна давным-давно отказалась от всяких 'прав на престол и за себя и за свое потомство...
И вот теперь в Москву едет Иоганна-Елизавета, родная сестра ее первой любви, ее красавца жениха... С дочерью... С Фике... Какое смешное имя — Фике! Но говорят — девочка очень умна, способна-... Портрет ее давно уже' здесь— хороша собой. Она будет хорошей парой для великого князя Петра Федоровича... Прекрасно! Будет вокруг нее, царицы, любящая семья... Ведь он, наследник, племянник ей, да и Фике тоже племянница.... •
По синей вечерней дороге к Тверской заставе в это время во весь опор летели красные сани, и впереди и позади них ныряли другие сани, рысили. конные отряды, по обочинам дороги скакали офицеры, в голове верховые сыпали искры из смоляных факелов. Камер-юнкер граф Сиверс встретил поезд в селе Всехсвятском' и, сбросив шубу, стоя в глубоком снегу в_ чулках и туфлях,- приветствовал герцогиню, а потом скромно пристроился- на передок ее саней. Улицы Москвы были запружены народом, звонили колокола в церквах, и скоро у головинского деревянного двор-
J
15
"Х
• • л
". j
\1
• ';
■ J
'V
г»
Nfc;
,,
•>.
;
596
ца в Лефортове, где жила императрица, загремел пушечный салют. Сани вскакали на двор, подкатили ' к подъезду, в сенях толпились придворные, генералы, офицеры, духовенство. К ручке герцогини подошли ее давний к.оррес- поидент, длинноносый, большеглазый обергофмаршал Брюммер и граф Лесток. Фике в своих покоях еще не успела сбросить своей новой собольей щубы, как настежь распахнулись двери и между канделябров в-руках камер-лакеев, сияя молодостью, вступил длинный, угловатый подросток, громко топоча ногами в высоких прусских ботфор- тдх, — великий князь, наследник Петр Федорович.
— Кузина! — пронзительным голосом кричал Петр Фе-. дорович по-немецки. — Кузина! Мы с вами давно знакомы... Вы помните меня? Но как долго вы ехали! Мы готовь! были лететь вам навстречу!
И Петр подошел к ручке обеих дам. Разговор шел на немецком, на французском языках, сыпались восклицания, шутки, взрывы смеха следовали один за другим. Это сборище иностранцев было упоено богатой, сытой, счастливой, легкой, бездельной жизнью в чужой им стране. Сияли люстры, бра, хрустали на подвесках, жирандолях, золотые багеты на шелковых обоях.
На пороге позолоченных дверей вырос камер-лакей в красном кафтане с позументами, в белых чулках:
— Ее императорское величество, государыня императрица просит к себе дорогих гостей...
— Что такое? Что такое? — засуетилась Иоганна-Елизавета — она не поняла ни слова на этом чужом языке.
Фон Брюммер перевел ей слова камер-лакея на немецкий.
— Фике! Дочь моя. Идем, идем сейчас -же... Фикхен... Следуй за мной... "
Императрица ждала гостей в покоях рядом со своей опочивальней, стояла посреди большой комнаты, высокая, стройная, в желтом атласном платье, зорко смотрела на Р-ХОДИВШНХ. '
Гер цогиню она признала сразу же по ее Необыкновенному сходству с покойным., братом и сама пошла к ней навстречу. Иоганна-Елизавета и Фике присели в глубоком реверансе, поцеловали руку государыни, и герцогиня заговорила по-французски:
— Государыня! Я приехала 'только лишь затем, чтобы повергнуть к стопам вашего императорского величества чувства живейшей признательности. Вы излили на мою се-
597
'::<t, ;i
иью и на меня саму столько благодеяний! Все новые и но- иые знаки вашего благоволения сопровождали меня, каж- ..$“ дый шаг мой во владениях вашего величества. У меня нет " ;, других заслуг -перед вами, кроме однои ^ я так живо чувствую эти благодеяния! И я решаюсь снова просить ваши« благодеяний для меня, для моей семьи, для моей дочери, которую ваше величество удостоили дозв оления сопровождать меня в' этой поездке... .
Императрица обняла герцогиню, усадилй в кресло про- . тив себя и долго всматривалась в черты ее- лица, волнуясь,, глубоко дыша: - _
— Все, что сделала я, — ничто в сравнении с тем, что , я хотела бы сделать для всей вашей семьи. Знайте, что моя собственная кровь мне не дороже вашей. И я хочу, чтобы . так продолжалось всегда. Чтобы скрепить эти чувства, при- ■',- £ • мите от меня на память этот перстень, который должен был ’ ' 1- быть на руке вашего брата в день моего с ним обручения. .У
Императрица встала, передала кольцо и быстро вышла '\?J в опочивальню: она волновалась, душили слезы, она хотела ,:'.’. их скрыть. Все замолкли, потрясенные минутой. Фике не \ отрываясь смотрела на мать, а та чувствовала, что у нее ■' J г товно растут крылья: любовь этой владычицы огромны« . ,'мель, миллионов людей окутывала ее как светлым об-
s
J
.
■ л :;r:
,.аком.
Императрица скоро вернулась успокоенная, подозвала к себе Фике, поцеловала ее.
— Вы очаровательны, принцесса! — сказала она. — О, как я счастлива собрать здесь, вокруг себя, моих милых, дорогих родных — здесь, в моей родной Москве. Смотрите!
Императрица встала и, подойдя к окну, приподняла тяжелую гардину. Круглая луна сияла над снежной улицей, под ней повисло светлое облачко с серебряным краем. Да' леко, над низкими темными грудами домов, блестели под лунным снегом башни и соборы Кремля.
— Смотрите, Фике! Вот она, наша Москва! — сказала она. — Полюбите ее так, как я люблю ее!
Зав51.3ался опять разговор, быстрый, легкий с виду, но настороженный внутри, пока наконец императрица не ска-. зала, блеснув в улыбке жемчугом зубов:
• — Но мы забыли за радостью встречи, что наши гости устали, что им надо отдохнуть с дороги... Завтра уже мы поговорим обо всем...
Герцогиня, удалившись к себе, долго сидела в шлафроке в кресле у постели, уронив руки 'на колени, пока де-
598
вица ШеНк тараторила без умолку, раскладывая вещи и гардерр_б. .
Какие люди! А как грубы! Как смешны! Все на улице в овечьем меху. В шерстяных сапогах! И лица у мужчин тоже вСе в шерсти. Хи-хи! Здесь славно бы поработали немецкие цирюльники. Женщины. накраШены. как ситцы. Все времЯ крестятся... И знаете, ваша светлость, они смотряг на нас, чужестранцев, как на ангелов с неба. Или как па колдунов?.. '
Иоганна-Елизавета болтовни не слушала. В душе все еще музыкой звенели слова: «Моя собственная кровь для меня не дороже вашей...» Так, так она сказала. Она, наша милая тетушка Эльза! О, эти русские! Они готовы на какие угодно жертвы ради семьи. Это значит, что и задача, возложенная на нее его величеством, королем Прусским, бу. дет выполнена без труда. Я попрошу просто тетку Эльзу сбросить этого, как его... Бестужева... Выгнать.:. Пруссия тогда будет иметь такие отношения с Россией, какие ей нужны. -
— Да, русские—особенные люди! — отозвалась наконец герцогиня на болтовню своей камеристки. — Посмогрите, дорогая, спит ли Фике? Пододвиньте кресло к столику и дайте бумагу и перья...
Девица Шенк, неслышно скользя по паркету, заглянула в соседний покой. Там было темно, лунные пятна лежали на паркете. Фике не отозвалась.
— Принцесса почивает! — прошептала девица Шенк, ставя на столик золотую чернильницу, кладя • лебединое очиненное перо и бумагу. — Барышня умаялась с дороги... А правду ли говорят, ваша светлость, что ее светлость принцесса приехала, чтобы выйти замуж за принца-наспедника? О, какое счастье!
— Фрейлейн! — строго, прикрикнула герцогиня. — Предупреждаю, если вы будете 'повторять такие глупости, я отправляю вас обратно в Штеттин. "
— Ах, нет! Ах, нет! — воскликнула та, молниеносно хватая с кресел и убирая разбросанные принадлежности туалета герцогини.
А когда она уходила и оглянулась на госпожу, брови иа ее носатом лице играли лукаво.
, Перо герцогини быстро бежало по бумаге, описывая супругу грандиозную встречу и прием в Москве:
«...Мне говорили, что когда мы с принцессой, ваше'”' дочерью, подъехали к подъезду дворца и проходили сечя-
599
.,ни, то императрица вышла инкогнито нам навстречу, на-.;д . СроСив на себя шубу и кружевную шаль на голову и/смс-1 шавшись с толпой придворных, сквозь кружева- рассмат-;/ ривала нас... О, мы будем жить теперь, как королевы..»' ’|
Фикхен же не спала. Она свернулась 'клубочком поц . ^ шелком и пухом, в ’душе ее росла уверенность, что она ,^ должна выиграть так счастливо начатую игру._ Игра навер- "' няка. Она могла только выиграть... Что ей было терять? Дом' в Штеттине, на Домштрассе, № 761? Бедное детство? А она_ • ; могла бы стать... Ух, подумать страшно! Стать супругой та- ..j кого могущественного русского царя, как Петр Федорович! i«
Когда Фике наконец уснула, сон ее не был спокоен. Ей снилось бурное море, серое, зеленое, тревожное, над ним звенел унылый колокол... Его звон потом разросся до неистового трезвона, который она слышала в России. Бурное море смейилось снежными бесконечными полями, над ко- ;,j торыми свистела, выла снежная метель. Метель эта нава- ""' ливалась ближе,' ближе, кружила/ плясала вокруг постели, f. и было уже видно, что это не буран, не снег, а люди, бесконечные люди, мужчины с бородами, женщины в платках... Потом из метели вынырнуло бородатое лицо мужика,,кото- # рого она встретила в последнем яму* перед Москвой под странным названием Черная Грязь.-Мужик смотрел на нее грозными, огненными очами...
Фике проснулась оттого, что и впрямь гудели, трезво- . . пили московские колокола и девица Шенк стояла перед ней, повторяя.:
— Ваша светлость! Извольте же проснуться! '
Фикхен потягивалась, терла кулачками глаза, выгибала свой девичий торс. А девица Шенк тараторила: /
— Вам надо одеться и идти к обедне... Вам и вашей ’• матушке сегодня будет пожалован самый большой орден в России для дам — Святой Екатерины. — И округлив .глаза: — Весь. в бриллиантах.
'Тоненькая Фике скоро стояла перед высоким зеркалом, ' окруженная толпой дебелых русских девушек и дам... Две . камер-дамы помогали девице Шенк.
— Как это называется по-русски? — вдруг спросила Фике, оборачиваясь к камер-даме Нарышкиной и указывая на платье.
Туччая дама присела в реверансе:
— Пл а т ь е, ваша светлость! *•
*• Ям — почтовая станция. Отсюда — ямщик (монг.).
600
Пал ятье! — повторила Фикхен и всплеснула руками, отчего ее худые лопатки прыгнули и задвигались. — Хи-хи!' Пал ятье! Я буду учить русский язык! — заключила она решительно. -
Камер-дама, баронесса-фон Мегден, говорила важно н осанисто:
— Вы будете учить все, ваша светлость! И русский язык. И в особенности русскую' веру... Православие! К вам уже назначен учитель — архимандрит Симон. ,
— Но как же мне учиться, если я еше не знаю ни слова по-русски? ' _
— Ваша светлость, архимандрит Симон окончил богословский факультет в Галле! .
— Па л я т ь е! — твердила Фике, надевая через голову облако голубой материи. — О, как смешно! Па л н т ь e! Хи-хи!
Обедня в придворной церкви прошла громово, блистательно. Фике смирно стояла за крупной императрицей. смотрела, как та усердно крестилась, била пЬклоны . ..--Вог она стала на колени... Это было, конечно, смешно, но всо сделали так же, и Фике тоже легко, пушинкой, опустилас,. за императрицей на колени. Все окружающие были приятно поражены и сочувственно затрясли головами. Только наследник, стоявший чуть сбоку, вдруг сделал ей смешной жест рукой, Фике увидала, что -он удерживал смех.
— Чему вы смеялись? — спросила она юношу ужё во дворце, когда он подошел к ней после службы.
— Но ведь все это так глупо! — сказал он. — Я бы, знаете, остриг бы всех этих долгогривых попов, заставил бы и их носить немецкое платье. Все в России должны быть похожи на немцев... ' ,
— Но разве нужно нарушать обычай?
— Реформация — это и есть нарушение обычаев! — ог- вегил тот и посмотрел важно вверх, где на плафоне плавали белотелые нимфы. — Я — лютеранин...
Фике позавидовала. Вот что значит наследник. Великий Князь. Он может делать все, что хочет. А ей, бедной принцессе, нужно приглядываться к обстановке, чтобы не навлечь гнева тетки Эльзы. •
Впрочем, церемония с. пожалованием ордена проюл i прекрасно.
На церемонию пожаловал канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин. Ему было уже под шестьдесят, но, высокий, стройный, с энергичным подбородком, в темно-синс:.1 601
., ;iA
кафтане, с одной только алмазной звездой, в пудреном па- ï рике, он высоко нес свою седую голову среди расступившихся придворных. Когда он стал позади императрицы, на него быстро искоса глянул маркиз де ла Шетарди в апель- J синовом кафтане, повернулся и обменялся взглядом с графом Лестоком, высокие белые волны парика которого падали по обеим щекам пухлого носатого лица.
Бестужев стоял поперек горла этим французам. Маркиз де ла Шетарди вместе с Лестоком оказал Елизавете Пег- . ровне, правда, большую службу — помог захватить ей родительский престол. После переворота-25 ноября — богато пожалованный — маркиз де ла Шетарди отъехал во Францию, а теперь снова появился при дворе в качестве частного лица, продолжая свою какую-то интригу.
— О, Шетарди при русском дворе — это конфетка для : нас! — отозвался о нем Фридрих, король Прусский, когда ’ получил донесение о возвращении его в Петербург от ста- • poro прусского представителя в Петербурге барона Мар- х дефельда. . . (
Помогая Елизавете Петровне захватить престол, Ше- тарди имел свои скрытые цели. В своих тогдашних донесениях к статс-секретарю Амело, французскому министру ино- ■• странных дел, Шетарди писал секретно: ‘
«Если Елизавете Петровне помочь пройти к трону, то можно быть уверенным, что то, что ей пришлось претерпеть от немцев, и ее страстная любовь к русским заставят ее удалить от себя всех иноземцев и всецело положиться на русских. По своей неудержимой склонности она из Петербурга переедет жить в Москву, откажется от морского. флота, от сильного войска, и, таким образом, Россия бу^ет возвращена к той старине, которую неудачно старались восстановить Долгорукие во время царствования Петра Второго. Не сомневаюсь, что миролюбивая Елизавета вернет Швеции все русские завоевания — Ливонию, Эсгляндию, Ингрию и даже выстроенный Петром Петербург».
Когда же заговор удался, " Шетарди снова доносил во Францию: •
«Совершившийся переворот — конец петровской России. Дальше ей идти некуда! Новая императриц-а не будет назначать иностранцев на высокие посты, и Россия, предоставленная себе, обратится в ничтожество...»
Ободренный т.акими вестями, прусский король и аннексировал немедленно Силезию у Австрии.
Однако Алексей Петрович Бестужев был против этой 602
политики.
— Оставляя все, касающееся лично меня, в стороне, — заявИл он, — отказываясь от всякого ’ п охл е б ств а, от дружбы, от ненависти или партикулярной вражды, от всего что может быть названо страстью, мы должны положит I, предел Пруссии. Прусский король слишком захват-- ничает!
Бестужев держался старого плана русской политики в Европе, который был принят еще при Петре.
— России, — говорил он, — не следует входить в союз Пруссии, Швеции и затем Франции, как это предлагал Фридрих.*
Бестужев стоял за союз России с Англией и Голландией, как морскими державами, и с -Австрией и Саксонией. Такой союз сам охватывал кольцом Францию, Пруссию, Шнсишо. ,
Появление герцогини Ангальт-Цербстской-и ее дочери Фике в Петербурге прошло без ведома Бестужева и не могло быть ему1 приятно. Он догадывался, конечно, о том, ю > провел это дело. Однако умный дипломат не выразил, о крыто своего неудовольствия и теперь в церкви с благ: - склонной улыбкой любовался свежестью юной Фикхен. & — Очень мила, очень, — сказал он своему соседу, потянувшись всем телом к его уху, но при этом так, чтобы шепот был слышен и другим. И этот шепот дошел до ушей Елизаветы Петровны, проник в ее сердце, она расцвела доброй улыбкой; .
После богослужения Бестужев, целуя руку царицы, сказал, 'что нужно бы учить принцессу русскому языку.
— А как же, батюшка Алексей Петрович! Как же! Чать, знаем. Ададуров Василий Петрович пусть ее. и учит... И архимандрит Симон. закону православному...
:..Московская -весна все больше и больше вступала в права, таяли сугробы, сверкали серебром ручьи, с фигурных крыш дворца дворники сбрасывали снег, а Фике сидела за бесконечными. уроками. - ' •
— Буки-аз — ба... — твердила она, жмурясь в окно от блеска снега. — Веди-он — во. .. Иже-мыслете — нм... По- кой-есть — пе... Импе... Рцы-аз — ра... Импера... Твердо- рцы-иже — три. Императри... ц-а — ца... Императрица! Фуй, как трудно... ' •
Закон божий, тот, пожалуй, еще труднее. Архимандрит Симон учил ее Символу веры. Фике должна была выучить по-русски наизусть все двенадцать членов Символа и объ •
603
яснить, их, что доказало бы, что она уже созрела для пере- « хода в православие. - <s|
Это было трудно, однако совершенно необходимо. Императрица, сидя в своей опочивальне в широких креслах, уже ' сказала ее матери:
' — Вы понимаете, зачем я пригласила вас сюда в Москву? Правда? По-русски говорится так — <<у вас товар, у нас . купец». Дорогая сестра, мы с вами будем счастливы, когда наши дети поженятся. Не правда ли? '
— О да! Это будет само- счастье!
Обе дамы сидели, крепко схватившись за руки, сквозь
■’S
si.
-\
слезы радости смотря друг другу в лицо.
— Ваше величество позволит сказать об этом моей маленькой Фикхен? Да? Она должна будет просить разрешение на брак у нашего доброго' фатера! . ■ J
— Конечно, можете! Фике!' Фике! Срфия! Ее имя. нуж- : но будет изменить... Пусть она носит имя моей дорогой ма- ’■" тери. Пусть будет Екатериной... Не правда ли, сестрица? J ' — О ваше величество! Такая честь для девочки носить '';
имя вашей матушки... ' q
И взволнованная герцогиня прижала платочек к губам. ?
— Поскорей же обручим, наших дорогих детей! Это такая радость — быть женихом и невестой... — говорила им-
ператрица, и воспоминания снова туманили ее глаза. — Однако до обручения принцесса должна стать православной... .
— Ваше величество, — замялась герцогиня, — мой .супруг, его светлость, поручил мне просить ваше величество, ^обы сделать так, как это было сделано при браке вашего брата, великого князя Алексея Петровича с принцессой Шарлоттой,.. Принцессе тогда ваш отец великий Петр разрешил сохранить ' ее веру!"
— Ну и что же хорошего вышло? Оба и померли! — вдруг без церемоний оборвала эти осторожные возражс- ная Елизавета Петровна. — Ну, оставим бесполезный разговор! К тому же жених, великий князь Петр, стал православным вполне по убеждению... Никаких иных решений этого вопроса быть не может, и я, право, удивлена, сестрица, что вы подняли его!
жав губы, императрица повернула лицо в сторону. Действительно, как это можно осмеливаться сомневаться в православии?
Иоганна-Елизавета, досадуя на себя за свою нелов- кос ь, соскочила с кресла и присела с извинением в глуоо-
604
ком реверансе. Для чего было заикаться об этом? Это пор- ило Ведь отношения с «сестрицей». Это герцог толкнул се своей запиской. Как глупо! . . ' •
И Скоро герцогу Христиану-Августу было отправлена пиСЬмо, в котором жена писала ему так: ._
«Я выслушала, что мне говорил архимандрит Симон, и, клянусь богом, не вижу в православной вере ничего нечестного. И в катехизисе Лютера . и в Символе веры русских — совершенно одинаковые учения. И дочь наша клянется мне, что в этой русской вере нет ничего, что бы отталкивало ее». , ' ,
Фикхен тоже написала отцу, что никакого существенного различия между православием и лютеранством она не видит п поэтому могла бы переменить религию...
Но как же труден этот русский язык! Фике зубрила его до беспамятства. Всматриваясь в толстые, румяные губы Ададурова, шевелящиеся червяками в его' густой бороде, она старалась овладеть русским выговором. Она'должна- говорить, как русская! А церковнославянский язык! Это просто ужас... И. закрыв руками уши, упершись локтями в наборный столик, Фикхен повторяла часами Символ веры:
— «Распятого же за ны', страдавша и погребенна и воскресшего в третий день по писанию.:.» •
Она вскакивала ночью, вылезала из-под балдахина и шлепала босыми ногами по гладкому паркету, твердя все одно и то же, лрмая язык: __ •
— «Иже со отцем и сыном споклоняема и славима, глаголавшего пророки...» . , .
Во время таких ночных занятий Фикхен простудилась и серьезно заболела. Металась в жару, бредила, бормотала в беспамятстве эти странные славянские слова, а девица Шенк ломала руки, сверкала глазками -и рассказывала всем причину заболевания 'принцессы:
— Ее светлость слишком’ усиленно занималась религией... Слишком много училась... Это и убило ее...
Когда Елизавета Петровна узнала это, слезы умиления выступили у нее на глазах... Она упала на колени перед целым иконостасом, занимавшим угол в ее опочивальне, и усердно молилась о- выздоровлении этой героической девушки. Какая радость! Как будет счастлив ее муж, внук Петра! ■ __
Фикхен лечили лучшие врачи, и сам Лесток '"не отходил от ее постели. Болезнь прогрессировала, опасались рокового исхода.’ Фридрих-король в Берлине получал все время
605
бюллетени о здоровье: он боялся, что она умрет... Все тог- -., да рухнет! А что будет, если она умрет без покаяния? Это J очень тревожило императрицу. Ведь так умер ее жених! И '1 однажды, наклонившись над больной девушкой, гладя ее .$ _тонкие черные волосы над бледным, горячим лбом, импе- ’?: ратрица спросила тихонько: -
— Фике! Фикхен! Хочешь, мы позовем к тебе священ- ’ ‘': 'ника? Тебе будет легче... •
Фике не отвечала.
— Мы позвали к тебе лютеранского пастора... Он ждет... ' ,( Поговори с ним. .
Бледные губы больной зашевелились.
— Не йадо пастора! — с трудом прошептала она. Позовите ко мне отца Симона! ' {
— Ах ты милая! Ах ты умница! — по-русски запричитала императрица. — Да как это правильно...
Услышав про это, весь двор качал головами и повторял;
— Как умна' эта девочка! .
По общему признанию Фикхен была спасена доктором- Лестоком, который потребовал энергичного кровопускания. Близкий человек к императрице, он пользовался непререкаемым авторитетом. Мать больной воспротивилась было предложению Лестока, больная слишком малокровна... Она может не выдержать обильной потери крови... Потребовалось вмешательство самой императрицы, которая приказала пуститц кровь и осталась очень недовольна Иоганной- Елизаветой... • .
Вообще герцогиня вела себя не очень ловко. Неосмотрительно. Нетактично. Занятая политическими разговорами и обширной перепиской с Заграничными корреспондентами своими, она мало бывала у постели больной... Она увлекалась нарядами. Графине Румянцевой было приказано заменить мать у постели больной. И особенно зорко следил за действиями Иоганны-Елизаветы Бестужев.
Крепкая натура Фике выдержала способы лечения Лестока, она стала поправляться. Слабая, худая. с поредевшими волосами, она была так бледна, что государыня прислала ей баночку румян и приказала румяниться при появлении в обществе.
' Каждый свой приезд в Москву императрица отмечала _ по обещанию хождением пешком на богомолье в Троицко- Сергиевскую обитель, в 60 верстах от Москвы. Эти ми богомольями государыня благодарила господа бога за удачный переворот, а также и за то, что когда-то Троицко-Сергиев- 606
ский монастырь приютил ее отца, Петра Алексеевича, когда ему пришлось спасаться туда в глухую ночь от стрелецкОго заговора. И в этом году государыня двинулась из Москвы на богомолье 1 июня, на Троицу.
Весна уже отошла, деревья были в свежей, душистой зелени, поля покрылись дружными всходами... Погода стояла ведреная, солнце горело, воздух был легок и приятен, по временам потягивало из оврагов сыростью, ландышами, запоздалой черемухой. По старой Ярославской дороге двигалось многолюдное шествие. К шествию присоединялись крестные ходы из попутных сельских церквей, и крупные золотые искры сверкали на окладах икон, на хоругвях, на высоких медных фонарях. Под навесом красных сукон, опираясь на посох, шла среди этой живой гудящей толпы императрица, покрытая черным платком в роспуск. Синий дым ладана пах сладко, раздавались волнами церковное пение, мольбы нищих и убогих о милостыне, истошные кликания кликуш, завывание юродивых, окрики на лошадей, брань. В небе таяли облака, над полями еще звенели жаворонки...
За царским богомольем тянулся огромный придворный обоз, ехало также и много торговых людей с палатками, со сбитнем, с калачами, с ествой разного рода, с медведями, балаганами.
Елизавета Петровна любила эти старинные богомолья, торжественные, пышные обряды. Она отдыхала в них от придворной сутолоки, от интриг._ Она хорошо знала, что такие богомолья крепко поддерживают ее популярность в народе. Народ любил «Петровну», которая, как простая крестьянка, запросто шагала десятки верст по жаре и пыли, веселая, простая, доступная к просьбам. Иностранные наблюдатели со злорадным любопытством видели здесь, как Петербург уступал свое место старому московскому покою.
Фикхен, конечно, идти пешком в монастырь после болезни не могла, нечего было и думать.
— Идти тебе будет трудно, милая, — сказала ей императрица, зайдя к ней проститься перед выходом. Елизавета Петровна была в черном платье и в нем казалась еще статней, стройней. — Ты поедешь в карете через три дня и нагонишь нас в Клементьевой слободе... Посмотришь, как мы будем входить в монастырь со всем народом...
—• А великий князь? — спросила Фикхен.
— Он пойдет со мной!
Карета на висячих рессорах покачивалась, шестерик 607
серых в яблоках коней бежал дружно. Фикхен, сидя рядом с матерью, смотрела в раскрытое окно. Мимо бежали,' кружились леса, 'поля, бескрайние шири, зубчатый от елок горизонт, невысокие пологие холмы, темные, бурые избы деревень со слепыми окнами, которые не веселили даже пе{;г- рые наличники.
— Мама, как это все не похоже на нашу ПруссиЮ! — сказала Фикхен. — Как здесь просторно! .
Белостенная лавра с ее золотыми куполами, в зеленых цветущих садах захлеб^лась народом... Неумолчно трезвонили лаврские колокола... Подходили к монастырю, п колокола звонили все громче, громче, река народа текла в Святые ворота*. v
Фике двигалась в толпе за императрицей, ее поддерживали под руки камер-фрау, она смотрела с изумлением, как ворота -эти внутри были распис'аны страшными картинами мучений. Грешников кололи вилами, поджаривали на огне, топили в кипятке черные, красные, зеленые черти. Нищая братия. — хромые, слепые, калеки, убогие со страшными язвами на теле, — толпясь, сидя у ворот, заунывно пели, прославляя щедроты нищелюбивых владык, намекая им очень прозрачно на непрочность этого земного мира. Крестьяне — мужики и бабы, в смурых кафтанах, в' цветной пестряди, в красных платках, — по пути всего шествия стояли поосторонь дороги в два ряда, все время крестились, высоко взмахивая руками, били земные поклоны, и их серые, черные, голубые глаза на широких лицах, то белых, то бородатых, горели страстно и самозабвенно.
Императрица шла плавно, ровно свечка. Она тоже молилась... Кивнула Фике и великому князю, чтобы те держались поближе к ней, и теперь вела. их,к тому месту .!}.ста- ром соборе, где справа от алтаря под разноцветными лампадами стоит серебряная рака с мощами святителя Сергия. Императрица опустилась на колени, и вместе стали на колени прусские принц и принцесса. Гремели певчие, архиепископ Новгородский в золотой шапке благославлял 'народ, глаза у него- горели, как угли.
Императрица прикладывалась к мощам, за нею — Петр Федорович, за ним Фикхен первой. Даже великий князь и то выглядел притихшим, а у Фикхен от волнения сохло' во рту, тряслись ноги.
Прикладываясь к серебряной раке, великий князь не
* Главные ворота.
608
мог не сошкольничать: он дрыгнул очень смешно ногой в лакированном ботфорте! '
Фике осторожно осмотрела окружающие ее лида — заметил кто-нибудь выходку князя? Нет,- лина все непроницаемо спокойны так же, как и _раньше! Не заметили ничего — а может, просто и подумать не могут о таком кощунстве — так просты эти '1юди.
И все же Фике подумала про князя — это может когда- нибудь плохо кончиться. Как он не боится? ’
Прошло два дня, и отдохнувшая, уже окрепшая Фике сидела' на широком подоконнике монастырского окна и смотрела сквозь качающиеся плети зеленой березы на залитый солнцем монастырь. Фике была в легком барежевом платье, с ниткой жемчуга на тоненькой шейке. Герцогиня Иоганна-Елизавета сидела в кресле и спокойно читала только что полученное из Штеттина письмо.
Приотворилась дверь, сперва заглянула камер-фрау княгиня Гагарина, затем дверь распахнулась во всю ширину, и, как всегда шумно, вошел великий князь. Он был в зеленом мундире с красными отворотами, при. голубой ленте и звезде, в белых лосинах и ботфортах. Поцеловал руку у герцогини и, сияя, как само июньское утро, подошел к' Фике, уселся рядом на подоконник.
— Доброе утро! — сказал он. — Вы хорошо спали, Фике? Я спал превосходно! Как медведь в лесу!
— Медведь?
— Ну да! А вы не знаете, что русские медведи спят всю зиму? Не просыпаясь! Да и сами русские похожи на медведей... Вам не кажется?
— Вам не следовало бы говорить так, ваше высочество! — сказала Фике, оглядываясь на другую дверь, из-за которой доносился громкий голос государыни...
— Вот еще! Ну что ж? Я буду медвежьим царем, только и всего. Ха-ха! Но как вы в этом платье похожи на ан--. гела... Хочется вас поцеловать, как русские целуют иконы...
— Ваше высочество! Вы опять! '
— Почему же нет? Разве мы не жених и невеста? Разве вам не хочется быть и разговаривать со мною? .
Фике опустила глаза, она была смущена. Оглянувшись на ушедшую в чтение герцогиню, великий. князь тихо сказал: .
— Знаете что, Фике? Я вас научу одной русском- фразе — повторяйте ее за мной! ' ✓
И он стал говорить раздельно, с немецким акцентом:
39. Вс. Н. Иванов 609
— Дай бох. штоп скорей било то. чего мы так оба ше- лаем... Вы понимаете, что это значит, Фикхен? Мы оба хотим, чтобы нас поскорей обвенчали. Это будет так — ха- ха-ха! — интересно...
Дверь в покои, где была императрица, отворилась, показался доктор, граф Лесток, как всегда — в черном кафтане, огляделся и, кусая бритую верхнюю губу, поклонился герцогине Иоганне-Елизавете, сказал очень значительно:
— Ваша светлость, .ее величество просит вас к себе...
Герцогиня подняла было вопросительно брови, ответный взгляд был очень серьезен. Она быстро встала, свернула письмо, спрятала его за корсаж и, оправив пышные фижмы платья, двинулась в не закрытую Лестоком дверь, ЛестОк прошел за нею. _ .
— Что такое? — спросила Фике у великого князя.
— А, наверное, опять какой-нибудь разговор! — махнул тот в ответ рукой. — Слушайте, Фике, скажите — ны целовались когда-нибудь?
'Фике продолжала ..весело болтать, однако чувствовала, что дело за дверями не так-то просто, как кажется оно великому князю. Отвечая на его то вольные, то нелепые вопросы, смеясь его неловким шуткам, она внутренне словно прислушивалась к тому, что происходило за- дверью, откуда доносился временами громкий голос Елизаветы.
Дверь внезапно раскрылась, оттуда спиной вперед уходил Лесток. Остановившись на пороге, он отвесил глубокий поклон в комнату, откуда-выходил, закрыл аккуратно дверь, повернулся, посмотрел на юную пару.
— Смеетесь? — спросил он шепотом. — Ну,. скоро вашей радости конец!
— Что, что такое? — спросил великий князь.
Ле'сток обратился к Фике: .
— Вам, пожалуй, придется скоро уехать отсюда! — сказал он. — Вы поедете домой...
Фике заплакала:
— Почему?
" -— Узнаете скоро! — ответил Лесток и ушел.
— О, — шепотом сказал великий князь. — Пожалуй, я знаю, в чем дело... Но это не касается вас, кузина! Виновата ваШ-а матушка, а не вы ..,.. ' .
А за дверью императрица быстро ходила из угла в угол, ломая руки. Ее полное выразительное лицо было в красных пятнах, глаза горели. На круглом столе лежали ворб- хом бумаги, шевелились, когда государыня быстро прохо-
610
дила мимо них. Иоганна-Елизавета стояла у окна, опустив голову, и только движения ее рук показывали. что она хочет что-то сказать, как-то ворваться в речь царицы. Но не смеет. ' ,
— Ваша светлость! — разгневанно говорила Елизавета. — Что все это значит? Я отогрела на груди моей змею... Не сестру, как я называла вас в моем ослеплении, а змею. Именно змею!
— Ваше величество, — бормотала герцогиня, — ваше величество, — и жалостно моргала.
— Замолчите, низкая женщина... Эти письма говорят все. О, , я поняла теперь, почему вы все так против Бестужева: вы хотите его. сбросить, чтобы потом король Прусский взял меня голыми руками. Бестужев правильно сделал, что вскрыл эти письма господина Шетарди... О, вот где предатель! ’Негодяй! Да разве он сам, этот Шетарди, не настаивал на том, чтобы я заняла -этот трон по праву рождения?' А что-он пишет в этих письмах? Что я ничем не занимаюсь. Что я ленива... Что подписываю бумаги, не читая их. Что к делам выказываю «совершенное омерзение»... Что «всем естеством предана увеселениям». Боже мой! — всплеснула она руками. — Боже мой! И еще —— «она по четыре раза на день меняет платья»... И это пишет Шетарди! -
— Ваше величество... Но ведь это же не мои заявления!
— Неправда! Ты с ними! Ты постоянно похлёбствуешь с Шетарди. Ты' в переписке с королем Прусским! Вон они, твои письма! Ты пишешь ему, будто бы имеешь на меня сильное влияние, что я тебя зову сестрой и что ты 'свалишь Бестужева... Мне известно, что ты в своих куйертах пересылаешь за своей печатью секретные донесения королю Прусскому... Шлешь их во Францию. Ты в переписке (О шведским королем. С нашим врагом. Ты. в заговоре с Мар- дефельдом... Ты передаешь ему все' наши сердечные разговоры. Мардефельд пищет королю, что ты работаешь против Бестужева. Кругом меня шпионы... Шетарди платит деньги даже моим горничным... О, вот вы все таковы, эти нищие немецкие князья, которые едут в Россию, чтобы влезть в .-наше доверие... Нет, этого больше не будет!
Сев за стол, императрица быстро перебрала бумаги и, схватив гусиное перо, одну из них подписала так, что пера затрещало и брызнуло: «Елизавет».
— Вот, — сказала она. — Я подписала указ о высылке Шетарди... Его привез сегодня Бестужев. И Мардефельд
39*
611
тоже зажился здесь... Двадцать лет! Больше. Я потребую, -чтобы король тоже убрал его...
-'Она помолчала, посмотрела на герцогиню:
— А к тебе, прости, я не могу теперь относиться так же, как относилась до сих пор....
Гремя тяжелым' шелком платья. императрица быстро вышла из комнаты и задержалась: Фике с женихом сидели рядышком на фоне зелени на залитом солнцем окне. Фике, вытягивая губки, старательно твердила по-русски:
— Дай бо-Q, чтобы скорей било то, чего мы так оба ше- .лаем!
Увидав расстроенную императрицу, она спрыгнула с подоконника, за ней обрушился на пол и великий князь.
' Императрица грустно улыбнулась, подошла к ним, поцеловала обрих.
— Милые’ дети! — сказала она. — Вы-то ни в чем не, виноваты! Не беспокойтесь! Майор Веселкин уже отправлен с письмом к твоему отцу, 'Фике. Скоро он вернется, и тогда «будет то, чего вы так оба желаете»...
Императрица двинулась дальше, но приостановилась: .. — Но прежде всего, Фике, ты должна стать православной! Вы сами видите здесь, в монастыре, какая это сила в народе...
Не взглянув на показавшуюся в дверях герцогиню, императрица у.шла.
20 июня императрица вернулась с богомолья в Москву, и в тот же день майор Веселкин привез из Штеттина согласие фа-тера герцога Христиана-Августа на брак его доче’ ри. Увидев это письмо, великий князь_от радости потерял голову. Он целовал бумагу; он, засунув за обшлаг рукава, таскал ее всюду с собой, показывал всем, читал всем, начиная со своих лакеев...
Христиан-Август тактично писал, что он «усматривает в этом избрании Фике руку божью», благословляет дочь на брак и только хочет, чтобы в брачном договоре .было точно оговорено, что Фике «будет обеспечена содержанием и владениями в Голштинии и Лифляндии на случай ее вдовства».
. На 28 июня было назначено указом- исповедание. веры принцессой. Ангальт-Цербстской и присоединение к православию. а на 29 июня, как раз в Петров день, ееюбручение с великим князем-наследником.
Канун дня перемены веры Фикхен провела в одиночестве в своих покоях. Постилась, но ночь проспала очень креп-
612
ко, а утром в среду, 'к 10 часам явилась к обедне в дворцовую церковь. Она была прелестна во всем цвете красоты и молодости: ■ ’ i
В церкви собрался двор, сенат, генералитет,- дипломаты. . Посреди церкви поставили помост, крытый красным сукном, принцесса смело поднялась на него.
Фикхен по-русски очень выразительно, чисто прочла Символ веры от слова до слова и толково ответила на вопросы архиепископа Амвросия Новгородского.
Да разве можно' было сравнивать, как она читала «Верую» и как читал его раньше великий князь-наследник! Тогда к двери дворцовой церкви в Петербурге пришлось приставить караул, чтобы случаем не зашел кто-нибудь из посторонних. Великий князь не хотел учить русский язык, — и на настояния его учителя ИЬаака Веселовского истерически орал подчас:
— Русский язык! Брюммер же: ведь мне говорил, что этот поддый язык годится только для рабов и для собак*
А здесь — такой чистый русский выговор... Почти без акцента! •- '
• Все были очень тронуты, многие даже плакали. Диакон ■ впервые- мощно проревел на ектении ‘прошение за «благоверную великую княгиню Екатерину Алексеевну».
Исчезла милая и смелая девочка Фикхен, эта Золушка из унылого Штеттина, и на отличившуюся героиню опять пролился сверкающий дождь подарков. От императрицы она получила 'великолепный бриллиантовый -браслет с портретами жениха и невесты. -
Песле веселого ужина все обществу переехало_из головинского дворца в Кремлевский, а утром тысячепудовые колокола Ивана Великого звали народ к обедне....
Императрица, двор, сенат и вся знать стояли в Успенском соборе среди его круглых колонн, под старыми фресками, помнящими еще Софью — Зою Палеолог, византийскую царевну. С амвона' был зачитан высочайший' указ о том, что «наСледник наш, сын нашей возлюбленной cec гры Анны Петровны, обручается с принцессой Ангальт-Церб- стской».
Императрица сама надела кольца на руки женйха и невесты... Какая светлая радость! ‘ '
Вскоре обрученные Петр и Екатерина с доброй теткой Эльзой поехали опять на- богомолье, теперь уже в Киев.
613
Свадьба Петра Третьего и Екатерины Второй состоя- • лась в Петербурге в 'августе следующего, 1745 года, по церемониалу, выработанному по версальскому образцу. На утренней заре Петербург был пробужден пятью ударами пушек. К 6 часам утра уже начался съезд персон в Зимний дворец. В 11 — в Казанский собор двинулась.торжествен- ная процессия... Для народа было выставлено угощение—’ жареные быки, бочки с вином, целые горы хлеба. Вечером на Неве был зажжен великолепный фейерверк...
Торжества шли не только в России, но и в Германии.
В Штеттине гимназисты пели торжественную оду фатеру великой княгини, восхваляя успехи его дочери. Была затем разыграна опера «Соединение любви в браке».
В, Киле, родном городе Петра Федоровича, в Голштинской академии студенты тоже пели торжественную кантату:
Как только ты в Москву вступила, Так все 'сердца заворожила!
Штеттинская Золушка добилась того, чего она так хотела... Рядом с ней на широкой постели спал жестоко пьяный ее муж — наследник русского престола.
Пил он с десяти лет...
ПОБЕДА ПРИ ГРОСС-ЕГЕРСДОРФЕ
— Фридрих-король — захватчик! Он — землекрадец! Так о нем разуметь должно!
Проговорив это, императрица Елизавета хлопнула рукой по столу, зазвенел бокал. Была она в большом возбуждении, лицо все в красных пятнах, то и дело хваталась она за сердце, задыхалась. ,
Однако речь ее была тверда.
' — Ежели он теперь мир получит — что сие значит? Значит, он; король Прусский, в Силезии утвердился! Тогда он и дале. пойдет, земли забирать будет... Сейчас он в Саксонию рвется, саксонцев в свои войска набирает... А коли он Терезию-королеву тоже к рукам приберет, то у него столько силы будет, что сможет делать все, что захочет... И Англия теперь с ним заодно... Он, господин Вильямс, английский посланник, мягко стелет, а спать нам будет жестко. Раньше, при батюшке, Россия в Европе первой
614
силой была, а нам теперь из чужих рук смотреть, что ли? Срам! , '
Государыня так задохнулась,- что присутствующие сострадательно опустили глаза. Канцлер Бестужев полез было в карман камзола за своими «бестужевскими каплями», но императрица отстранила его руку.
— А как нам отступать перед Фридрихом? — продолжала, она. — Да разве он настоящий государь? Нет! Бога он не боится, он не верит, кощунствует над верой, над святыми издевается, в церковь не ходит, с женой не живет... Ни обещаний своих, ни договоров не держит... Что он сегодня обещал, в чем обнадеживал — завтра же забудет... Перед всем миром лжецом себя показать не боится, ежели только своей выгоды достичь думает.
Такой острый разговор шел в интимном кругу в Петергофском дворце. Ужин был окончен, но, несмотря на теплый вечер, окна закрыты. Свечи в. бра на голубых с золотом стенах, в канделябрах на столе оплывали -воском. Во главе стола сидел граф Разумовский с своей постоянной добродушной улыбкой, мол чал как всегда — этот супруг Елизаветы был в стеганом штофном халате, с фуляром на шее — чувствовал себя нездоровым. Кроме него и Бестужева вокруг стола в красных креслах сидели князь Трубецкой да графы Иван да Александр Шуваловы. Но сегодня в этом тесном кругу был еще один приглашенный — Степан Федорович Апраксин.
Громадного. роста, брюхатый, в оранжевом, шитом серебром кафтане, в пышных буклях, при пудреном тупее, этот вельможа внимательно слушал речь императрицы. Здесь были все самые близкие, самые доверенные ее люди. здесь все говорилось откровенно. Сюда не допускались даже слуги — стол по звонку опускался под пол и подымался снова с перемененными блюдами.
Апраксин смотрел на государыню жалостливо, думал: «А и сдала же ты, лебедь белая... Ай-ай', ну и сдала».
В ту пору здоровье императрицы тревожило многих: умрет Петровна — станет императором великий князь Петр с- супругой Екатериной... Немцы! Дело-то совсем по-иному пойдет! Поэтому и приходилось быть осторожным 'и не очень, торопиться...
— А зачем же нам, матушка-государыня, с 'прусским- то королем воевать? — спросил Апраксин. — Мы и так ради Австрии сколько с турком-то народу положили... Еж&ли. король у Австрии Силезию отхватил — не наше это дело....
615
— Степан Федорович, — укорила императрица. — Как тебе. старому, не грех? Да ежели у соседа пожар, так огонь-то и нас захватить может. Ежели у Фридриха-короля губу разъест — так он и на нас войной пойдет... Да что я тебе говорю. Вот тебе Алексей Петрович лучше объяснит...
А в соседнём полутемном покое, где. горела лишь пара свеч, тихо двигались три тени. Великий князь, наследник Петр крался на цыпочках впереди, за ним его супруга, в хвосте — секретарь наследника. — Волков Димитрий Васильевич. Подойдя к стене того покоя, за которой ужинали, ведикий князь Петр вытащил затычку в одном из -завитков золотого багета: у него там была уже заранее просверленная дырка, у которой они оба с супругой стали подслушивать. Волков почтительно стоял поодаль.
Говорил Бестужев, и речь его как всегда была очень ук¬
' лончива: •
— Конечнб, его величество король Прусский любит забирать себе, что плохо лежит, и посему могут воспоследовать для нас опасности, Войско собрать, чтобы против него идти, нам нужно, но как же собрать войско? Нужны деньги! А денег нету. Нет! Ваше величество слишком добры, слишком много кругом жалуете' денег..: А кроме того, нужно еще посмотреть, как король Прусский действовать будет... • ,
— Алексей Петрович! — вскричала императрица. — Да что ты! Ты же прежде всегда говаривал, что королю Прусскому ходу давать никак нельзя. А ежели денег нет, то я.. на -войну и свои отдам, платья продам, бриллианты . .. На
- паперти с рукой стану — пусть народ помогает... И мне помогут...-
,,_ Ваше величество! Мы раньше всего Англии руку держали, как батюшка ваш, светлой памяти Петр-император, нам указал. А нынче Англия — с прусским королем в союзе. Нам посему нужно осторожными быть — Англия:- то против них воевать не пойдет...
—■ Воевать надобно, хоть ты умри, — сказала гневно императрица. — Граф Степан Федорович! Тебе, как старому батюшкину сотруднику, поручаю — командуй армией.... Начинай готовиться — людей соберем тысяч сто — нам больше всех надо силы иметь. Ну и австрийцы тоже помогут... Король Французский тоже наступать на пруссаков обещался... Ты королю Прусскому диверсии делай — так, чтобы он про -то заранее не прознал... Секретно... Иди, как тебе господь на душу положит — или на Пруссию -прямо,.
б16
либо влево прими — через Польшу, через Силезию..: Подойди-ка ты сюда! '
Тряся плечами, животом, Степан Федорович подошел 1< креслу императрицы, тяжело опустился на одно колено. I'a поцеловала его в лоб, поднялась и ушла. - - >
Через полчаса после того великий князь, наследник престола Петр быстро ходил по своему кабинету, по временам задерживаясь перед столом, чтобы хлебнуть из кружки рому. Полы его каф'1 ана так и раздувались во все стороны...
— Диктуйте! — говорил он по-немецки. — Диктуйте, Фике!. Пусть его величество король Прусский знает, как здесь злоумышляют против него. Ara! «Диверсию»! Ara! О, ничего, мы-то будем знать, как пойдет Апраксин с арми- ' ей... Вот они, русские! Никакой .'верности к великим людям! .. Диктуйте, Фике! Отправить все это через английского посланника Вильямса вместе с голштинскими бумагами...
Фю<е тмо диктовала:
— «Императрица сказала в ответ на уклончивый отказ Бестужева, что она готова продать свои платья' и бриллианты, чтобы только вести войну противу вашего вели чества».
Под ее диктовку усердно скрипел пером круглоголовый толстый немец Штембке, главный правитель по голштинским делам при великом князе Петре Федоровиче. Ему было жарко, он даже скинул парик... Весь дворец спал, и работа шла безо всякой помехи.
— О, эти русские! — бормотал пьяный наследник. — Азиаты! Варвары! Его величество король .Прусский недавно пишет мне: «Не доверяйте русским! Не.доверяйте!» О. я и не доверяю: Самой тетке Эльзе, .и то не могу я доверять... Императрица не доверяет внуку Петра Великого! Недурно бы было просто кончить эту канитель с_ теткой... Пятьсот голштинцев входят во дворец ночью. Прямо в спальню... Я —-впереди, шпага наголо, — рраз,1 И готово... Я — император русских... Это было бы, пожалуй, не хуже того,’ что делает сейчас ^роль Прусский... Ха-ха-ха!
Великий князь снова хватил рому, встал, пошатываясь, и закурил трубку от свечки. '
— Ловко я придумал — дырку в' стене! —' хвастался он. — А! Колоссаль! Теперь я буду знать все, что думают эти старые мешки с трухой. Скоро я буду на престоле... Я должен знать, кто и что из них думает заранее. О, тогда они подожмут хвосты, прикусят языки. А этот тюфяк Апраксин! Неужели же мы его не задержим? Вы написали об 617
этом его величеству? Король все- должен знать! Все! Никаких секретов!
— У вас, ваше высочество, любой секрет громче пушечного выстрела, — улыбаясь, сказала Екатерина, отрываясь от диктовки. , .
И продолжала: .
'— «И назначила главнокомандующим графа Апраксина...»
Когда донесение прусскому •королю было закончено. Екатерина поднялась, присела ’ в реверансе: •
— Ваше высочество! Разрешите мне удалиться. Голштинские дела кончены _
Только это теперь и объединяло еще мужа и жену —— Петра и Екатерину — немецкие дела, и Фикхен отлично помогала в них своему мужу, герцогу Голштинскому. Жили же они врозь. .
Великая княгиня Екатерина шла теперь по глухому коридору. Горели редкие кенкеты, статуями цепенели часовые. Стены, скульптуры, картины проносились мимо, словно ее мысли. Это были минуты, когда Фике оставалась наедине с собой. ’
«Сколько же это будет еще тянуться? Положительно невыносимо видеть все время перед собой пьяного дурака в качестве мужа. Великий князь — глуп! Бахвал! Пьяница! Его голштинцы для русских словно вода на раскаленные каМни. Свалялся с Лизкой Воронцовой, а та глупа, и он еще больше глупеет: Но пойти прямо против — нельзя!' Или п о к а .нельзя? Но разве нельзя уже сейчас думать о другом? Бестужев уже советовал императрице Елизавете отослать великого князя в его Голштинию... А наследником кого? Ну, сынок мой, Павел Петрович... Однако это не удастся — тетка Эльза любит вот своего дурака племянника,. любит как свою кровушку, любит как простая русская баба. Сынка 'своей сёстры Анюты. Надрывно. Жалостливо любит. .. Чем он хуже — тем больше жалости... А между тем...» ' • '
.J Высокий, в душистых сединах, все еще красивый — при прощальной своей аудиенции говорил ей наедине прусский посланник Мардефельд:
— Ваше высочество! Я вынужден покинуть Петербург, где я прожил четверть века. Я работал здесь при великом Петре . .. О, я знаю русских, и я уверен, что вы будете царствовать... Знаю, ее величество Елизавета Петровна рвет с Пруссией, но вы исправите это положение.
618
Екатерина Алексеевна уже подходила к своим покоям. взялась за ручку двери, задержалась.
И решила:
«Надо снова- поговорить с Бестужевым. Он так любезно помог мне вернуть отозванного в Польшу графа Понятовского». •
Отворив дверь, она оказалась лицом к' лицу с приставленной к ней Владиславлевой... Шпионкой ... Та вскочила, присела в реверансе. Екатерина, заложив руки за голову, упала в мягкое кресло.
— Устали, ваше в.ысочество? Много же у вас этих голштинских дел!
— Это как с ребенком, — отвечала Фике. — Чем меньше страна, тем больше с нею хлопот. Немец Штембке туп, как только могут быть тупы немцы... А как ваш муж?
Екатерина Алексеевна болтала еще полчаса с этой русской камер-фрау, расспрашивала, ее о муже, о ребенке. О родственниках. Все в мельчайших подробностях. "
Это не было простым любопытством — это был метод. Екатерина Алексеевна всегда много говорила с придворными дамами. На всех праздниках, куртагах.* обедах, вечерах, балах она всегда подходила к ним, особенно к старушкам. Расспрашивала об их здоровье. о здоровье их семейных, .в случае болезней советовала разные лекарства,--. - слушала их рассказы о том, как раньше хорошо было жить и почему именно хорошо, о том, как теперь стало скучно. Как теперь испорчена молодежь... Великая княгиня расспрашивала, как зовут их мосек, болонок, попугаев, дур, шутов.... Она помнила все именины этих дам и. посылала им в такой день с придворным лакеем поздравления, цветы, фрукты из придворных оранжерей. И не много времени понадобилось для того, чтобы эти добрые и недалекие женские сердца и острые языки разнесли славу об Екатерине Алексеевне по всей огромной стране, по всем провинциальным и уездным городам, по самым захолустным помещичьим усадьбам-— какая это добрая, хорошая женщина... Ну,. совсем, совсем как русская!
Бестужев пожаловал в покои великой княгини Екатерины на завтра же, в солнечный полдень. Отвесил низки 1 поклон, подошел к ручке.
На малиновом пуфе .Бестужев сидел очень. картинно, в своем 1:-1'3рочито скромном кафтане, в Андреевской синем ленте, скользя разговором по последним новостям. Наконец Фике, оглядевшись, заговорила другим, твердым. голосом:
619
■ — Надеюсь, Алексей Петрович, нам геперь с вами по
дороге? Мы с вами — друзья, не правда ли?
— Или, ваше высочество, мы когда-нибудь, ссорились? Умные люди не ссорятся! Просто долго не могли договориться! ■
. — Ну, а теперь можем! Англицкий посол Вильямс мне
хвалился, что он вам, Алексею Петровичу, с королем Прусским полный аккорд установил. Англия- в союзе с Пруссией... Прусский король — друг английского короля, а кто друг английского короля — тот и ваш друг. Не правда ли? Прошлое забыто, да?
— Кто прошлое помянет — тому глаз вон! — шутил Бестужев. — Рад служить вашему высочеству! Главное, это все держать в крепком секрете. И еще — прошу подтвердить его величеству, королю Прусскому, что мне требуется, сверх полученных, еще. десять тысяч дукатов, чтобы через других персон политику вернее делать...
— Каким образом полагаете? .
— Много мы пока, сделать не сможем. Следует только как можно дольше Апраксина за лерживать, чтобы король Прусский тем временем мог сначала с австрийцами рассчитаться. Я так считаю, что раньше чем через год Апраксин армии не соберет, а за год много воды утечет, много разных событий может совершиться... Вы, ваше' высочество, так Апраксина околдуйте, чтобы он в спящую красавицу обратился.... Хе-хе... В промедлении теперь вся наша сила!..
— А как же думает сам Апраксин?
— Был он конем, да' уездился! Императрица его за то выбрала, что он под ее родителем служил... Верно! Да ему и воевать-то почти не пришлось. Он на войнах .только толстел! Генерал-фельдмаршал он — по придворной службе, сам толст, а нюх у него очень тонкий. Чует, что дело при дворе хитро, теперь скоро пойдет по-новому. ’ Он шкуру свою беречь еще за службу в Персии выучился. Он со мной хорош, и я ему,-конечно, посоветую — не торопись-де, Сте-
• пан Федорович, все в одночасье измениться может!
— А как здоровье ее величества?
— Все мы, ваше высочество, под богом ходим, а государыня и того больше. • ■
Он вздохнул: ..
. — Ежечасно конфузии ждать возможно... М-да!
Оба собеседника молчали, зорко глядя друг на друга.
— Все же императрица приказала собирать армию?
— Так точно, ваше высочество! Такое право у-нее ос-
620
талось. Ну, дворяне закряхтят, а всё будут давать рекрутов по разверстке... ,
— А если бы дворяне 'отказались давать солдат? ■ Бестужев развел ..руками, поднял плечи.
— Невозможно, ваше высочество! Немыслимо! Русски дворянин — не то, что дворянин немецкий, французский. Польский даже наконец. Там дворяне свободны, а -у наг они рабы. Они должны служить всю свою жизнь. Императрица прикажет, люди будут набраны. Будут! Но главное — денег-то у нас нет... Так и доложите его величеству, королю. Нету!_ Не знаю, что из этого сбору выйдет!
И из Петербурга в Берлин градом посыпались сообщения о военных приготовлениях. Первым информатором короля был английский посланник Вильямс. Петербург порвал прямые дипломатические отношения с Пруссией'еще в-1750 году, но Англия вступила в сб'Юз с Пруссией, не порывая с Россией, и Вильяме, связанный с Бестужевым, держал короля Прусского в полном курсе петербургских дел. Теперь же Бестужев сошелся и с «молодым дв’ором», 10 есть двором наследника Петра Федоровича и его супруги. крмтуры прусского короля, и теперь в Берлине загодя точно знали, какие шаги предпринимает русское правительство еще до распубликования указов.
Часто теперь бывало, что английский дипломатический курьер из. Петербурга ехал только до Берлина — дальше материалы везли уже пруссаки. Король Прусский ведь давно «отправил в Петербург осла, груженного золотом», как сам он однажды картинно выразился. -
Все эти стекавшиеся к нему вести о русских военных приготовлениях король Прусский встречал чрезвычайно заносчиво. _ *
— Наплевать мне на них! — кричал он, бегая взад и вперед по кабинету. — Ничего другого не желаю, только того, чтобы русские вступили в Пруссию! Тогда я.буду подсасывать их в воздух, как борзая — лису!
Покамест король так фанфаронил, события в России набирали свой ход. - ’
В августе 1756 года священники во всех церквах прочитали царский манифест «О несправедливых действиях прусского короля противу союзных России держав — АвстРии и Польши», и губернские и уездные, власти начали- пабор.
Манифест этот объявлял войну прусскому королю:
«Не только целость верных наших союзников, святость
621
нашего слова и сопряженные с этим честь и достоинство, но ii безопасность собственной нашей империи требует — не отлагать нашу действительную против сего нападения помощь».
Народ слушал, а газета «Петербургские Ведомости» от 11 октября того же 1756 года сообщала:
«Приготовления к отправлению многочисленной русской армии на помощь союзникам Австрии и Польше с необыкновенной ревностью продолжаются. В Риге уже находится знатная часть артиллерии, да отправлено туда нз здешнего арсенала еще на мореходных судах великое число орудий. В то же время с крайним поспешением на-расставленных нарочно на дороге подводах,везут из Москвы 30 полевых гаубиц. '
Главный командир ‘армии, его превосходительство генерал-фельдмаршал и кавалер Степан Федорович Апраксин к отъезду своему в Ригу находится совсем в готовности. куда отправленный наперед его полевой экипаж уже пробыл. Также и прочему генералитету и офицерам накрепко подтверждено — немедленно при своих местах быть...»
Главнокомандующий двинулся в Ригу — огромным поездом, а ему вдогонку императрица Елизавета отправила подарки — соболий мех большой да легкий, чтобы от холодов в щатре укрываться, да еще столовый серебряный сервиз — в восемьдесят пудов весом: Апраксин любил пышно поесть и угостить. '
Только по началу нового 1757 года набранные полки со всей России двинулись в’ поход. В .городах на площадях служили молебны, солдаты стояли в рядах, в зеленых мундирах, треуголках да в- серых плащах, духовенство голосисто пело «о победе и одолении». Колонны выступали за полосатые городские заставы с распяленными двуглавыми орлами на столбах, шли на запад — на Москву, Петербург, Ригу. Звонили колокола,' играла по.лковая музыка, кругом бежал, плакал, голосил народ, и рота за ротой уходила' за распущенным полковым знаменем. Пехота месила ногами сперва снег, потом грязь, потом пыль, щепетко рысили кавалерийские полки, казаки с пиками, калмыки в красных азямах на низеньких лошадках. Дыбом была поднята служилая, крепостная Русь.
' Солдаты были большей частью из крестьян, из «подлого» — из черного сословия, офицеры — из дворян. В бесконечных обозах ехали бесчисленные палатки для солдат, у каждого офицера шли в обозе и заводные лошади, да мно622
гие подводы с вещами, со слугами, с запасами деревенского, продовольствия, с палаткой, с парадной и теплой одеждой. Седые командиры ехали верхом впереди, офицеры поосто- ронь дороги, то и дело жалостно озираясь на последние взгляды провожавших жен и любимых из-под шляпок -коробочками, из куньих, собольих воротников.
. Дорщи и снежные дали их всех уводили на запад. Яркие февральские утренние и вечерние морозные зори сменялись легкими заморозками марта, свежим дыханием апреля, а они шли и шли, ночуя в городах, в деревнях, а го прямо на снегу, в палатках, стягиваясь со всех сторон звездой к Риге.
Куда же они шли? Зачем?
О, это они знали твердо — они шли воевать против немца. Утопая в снегу, в грязи, подымая первую пыль, они все думали простую сво'ю-обиженную думу про одного из всех немцев немца, про курляндского герцога Бирона, что родом был из конюхов. Думали про тех, других бесчисленных немцев, что под разными именами и титулами, чинами и званием правили и командовали народом из Санкт-Петербурга вот уже четверть столетия. Они шли против тех самых немцев, которые сидели уже на провинциях губернаторами, генера.лами. Против немцев, которые им до смерти надоели, которые или жирели, или сохли в качестве управителей именьями занятых в столице на государственной службе,дворян, немцев, которые не давали народу дышать... Солдаты отлично знали, что немцы — народ старательный, грамотный, но знали и то, что они стараются только для себя и что надо поэтому на них иметь управу. Они знали, что немцев --позвал в Россию Петр Великий, чтобы от них учиться, но сам-то он- fl.M ходу не давал, выдвигал вперед своих. И крестьяне в зеленых солдатСких мундирах, в треуголках, в серых плащах знали это пусть неясно, неотчет- лпво, но зато так доходчиво, просто и твердо, как знали они былое и счастье и грозы 'своей страны по песням, по народным стихам, по старинным былинам.
В рядах этих полков шагали старые служаки, ходившие еШе с Петром Первым в Европу, бывавшие там и в Силезии, и в Мекленбургии, и в Дании, и в Померании — в тех местах, в которые и теперь идти приходилось. Они расска- зьшали молодым, как ходили они по Европе, как Карла XII били и гоняли, первого европейского воина. Этот Карл, похоже, вот так же, как и король Прусский, тоже нахрапом действовал. Знали они, что с Россией худо было бы, 623
ежели б того Карлу под Полтавой не укоротили! Быть бы теперь России под шведом! Этого самого и король Прусский хочет, ишь сколько он своих к нам наслал! А прусского короля русский солдат, однако. разобьет...
. И от таких мыслей и' слов горели солдатские сердца и головы. Они любили свою землю, любили и свою жизнь, и свою землю они любили больше, чем жизнь, — земля ведь давала им жизнь. -
Офицеры — ну те знали больше, они ведь из дворян, " они из полков езживали в отпуска и за амунициеи и за оружием в Москву, в Петербург, слыхивали там, что люди .1 говорят. Офицеры знали хорошо, как однажды гренадер- ‘ ( екая рота Преображенского полка на руках внесла Елиза- -4i вету, дочь Петра, в Зимний дворец, посадила ее там на , трон, а главное — как выволокли из дворца всех забравшихся туда немцев, целое «Брауншвейгское семейство» с _,, Анной Леопольдовной во главе, правившей Россией за сво- J его сына — трехмесячного малютку императора Ивана Ан- ! тоновича. Они знали, как тогда сослали иЗ Петербурга Ми-' „' ниха, Остермана, Левенвольде... И они тоже знали, что многое множество немцев тем не менее застряло по провин- v циям, по уездам, в сенате, в армии, в канцелярии, в Академии наук... Они слыхивали веселые рассказы, как славный академик Михайло Ломоносов в великом гневе бивал этих немцев... А пуще всего они знали, что в Пруссии теперь появился уже немец из немцев, король Прусский, который на все законы божеские и человеческие плюет и только себе да своим немцам выгоды ище^, чужие земли под себя забирает,' захватывает. Они и шепоты слыхивали, что-де и в Петербурге есть у прусского короля обожатель, живет он племянни- > ком -при императрице Елизавете, как государь-наследник Петр. Федорович: во всем волю _ прусского короля творит, , русских не .любит, над ними смеется, против русского народа .идет. Однако чем больше знали офйцеры, тем больше , они молчали: у них, кроме жизни, было еще^кое-что, чего < они терять не хотели, — их поместья. ,
Хорошо тоже знали про это горожане, мещане, купцы в городах и в столицах. Мурчали даже помаленьку, что-де армия что-то уж очень медленно собирается да тихо идет... Ин, должно быть, пруссаков-то бить неудобно? В «Ведомостях» и то уже писано было,_ что-де «русская армия пошла было в поход, да и прбпала», а тому-де, кто ее найдет, «на- . града великая будет»... Смеялись так; с досады — Россию ' надо было от биронов освобождать! '
624
В .апрелё-месяце, словно речки -в-половодные озера, сга- ли наконец стекаться под Ригу русские полки. Зеленые поля да луга перед рижскими островерхими домами с красными черепичными" кровлями среди зелени садов, перед ее башнями с золочеными флюгарками, перед ее замками да стенами покрылись, что снегом, белыми солдатскими палатка-ми. Много людей сюда сошлось — людно, конно, 'оружно... Тут было пехоты Э1 полк — 28 мушкетерских, да 3 гренадерских полка, да кавалерии регулярной 19 полков — 5 кирасирских, 3 драгунских, 5 гусарских, 6 конногренадерских... Да еше прибавь к этому казаков 14 тысяч, да казанских татар, да калмыков до 3 тысяч... Да артиллерия... Да особо под охраной стоявшие новые секретные шуваловские гаубицы, прикрытые медными сковородами, опечатанные печатями, при них еще командиры особые офицерские, которые только стрелять из них и могли, -дабы неприятель раньше времени их секрета не проведал... А всего народу тут было собрано ди полутораста тысяч! .
— Шапками пруссака замечем! — говорили солдаты.— Ишь ты какая сила собралась... Чего деется! — Солдаты так и толкутся, как комарики на заре. То бегут пешие с приказаниями, то конные ординарцы скачут... Обозов одних видимо-невидимо понаставлено — у одного главнокомандующего пятьсот своих собственных подвод было!
" 29 апреля вышел приказ: чинно, благопристойно пройти через Ригу-город. по- наведенному мосту ^ -выйти за Двину-реку, где в трех верстах от Риги стать лагерем. Через город шли полки церемониально, в мундирах первого срока, у всех в треуголках зеленые веточки воткнуты, цветки. Публика нарядная все окгй, все балконы, крыши, валы усеяла, стоят, смотрят во все глаза—какая сила на Пруссию идет... ч
А за городом — у моста — два шатра белых, с золотыми яблоками наверху. Около них — сам главнокомандующий, его высокопревосходительство генерал-фельдмаршал граф Апраксин. Большой боярин, весь в орденах да в. звездах, кругом генералы, свита, дамы нарядные, музыка играет... И прошла тут парадом перед фельдмаршалом Апраксиным вся его армия, на три дивизии разделенная.
Первой дивизией сам граф Апраксин и командовал.
Второй — генерал-аншеф Лопухин Василий Абрамович.
Третьей — генерал-аншеф граф Фермор Вилим Вили- мович.
3 мая дальше пошли. Главнокомандующий вперед про-
ехал, армия во фрунте стояла, знамена ему преклоняла— Апраксин ехал медведь медведем, на гнедом жеребце с алым чепраком. .Всех объехал Апраксин, поздравил.с по¬
—
ходом... . -
— Ур-р-ра! — кричали полки. — Ур-р-ра!
Пушки ударили, белым дымом стрельнули, эхо так и катилось между Двиной и дубовой рощей. Забили- бараба- 1 ны, заиграла музыка, войско пошло в поход...
Две дивизии пошли'на Курляндию, а там через Польшу, . - Жмудию — в Пруссию. Третья же дивизия приняла вправо, j пошла на Мемель, куда вошел уже русский флот из Крон- ? штадта. . . 1
Медленно шла русская сила. Страдала от дороги, от ду- _; хоты, от пыли, от мух. Шли строго .— из строя никто не_ от- / лучался. Даже когда помирали — солдат ли, офицер ли — "? все -райно, — песком забросают, да так и ладно. Дневок не • было. Да- и куда тут из армии отлучишься, когда кругом чу- 1 жие земли. Офицерам легче, те на конях ездят —_кто в сед- -:1 ле шатается, дремлет, кто. книгу читает... Шли медленно— ;■ за день не более 15 верст. Ночью становились биваком, раз- -;: бивали палатки, а то спали и в поле' при кострах. Погода | была хорошая, раз только ночью ударила гроза, поваляло, i посрывало все палатки, деревья кругом падали. И в этом Л походе узнали солдаты всю хитрую солдатскую науку — ^ как биваки разбивать, как хлеб в земле в печурках печь, Л наперед круто замесивши тесто в ямах, рогожами выстлан- ^ ных. ,\'
17 июня перед армией река.. Неман! Его перешли, а на-' кануне Петрова дня, 28 июня, приказал Апраксин: '
— Смотр в ордер — баталии! B' боевом порядке!
Развернулись на широком зеленом лугу, стали в две ли- \.'
нии. Сзади опять на солнце ставка Апраксина-графа золо-. j тыми яблоками блещет. Опять свита, генералы, ордена, Л
звезды, иностранцы-офицеры... Объехал Апраксин фрунт, ' поблагодарил -пушечным голосом-залпом... • - •
Стали тут на отдых. Пришла великая, весть, что 26 июня, захватил генерал Фермор крепость Мемель... Привезли Апраксину захваченные там неприятельские знамена. У русских убито было всего трое да семнадцать только и есть ; раненых... И 1 июля опять парад, молебен, пушечные да .
л
Л
Л
:
1'
!;
ружейные залпы всей армией-... .
Только-к 15 июля, когда уже немцы свой хлеб поубира- ли, дошла армия до Вержболова и в Прусию вступила 22-го. Идти стало легче — хорошие дороги, деревни акку-
626
ратные... Тут впервой увидали солдаты, что немцы вместо хлеба едят картофель! Диковина! Много этому дивились, а потом обыкли, стали печь картошку в кострах — хорошо! Только вот население .встречало русских плохо — стреляли в них в деревнях из окон. Да и неприятель был уже нед3- леКо, почему на ночь на бивак наши становились уже с охранением — лагерь обрасывали рогатками, засеками, при пушках и гаубицах выставляли бекеты. . .
Пруссия — земля немалая, и где в ней противник бродит — точно неизвестно. Известно было только, что против русских послал прусский король двадцатисемилетнего .боевого генерала' Левальда с 40 тысячами пруссаков. Изволь- ка их разыскать да зас-тавь-ка вступить в бой! Король Прусский больше привык брать противника на затяжку, на йз- . мор и . говаривал, что бой — «как рвотное при болезни, лишь на крайний случай».' ’
Вперед стали высылать крупные поисковые партии. Первым пошел майор де ла Руа, из французов, с ним—300 'кавалеристов, да 300 казаков. Стала партия на ночлег в деревне Кумелен, офицеры, как водится, перепились, и тут на них ночью напали черные и желтые гусары лихого пруссака полковника Малоховского. Партия ускакала с трудом, потерями... Враг был явно совсем где-то близко...
Дальше двигались еще медленнее. В Сталлупене имели 'дневку, миновали Гумбинен. Опять выслали партию, уже по- ■ крепче — 300 rycap, 300'чугуевских казаков, 500 донцов. Тут имели уже удачное дело с тем же Малоховсцим, его по- ' колотили. Шли на город Инстербург. .
В Инстербурге стоял было генерал Левальд, но оттуда смотался. Русские заняли городок, три дня стояли, отды-. хали... Подошел с Мемеля со своей дивизией граф Фермор... Вновь пошли, выдвинув вперед уже авангардный корпус графа Ливена—пять полков пехоты, три гусарских да четыРе драгунских... С неприятелем теперь стычки .имели каждый день... Разведали — Левальд стоял впереди укрепленным лагерем, надо было -втягивать его в бой.
В жаркий. августовский день дошла русская армия до Речки Прегеля. Речка тихая, синяя, камыши, ракиты расгут, Утки так и носятея... Стали искать,'где перейти можно. Оказалось, противоположный берег_--укреплен противником, накопаны шанцы, выставлена артиллерия. Решили идти вдоль по речке, чтобы Левальда из его укрепленного лагеря выманить . „ .' • •
14 августа, в канун Успеньева дня, остановились, стали
40*
627
через речку Прегель наводить мосты, всего пять, из них два На понтонах. 15 августа — авангарДный корпус перешел Прегель, за ним переправились другие части. Главные обозы остановили за Прегелем, составили все возы в каре*, связали заднее колесо одного с передним другого, оглобли наружу. Вышла крепость — не подойдешь, одно слово — «вагенбург». '
А за Прегелем-речкой, прямо перед русскими полками, резВёрнулась низина, ровная, болотистая, версты. ita две глубиной. За, ней — гора. По горе — опять ‘ровное поле тянется в глубину версты на полторы, за полем — часгый лес непроходимый, во всю ширину поля наискосок. Справа 'лее упирается в дугу Прегеля, слева — в речку малую ■Ауксин, что в' Прегель тут же впала. Ауксин течет буераком глубоким. А через лес на поле всего два прохода, слева да справа, на четверть версты. Левым проходом дорога ведет на Алленбург-город. ' ’
Успенье — праздник большой, отпели обедню. Вернулись разъезды, доложили — дальше за лесом поле большое, версты на четыре в глубину. И на том поле деревня Гросс-Егерсдорф. За полем т снова лес, а за лесом и стоит биваком тот прусский генерал Левальд.
Собрался у Апраксина военный совет, генералы да полковники, решили дать бой на Гросс-Егерсдорфском поле. 16 августа там построилась наша армия в боевой порядок, в ордер-баталии, да весь день противника прождали: не пришел пруссак. Вечером вернулись на бивак, переночевали, и с утра слушали солдаты, что будут барабаны бить. Ежели зорю, значит,' стоять на- месте день, а генерал- марш, ^ значит, идти вперед.
Барабаны пробили зорю/ бивак зажил мирной жизнью. Моются, купаются, рубахи стирают. А ровно в полдень ударили три пушки у апраксинской ставки.
— Тревога! Ахти в самый обед пришлось! •
Все котлы с варевом побросали, бегут, снаряжение надевают, строятся... .'
Только построились — отбой! Разойдись! Разошлись по палаткам, а в четыре часа — опять три пушки. И потянулись полки по обоим' проходам — снова строиться в ордер-баталии на Гросс-Егерсдорфском поле...
Погода хорошая, ласковая, хоть и осенняя. Солнце клонилось к западу, весь в потоках света впереди лес" уже в
* Квадратом для обороны.
628
осеннем уборе... Поля давно убраны, по желтой стерне — зеленые межи с последними васильками да с полынью седой... Паутинки летают. .,
Русская армия встала в две линии вдоль всего поля. Между линиями — словно большая дорога ^ вестовые''скачут, связные бегают. Вон, избочась, на гнедом своем донце, нагайка наотлет, протрусил резво лихой ординарец генерала Денисова — донской казак Емельян Пугачев. Чернявый, с бородой , глаза быстрые, белые зубы светя гся в ровном оскале. А солнце-то так и играет на высоких м.ед- ных гренадерских шапках, на киверах,'на начищенной амуниции, на орденах, медалях. Чуть веют в легком ветерке распущенные знамена. Слева, сзади у выхода из дефиле— холм небольшой, на нем медные пушки и гаубицы горят как жар. Команды звенят, кони ржут.. ■
Медленно идет время. Стоят солдаты во фрунте, ждут врага. Нет пруссака!_ После заката встал туман такой, что и в пяти шагах ничего не увидишь. Тревожно, но ст'ои'г фронт, даже разговоров не слыхать.... Ждут солдаты — вот-вот нагрянет враг, закипйт великий бой за изгнание немцев с русской земли.
А когда барабаны и трубы проиграли зорю и вся армия пропела могучим голосом «Отче наш», то в наступившей тишине еле донеслись издали тоже барабаны да голоса, пели что-то чужое: то прусские солда гы тоже ’пели свою молитву в лагере. Ночь выпала ясная, лунная, а к утру опять навалило туману, и Ьквозь него гудел могучий храп десятков тысяч наших солдат... Спали солдаты кто как, по способности прикорнули в боевом фрунте с ружьем в руках. По приказанию «береги порох» — не отсырел бы от росы— полки ружей завязали солдаты тряпицами... Наконец-то над лесом показалось солнце, длинные тени от воинов легли п°перек поля, стали укорачиваться. Тут и сргрелись и обсушились, позавтракали сухариками... Известно — солнышко.
Нет неприятеля. Не хочет биться пруссак, да и только!
Дивизии потянулись обратно на бивак. На военном совете было решено сражение отставить и с утра, двигаться. на Алленбург., для чего каждому солдату взять с собой пРовианту на три дня... С утра 19 августа барабаны про- ’ били генерал-марш, и сНова в тумане авангардный корпус УЖе походным порядком стал вытягиваться на Гросс-Егер- сдорфское поле. , .
К восьми часам туман разошелся, засияло погожее
629
осеннее yrpo: Первым выходил на поле Московский полк.
И как же это вышло так, что никто долго не замечал пруссаков, которые уже стояли в полном ордер-баталии на этом поле! На выходящие из лесу походным порядком полки .двинулись две голубые линии прусских полков. развевались знамена, гудела земля от мерного шага пехоты, о г дробной рыси кавалерии... Вся сила пруссаков была брошена на выходящих из дефиле: генерал Левальд знал, чю делал... •
Что тут началось! , .
— Пруссаки! Немцы! — кричат. — Пушки, пушки га- щи сюда! Туда! Бегом! Бегом! Стройся! Прозевали!
. Пехота перемешалась с кавалерией, пушки с пехотой, с легкими обозами, обозы скатывались в буерак'— к речке, крик, ругань. Солдаты, со: нувшись пт тяжелого снаряжения, от трехдневного запаса, споро семеня ногами, выбега-. ли, согнувшись, из леса и попадали прямо под прусский ружейный и пушечный огонь. . '
Московский полк почти целиком полег там, при Гросс- Егерсдорфе. Перехитрил генерал Левальд лентяя Апраксина, захватил русскую армию на походе "врасплох.
Русские солдаты тут увидали пруссаков лицом к лицу. Вот они! Вот враги! В синих мундирах, с красными, синими, зелеными, белыми-отворотами, в высоких медных шапках, в треуголках, без бород, с большими усами, рослые, собранные со всех краев света проходимцы, которых ко-, роль навербовал в свою армию? Вот они идут стеной на русских, чтобы прусское иго навек закрепить! А что сделаешь? Hè побежишь! Побежал — пропал, как швед под Полтавой! Сзади, справа, слева лес великий, частый, овраг глубокий, низина, болото... И остается одно -:- драться за сво’- . боду своей земли, драться честно, как деды дрались на Ку"' ликовом поле, как Петр дрался под Полтавой. ,
Русские солдаты из 'лесу выбегали — ружье на руку —•• заряжать-то уже былонекогда. И дрались поодиночке шты-' ками. Дрались до последней капли крови. До последнего вздоха. И не было на свете славнее той храбрости, кото- ■ рую показали русские солдаты в бою-под Гросс-Егерсдор- фом-деревней. _
Вот дерется рядовой солдат Иван Пахомов, Костровско- го уезда, из села Молвитина. Правая рука у Пахомова от- ■ рублена, кровь хлещет, рубит тесаком левой... .
А вот —,крепостнбй крестьянин князей Куракиных —- Федор Белов, раненный в ноги, покрытый кровью, отбива- 630
стся прикладом от наседающих пруссаков.
Унтер-офицер Феофан Куроптев, туляк, как лев> скачет и вертится, прорубая себе дорогу среди окруживших его пруссаков; кровь хлещет у него'из головы, заливает глаза... Четвертый, московский мастеровой Осип Пасынков, выхватил ружье у тех, кто' уже его 'в полон тащил, колет одного, другого, третьего'. .. Пятый, из нижегородских дворян, поручик Павел Отрыганьев, выбегает из кустарника и с солдатским ружьем бросается в штыки на врагов, пе разбирая их числа. Звенит сталь, хрипят люди, стонут раненые, плачут умирающие, гремят выстрелы, с визгом летят и падают. на-землю ядра, рвутся, грохочут пушки, пороховой дым, пыль застилают солнце, .ржут кони, гремит конский топот — кавалерия прусская пошла в атаку, русские, пруссаки схватываются в обнимку,- катаются по земле, душат, режут друг друга, грызут зубами. А солнце идет все выше,- все знойней и знойней.
За лесом, где еще курятся кострища бивака, стоя г русские' полки в строю, ждут своей очереди пройти через узкие проходы, слушают, как гремит бой, где гибнут их товарищи... К'начальникам • приступают — помогать надо! Сам погибай, а товарища выручай! А офицеры стоят, ждут, что начальство скажет: известно — «стой смирно да приказа жди». А пока -до него, до Апраксина-то доберешься... Молчит дворянское начальство. Не хочет оно драться.
Но ничего не посмело сказать' начальство, когда молодой да горячий генерал Румянцев глазом солдатам моргнул и Нарвский полк, что стоял. на 'самой опушке леса, бросился вперед, стал продираться через лёс, валежник, сухостой, чапыгу, бурелом... Мундиры трещали, летели в клочья, солдаты тесаками' прорубали дорогу, и наконец, когда пруссаки уже прижали. было наших, вышедших к самому лесу, с криком «ура» вырвались нарвцы из лесу, ударили вРагу во фланг. За Нарвским полком из лесу вырвался 2-й Гренадёрский, за ним другие, и закипел бой уже по-иному.. Лес словно ожил, слал из себя все новых. и новых воинов, отдельных бойцов, сотни, тысячи, те бурей бросались на врага, сминали отчетливые голубые шеренги, заставляли драться до изнеможения...
И — дрогнула линия пруссаков, отступила. На шаг! На пять!.. Русские солдаты жмут все крепче, все отчаянней, все Доблестней — идут, казалось/ на самую смерть, а смерть- бежит от них. Смерть. они побеждают! И — о, славный миг!. Пруссаки уже повернули спиной, идут -сперва тихо, потом
631
уторапливают шаг и, наконец, бегут! Побежали!
....... Ур-ра! Ур-ра! — гремит над полем. — Ур-ра! — Солдаты наши прыгают на месте от радости, плещут в ладоши. — Ур-ра! — кроет теперь шум боя. А из леса выбегают все новые и новые подки, бросаются в угон.
Прусская кавалерия отчаянно прорвала было на левом ' фланге русский строй, но оказалась окружена со всех сторон и перебита. Без жалости. Без пощады.
Высоко стояло солнце над полем битвы. над той немецкой деревней Гросс-Егерсдорф. Над ее черепичными ’красными крышами. Пруссаки уносили ноги на Алленбург.. На поле, усеянном давшими. ранеными. медленно, окруженный штабом, показался фельдмаршал Апраксин.
Вельможа ехал, опустив поводья своего'гнедого тяжело- .го коня, весь в звездах и орденах. Серебряный шарф едва - удерживал уемистое брюхо, колыхавшееся в шаг коня. Генерал-фельдмаршал не был весел этой солдатской победе. Нет! Она .пришла нежданно. Что же он теперь донесет в Петербург? Гссударыня-то Елизавета Петровна, конечно, будет рада... А что скажет великий князь-наследник? Его супруга? Неровен час — умрет государыня, жить-то чедь придется с ними, с молодыми! И придется отвечать за ■о, что не разошелся с пруссаками, а вон сколько наши наб или' их... Самого короля Прусского побили. Ха! ' ''
— Ваше высокопревосходительство! — подскакал, наклонился к нему с седла молодой, горячий граф Румянцев, тот, самый, что бросил полки через непроходимый лес.—-
, Смею думать теперь, как генерал Левальд в ретираде* на-’ -ходится, кавалерию да казаков бы за ним бросить... Чтобы • вконец врага истребить да подальше угнать. Теперь и Кёнигсберг будет легко захватить....
t Обрюзглое, бульдожье лицо Апраксина обратилось неприветливо к смельчаку. -
— То полагаю, милостивый государь мой, — отчеканил он раздельно, — то полагаю, что армия наша в сей жар так уставши, что о преследовании речи быть не' может... Стать биваком на старое место... Да хлебы пекчи..:
На рассвете с бивака поскакал в Петербург с донесением генерал-майор Петр Иванович Панин. 28 августа рано утром его тележка скакала через весь Петербург, поштиль- оны трубили в трубы. В полдень загремел салют из Петропавловской крепости в 101 выстрел. Государыня, плача,' * В отступлении.
632
читала цветистое донесение Апраксина:
«Пруссаки напали сперва на левое, а потом на правое наше крыло с такою фуриею, что и описать невозможно, — доносил он. — Русская' армия захватила знамены, пушки, пленных более 600 человек, ла перебежало на русскую сторону 300 дезертиров». ,
А в вечер боя, когда встала луна, снова потянулись сырые туманы из логов да с реки и слышались еще похоронные запоздалые напевы попов — хоронили павших. Загорелись красные огни костров, солдаты сидели вокруг иве- село гуторили о победе над пруссаками. '
— Черт-то оказался не так страшен, как его малевали. Пруссака побили! Теперь, сказывали ребята из штаба, пойдем на Кёнигсберг — забирать его у прусского короля... Пойдем!
И пошли. Местами шли веселыми. Угоры, перелески. Белые палатки покрывали с вечера прусские поля, наутре завтракали жидкой кашицей с хлебом. Раздавалась команда «на воза!», палатки складывали на подводы, шли дальше плотной, бодрой колонной... С песнями. ’
Победа! .
Третий бивак на этом походе разбили уже на реке Ааль. Солдаты у бивачных костров пекли картошку и уже , говорили, как о решенном деле, что .зимние квартиры будут, для них в Кёнигсберге. Чего1 лучше! И город большой, разместиться' всем • есть где, '
• У самой речки Ааль на холме стояла ставка Апраксина. Под луной блестели золоченые яблоки обоих шатров. Первый шатер поболе — в нем стоял большой стол, кресла вокруг. Второй — помене: столовая фельдмаршала. А за ними — большая калмыцкая кибитка с поднятыми на решетки войлоками, 'устланная персидскими коврами — спальная фельдмаршала. . '
Большой шатер светился изнутри — там горели свечи в серебряных шандалах. У входа — парные часовые. 'За большим столом сидел весь генералитет и сам граф^Апрак- сип, огромный, толстенный, брюхо словно положил на стол, на листы белой бумаги. , ,
От главнокомандующего по правую руку — князь Ливен, его главный советник. Дальше — граф Фермор, сухой и жилистый немец. По левую — граф Румянцев, что был назначен командовать дивизией вместо павшего в бою генерал-аншефа Лопухина. Дальше сидел граф Сибильский с Длинными польскими усами, горячий и боевой, потом гс-
633
нерал Вильбоа. Еще дальше — командиры полков.
, — Прошу прощения, ваше превосходительст во, — говорил Сибильский — он путал ударения, ставя их по-поть- ски. — Никак не соответствует действительности, ч to у нас нет провианта... В моей ' части фуражу и провианту достаточно. А зимние квартиры в Кёнигсберге удобны. Население большое, • обеспечит нас сполна... .
' Апраксин избычился и, положив руку на лицо, из-под пальцев тускло смотрел на говорившего.
— Не сомневаюсь, что и великая государыня нашим Or- ходом после победы под Гросс-Егерсдорфом весьма удивлена будет! — заканчивал Сибильский.
Белоглазый Ливен смотрел в.упор на разгорячившегося генерала. '
__: Прошу, одно короткое замечание, — начал Ливен с. немецким акцентом. —Не сомневаюсь, что мнение генерала Сибильского — мнение польского патриота... Он, нату-. рально, предпочитает, ..чтобы русская армия стояла .не а польской, а в прусской земле. Понятно! Но доводы его высокопревосходительства генерал-фельдмаршала настолько- вески, что говорят сами за себя... Я: —за уход на зимние ' квартиры в Курляндию или в Польшу... У нас нет ни фу- • ражу, ни провианту. ' ' .
Наступило молчание. Главнокомандующий отнял руку: от лица, обвел всех тяжелым, дерзким взглядом:
— То-то и есть! Кто еще из господ командиров желает высказаться? Нет никого? Приказываю отходить на зимние квартиры в Курляндию... Отдохнем до лета, а там что бог. даст... Увидим! - • , , . .
Апраксин поднялся, блеснул орденами, звездами и, как радушный хозяин, пригласил с облегчением:
— А теперь прошу. ко мне! Отужинаем, чем'Тэог послал! Тут прислали мне два пастета версальских — из ветчины да из рябчиков. Отменные... Отведаем! '
Наутро барабаны били генерал-марш.
Поход! . '
Но не поход. .
Отступление. Из Пруссии на зимние квартиры. В Курляндию... ’ .
— Что же это, братцы? — шумели солдаты и офицеры..— Только мы прусс’ака разбили, еще не добили, да уходить? Со стыдом свой тыл показывать? Что ж такое? Говорили — идем на Кёнигсберг,' на зимние-де квартиры...
И у всех «на лицах 'была досада, с гневом и со стыдом 634
смешанная» как записал очевидец тех . далеких дней. Сколько крови пролили,_а плоды победы — упустили. В чем же' дело? ' ■
Дело -было _в том, что накануне военного совета, когда бивак спал в белеющих под луной палатках, на взмыленных конях прискакали из Петербурга с эстафетой два курьера. Их задержали караулы.
— К главнокомандующему! — проговорил один из них,. полковник Гудович.— Срочно... По _ высочайшему пове- леюгю. - - .
Караул пропустил спешившихся всадников, дежурный офицер повел их к 'ставке... Прошли прямо в калмыцкую кибитку...
Вельможа помещался там вместе со своим лекарем. Тощий немец спал неслышно' на походной кровати, фельдмаршал же, огромный, в ночном колпаке, в стеганом шлафроке, возлежал на пуховом ложе. Ему не спалось. В кибитке крепко пахло душистым куреньем. На столике у ш • головья горела свеча.
На ковре перед кроватью усатый гренадер рассказывав 1 сказку: ■ •
_ — И вот и говорит старуха царю: и потому, .говорит. твоя дочка Несмеяна-царевна никагды не смеетца, потому што у нее того телосложение .не позволяет... Нет-де у нее того самого места, от которого у девок завсегда на сердце радость играет... ' '
Боярин сосредоточенно сосал трубку с длинным чубу-' ком, дым валил у него между щек, рот .растягивался сквер,: ной улыбкой: .
— Ха-ха... Вон оно што... — смеялся он. — Эй, кто там? Эстафета из Петербурга? Допустить!
Оба офицера разом шагнули к ложу вельможи.
— В собственные вашего превосходительства руки! — отрапортовал Гудович, вручая пакет. '
— Ну, спасибо... И ступайте прочь! — пробасил Апраксин, разом спуская на ковер волосатые ноги с_ искореженными пальцами. — Эй, свеч!_Очки подайте! • _
Долго разбирал старик спешно писанные строки. Дочитав, снял очки, потер глаза и перекрестился на свечу, пламя котюрой колыхал легкий сквознячок: '
— Слава те господи! Вот это дружок, так дружок.' Спа • еибо,. упредил. Спасибо.
Письмо. было от великого канцлера, от Бестужева. Он сообщал, что государыня Елизавета Петровна, в послед-
635
нее время пребывая в Царском Селе, изволила слуша гь обедню в церкви. Почувствовав себя плохо, из церкви вышла, приказав, чтобы за' ней не ходили. А выйдя одна — упала без памяти прямо под алтарным окном на осеннюю мураву-припадок крепкий был. Народ в смятении толпился кругом, смотрел на царицу,' лежащую на земле, подступиться боялся: ,
— 'Тронь-ка царицу, чего за эго будет!
Наконец дали знать придворным, послали за врачами. Первым прибежал француз Фусадье, пустил кровь. В креслах бегом принесли любимого врача государыни больного грека Кондиоди. Примчался француз Пуассонье... Принесли ширму, кушетку, уложили на. нее-больную. Два часа би- .. лись, стараясь привести в чувство, а когда привели, то оказалось, что она так прикусила язык, что не могла говорить, и уже все думали, что государыню хватил паралич. И те- - перь еще она изволит говорить невнятно. Все, все так и думают, что ее конец недалек...
Главнокомандующий тряс седой головой. Как же те- 1 перь ему из этой заварухи выбираться? Своей викторией под Гросс-Егерсдорфом солдаты всю песню ему испортили. .. И-нужно было им так драться! И все Румянцев! Рас, хлебывай вот теперь ту кашу, чтобы .гнев их высочеств с себя снять. Ин придется' из Пруссии на зимние квартиры враз уходить... В Курлялдию, что ли... .
' Главнокомандующий снова- лег на подушки, обдумывая положение. Долго лежал, заснуть не мог. Тревога грызла его душу, томили сомнения. «Ну, хорошо, отойдем... А ежели государыня не скоро помрет, тогда что? За эти-то квартиры придется мне же отвечать... И дернуло же меня сто тысяч талеров от Фридриха тогда, через великую 'кня, гиню Екатерину принять! И деньги-то пустяшные, ей-бо...» -
Вздохнул:
' «Ну, авось дружок Алексей
Да и Екатерина Алексеевна, великая
И крикнул дежурному офицеру:
— Эй, там! Послать ко мне сказочника... Устинова, что. ’ ли... Гренадера. Пусть доскажет. Не спится... - .
Отступали из Пруссии быстро, не то что наступали! 1\. как опять Инстербургом полки шли, все жители в окошки выглядывали да ухмылялись. 15 сентября перешли Неман, а в Курляндии уж известно какая погода — полная осень... Дожди, желтый лист с деревьев, вороны .на мокром жнивье 636
перелетывают. Каркают к дождю...
Солдаты, отступая, бесперечь ворйали:
— Сказывают, оттого отступаем, быдто провианту нету. А и фуражу и. провианту полно... Навалом ... Генералы грызутся, i;i. у нас чубы болят. Да мы теперь всю Пруссию взяли бы, да пруссаков выгнали, местное население и не пошевелили! Пусть живет! А то теперь встречным на дороге стыдобушка в глаза смотреть... .
И, снова, нахлестывая своего костистого донца, кляня грязь и слякоть, встречу отступающей армии, • поосторонь дороги иноходью ехал денисовский ординарец казак'Емсль- ян Пугачев. Мохнатая шапка' с красным верхом от дождя огрузла, сползла на глаза, пика осклизла, в посиневшей руке. Он спешил в 3-{1 Донской полк с приказанием — подтянуться вперед, а то фуражу не будет... А куда тут — не то что подтянешься, а просто не проедешь, когда рыдван главнокомандующего восьмериком цугом почитай всю дорогу загородил... • '
— Казак! — загремел пьяный бас из конвоя Апраксина. — Казак, мать твою туды! Куда тебя черт несет встречь пути! Нагайки захотел? Не видишь, кто едет?
Пугачев скосил на орущего офицера черные с желтоватыми белками глаза, ощерился под черной бородой, но смолчал, снял шапку. «Известно куда.' Куда все! Ноги уносим! И все из-за вас, черти, ваше благородие... » — думал он. •
Из тройного хрустального стекла кареты желтело обрюзгшее лицо графа Апраксина. .Вельможа по-бульдожьи посмотрел на Пугачева, пожевал губами. Форейтор.ы, стоя на стременах, кнутами тиранили по грудь залепленных глиной коней, кони дымились. Пехота, пропуская главнокомандующего, по колена в грязи угрюмо стояла в раскисших полях. , ’ '
Пугачев дернул повод. Донец кошкой прыгнул с дороги в сторону, за ров, кошкой вскарабкался на холмик и пошел хлынять дальше. И сколько ни глядели глаза Пугачева — видет1 только льющий из брюхатых туч дождь, черно-желтые деревья да серую бесконечную .ленту бредущей армии.
К.
.онншка вдруг закинулся, скакнул в сторону. Пугачев. припал ’ к луке, справился.
На его пути, половиной тулова-и затылком утонув в грязь, важно лежал на спине труп русского солдата. Глаза были широко открыты, дождь дочиста промыл его зеленовато-серое лицо, один ус торчал кверху, другой сплыл в
637
дожде. Тут же утопилось в грязи ружье, тяжелая лядунка.
«Эх, браток! — скорбно подумал Пугачев. — Отвоевал. Из-за чего? Прусаков бил, а сам на отступлении преставился... Апраксин-то вон не преставился... »
— Пошел! Пошел! — уже издали доносились крики генеральских форейторов, удары их кнутов. — Пошел!..
«Ну, чего же это нужно было тут в Пруссии нашим дворянам? — думал Пугачев. — Вертят бояре . народом как хотят,.народ не жалеют,-да все зря..-.-Или у нас всего мало,: что ли? У нас на Дону какая благодать! Реки, рыба, луга,,, пашни... Пусть бы народ всем овладел —.и рекой с вершины. до устьев, и землею, и полями, и травами, и свинцом, 1,1 •/порохом, и хлебным провиантом, и великой народной вольностью..: А так-то что.:. Погибай на пути, и больше никто по тебе не’..-впомнит. Нет, этак нельзя!»
И снова черная шапка Пугачева все плыла встречу солдатской реке, с приказанием пробираясь, куда надобно, В" 3-й полк, а под шапкой жили первые думы, что вырастают из нужды... Эти же думы вспыхивали под киверами, под треуголками, ранили,-терзали души, искали себе слов, и все чаще и чаще на биваках, у костров, на дороге, под дождем, . ночью, в. разбитых под первым снегом палатках шепотом' шелестел'о страшное найденное первое слово: - .
— Измена кругом! Продали нас пруссаку дворяне!'
Глава 7
ПОРАЖЕНИЕ БЕСТУЖЕВА
В Петербурге ретирада. Апраксина большое смятение произвела. Союзники — французский посланник маркиз . Лопиталь да австрийский граф Эстергази — к канцлеру бросились, к Бестужеву:
— Как так? Почему это Апраксин из - Пруссии назад. повернул? Почему он 'допускает,. что король Прусский теперь ихние союзные. войска теснит? Почему он на походе обозы бросает, пушки заклепывает? Почему ее императорское величество обещание .верности союзникам не держит? Или' сто тысяч флоринов, которые австрийская императрица' Мария-Терезия великому князю-наследнику Петру Федоровичу за поддержку дала, зря пропали? . .
Алексей Петрович сразу же понял, что тучный боярин промашку дал, по-медвежьи действовал... «Вот дурак, про-
638'
сти господи! Всех нас погубит того гляди...»-
Бестужев немедленно приказал подать карету и поска; кал к великой княгине Екатерине Алексеевне...
— Брюхан наш эдак все дело погубит, — сказал он. — Ваше высочество' немедля ему написать должны. сколько о нем недобрых слухов уже -по ‘Петербургу гуляет....Нужно ему войска вперед двинуть, чтобы уе слухи пресечь.. Слухи эти всем нам опасны могут быть!
Фике впилась ‘в его темные, все еще блестящие глаза, ее голова- озабоченно кивала в такт речи канцлера. -
— Так, так, мосье Бестужефф, непременно напишу. Сегодня же... Я уж у себя обед в чес гь победителей' при Гросс-Егерсдорфе учредила... Все напились вполне.:.“
— Это, конечно, хорошо, но письмо ваше необходимо. А ну как императрица доискиваться станет, кто в этом деле причина? Вы же одна все прекратить можете, Письмо я сам отправлю, за ним приеду... А. то беда... Беда!
На следующий день высокая карета Бестужева четверней гремела по Невскому проспекту, ревел на прохожих кучер, подскакивали на запятках ливрейные гайдуки. Прижавшись в уголок кареты, завернувшись в теплый плащ, держа треугольную шляпу на коленях, вельможа думал напряженно. Письмо Апраксину Екатерина написала. Вот’ оно. В его руках. Оно будет направлено- в армию; свое действие произведет. Тот несу мнительно войска вперед, двинет или же в крайности их отступление остановит. Но ведь союзники-то в Петербурге в один голос кричат, что-де это он, Бестужев, апраксинский дружок, такую хитрую интригу подвел, Фридрихом будучи подкуплен. Следственно, надо ее императорское величество государыню-императрицу в известность поставить, кто же этот виновник _всей интриги, чтобы со своих плеч обвинение на случай снять да на другие взвал“йть...
События развертывались стремительно. Когда карета Бестужева подлетела к его великому дому, тому самому, на постройку которого он-у'английского посланника 50 тысяч занимал, и .вельможа, подхваченный соскочившими гайдуками под локотки, стал .уже на ступеньки крыльца, как к крыльцу подскакала другая карета.- Высокий генерал в австрийской форме, в шляпе с высоким плюмажем, господин фонБукков, бурно шагнул из кареты и, вытянувшие!,, отсалютовал Алексею Петровичу.. _ _
— Ваше превосходительство! — радостно отнесся Бестужев. — Ко мне? Очень приятно, очень-с!
639
— К вам, граф! — сказал господин фон Букков глубоким басом. ' .
— Прошу подняться в приемную... Прошу-с! Я к вашим услугам! 1 -
Двадцать минут генерал нервно шагал взад и вперед по приемной, пока не распахнулись высокие палисандром^ двери кабинета и канцлер не.стал на пороге:
_ — Прошу-с! .
' Оба сели напротив друг друга на широкие кресла.
— Чем могу служить? '
— Ваше сиятельство, — заговорил генерал фон Букков, оправляя синюю ленту через плечо. — Им^ю именное повеление от ее величества императрицы, крролевы Марии- Тсрезии — обратить внимание-русского правительства на то обстоятельство, что командующим русской армией в Пруссии графом Апраксиным союзные обязательства не соблюдаются. В то время как австрийская; французская и саксонская армии, свои силы напрягая, быются.и_в Богемии и на Рейне,. русская армия, разбив пруссаков hqä Гросс- Егерсдорфом, неожиданно ретираду обратно учинила, .якобы на зимние квартиры... Союзные командования тем обеспокоены, поелику они в том к себе недоброжелание видеть могут. ’
Бестужев с приятной улыбкой поднял вверх руку.
— Простите, мой генерал! — сказал он. — Простите! Все такие оплошности 'фельдмаршала Апраксина уже исправлены, и не сомневаюсь, что оный генерал вскорости сильную оф'фензиву* начнет... .
— Но это только дипломатия вашего сиятельства! Какие же сему доказательства быть могут?
— Вот они! • ■
Из бисерного портфельчика Бестужев вынул письмо Фике. - ■
— Прошу вас пробежать это письмо!
Удар Бестужева был нанесен верно. Не лрбшло и десяти минут, как австрийский генерал бросился из бестужевского дома. прямиком в резиденцию австрийского посланни-. ка графа Эстергази. Граф Эстергази широко раскрыл глаза:
— А-а-а! Вот оно что! Так, значит, это ее высочество великая княгиня Екатерина задерживала армию Апраксина! О-о! В чью же пользу она действовала? В пользу Пруссии? -O-0-о! А какова же позиция в этом деле ее супруга.
* Наступление (франц.).
640
наследника?
— Он всегда был пруссаком!—пожал плечами фоп Букков. — Всем очень хорошо известно... . ■
За розовым с золотом письменным столом в сги не рококо через пару дней уже строчил донесение в Париж посланник Франции маркиз Лопиталь:
«В Петербурге — неслыханный скандал. Великая княгиня Екатерина Алексеевна имела' неосторожность, ..вернее — безрассудство написать письмо ’фельдмаршалу Апраксину, в котором она освобождает генерала от клятвы, данной ей Апраксиным, что он будет задерживать свою армию. В этом письме она приказывает главнокомандующему открыть военные действия снова. Это письмо в подлиннике Бестужев показал фон Буккову, тот сообщил Эстергази, а Эстергази на приеме у императрицы потребовал обьясне- ний... Супруга государя-наследника, таким образом, уличена в поддержке короля Прусского...»
t, Очередное заседание Верховной Военной Конференции происходило под председательством самой императрицы. Невысокое октябрьское солнце светило в высокие окна, окна свётились на' лаковом полу..'Вокруг стола, накрытого красным сукном, под золотыми канделябрами, сидели вельможи Бестужев, Бутурлин, Трубецкой, Воронцов да оба Шуваловы. . ' ,
Полубольная императрица волновалась 'И все время держала себя за сердце. '
— Господа!. — говорила она. — Какой срам! Позор! Наша армия,' пруссака разбивши под ,Гросс-Егерсдорфом, ' столько своих положивши, плодами победы не воспользовавшись, ноги уносит. Как мне теперь в гл^за союзникам смотреть? Австрийцы под Прагой бьются, французы на Рейне, король Прусский Вену брать хочет, а мы из Пруссии бежим, ему руки развязываем. Выходит, что мы ко всему делу непричастны! .
Петровна теперь почти уж кричала в голос: '
— Это все потому, что главнокомандующий осмелился приказ наш нарушить, ретировался самовольно. Значит, он на то какие-то причины ^мел. Разберем потом точно. А сейчас надлежит Конференции решить, как с Апраксиным поступить за такое’ ослушание. И поэтому пусть каждый ’из. господ конферентов свое мнение выскажет и подаст в соб- ственноручнои записке в запечатанном -конверте...
Императрица сама' конверты вскрывала. мнения читала, Все мнения в конвертах были одинаковы:
41_ Вс. Н. Иванов 641
За отход армии отвечает он, Апраксин, для чего его'сле* дует от командования сейчас же отрешить и вызвать сюда для суда над ним... ' .
— Быть' по сему! — указала императрица. — Алексей Петрович, изготовь,’ батюшка, указ о том, чтооы мне подписать. Командовать армией графу Фермору... Он и ближайший и действовал доблестно в Мемеле. Опричь того — надо разобрать, кто же это на такие великиедела того старого лентяя подвигнул? ■
И она. в упор посмотрела на Бестужева.
18 октября _указ об отрешении Апраксина был уже получен в, армии. В это время армия все еще тащилась походом. Дожди лидЙ. не переставая, окрестности, рыжая щетка лесов курились серо-желтым туманом. Через два дня Апраксина под конвоем везли уже на восток. Особого сожаления солдаты по Апраксине -не высказывали, хотя и , говорили: ' -
. -- Апраксин-то хоть свой, русской, а от нечестивых _ немцев какого добра ждать? Ведь и Фермор с ними- единоверец. Ворон ворону глаза. не выклюет... . _
Апраксин, однако, в Петербург не проехал. Приказом Верховной Конференции он был задержан в Нарве «до осо.бого распоряжения». -
- То, что Апраксин не попал в Петербург, было 'делом Бестужева: допустить Апраксина в Петербург — значит соз- .дать возможность, чтоб его допрашивала' бы-сама императрица. Недалекий старик, ничего не знавший, кроме еды,; карт, вина, мог наболтать лишнее.
Апраксин, ожидая решения своей участи, жил в Нарве, сидел у'окна, смотрел, как улицы тонули в невылазной грязи, коротал время за кружкой вина. Не прошло и двух недель, как к нему в секр'етном порядке явился капрал лейб- компанской роты Суворов,. с письмом.1’ . .
Императрица писала еще к нему, как сотруднику ее отца, обещала всяческие милостд за раскрытие дела и требовала решительной выдачи писем .великой княгини Екатерины. . ' ~
Апраксин письма выдал. Пись^ подтвердили все, что говорили союзные посланники — Лопиталь и Эстергази и’ генерал фон Букков. «Молодой двор» наследника императрицы Елизаветы, сына ее дорогой сестрицы Анны Петровны, был явной агентурой прусского короля. ,
Как же выйти.из тупика? Что делать? Рушились все замыслы императрицы. Бестужев давно указывал государы.;
642
не, что великий князь Петр Федорович для правления страной не годится, да и сама она не могла уже говорить о нем' без раздражения. Бестужев предлагал ^ выслать Петра Федоровича в Голштинию, а наследником престола объявить Павла Петровича --- малолетнего сына Екатерины, родившегося от тайного отиа, причем .правительницей его до совершеннолетия должна была быты Екатерина. Но это значило'— повторить то же самое, что было при Анне Леопольдовне, сын которой, «император» Иван Антонович, сидел в Шлиссельбургской крепости в пожизненном заключении. Выходило, что немцы так и лезли на русский престол со всех сторон и, несомненно, организовал эту секретную атаку он же, король Прусский. У Елизаветы Петровны оказывались связанными руки протйв него и на войне, -и в самом Петербурге. ' . . .
Разорвать такие интриги могла бы энергия и решимость Петра Великого: он даже своего Алешу не пошадил!
А Елизавета Петровна-— слабая женщина. Вокруг нее никого и не было — Разумовский старадся, московские царевны доживали свой век в монастырях да в деревянных дворцах, полных тараканов да блох. Ей оставалось только упорно и бессильно гневаться на' племянника, на его жену, на неверных своих вельмож... ” _
Австрийский дипломат граф Эстергази отлично учел эту запутанную ситуацию. Улыбаясь и играя эфесом шпаги, на одном из куртагов он любезно беседовал с великим князем- наследником. ' ■ >
— Вы выглядите так, словно встревожены чем-то, ваше высочество? — говорил он. — Я понимаю — все этй слухи, слухи... Но веды так легко их рассеять... Смотрите, как кругом все веселы, как беззаботно щебечут красивые' женщинь!...-Не стоит- так огорчаться... •
— Эстергази! — вскричал великий князь, вполголоса и схватил ^посланника за рукав шитого кафтана — роговая музыка ревела глухо и позволяла им разговаривать' секретно. — Я ваш друг, самый верный, самый надежный... Вы будете мой доверенный... если... если вы поможете,-посове- туете мне, как выйти из немилости у тетки... -
— Слова вашего высочества — дороже золота! Очень просто! Слушайте... Вы мужчина и должны знать женское сердце. Императрица вас обожает —"атакуйте ее сердце! Попросите у ее величества аудиенцию, упадите к ногам, признайтесь, что _вы действительно симпатизировали его величеству королю Прусскому... Но вы невиновны. Нет...
41*
643
Обещайте ей самым серьезным образом исправиться. Вы ведь были сбиты с толку вашими дурными советниками...
— Кем же? Кем? •
— Самым близким к вам человеком, которому вы верили... ■ ■
Облитая мягким светом' восковых -свеч, обмахийаясь веером из страусовых перьев, весело и беззаботно разговаривая со своим любовником-красавцем, польским дипломатом графом Станиславом Понятовским, проходила мимо в этот момент Фике. ’
Граф Эстергази склонился в 'глубоком 'поклоне перед великой княгиней, показал в улыбке длинные зубы Понятовскому, потом опять весело смотрел на великого князя.
— Кого вы имеете в виду? Понятовского? — шептал тЪт. — Это же наш друг! Да. да — и какой еще друг... Не-. давно я вошел' к жене и вижу, что она его целует... Я и не знал, что подумав, но она схватила,,меня за руку, кричит: 'целуй, целуй его и ты! Он открыл заговор против нас! Он. нас спас! ! .
. — И вы тоже целовали Понятовского, ваше высбчество?
— Ну конечно... ■
— Значит, вы действовали тай, как подсказала .вам в*-"- ликая княгиня? Не правда ли? Ну, вот она и является вашим первым советником... Вы обсуждали с нею все' ваши; дела? Советовались с нею?
— Нет, эта женщина глупа для этого... Она только передавала мне то, что ей говорил Бестужев.
— Вот мы й добрались до того человека, который подтачивал цветущее дере13о вашего благополучия. Итак, ваше высочество, упадите на колени* перед ее величеством, признайтесь ей в том, что .ей и так известно и чего нельзя " уже отрицать, и скажите ей, что вы были сбиты с толку Бестужевым, который действовал на вас через вашу супругу. Главное — через -супругу. О, я уверен, что императрица будет рада услыхать это. ,
— А! —сказал великий князь. — ДействительноКБес- тужев слишком уже много о 'себе думает, пора его унять... Бестужев... Это все Бестужев и великая княгиня... Вот бестия! Эта мысль мне нравится.
На следующий день императрица приняла племянника и наследника вечером в своей опочивальне, сидя как всегда в большом кресле у постели. Передний угол сиял весь богатыми окладами икон и ,лампадами, цветные отсветы переливались на свободном платье императрицы.
644
Петр Федорович дошел, широко шагая, и с маху опустился на пол, неловко задел скамеечку, на которой стояли ноги императрицы, прильнул к ее коленям. Елизавета Петровна молчала, сидела скорбно. И. в эту минуту этот полупьяный молодой человек словно почувствовал в ней свою. мать, ласк которой ой никогда не знавал, почувствовал, как он извелся от вечного пьянства, от гульбы, от грубого общества своей немецкой дворни. Любящая женская пуша окружала, заполняла его своей добротой, и несчастный эют полурусский, полунемецкий парень понял, как по-человечески он несчастен 'в своих домогательствах против этой' доброй женщины. ' ’ -'
— Тетя Эльза, — сказал он по- французски, — простите меня... Я так виноват перед вами... Простите....
Елизавета Петровна -гладила его по волосам своей широкой, мягкой рукой. '
«Как хорошо! Эдак-то бы всегда!» — думала она, часто и коротко дыша — мучила ее:одышка. 'Разве не об этом она мечтал?, когда среди всех интриг -создавала . вокруг себя свою семью? • ,
— Петенька, мой мальчик! Ну, кайся мне, твоей-тетке, сестре твоей матери... •
— Тетя Эльза!...' Действительно, правда, я некоторое время уважал короля Прусского... Он казался мне образ¬
- цом... мужчины. Образцом человека. Я хорошо его помню — я видел его еще там... дома.... В Пруссии. Я хотел бы тоже править страной так, как он правит, ...иметь у себя такое же хорошее войско.
— Что ж тут плохого, Петенька? Это хорошо. Твой 'дед, Петр Алексеевич, тоже правил страной хорошо, да и войско у него было получше, чем у Фридриха. Да и до сей поры нигде нет -солдат лучше русских! '
Петра Федоровича тут ...передернуло.. Да разве' может быть войско на свете сильнее, чем померанские гренадеры'? Лучше его голштинских молодцов? В ei о. ушах загремел их ' пьяный хохот в караульне, -что он устроил в Ораниенбаумском крепостном городке, Петерштадте, где была специаль-
, ная зала на манер старых немецких таверн... Чтобы пьян- ■ствовать... .Однако спорить об этом со старой-теткой никак не приходилось,. и это он понимал очень хорошо... -
— Я знаю это, тетя. Как русские. дрались под Гросс- Егерсдорфом!. Жаль только, что Апраксин так задержал Движение войск... Наша армия разбила бы Фридриха окончательно. И мне теперь очень стыдно, что это мы .эадержи- 645
вали движение Апраксина, чтобы он не торопился.,
— Кто это мы?
— Мы с женой!
.— Зачем 'же вы делали это-?¬
— Нам советовал так Бестужев... Да, да... Ой говорил, что для счастья России нам выгодно.быть в дружбе с пру> "ским королем. У короля Прусского крепкое _ войско, у Англии — сильный флот, и мы трое — Пруссия; Россия и Анг- : лия — могли бы распоряжаться Европой, Он. говорил, что ' если русская армия побьет прусского короля, то это будет' большой ошибкой — -Россия1 тогда останется в одиночестве. Ведь рано или поздно немцы Австрии й 'Пруссии объединятся, и тогда они вместе нападут на Россию.
— Петенька, глупый ты мальчик! Да' когда же это будет? Но мы загодя должны отсечь руки у прусского короля, а то они у него слишком загрёбисты... «Россия должна рас- .считывать: только на самое себя да .на свою правду!» --говорил твой дед. Ну и что же еще советовал Бестужев?
' — Он говорил, что ежели' мы задержим армию, то. ко¬
роль Прусский тогда побьет Австрию и нам не придется воевать совсем... А с ним, с королем, надо бы было заключить мир! -
— И ты писал об этом .Апраксину?
— Я? Нет! Жена .писала... • Фике... Она' вообще постоянно советовала мне вмешиваться в государственные дела... Потому что...
— Ну, говори,' говори! Почему же?
— Она говорила, что вы поступаете неправильно, что воюете... Она говорила,. что знает дело лучше вас. И она в§яла с Апраксина клятву...- • .
— Клятву? , .
— Да, клятву, что OIJ не будет идти вперед, пока она ему не разрешит. Простите, простите, тетя! -
Елизавета Петровна не сымала руки с' головы своего буйного племянника. Петя-то все' равно что сынок... Аннушки, родной сестры/ сын. Господи! Он не будет же больше делать так. ' , , ■
.А Петр Федорович бормотал и бормотал: .
— Простите же, тетя... Меня обманули. Я не люблю великой княгини... Я ей не верю. Она ,_ змея, которая только о том р думает, чтобы поссорить меня с вами, чтобы втереться между* нами. Так советует еи Бестужев... А' вы мне как мать...
Он всхлипнул.
646
«Господи! Неужели Петя исправится? Вот нечаянная- 1'0 радость, царицд небесная..: — думала государыня. — А как приятно прощать блудных сынов, когда они приходят каяться...» . ' ■
— Ну, успокойся, -успокойся... Так 1 ы говоришь, твоя жена с. Бестужевым в мое дело лезут?
Тот затряс -утвердительно головой._ • *
— Да! Они в заговоре против вас... .
— Встань, великий князь! — .сказала Елизавета Пет- ровна.’и приподняла его голову, поцеловала в заплаканное лиио. — Иди! Спасибо тебе за правду... тЕсли тебе что. нужно — приходи теперь прямо ко'мне. -
«Так вог оно;что! — думала императрица, постукивая правым кулачком о левую ладошку. — Ясно! Ин, Алексей Петрович, тебе мало того, что ты вертишь делами всего царства. '1 ак с Фридрихом' снюхался, кобель!' То-то вас с Вильямсом да с ....Кейтом водой не разлить.., Все шуры- муры...» _ _ '
Великая княгиня и Бестужев вскоре жё почувствовали нависшую Над ними грозу: великий князь становился все -грубее с женой, императрица перестала замечать -ее. 'Придворные стали отдаляться от великой княгини, от Бестужева, вокруг обоих образовалась пустота... Фике не выхб- - дила йз своих покоев, усердно читая «Историю путешествий»-;- Бестужев же держался та!{, словно ничего не произошло. Была -тишина, в ней зрела буря.
В конце этого тревожного года король Прусский, у которого были развязаны руки, снова отбил.у австрийцев Бреславль. Союзники усилили свои тревожные обращения к Елизавете Петровне, и граф Фермор, по приказу Верхов- • ной Военной Конференции в декабре поворотил свою.-армию в Пруссию, где по просьбе депутации граждан занял сложившую добровольно- оружие '.прусскую крепость Кёнигсберг. Это было ловким маневром самого Фридриха: успех русской армии как будто' бы обозначился, Фермор был оправдан им в .глазах императрицы, но русским' все равно приходилось 'зиму до весны стоять неподвижно на зимних квартирах, не воевать. Фридрих же тем временем в срочном порядке занял ряд крепостей — Пилау, Тильзит, Ма.,. риенвердер, Диршау и Торн.' ' ' -
' Следствие над . Апраксиным продолжалось. В Нарву к ' нему приехал сам' всемогущий начальник Тайной .канцелярии Александр' Иванович Шувалов. Допрос, очевидно, дал дальнейшие определенные факты, потому что утром 15 фев-' 647
райя Фике получила от своего любовника графа Понятовского записку: .
«Вчера арестован Бестужев, с ним ваши друзья — ювелир Бернарди, Елагин — адъютант Разумовского, и ваш учитель — Ададуров», — писал польский посланник.
Великого канцлера Бестужева императрица вызвала на. заседание Верховной Военной Конференции, и когда он приехал и 'выходил из каретй! на подъезд дворца, у него отобрали шпагу ,._ '.арестовали, отвезли домой, приставили крепкий. караул. .
Через неделю после ареста вышел- громовой- указ Елизаветы Петровны! сенату по поводу дела Бестужева. Он ■гласил: „ -
«Извещаем всех и каждого,, что наш досюльный канцлер Бестужев-Рюмин лишается всех почестей и званий, по справедливости божией — за свои вины. Что мы много-. кратно питали долготерпение и умеренность к названному Бестужеву, какие только разрешал закон. Что мы во всех- потребных случаях простирали на него покровительство и защиту. Но нам не пришлось. вкусить от плодов милост'г нашей к этому человеку. Напротив, преступления его вы-: росли в-таких размерах, чтр нам не остается ничего иного,- как действовать так, как мы действуем сейчас...»
В -дальнейшем указ в вину Бестужеву ставил его «гордость» и ««жадность»,...неисполнение- им императорских указов и, наконец, что он «неправо докладывал великому князю и наследнику и его супруге» и «старался злостнейшими клеветами отвращать их от любви и почтения 'к ее императорскому величеству». Главных причин, конечно, указать было неудобно". •
Для Екатерины-создалось положение, при котором, по ее же выражению; «не было никакой возможности остаться незапутанной в это дело». Однако и 1 тут выручил • он. же; Бестужев. . • -
Даже такая гроза, разразившаяся над ним, не испугала этого ловкого, прожженного царедворца, смелого и выдержанного.. Через одного из ,своих музыкантов и- графа Понятовского он передал Фике записку, в которой ей советовал «держаться смело и бодро», потому что «одними подозрениями ничего доказать нельзя», между тем как «доказательства все сожжены». Было даже условлено, что их: ■переписка будет продолжаться, для чего музыкант' Бестужева будет прятать записки своего господина в кирпич, сложенный для постройки нового здания рядом с домом Бес648
тужева... Записка, однако, была перехвачена, передана императрице, и та увидела, что Фике в своих письмах 'писала. не имена. а условленные клички, то есть определенно конспирировала.
Картина была ясна — в петербургском правительстве хозяйничали длинные руки Фридриха 11, прусского короля. Снятого Бестужева заменил граф Михаил" Дарионович Воронцов, 'вполне .находившийся под влиянием наследника, к тому же еще жившего с племянницей Воронцова. Да и главнокомандующий армией, действующей в Пруссищ Фер- мор уже написал этому же Воронцову письмо, в котором ищет его покровительства: •
«Понеже главнокомандующий требует ассистенции* милостивых патронов**, — писал генерал-аншеф Фермор на своем полурусском языке, — того ради беру смелость вашего сиятельства просить — меня и врученную' мне армию в милостивой протекции 'содержать и недостатки мои мудрыми вашими наставлениями награждать...» ,
Многоголовая гид_ра . измены, предательства, королевского прусского шпионажа и интриг плелась, росла, пухла, окружала Елизавету со всех сторон, и не Елизавете Петровне было совладать с нею, тем более' что комедия раскаяния великого князя обезоружила ее совершенно.
Все это время Фике ходит «с кинжалом в сердце».- Великий князь, после тринадцатилетнего супружества, не смеет приходить к ней в комнату, если там она одна. Он' че смеет говорить с ней без свидетелей. Она появляется иногда при дворе, но опасается' говорить с нужными ей людьми, так как может навлечь на них гонения. Она тщательно следит за своими бумагами, и все, что опасно — и письма и счета, — все давно сожжено. Она ждет-ареста и следствия.
Однако время идет, острота положения постепенно сглаживается. Только тогда, не раньше, Екатерина- Алексеевна начинает предпринимать’ свои ответные ходы.,. Она и раньше была умненькой девочкой, а полтора десятка лет при русском дворе научили ее многому. И Фике наконец пишет письмо государыне. Пишет по-русски... -
«Я имела несчастье навлечь на себя ненависть великого князя», — пишет она и поэтому просит у императрицы разрешения уехать домой, в Штеттин. К родным.
«Я проведу остаток моих дней у родных, моля бога -за * Помощи . .
** Покровителей-:-
649
ваше величество. за великого князя, за всех, кто жетал мне .добра или_ зла — безразлично. Я убита горем... Я только, хочу спасти свою жизнь...»
Но даже такое. трога ильное письмо не произвело нуж-1 н’ого действия: ответа не было, и нужно было 'нажать силь^ нее. Великий князь удачно нажал на родственные чувства, а Фике затрагивает теперь другую слабую струнку .импе.:: ратрице —' ее религиозность. Отец Федор, общий духовник, ■ и императрицы и Фике, — «силен как лев и мудр аки змий:>. ■ Этот .служитель ■ алтаря- после ночи, проведенной в беседе с Фике, на следующее утро явился к императрице. Нет ни'- какого сомнения, что он получил за это значительную мзду. 'Отец Федор ' убедил государыню, что она должна при-, нять свою невестку. -_ '
На Страстной неделе императрица всегда говела. В Ве--’ ■ '-ликий понедельник она послала сказать своей невестке, что примет ее вечером. . . ..
С ■ вечера Фике оделась в темное пла'тье, долго ждала, прилегла, заснула. Только -в половине второго ночи к ней в спальню явился, Александр Иванович Шувалов, на чаль- ник Тайной канцелярии. От своих сложных дел этот человек страдал тиком—все лицо у него передерживалось,’ и прй' малейшем волнении он страшно таращил глаза.. _ ■'
— Ваше высочество! — тронул __ он Фике за, плечо. —" Проснитесь! Ее величество императрица желает вас видеть! , . ,-.
. С бьющимся сердцем- великая княгиня шла за жесто- .. ким разведчиком по слабо освещенным галереям дворца,— нигде ни души. Вдруг навстречу загремели ботфорты — к императрице тоже шел великий князь Петр Федорович; супруг Фике. . . ‘
Императрица ждала Фике в своем кабинете, в длинной комнате в. три окна. В двух простенках — золотые'.туале- _ ты императрицы. На туалетах — свечи. Фикхен ' сразу же заметила, что на одном из туалетов лежат письма.
Ее письма! '
В кабинете; кроме нее, были великий князь-наследник, .граф Шувалов. Императрица сидит в' обычном своем большом кресле. Перед ней ширмы, за ширмами — кушетка, на кушетке — Петр Шувалов. Еще один свидетель того, что будет говорить Фике. ' •
Великий князь Шагает по комнате. Александр Шувйлов стоит неподвижно. ’
Фикхен смотрит на императрицу и видит, что та не гнев-’ 650
на. Нет, она только печальна. И Фикхен бросается к ногам государыни, целует ей руки...
— Встань! — приказывает ЕлизаветаПетровна. -
Фикхен- не подымается.
— Ваше величество! Отпустите _меня._ Уехать... Домой! К родным! — рыдает она. •
Императрица достает платочек. Тоже плачет.
— Ну как же я отпущу тебя? — говорит она. — У тебя же дети!
— Мои дети в ваших руках, и никогда ничего лучшего они не.смо! ут иметь... . '
— А что я скажу обществу о твоем отъезде?
— Ваше величество, можете объявить_те причины, -по которым меня ненавидит мой муж... Если... Если это только’ будет -прилично... ' • . ' . , .
— Но, Фике, чем же ты там будешь жить?
— Будужить,-Как'жила до приезда сюда....
— Твоя мать в бегах. Она в Париже!: Она оставила Пруссию. - '
— Да, "я знаю..: — всхлипывая, говорила Фике. — Мама! Мама так преданна России.... Король Прусский и преследует __ее за это. ' .
— 'Встань же... Приказываю тебе.
Фике поднялась с колен и стояла под тихой речью Елизаветы, Петровны, скорбно ’опустив голову: д
— Один бог свидетель, сколько я плакала, когда’ па была больна вскоре же после твоего приезда... Помнишь? Я так полюбилй тебя. Да разве"я бы оставила тебя здесь, если бы’ не любила! . -
«О, императрица оправдывается в, том, что я не в милости у ней!—отмечает про себя Фике. — Значит, смелей...»
И говорит: - •
— Величайшее мое горе — это немилость вашего величества.- ■ - .
— Но послушай, — продолжала. государыня.’ — Ты — гордячка. Помнишь, я раз .даже спросила тебя, не болит ли у тебя шея, _,_ ты не поклонилась мне...
—_, Боже мой! — всплеснула руками Фике. —- Да я никогда до сей поры и не подумала, -что в этом была тогда причина вашего вопроса, ваше величествр.
— Ты воображаешь, что' ты умнее всех! •
— Ваше величество! Если бы это было так, я поняла бы^ еще тогда, столько лет назад, почему вы задали мне та- к°й вопрос. Но я не поняла! Я так еще тогда мало пони-
651
мала! . ' ?
Великий князь прервал свое расхаживание по кабинету. остановился около Шувалова. Донеслиеь слова:
— Она ужасно упряма. ■
Фике подхватила эту реплику. Как опытный фехтоваль-' щик, она обернулась к мужу, напала на него:
— -Ваше высочество, если вы говорите обо мне, то' здесь,' в присутствии ее величества, я должна сказать, что -я лишь зла на тех, кто подбивает вас на несправедливые поступки. Да, я стала упряма, потому что та моя угодливость, которую я соблюдала по отношению к вам все время,, вызывала в вас лишь одну неприязнь...
Наступило молчание.- Императрица сидела, 'прикрыв глаза рукой от ярких свеч. Великий князь и Шувалов говорили теперь про связь Бестужева со Штембке... Так как это не касалось Фике, то она стояла молча, перебирая на rpy-_ ди черные кружева. Наконец императрица подняла на нее глаза: ■ . .
-,- Как же ты смела отдавать приказания Апраксину?' Останавливать армию в наступлении?
— Я? Приказания? Никогда в жизни... Мне и в голову никогда не приходило делать это.
— Вон на туалете твои письма. А тебе было запрещено писать ему...-._ . . •
— Вот это правда: За это простите меня, ваше величество. Но в письмах моих приказов нет. Я писала только, что в Петербурге говорят о нем,. '
— Зачем ты это делала?
— Я любила старика. Принимала в нем участие. Это было одно -письмо. А в двух других я поздравляла его с рождением дочери да с Новым годом. Вот и все!
— Бестужев говорит, что были еще письма...
— Он бессовестно лжет. Он обманывает.вас, ваше величество! '
— Тогда я прикажу пытать его...
—. Ваша воля, ваше величество. Но было только три моих письма... <
Разговор продолжался больше полутора часов. Стал говорить великий князь. Он нападал на жену, но говорил глупо, ненаходчиво. И каждое' его слово Фике парировала спокойно, с выдержкой, с достоинством.
Утомленная царица в конце концов зевнула.' Увидя, что великий князь и Шувалов разговаривают между собой, она, взглянув с доброй улыбкой на Фике, сказала:
652
— Нам надо поговорить с тобой... Не так!
И сделала движение головой в сторону свидетелей.
— Наедине! — прошептала она..
Прием кончился. '
Они будут разговаривать наедине! ... Радость, гордость удачи .заливали душу Фике, когда она возвращалась к себе опять по темным анфиладам дворца.
-С наслаждением' разделась' ' сбросила с себя жесткое платье, легла. Раскрылась дверь, явился опять Александр Шувалов и, став у постели, вытаращил на нее глаза:
— Императрица шлет свой привет вашему высочеству. Она будет разговаривать с вами наедине... '
Фике рассыпалась в благодарностях, в комплиментах государыне. А через несколько дней ей передали и выводы, которые царица сделала после их беседы:-- -
— Великая княгиня очень умна, а великий князь — дурак. . •
И у Фике, впервые за много времени, появилась на «-убах улыбка, твердо сжались губы:. ’
«Это — победа!» -
Пусть после этого свидания были еще арестованы у Фике две ее камер-фрау, пусть граф Брокдорф продолжал дуть великому князю в уши, что «змею нужно раздавить». пусть сам великий князь только того' и -ждал, что вот-вот Екатерину вышлют домой, в Германию, а он жени гся на Лизке Воронцовой, — положение Фике, несомненно, укреплялось: сам канцлер Воронцов ' уговаривает ее не уезжать из России. ,
Фаворит императрицы Шувалов шепчет ей:
— Все будет так, как вы желаете! ' '
И в письме к арестованному Елагину, которому она посылает 300 червонцев,' Фике пишет: •
«Я еще в горести, но надежду уже имею».
Следствие над Бестужевым - было окончено только в в 1759 году. В приговоре он был назван «обманщиком», «изменником», «злодеем» и приговорен к смертной казни. Но Алексея Петровича не казнили, а лишь сослалц в его подмосковное имение Горетово, где он’и выжидал дальнейШих событий. Выслали тоже и ювелира Бернарди и Елагина — в Казань, Ададурова — в Оренбург, Штембке — в Германию.
Из всей компании этой уцелела только одна Фике — ее' <Мир с императрицей Елизаветой был уже заключен. При втором свидании наедине великой княгине оставалось толь-
' 653
ко поклясться на иконе, что она послала Апраксину всего лишь три письма, что для нее не составило никакого затруднения. \
' Следствие над Апраксиным все тянулось -и тянулось, по- • ка наконец, испуганный предстоящей пыткой, он уже подосень не умер от паралича сердца. Фельдмаршала похоронили как преступника,. безо всяких воинских почестей. .. ■ А война продолжалась. На карте стояло само существование Пруссии, а' следовательно, ее будущая история. Король Прусский счастливо бил .французов, австрийцев, сак- сонце‘в, но хваленая армия Фридриха никак не могла рассчитывать на победу п,ри столкновении с русскими.-',
—' Русского мало пробить пулей, — говорил сам Фридрих;- — Его’ надо еще свалить! ' . ■
«С русскими ничего я не могу поделать!—пишет он сво-_, ему посланнику в Лондон. — Только одно меня убеждает: меня информировали, что императрица Елизавета опасно больна.. О, если бы она умерла! Это;могло бы повести к' полной'перемене политики. .. Кроме такой случайности — мне рассчитывать не “на что...» ’
. Но смерти императрицы все еще нет, и Вилим Вилимо-, вич граф Фермор, несмотря на все затяжки, отдает снова' приказ — идта в Пруссию, делать летнюю кампанию 1759 • года.
ГлаъаВ
БЕРЛИН ВЗЯТ!
■Жаркое июльское солнце палит нещадно с бледносинего неба. Ни облачка. На полях шапками сидят закоп- ненные хлеба. Золотая пожня, дубовые леса. Над ними от жары струится стеклянно-слоистое марево. Красная черепица частых 'деревень, торчат острые колоколми... Бурым, черным облаком нависла пыль над дорогой, в пыли,-словно молнии в туче, блещут штыки, .амуниция,- пряжки, давят выкладка в ранце, тяжело’ кремневое ружье. Трудно дышать от пыли, от поту, от ;запахов тела, кожи, прелых портянок. Башмаки набоают ноги. - Рубленый шаг пехоты. Дробный топот кавалерии. Грохот пушек. На версты растянулась походная. колонна. Зеленые’мундиры, треугольные шляпы, медные кивера..
' Русская армия идет в' Пруссию.
На реку Одер. ,
654
На Франкфурт-на-Одере. .
На Берлин... ' ‘ .
То там,- то тут всплывает- над колонной .солдатская пес-- Ня и, поплавав в знойном воздухе, никнет от жары. Надо врага найти, а его поймаешь? Пруссия-то велика. . '
. Стали подходить к реке Одер. Посрежело, люди, кони’ повеселели. Блеснула стальная гладь, кое-где подернутая синей рябью. Камыш гнется к воде. Стрекозы летают," кувшинки цветут, ивы качаются, а.' за рекой напротив опять. колокольни, дома, крыши — там прусская крепость Кюст- рнн. . _ ’ ■
Унтер-офицер ' Архангелогородского полка ' Куроптев Феофан идет бодро, молодцевато, как храброму, расторопному и доброму солдату надлежит. Cjtужака! При Гросс- Егерсдорфе отличился. Как с. пруссаком на-штыках дрался, сколько их побил... И от ран выжил. .
— Братцы! .:-- говорит он взводу. — Вся она крепость- то, эвонна какая! Надо думать, будем под той крепостью сидет ь! '
Скоро русские пушки, стали бить -по крепости, дымными белыми дугами понеслись туда ядра да брандскугели, в. городе, в крепости загорелись дома, видать огонь' желтый, черный дым выворачивает клубами, все закрывает -s;;::- и огонь, и колокольни... . -
-Феофан Куроптев смотрит на крепость, улыбается, усы крутит. Вот-де так и Берлин заберем, короля ихнего f'IT- туда выгоним... Замирение будет правильное..,. В Россию вобрат пойдем и оттуда пруссака выгоним... Хорошо.будег • дома-то.... Только вот как с хозяйством —, на помещика придется работать...
Словно в буб'ен бьют пушки, грохот их слышен за Одером. К Одеру, на медные пушечные голоса, широким 'шагом спешат к Кюстрину голубые колонны пруссаков с самим Фридрихом-королем... Он на коне, в треуголке, с бай- . том в косе, нос длинный, глаз острый. И тоже над прусскими колоннами висит пыль, тоже пахнет -пылью, табаком. сукном. Скрипят обозы, гремит артиллерия... Московитов нужно отогнать... ■ ■ ' :
, Русские разъезды скоро донесли — немцы,, однако,, переправляются на правый берег Одера, чтобы, зайдя с юга; . °кружить русскую осадную- армию с тылу. И Фермор отдал приказ по армии: ' . -
— Отходить! • . .
Теперь пошли вобрат.. На' восток. Ночью, на биваке, у
655 -
-— — -
огня Феофан Куроптев, покуривая трубочку да почесываясь подмышками — одолели, проклятые! — говорил своим, молодым: •
- — .Одно помни — иди, куда прикажут, а делай, как совесть твоя вели г. Вчерась мы у Кюстрина-крепости стояли; а нынче — вона где... У деревни — как ее... Цорндорф, што ли...
На небе звезды, на земле солдатских костров не меньше: кругом-то сушняк! К картошке тоже солдаты уж приспособились: напекут в золе — у,- хороша! Поле большое; посредине-деревня Цорндорф. С правой руки — овраг, за ним лес. С тылу — тоже лес да речка небольшая, светлая. Митцель зовется. Солдаты там до., ночи почитай, слышно, купаются. С левой руки — опять лес. На юг — открытое поле широкое. ' '
На поле этом миниховским порядком — кареем — же-, лезным ,четырехугольником ' стали полки, обозы внутри, да конница там 'же. Ночь переночевали, а на -заре по трем пушкам стали строиться в ордер-баталии. В две линии.
Поднялось солнце высоко уж над деревней — наступают пруссаки. Тоже в две линии. И первый удар навел король Прусский 'на правый наш фланг... Да пошли тут у пруссаков молодые полки, недавно навербованные Фридрихом. Как ударили по ним шестьдесят русских пушек, да пошлй. крошить — не выдержали пруссаки, бросились назад, русские за ними. «Ура!» гремит. Выскочила русская конница., Но как только русская пехота из ордер-баталии двинулась вперед, справа ударила во фланг через овраг конница . прусского генерала Зейдлица, марш-маршем. Восемнадцать эскадронов гусар да пять кирасир... Сбили пруссаки русскую кавалерию, бросились. за нею, и три эскадрона прусской гвардии короля да пять эскадронов жандармов вру-. бились в' 'русскую пехоту...
. Пехота — не сдала. Не дрогнула. И архангелогородцы геройски дрались опять с немцами, а .между них — Фе.>- фан Куроптев, туляк, господ Левашовых. Бились здесь .русские солдаты-пехотинцы . с кавалерией, . как прадеды 1-'х_ новгородцы дрались с крестоносцами на Чудском озере. Стала наша пехота как стена, удержала кавалерию грудь с грудью. Люди и кони в одно свивались, штык дрался против. сабли. Кони 'взвивались на дыбы, рушились навзничь, давили своих всадников. Удары сабель отсекали русским: руки со штыками, вдоль которых текла кровь, а штыки сбрасывали немецких всадников с седел, как вилы сбра656
сывают с воза снопы. Каменной стеной стали здесь русские, дралась здесь сила их оскорбленной ненависти к старым хитрым поработителям. И только когда на карьере с громОм, в облаках пыли, врубились в русские линии двадцать пять эскадронов Мориса, ' герцога Ангальтского, — только тогда сдали русские полки... Кто уцелел от пру.:- ской сабли, от конских копыт — по приказу стали отходить, отбиваясь, на мост через речку ту самую — Митцель. Да . За той речкой набежали отступавшие - солдаты наши на свои обозы, на бочки с водкой, разбили их, • перепились и доску-под жарким августовским солнцем. И > скоро, лежали они между бочек такие -же неподвижные, как и те их товарищи, что навсегда пали у деревни Цорндорф.
Под Цорндорфом лежал в-смятых, пыльных;' кровавых кустах и Феофан Куроптев, туляк, крепостной господ Левашовых. Он первым бросился навстречу прусской конни- ■ це, его сшиб конь самого генерала Зейдлица, копытом раз- ' др’обил ему бедро, умчался-вперед... Лежал,' раскинув врозь руки, солнце пылало ему в глаза красным сквозь "закрытые веки, грудь дышала тяжело, и ‘огненно болела правая но,- га... «Что-то теперь в Левашовке?» — тоскливо думал Куроптев.
Было уже за полдень, а дрались с утра, и сражение не было еще решено. Еще стояли в ордер-баталии стройная середина и левый фланг русских полков.
В три часа дня начал король Прусский .«вторую бигву за Цорндорф». Правый флаг пруссаков пошел на левый: фланг русских войск, и здесь- русская конница, ударом во фланг смяла атакующие прусские полки. И опять на русскую пехоту бросился в конную атаку .генерал Зейдлиц уже с шестьюдесятью одним эскадроном, "в двенадцати местах прорвал русские линии. Но и тут не сдала «царица полей»— русская пехота, и снова русский пехотинец и русский штык дрались грудь с грудью против прусского всадника, коня и сабли.
Только .к вечеру пруссакам удалось несколько попятить русских к оврагу, но уже десять часов прошло подряд, как кипел рукопашный бой, уже .противники так устали,’ что само тобой вышло перемирие. И русские и пруссаки ye-. нули тут же, на поле сражения, среди трупов, человеческих и конских, вздувшихся от нестерпимого зноя, среди криков, стонов раненых, среди молчания мертвецов. ,
Двадцать тысяч человек потерял в этом бою, Фермор,. и наутро, подобрав раненых, отошел с поля, поставил в.аген--
42, Вс. Н. Иванов
657
' бург у Клена, отдохнул три дня и стал отходить на зимние - ' '■ квартиры .в Польшу, пусть и приказано было идти в Вран-’ •„ . денбургию. ■
Фермор хитро обошел затруднение, на котором срезался Апраксин: под Цорндорфом он ни проиграл,-ни выиграл, , сражения! Но то, что он ушел. в Польшу, опять вызвало ■ . нарекания в Петербурге:
— Король Прусский снова имел свободные руки и взял- ■' ' ся за союзников! ' /
Пришла зима, январские снега завалили Петербург по пояс, белыми пологами застлали ледяную Неву, соборы, дворцы, Петропавловскую крепость. На полозьях с визгом неслась по Невскому карета главнокомандующего графа Фермора.
Фермор лично примчался в Петербург от армии раз-•' ведать, чем пахнет, чтобы не ошибиться, не прозевать бы ., игры... Побывал он -и у великого канцлера Воронцова, и у Шуваловых, и у Разумовского, всюду справляясь, как здо- ч ■■ ровье императрицы.
Новости были. Новый английский посланник Кейт уже • нащупывал почву для переговоров о мире...
Однако Фермор получил тогда следующий указ императрицы, где сказано было ясно:
«Никаких предложений главнокомандующему от короля Прусского не принимать, наперед об них не донеся в Петербург. Военных действий никак не. прекращать. Не в опасных негоциациях, а только лишь в сраженьях прочный и честный мир добывается». ,
Фермор вернулся к армии, но в мае его сняли и главнокомандующим стал генерал-аншеф граф Салтыков Петр Семенович, маленький тихий старичок в скромном кафтане, большой любитель псовой охоты. _
Тихий старичок, однако, не боялся воевать и имел на все свои собственные мнения,. Вступив на летнюю кампанию,’ в Пруссию, русские войска, как и приказано было в директиве, пошли на соединение с силами австрийского главно--. ■ командующего графа Дауна. Тот, однако, опоздал на условленное место. Тогда Салтыков взял направление прямо на запад, и 20 июля генерал Вильбоа с авангардом занял’ Франкфурт-на-Одере. Туда к нему поспешил австрийский генерал Лаудон, а затем подошел и сам Салтыков.
Русский главнокомандующий теперь поставил объединенной армии прямую задачу: овладеть главной берлогой
- врага — Берлином.
658
Командовать этой операцией приказано молодому герою боя прИ-Гросс-Егерсдорфе — графу Румянцеву.
Однако у короля Прусского всюду были шпионы, он-.. прознал про этот план и бросился навстречу русским, к Берлину: надо было спасать столицу.
Русские, оставив Франкфурт, снова отошли за Одер, заняли позиции при деревне Кунерсдорф. Позиция, выбранная Салтыковым, тянулась по невысокому хребту холмов — длиной около пяти верст, шириной около одной. Хребет лег с запада на восток. Одним концом он уперся в реку Одер, другим — в деревню Кунерсдорф. В хребте этом было три вершины повыше — горы Юденберг, Шпиц- берг да Мюльберг, промеж них .— овраги. Горы русские солдаты укрепили шанцами, на горах поставили батареи — пушки и шуваловские гаубицы.
Король Прусский с долгого ' форсированного перехода сосредоточил свои части в лесу, к северу от хребта, и оттуда немедленно на гору Мюльберг двинул восемь батальонов. гренадер. Пруссаки шли как на параде, с развернутыми знаменами, с 'музыкой, печатая шаг. Пять русских батарей с горы Мюльберг открыли по ним огонь, однако пруссаки быстро достигли мертвого пространства. Только ког-' да батальоны были уже в ста шагах от окопов — по ним брызнула русская картечь... Прусские 'гренадеры прорвались сквозь чугунный дождь, бросились в штыки, выбили русских защитников из окопов и в десять минут захватила до- семидесяти пушек. '
Король бросил-было вперед кавалерию, чтобы преследовать отходящих русских, но кавалерия застряла в лесу: там' оказалось множество прудов и речек, чего заранее- не разведали. Мало оказалось у пруссаков и пушек. А русская артиллерия со Шпицберга взяла теперь Мюльберг под прицельный огонь.
Король приказал тогда взять и Шпицберг. Гренадерам Для этого пришлось преодолевать. глубокий овраг между Мюльбергом и Шпицбергом, а он тоже был не разведан. И ДО атакующей прусской пехоте, лезущей почти по отвесным стенкам, била и русская картечь, и каждая ружейная пуля доходила тут свою цель: овраг этот был всего в 60 шагов ширины.
Колонна принца Вюртембергского пыталась было обойти овраг, чтобы ударить во фланг русским защитникам Шдоцберга, русская артиллерия разгромила .колонну, от- Ила все атаки. Напрасно генерал Путцкаммер бросился на
42*
659
’ . • -ft
ropy в конную атаку с гусарами — атака захлебнулась, re- "' нерал был убит. В безуспешной конной атаке был ранен и ,_ генерал ЗейдЛиц... _ '
Напротив того, конная атака союзного австрийского генерала Лаудона была успешна: направленная в тыл наступавшим пруссакам, она опрокинула их, -паника охватила • « прусские ряды. Пруссаки обезумели, все бежало... На уз- • '' ,! ком мосту через речку на пути прусского бегства столпи- 7 \ лась пехота, ее давили кавалерия, ‘артиллерия. Русские - теперь уже не в десять минут, а в одно мгновение забрали' •' .>' 165 пушек... Никогда еще за время своего существования ,, '4 прусская армия не знавала такого разгрома.
Король Фридрих Великий-был потрясен., 'Смят. Подавлен. После того как гренадеры захватили гору Мюльберг, он был уверен, что выиграл бой. Он уже отправил в Берлин . хвастливые пышные реляции. Он сам бросался в самые ' опасные места, но спасти положения не мог. Два коня были -убиты под ним, его мундир и плащ пробиты пулями, от тяжелого ранения в бедро его спас только золотой пенал с пером и чернильницей, который был у него в кармане,— пуля отскочила от него.... - .
— Все пропало! Все пропало! — истерически кричал • . король Фридрих, когда его окружала уже русская кавале-, . ', рия. — Притвиц, Притвиц, спасай короля! Я погиба,ю! По- - 4 чему для меня не нашлось ядра? _ .,
И следующую «самую тяжелую 13 его жизни»' ночь ко- •. .. роль провел в маленькой деревенской гостинице. За пив-- " ным дубовым столом при свете огарка он' в отчаянии лихорадочно строчил. в Берлин своему министру графу Фин- - кенштейну:
«Все гибнет. Из сорока восьми тысяч солдат, которые' я, имел сегодня утром, у меня едва ли наберется три тысячи... Все бежит... Все мои возможности исчерпаны до дна. Больше у меня ничего нет... Не выдержали солдаты — они были на ногах подряд третий день, пошли в бой прямо после девятичасового. марша. Русские- возьмут теперь Берлин. Нет, я не переживу этого. Я покончу. с собой... "Прощай,, прощай навсегда!»
'Петербург пышно праздновал эту победу, торжествовала вся Россия. Гремели пушечные салюты, звонили колокола, пели молебны. Армии было выдано полугодовое ..жа•
лованье не в зачет. .
Больная, уже не покидавшая почти своих покоев Елизавета Петровна горько плакала —жалела своих солдат, ко-
66О
торых под Кунерсдорфом было убито 2614 да ранено 10 864...
Русская армия после этой победы стала на зимние квартиры уже в Пруссии, на берегах реки Одера.
• Но тихий старичок Салтыков оказался очень неуживчив с союзными австрийцами.
— Они хотят нашими руками жар загребать! — говорил он. — Они прячутся за- нашей спиной! Австрийцы нас сюда п позвали, чтобы губить... Русские-де пусть дерутся, а они за нашей спиной будут делать диверсии. He:r, эдак пе будет! _ ■ - '
И кампания лета 1760 года снова затянулась, снова пошли слухи, что и Салтыков опять получает приказания ог наследника Петра Федоровича и. его жены! Лишь только осенью того года Фермор двинулся на Берлин, и 27 сентября генералы Чернышев и Тотлебен приняли Берлин по капитуляции. На Берлин была наложена’контрибуция'в полтора миллиона талеров.
Королевская казна оказалась пуста — там нашлось всего 60 тысяч талеров. В королевском цейхгаузе взято — 143 пушки, 18 тысяч ружей, разрушены были прусские оружейные заводы; взорван пороховой 'завод. Освобождено 4500 пленных. '
Ключи от города Берлина' отосланы в Петербург.
Но тут же среди всех этих успехов и торжеств выяснилось, что генерал Тотлебен, 'перед которым капитулировал Берлин, тоже был в 'связи с королем' Прусским 'и все вр> ми информировал его. Тотлебена отрешили от командования, отослали для суда. Берлин был вскоре оставлен.
Недостаточно энергичные' действия фельдмаршала Салтыкова опять вызвали неудовольствие императрицы. В октябре Салтыков сдал командование фельдмаршалу Бутурлину, когда-то бывшему денщиком у- царя Петра. Какие у Бутурлина были боевые качества — неизвестно, — известно было лишь одно — он 'был неуч, невежда, горький пьяница и любитель солдатских песен.-
Но и этот--Бутурлин в очередной- кампании 1761 года одержал ряд побед над пруссаками, нанеся удары на Поз- шщь, на Померанию, на крепости Кольберг, на Швейдниц. Очевидно, что пруссаки просто. не в состоянии’ были противостоять русскому оружию. ’ • •
Сложение прусского короля становилось все более и более безнадежным. Он был уже убежден, что 'если русСкая армия возьмет Штеттин и затем овладеет вторично Берлином, то он потеряет все свое королевство. Да уже. по
-661
существу, он был русскими-отрезан от Польши, откуда имел хлеб для своей армии: его запасов в хлебных магазина" не хватило бы ему и на одно лето. Правда, у короля Прусского и порох и снаряды были в достаточном количестве, но было трудно с дорогами и с транспортом, а больше все-. го ему недоставало живой силы в его армии — рекрутов становилось все меньше и меньше, хотя Фридрих разослал . своих агентов собирать наемников по всёй Европе, не хва- тало.и конского' состава. Деньги, правда, были, но они мало чему помогали при таких жестких обстоя гельствах. Король ,. все время находился в глубокой меланхолии. Флейта коро-. ля замолкла. . . '
Вот почему английский посланник Кейт в Петербурге стал пробовать почву для переговоров о мире Пруссии с Россией. Елизавета Петровна ответила на это очень твердо:
— Я хорошо знаю, как тяжела нам эта Семилетняя война. Как она дорого нам стоит. Я сама хочу мира. Прочного мира. Хочу всем сердцем. Но я должна позаботиться о том, " ' чтобы мои союзники были удовлетворены. В сепаратные переговоры о мире вступить не могу...
Канцлер Воронцов уже набросал предварительные условия союзного мирного договора.
Фридрих должен был вернуть Силезию — Австрии. Вернуть Франции — часты Фландрии.
России он должен был уступить Восточную Пруссию ' от Немана до Вислы, причем Россия, однако, не аннекси-. ровала этой территории, а брала ее себе только для того, чтобы вернуть ее Польше. Взамен ее от Польши она должна была получить Правобережную Украину...
В декабре 1761 года Румянцев берет крепость Кольберг, этот старинный славянский город — Колобрегу, и отсылает ключи в Петербург.
Но Елизавета Петровна уже не получила их.
Она заболела и внезапно скончалась в самый день Рождества — 25 декабря при очень странных симптомах — при кровавой рвоте, поносе, при ослабевшем сердце.
'Ходили крепкие слухи, что Петровна была кем-то ;т- равлена...
Глава 9
ИМПЕРАТОР ПЕТР ТРЕТИЙ '
Вставало хмурое рождественское утро. В высокие мерзлые окна деревянного временного дворца, в котором жила
662
Елизавета, в то время как на месте старого Зимнего дворца Растрелли строил новый, лился поздний рассвет... В приемной зале, в ожидании событий, тревожно собрались сенаг, синод, генералитет; все высокие персоны государства. Черные клобуки и рясы духовенства, лиловые м'антии князей церкви — архиереев, черные парчовые кафтаны гражданских вельмож, мундиры 'генералов, рога гвардии со знаменем заполняли обширную залу. Говорили шепотом, все стояли. Сидели только двое стариков — Иван Иванович Неплюев, еще сотрудник Петра Первого, да князь Шахов- ский... Умирала Петровна.
Заканчивалось-одно царствование, начиналось другое. «Молодой двор» брал теперь власть несомненно. Безотложно. Вместе с этим выносился приговор всем тем, которые не сумели вовремя унюхать, куда дует ветер. Приговор этот грозил быть нещадным. Приходил новый хозяин..• В зале тянуло близкой смертью, холодком близкого неизвестного. '
После полудня — первый 'вскрик отчаяния, потом женские рыдания, потом глухой мужской плач, вздохи, замелькали крестящиеся руки. Толпа тревожно шевельнулась, когда, шаркая ревматическими ногами в бархатных сапогах по перламутровым инкрустациям паркета, вышел па середину залы фельдмаршал Никита Юрьевич Трубецкой, старший из сенатЬров; За ним шли придворные доктора — Круз и Монсий.
Старость уже согнула широкий стан ТрубецкогО, седая голова тряслась от волнения, рот ввалился, но глаза еще блестели. После стука булавы церемониймейстера Трубецкой старческим голосом объявил, что ее императорское величество самодержица всероссийская Елизавета Петровна «почила в бозе»* и на престол вступил его императорское величество государь император Петр Федорович Третий.
Толпа задвигалась, ожила, разбилась на кучки, в кучках стали шептаться между собой. А больше говорили все без слов — глазами, движениями голов, блеском глаз, то радостных, то встревоженных. Ждали теперь выхода нового императора и присяги. "
Стемнело, внесли зажженные свечи, когда раздался снова стук булавы церемониймейстера и из белой с золотом высокой двери попарно стали выходить придворные чины. За ними, стуча каблуками ботфортов, быстрой поход¬
* «В боге» (слав.).
663
кой, не скрывая торжествующей улыбки, еще больше бледный от черного бархата кафтана, вышел, -поднялся на ступени трона он — новый uaрь. ■
Петр остановился у трона. Подбоченясь левой рукой, правой он сделал широкий приветственный жест, обращен- . ный ко всем собравшимся. Длинные' ноги, маленькое тельце, пудреная белая головка этого «величества», ожесточенные и в то же время смеющиеся глаза, одновременно ярост-' ные и слабые, встали, как привидение, над согнутыми в глубоком поклоне спинами. ■ ".
К нижней ступени трона подошел Волков, развернул ' лист первого манифеста. Все слушали внимательно, вы- _ тянув шеи, приложив к ушам ладони, дабы не проронить" ни одного слова. . •
Петр Третий объявил в манифесте всем его «верноподданным»: , - . •
’ — «Да будет всякому известно, что по власти всемогу- : • щего бога любезная наша тетка, государыня императрица/ самодержица, всероссийская, через несносную болезнь от . временного сего в вечное блажество отошла...»
. Снова плач. Еще бы! Плакавшие ведь всем сердцем хотели бы, ..чтобы это указанное «временное- блажество» пр<>- должалось без конца. Чтобы вечно вот так и жить — легко, сыто, пьяно, жирно, чванно, на чужом труде, наслаждаясь вечной праздностью, купаясь в сиянии престола, как голуби ' в лучах солнца, плодя в своих селах, деревнях, поместьях, ’ усадьбах такие же дворы, только поменьше, победнее,, но и та,м являясь нванным барином, владыкой перед своими «верноподданными мужиками», «крепостными», над их
женами и дочерями... Чтобы вечно вот так же раболепно, униженно всем им толкаться у подножья этого трона, ненавидя друг друга, думая, чтобы только превзойти, осилить,' переплюнуть друг друга в рвачке богатых и обильных, и при этом совершенно незаслуженных милостей... .
А манифест барабанил про этого не совсем трезвого с _утра молодого человека, объясняя, как с,н попал на трон:
— «... Всероссийский императорский престол нам, яко' сущему наследнику, по правам, преимуществам и закону принадлежащий...» ■ и
По какому «закону» теперь будет править он, прусский шпион, получивший всемогущество? Он ведь теперь может пожаловать каждому, кому захочет, тысячи рабов. Он мо. жет сделать из каждого маленького .владыку; Он может каждого казнить, сослать в Сибирь.
664
И все смотрели со страхом на сделанного иМ1( же СамимИ идола, на монарха «божией милостью», за которым стояла сама церковь, все бесчисленные святые, изображенные на иконах, за которого вступались в своих громовых проповедях, угрожали всеми молниями неба, всеми мукамИ ада люди в черных длинных одеждах, стоявшие здесь в первых рядах и белыми пальцами 'придерживающие драгоценные, алмазами и жемчугами усыпанные панагии на тугих и впалых животах.
В глубоком трауре, накрытая черным вуалем с ног до головы, в плерезах*, слушала эти слова манифеста императрица Фике. Слушала и бледнела от негодования. - Все время шла речь о том, что он, Петр Третий, и есть истинный наследник, что он по нраву занимает «прародительский престол»... Ну, а она? А ее сын, Павел Петрович? Что же ей .делать? Или ей придется подражать Елизавете Петровне, чтобы «правильным образом» вернуть себе «похищенный престол»? С «помощью» верных сынов российских? • ■
Из-под вуаля она незаметно обвела взором ряды насупленных лиц. Вон стоит он, надежный «верный сын российский», молодой, двадцатисемилетний красавец, герой самых рискованных в Петербурге шумных любовных похождений, трижды раненный под Цорндорфом — Григорий Орлов — очередной любовник императрицы Фике.
Орлов стоял, высоко подняв свою красивую белокурую голову на мощной шее, и с высоты своего роста смело оглядывал это мрачное собрание. ' -
А Волков читал и читал про этого молодого человека, который с улыбкой, лихо вывернув ноги в ботфортах, смотрел с высоты престола на своих подданных, читал про мужа императрицы Фике. ' _
Этот молодой человек обещал все, себе требуя взамен одного: чтобы.они клялись ему, что будут ему всегда и во всем покорны. -
Торжество распирало впалую грудь Петра Федоровича. О, он теперь больше не попадет под опеку разных Бестужевых... Брюммеров... Нет! А сколько он может сделать теперь для своего идола, для своегообожаемого монарха- для прусского короля Фридриха II... О, он пошлет русских солдат драться за свои голштинские владения. Он заберет Шлезвиг у Дании. Он омочит свою шпагу в датской кро-
* Траурные отделки на .. платье (франц.).
665
Ви... Какое счастье! •
■ Наконец Волков. закончил чтение, поставив жирную '...
точку словом — подписью:
, . - Петр.
— Виват! — грохотало собрание." — Виват! Виват!
■Но многие думали:
«С какой же достойной скорбью стоит императрица Екатерина у подножья нового трона! Как величественно она несет свой траур... Свое горе... Не то, что этот неумный, полупьяный молодой человек... Что-то думает она, матушка А Екатерина Алексеевна?» '
Началась присяга, строго по чинам, и Екатерина Алек-’ •. ,,.: сеевна первой на кресте _и евангелии поклялась в неизбывной верности своему супругу, императору, повели- ' ;, телю. . ’ "'
• Тело Елизаветы Петровны было положено в черный бархатный гроб, поставленный на высокий катафалк, тоже обитый черным бархатом. Черный бархат затянул и стены, покрыл все окна большой дворцовой аванзалы. Золотой парчовый с серебряным шитьем покров покрыл гроб.... В четырех подсвечниках пылали ' вокруг гроба ослопные.' , свечи. У гроба посменно дежурили четыре дамы, и волны их глубокого траура лежали на полу. Тут же четыре гвар- •• дейских офицера каменели в почетцом карауле. У изголовья гроба, на алом бархате, лежали .четыре короны.: шапки Казанская, Астраханская, Сибирская и отдельно — усыпанная бриллиантами — корона Всероссийская.
В зале горело' 6 тысяч_ свечей. Бесконечные толпы народа — крестьяне, солдаты, мужчины с бородами, женщины в платках, кто в овчинном тулупе, кто в серой сермд- .! ге — подходили боязливо к грабу, валились на пол, крестились, целовали холодную руку дочери Петра Великого, слушая, как звенящими голосами очередные архимандриты все вновь и вновь перечитывали отчаяцные, истошные воп- ' ли псалмов царя Давида, примостясь на освещенном свечкой аналое.
И тут же, почти сплошь все' время, на глазах бесконечной очереди проходящего народа, скорбно склонив голову. вся с головы до ног в черном крепе, у гроба стояла императрица...
— ,Ишь как убивается, матушка! — шептали в ползущей очереди. — Ишь ты, душа-то какая...
Петр Третий первым простился с покойницей, поцеловал ’
666
ей руку и, топоча бортфортами, удалился. Уехал в сенат Дела! И в тот же вечер он уже сидел во главе стола за веселым ужином. ‘ ’
Весело пировать, когда сам хозяин! Золотые канделябры наводили блеск на камчатные скатерти, сверкали в золоте тарелок, в хрустале... Рядом с царем сидела его подруга — толстая, дурная лицом Елизавета Воронцова. В дверях на часах стояли свои голштинцы, прислуга в гербовых ливреях мелькала кругом.
Среди гостей русских было немного — Воронцовы, Шуваловы, Трубецкие. И, конечно, Волков. Было -несколько итальянских актрис и актеров, два переводчика. Густой выпившей толпой обсели стол пруссаки — совётники царя по его голштинским делам: тайный ‘советник Пфениг, советники фон Левенбах, фон Бромбзен, Цейс, генерал Брокдорф, полковник Катцау, Ферстер. Грубые, напористые голоса звучали упоенно — пивом и успехом, — теперь-то все их дела в России пойдут блестяще. Пруссаки ревели, похлопывали друг друга по спинам.
Пьяный, бледный император, покрывая все голоса, кри-, чал попугайным своим, резким голосом:
— Нет, его величество король меня не забудет! Не оставит своей милостью! Пусть тетка меня не допускала на заседания Военной Конференции — я ведь все р^вно знал1 все, помогал королю, чем только мог! Король — гений! Лучше быть командиром полка в прусской армии, чем царем в России. Да, если бы я 'был в прусской армии, я бы показал, на что я способен! А тут приходится жить с этими русскими... Говорить на их варварском языке... Меня воспитывал Брюммер! О, это прохвост, Брюммер! Цопадись он мне — я его посажу на кол — ха-ха-ха, на кол, как сажал своих врагов мой дед... 51 Петр, и мой дед тоже Петр! Это кое-что значит! Брюммер.заставлял меня стоять в' углу на коленях... Он вешал на шею мне. осла! А вот его величествО' король Прусский мной доволен. 51 сильно помог ему. .. Волков! Волков! Ты слышишь?
Волков, взметнув' бровями, свесив букли, спрятался окаменевшим лицом в большой бокал.
— А, ты не слышишь? Да ты не бойся! Волков! Стару- хи-то больше нет! Тебя не сошлют в Сибирь. Теперь я царствую. Я! Помнишь, как мы работали? Как провертели дырку в стене? Как пересылали распоряжения Военной Конференции его величеству королю? Ха-ха-ха! Да ты не смущайся. Брось! Тут все свои люди! Тебя никто не тронет! А как
667
мы с тобой смеялись над приказами в армию'... Ха-ха-ха! Они «секретные», а уже давно в Берлине. У его величества... Ха-ха-ха! '
Царь хохотал пронзительно, то наклоняясь к столу, то откидываясь на спинку кресла. Как же он был доволен, как счастлив! ' ’
— Ха-ха-ха! — густыми голосами смеялись пруссаки.— Да здравствует наш Питер... Парень славный! Наш человек... Хох, хох, ур-ра-а!..
...Бледная луна скользила за тучами, мутно озаряя, снег, в воздухе сверкали ледяные иголки, звенели коло- , кольцы, тройка летела .как- птица, . мелькали полосатые верстовые столбы. Еще не остыло тело императрицы ’Елизаветы, 'как бригадир и камергер, наперсник нового царя ' полковник Андрей .Гудович скакал в легкой кошевке из Петербурга в Ригу и дальше, в Пруссию с важнейшим по-.
• ручением. Он вез радостное извещение герцогу Ангальт-’ Цербстскому Христиану-Августу, , что императрица Елизавета Петровна скончалась, что его дочка Фике и его зять вступили на русский престол. Он вез указ нового импера- ' тора, "которым его тестю жаловалось звание фельдмарша-' ла русской армии.
Огромный Гудович подскакивал на ухабах, мерз на' мо-< розе, но благословлял свою удачу. Теперь-то будет все — и золото, и чины, и поместья, и крепостные... Послание к фатеру императрицы было что — лишь предлог,- прикрытие/ для его командировки... Главное же поручение было — секретное письмо к королю Прусскому. Озабочивала, правда, мысль, как проскочить через фронт русской армии, и с таким деликатным поручением, как письмо вражескому ко-’ ролю. А потом — где же он найдет короля? ,
Много пришлось Гудовичу метаться по Пруссии, пока ' наконец он глубокой ночью не достиг города Магдебурга. Луна уже, заущербилась, глядела оранжево и дымно,. за-. мок высоко на горе среди равнины' чернел своими башнями, шпицами, колокольнями... Почтовая карета пронесла Гудовича гулкими воротами на' замковый двор. Узкие стрельчатые окна в кабинете короля были освещены.
О;гтирая намороженные уши, обгоняя чиновников, пры-. гая через ступеньку, Гудович вбежал ' в приемную. Чиновники бросились с докладом, и сейчас же в приемную выск° чил маленький встревоженный человек в скромном темно-коричневом кафтане, при звезде. • „ -
Это был первый министр, короля—граф Финкенштейн-
668
самого короля в замке не было, но министр знал, где его найти.
— Я привез его величеству пакет от императора всероссийского! — сказал Гудович. — В собственные рукн... Где я найду его величество?
— Что такое вы говорите? — ахнул Финкенштейн. — Что-о? От императора? Почему от императора? А императрица?' .
Сердце под коричневым кафтаном забилось, затрепе-. тало.
— Ее величество императрица Елизавета скончалась двадцать пятого декабря! ■ — докладывал Гудович. — Но где же король? Моя эстафета величайшей важности!
У графа Финкенштейна от радости подкосились ноги, он опустился в ближайшее кресло...
— О! — сказал он. — Величайшая. новость! Его величество в Силезии. В Бреславле. Скачем туда немедленно... • О-о! Какую же новость привезли вы, молодой человек!
Только лишь спустя две недели после своего выезда из Петербурга Гудович наконец добрался до короля; Он нашел его в деревне под Бреславлем, в гостинице «Под белым лебедем»... Зимнее солнце серебряным кругом снова светило сквозь серые’ тучи, деревья были белы от инея. Над входом в гостиницу, под черепичной крышей болтался, покачивался ржавый железный лебедь... Кругом по унавоженному снегу суетились адъютанты, .ординарцы в плащах, в треуголках; Привязанные’ у коновязей лошади хрустели овсом в торбах, дергали головами... Издалека доносились удары пушек. У входа рослые гусары играли, хохоча, в ' орлянку. У дверей охрана — широко расставив ноги, стояла пара гренадер. Когда из кареты выскочил русский офицер, все кругом всполошилось, бросилось было к нему, но остановилось, увидя, как ' за ним из кареты .лез Рраф Финкенште.йн. .
— К его величеству! — важно бросил министр. —" По самонужнейшему делу! ■
...Король сидел в большой общей кухне, около очага, вытянув на решетку ноги, и платком заботливо чистил свой крупный нос. Вытянувшись почти под самые балки потол- 1<а, Гудович отсалютовал, вручил королю пакет:
. — От его величества, императора всероссийского!
Король сверкнул взглядом на Гудовича, сломал орлё- ные печати на пакете, вскрыл его. Выпуклые глаза короля скадьзили по готическим строчкам, лицо становилось все
669
радостнее. Все радостнее становилось и лицо Финкен- штейна, следившего за королем.
В собственноручном письме император Петр сообщал королю, что его тетка скончалась.
«...Не хотели мы промедлить — настоящим письмом ваше величество О' том уведомить, в совершенной надежде пребывая, что вы, по имевшейся вашей с нашим престолом . дружбе, при новом положении возобновите старую дружбу.- Вы изволите быть одних намерений и мыслей с нами, а мы все старания к этому приложим, так как мы очень, высокого мнения о вашей. величестве...»
Так писал Петр Третий Фридриху II.
Гудовичу тут пришлось нагнуться, потому что низенький и толстый король проворно подскочил и восхищенно клюнул его носом в щеку.
— Спасибо, спасибо! — кричал он, сверкая глазами.— Благодарение богу! Ты — голубь, 'принесший мне в клюве первую ветку мира... Первую! Наш тыл теперь свободен... Ты очень устал, да? Голоден? Эй, друзья! Адъютанты! На- . кормите этого русского медведя! Этот медведь, верно, ест' по целому барану зараз, а? Да вина, вина ему! Ха-ха!
Грохоча сапогами, гремя саблями, Гудовича ‘окружили прусские офицеры, увели с собой.
Король же сразу поблек, взглянул на Финкенштей’на, сделал ему знак присесть к столу и- вновь стал перечитывать письмо.
— Ничего нового! — сказал он разочарованно. — Ничего! '
■О кончине Елизаветы Петровны, своего непреклонного противника, король знал уже давно: еще 7 января он подучил уже об этом донесение от английского посла Кейта.
Естественно, что запоздалое послание Гудовича не могло повысить настроение короля. Напротив — оно встревожило. Петр в нем не сообщал ничего, кроме своих чувств, но ведь это были лишь его личные чувства! А Петр не один в Петербурге. У Петра были еще и союзники. А как они отнесутся к его чувствам? Король бЬялся быть .оптимистом. . — Поймите, граф, — тихо говорил он Финкенштейну.— Я просто не знаю, как же дело пойдет дальше. Ведь дворы Вены и Версаля гарантировали уже императрице Елизавете владение Пруссией. Да фактически русские уже ею владеют... Как же теперь царь откажется от таких завоеваний? Ради чего? Для кого? Ведь это бы значило просто капитулировать! Надо разведать положение в Петербурге!
670
Надо немедленно послать туда своего человека! Кого? Л?
Гудовича широко принимали, чествовали; он в Бреслав- ле прожил до февраля месяца. А тем временем подошли н более существенные вести: графу Чернышеву с его воинскими частями из Петербурга приказано было отделиться от австрийской армии и уходить к Висле, прекращая, таким.. образом, военные действия против Пруссии.
Князь- Волконский, командующий русскими войсками, занимавшими Померанию, донес императору Петру Третьему, чго получил от вновь назначенного штеттинского губернатора, герцога Бевернского, предложение — заключить перемирие между русскими и прусскими войсками — и просил соответствующих распоряжений. На это получил от Петра резолюцию: «Дурак! Заключать немедленно!»
Перемирие было заключено, и русские ушли на зимние стоянки в Померании и в' Неймарке, с границей' по реке Одеру.
Пленные с обеих сторон были освобождены.
И когда в начале февраля Гудович сломя голову снова скакал уже в'обратном направлении, пробираясь через зимние стоянки русской армии,—рядом с ним сидел посланник короля Прусского, барон Вильгельм Бенгард Гольц. '
Это был длинныйдвадцатишестилетний адъютант короля Прусского, безусый, с водянистыми синими глазами, большой пьяница и жуир, человек, ни перед чем' не останавливавшийся.. Настоящих. дипломатов в Петербург послать не удалось: как ехать старому и. со стажем дипломату в страну, с которой находились еще в состоянии войны, с которой целые двенадцать лет были прерваны и не возобновлены дипломатические отношения? Этот Гольц был по чину всего лишь капитаном, которого ради такой оказии произвели прямо в полковники. И теперь он, укутанный в серый плащ до самого длинного носа, в треуголке, повязанной шарфом .по уша^,- торчал коломенской верстой *в русской кошевке, подскакивая на ухабах.
Их путь лежал по Померании, прочно оккупированной русскими войсками, на Мемель, на Ригу. Приходилось избегать встреч только с австрийцами. Тянулись скучные, заваленные снегом места, из которых подымали свои ветка черные ветлы, перепутанные морскими ветрами. Снег ослеплял под весенним, начинающим пригревать солнцем, дорога портилась уже кое-где. Гудович косился на своего молчаливого спутника и все время перебирал в голове: что ему просить у императора за точное выполнение столь важного
671
поручения? «Надо будет просить деревни на Украине, поближе к родным местам! — думал он. — Подальше от Петербурга...» ’ '
А Гольц обдумывал наказ, который . дал ему накануне отъезда король Прусский. В комнатах замка в Бреславлг, где жил король, было жарко, солнце светило прямо в окно, а король, выставив свое брюшко и рубя указательным пальцем воздух, наставлял своего посла:
— Помни — главное — это немедленное прекращение войны с Россией... В этом все Наше спасение! Прежде всего нужно оторвать русских от их союзников. От французов* и от австрийцев... • .
Далее. Мой брат, император Петр, дает мне много на- ' дежд, однако обольщаться ими л не имею права. Нет! Тому, что мне доносят о Петре, я просто верить не могу! .. Невероятно! Нет таких, государей на земле! Это немыслимо.;. Такие благородные, такие высокие чувства, какие он изливает... в письме ко мне, по человечеству невозможны.' Ты больше всего, внимательнее всего следи за царем,' за ним самим,.за его близкими и. обо всем доноси подробно... Важнее всего знать—хозяин ли он своих слов' либо нет? И при' переговорах с ним имей в виду: если он непременно хочет воевать с Данией из-за Шлезвига — я не поддержу датчан. Пусть он попробует, как воевать... Я думаю, — тут король проницательно прищурил глаза, — я думаю, что ой -хочет подражать' мне. Воевать! Xe-xel.. Трудное -ремесло... Я-то' во всяком случае хочу теперь мира...
Если русские захотят. вывести свои войска из Померании, чтобы поставить их в Пруссии, — сразу же соглашайся: из Пруссии их выжить потом будет легче... Но даже если русские захотят остаться в Пруссии навсегда — то и . тогда соглашайся, но с условием, чтобы они нас компенсировали чем-нибудь за счет -союзников, — это поссорит их с союзниками! Главное — ты должен сеять в царе недоверие к союзникам — к Австрии, к Саксонии: Ссорь их, вьь думывая все, что хочешь, но так, чтобы было похоже на •правду. . _. . •
Еще одно... Этого я не пишу даже в инструкции. Следи, следи, насколько прочно царь сидит на троне... Его жена, прусская принцесса Ангальт-Цербстская, очень умна... Куда умнее его! Следи, какие у них отношения. Доноси сей-' час же об этом... Очень важно... Передашь два письма — • это его величеству императору. _— Король взял со стола и протянул Гольцу пакет. — А это — ее величеству... Импе672
ратрице. О втором пакете не говори никому, вручишь наедине. Добейся с нею во всяком случае самых лучших' отношений.
И король стал снимать ' со своеГо.кафтана большой черный орден с оранжевой лентой, передал его Гольцу:
— При первой же аудиенции вручи императору эгот орден Черного' Орла да скажи ему, что я снял er-o с моей груди... ' '
И помни — первый визит .в Петербурге немедленно же англичанину Кейту... Это наш человек. Он на м-есге даст тебе инструкции... Прощай! Ну все! Требую успеха...
А Феофан Куроптев; теперь уже как инвалид с переломом бедра, стоял на посту у въездного шлагбаума прусского города Мариенвердера. Опираясь на палку, Феофан думал свою неясную, но крепкую думу. Скоро вот выйдет ему чистая, побредет qh, Куроптев, домой. А что дома? Вернется в родную Девашовку, к господам Левашовым, что его п.;,д красную шапку забрили... «Живы ли отец, мать, жена? Семь.лет ничего о них не слыхивал... Крестьянством-то теперь не позанимаешься — как есть калека. Ну, коров буду пасти, в дудочку играть. Тур-туру... О, господи ..»
И ясно увидел Куроптев розовое утро, зеленый луг у речки, над речкой, над. камышами да ракитами, -белый парок тянется. Свирель где-то играет. И от удовольствия Куроптев и рассмеялся и прослезился... Хорошо там, где нем-' ца нет!.. Ну как они ему и тут дрсадили... Дон чего с ногой сделали... . 1 '
Житье ему стало вовсе плохое — в животе бурчит: ну, какая еда — позеленелые сухари да вода. Аж знобит! Снег тает, разбитая обутка полна водой. Плащ он' прожег еще на ночевке у костра, и спину' продувало холодком весенним. Кругом все неладно, все измена... Генералы да офицеры из дворян — те все за немца..'. Только солдаты вот немца бьют, как в бубен, ото всей души, ну а встречается- То он им редко... Генералы солдат отводят, черти... .
«Из-за чего война-то? — продолжал. думать Куроп- тев. — .Королю Прусскому крылья надо подрезать!. Правильно! Надо! Ну, так ты и действуй... Режь ему крылья, да людей зря не губи, не’ томи.., Сколько русских костей в этой Пруссии положили. И все потому, что господам нет дела до мужика. Они кормиться хотят, богатства да почестей ждут, а ты, Куроптев, погибай...» _
Со звонками скачет .издали тройка к заставе... Ближе, ближе..т Остановилась.
43, Вс. Н. Иванов
673
Куроптев заковылял к кошевке!
— Стой! Кто едет? По какому виду?.
— По высочайшему повелению, — крикнул изкошевки гигант, выкатив глаза, выдвинув' вперед челюсть. .— Подымай шлагбаум, ррастакой...
Куроптев смотрел во все глаза. Этот, что орет, ....... русский. Должно — хохол. А рядом — кто это с ним, в плаще прусском, в прусской щляпе? Кто таков? Не иначе пруссак!
— Стой! А куды пруссака-то везешь? .'
Куроптев на войне воевал, знает, как присягу исполнять, врага задер'живать... Гигант заматерился, выскочил из кошёвки, сшиб Куроптева кулаков, заорал на немца-инвалида:
— Баум ауф!
Лошади рванули, поскакали с места, колокольцы залились.... Куроптев трудно поднялся и, держась за правую скулу, кротко подумал: -
«Опять измена!. Не иначе! Взять бы их, чертей, под ноготь...» '
21 февраля Гудович и Гольц благополучно пригнали уже в Петербург, и скоро Гудович стоял перед- императором. Было за полдень. Петр только что приехал. из сената, выпил всего одну бутылку английского пива и выглядел. совершенно довольным.
— Как съездил? — спросил он срыву; — Как его величество король?
— Извольте, ваше величество, письмо его величества короля. ,
• Петр -весь- изменился в лице, схватил синий пакет с печатями, разорвал, читал громко, обводя по временам глазами кабинет: ■
— «Особенно радуюсь я тому, что ваше императорское величество получили корону, которая вам явно принадлежала не .столько по наследству, сколько по вашим добродетелям. Эти добродетели придадут короне вашей новый блеск... • . ’ ,
.Я чувствую, как я обязан вам! Мне доложили, что вы' приказали корпусу графа Чернышева оставить австрийцев. Надо быть бесчувственным, чтобы не сохранить вечной признательности за это к вашему величеству... Вы спасли меня ваше. величество...» ч
Император Петр Третий остановил чтение, и крепкокрепко поцеловал письмо. .
— Вот это радость! — визжал он. —. Спасибо..-. Это.хча-
674
стье... Гудович, обними, братец, меня!'Спасибо, Гудович, ты верный слуга.. : Жалую тебе три деревни... Где хочешь иметь?
— Прошу в Черниговском полку! На Украине! — отрапортовал Гудович. .
— Да, ты ведь .хохол... Ну, бери, ’бери!
— Ваше величество! Разрешите доложить, что со мною прибыл в Петербург посланник его величества короля, полковник барон Гольц! - '
— Ура! — вскричал император. — Ура! Ура! Да здравствует мир! Где же он? Давай его сюда! Я сейчас же приму его! Бери себе еще три слободы, где хочешь!
— Ваше величество! Прошу в Стародубском полку!
— Бери в Стародубс'ком. .. Забирай себе мужичье! Еще много его свободно гуляет! Но где же посол?
— Ваше величество, он явится во дворец, как только приведет себя в. порядок!
— Где он остановился? Вези его ко мне во дворец!
— Ваше величество, он остановился у английского пос •■ ланника... Отдыхает... '
Но Гольц не отдыхал. Согласно инструкции короля он уже беседовал с английским своим союзником в его доме на Английской набережной.
На Неве рубили лед... За рекой чернел' шпиц Петропавловской крепости, Васильевский остров тянулся 'приземисто, и только дворец князя Меньшикова блестрл желтой краской. ■
Посланник Кейт, англичанин с розовым лицом, с серебряными. волосами, рассевшись в широком- комфортабельном кресле, хохотал так, что его брюхо под малиновым камзолом прыгало вверх и вниз.
• — Какие отношения между его величеством императи- ром и союзниками? — переспросил он. — Да такие, что они того гляди глотку друг другу перегрызут. В Петербург прибыл его высочество принц Голштинский Жорж, дядя Царя... За ним царь послал сразу же после смерти тетки Елизаветы. Дядя Жорж теперь главнокомандующий ру > скими силами. Царь дал ему титул «императорского высоЧества»... У дяди голова кругом идет, и его величество требует, чтобы все союзные представители первыми нанесли визит дяде Жоржу, а те отказываются. Скандал! Тогда император отвечает посланникам тем, что сам не принимает их... Скандал еще больше. Отношения, таким образом, прерваны. Вот вам вся картина!
43* 675
— В чем же дело?
— Дело в том, что...
Сэр Джон встал, медленно, подошел к желтой, карельской 'березы двери кабинета, открыл ее, выглянул...
_— Дело в том, что... — продолжал он, вернувшись, понизив голос, — что государь безнадежный дурак... ’ Все в этом... • . ■ -
— На что же рассчитывает его величество?
— Трудно сказать... Русские все хватаются за голову, бегут ко мне . .. Жалуются мне на своего царя — русские. вообще страшно любят жаловаться иностранцам! Будто.мы можем разобрать их путаные дела, в которых они и -сйми- . то не разбираются. Ха-ха-ха! Они все против государя...
. — А кто, же за него?
— -Голштинцы... Ну и дядя Жорж. Еще бы — ведь он получает сорок восемь тысяч рублей жалованья в год... Бедняк и рад. За него и те, которых император вернул, из -ссылки... Бирон уже приехал из ссылки из Ярославля, рассчитывает вернуться герцогом в Курляндию. Миних с сыном... Бароны Мегдены. Лилиенфельд. Миниху государь пожаловал дом Лестока. Говорят, -будто возвращается, ;щ двадцати тысяч сосланных при Елизавете. Конечно, все они — за императора. Да еще Шуваловы, Петр и Александр, произведены . в фельдмаршалы... Эти двое фельдмаршалов — тоже за императора, хотя трудно сказать...
— Ну, а другйе? • .
— Против.:. Мои информаторы передают, что Иван Шу-_ валов, любовник покойной Елизаветы, дышит негодованием, злобой... Бешенством. Информатор утверждает, что у негодяя что-то страшное на уме... .
— Заговор? ’ .
Лорд пожал плечами. . . ■
— Возможно... И мой предшественник Вильямс, и я 'не^ - однократно сообщали его вёличеству, прусскому, королю, что едва ли этот император долго усидит на престоле. Он опирается только на . голштинцев... Окружен заговорщио КЭМИ. , ■
— А императрица, его супруга?
Сэр Джон проницательно взглянул на барона.
• — Вы, наверное, привезли ее величеству императрице письмо от вашего короля? Не так. ли?
Гольц утвердительно кивнул головой.
— Совершенно правильно. Императрица настолько же ■ умна и хитра, насколько император глуп. Правда, сейчас-
676
она не у дел. Носит траур.:. Читает... В этом сплошном ба- _ ■ рабанно^ бое она молчит. Никого не принимает... И вот это именно и подозрительно. Поэтому мой совет вам — используйте императора насколько можно, но не оставляйте без. внимания императрицу... Ни в коем случае...
Как изумительно она держится! Какая выдержка! Царицу Елизавету не хоронили целых шесть недель, она разлагалась, а ее’величество целые дни выстаивала у гроба.
Он развел руками. ■
— Она не снимает черного платья:.. Скорбит! Очень умно! Совершенный контраст с тем, как ведет себя его .вели-. чество — царь. Ну хорошо... А кйк себя чувствует его величество король? Полагаю, — он испытующе взглянул на Гольца, — что королевское. самое первое ваше поручение здесь — заключить мир. Не правда ли?
Барон . наклонил , напудренную голову:
— Вот именно! Его величество король , готов пойти на многое ради -мира! _' . ... ’
— Не торопитесь, полковник! Не уступайте ничего! Император Петр Третий очарован королем Фридрихом Вторым! Влюблен в него, как женщина... -Готов на все’... Вы можете запрашивать как угодно...
Сэр Джон вскочил с кресел, бросился к окну:
— Обратите внимание, барон. Идет' .деташмент* русских 'солдат. Они уже в прусских мундирах... Ха-ха! С бран- депбурами.. Они уже стали пруссаками! , Как их император! Убежден, этот человек натворит необыкновенных вещей... На аудиенции у него держитесь твердо, но льстите льстите ему, говорите, что 'король • Прусский без ума от него... ‘ -
На следующий день император Петр Третий в своей 'карете мчался по набережной из сената во дворец, торопясь принять Гольца. В сенате был сегодня большой день — был зачитан «Указ о Вольности. Дворянской...» До этого февральского, ростепельного дня 1762 года каждый российский дворянин был обязан государству пожизненной службой . «двором», то есть предоставленной ему землей и людьми — «поместьем», службой по гроб его жизни. Обязанность каждого такого дворянина заключалась в управлении этим своим двором — поместьем, в управлении прикрепленными к земле крестьянами, в доставлении в случае нужды государству -солдат, продовольствия, конского состава, воору-
* Отряд.
677
жения даже... Дворянин был обязан безоговорочно ехать в какие потребуются командировки — поручения от. правительства... Он был готов каждую минуту скакать на север, в Сибирь, на Амур, чтобы управлять городами, налаживать пути сообщения... Дворянин до этого дня не был свободен, , .он никогда не мог распоряжаться собой, он всегда был занят государевой службой... Только под старость, в болезнях он'доживал года наконец в своем поместье...
И месяц тому назад император' объявил в сенате, что он жалует' дворянству «вольность», то есть освобождение от обязательных служб. • , '
«Дворянам службу продолжать только по своей воле,— объявлял тогда император. — Служит каждый столько,;; сколько пожелает... На службу все .являться должны лишь',' в военное время, на таком' основании, как это в Лифляндии.. с дворянами поступается». '
Одним таким словом императора освобождалось, становилось независимым от государства целое сословие. Свободные дворяне делались теперь как бы собственниками, ' хозяевами «своих» земель, «своих» крестьян. Дворяне те-' перь оказались «без крепости», свободны, а крестьяне'— горше закрепощены. Служилый по старому московскому.• образцу на всю свою жизнь боярин, обращался теперь в бездельного «барина»...
Восторженными криками встретили сенаторы это заяв--. ление царя. Еще бы! Вместо всеобщего московского rocy- ’ дарственного поравнения. с «подлым» народом в общей службе государству они становились «благородными», «свободными» по западному, феодальному образцу!
На ближайшем же докладе царю статс-секретарь Волков доложил его величеству, что восхищенные дворяне го-', товы в' благодарность, за свою свободу- воздвигнуть ему статую в сенате, отлитую из золота! '
Петр Третий от такой чести отказался, но целый месяц его Указ оставался лишь слоресным, что уже вызывало в? дворянах тревогу... В день приезда Гудовича. импера гор собирался снова пировать со своими немцами и, чтобы отделаться от любовницы своей, Воронцовой, он сказал ей, что всю ночь будет занят делами в своем кабинете с Волковым. Волкова и заперли в кабинет, и император приказал ему написать этот Указ... ,
К утру Указ был готов. У императора с похмелья кружилась голова, все плыло, скользило перед глазами; жел- • тый, мутный, он едва слушал дробь языка Волкова, читае- 67§
шсго артикул за артикулом.
По Указу выходило, что Петр Первый, посылая дворян учиться за границу, вынуждал их к этому. Так же самодержавно обращались с дворянами и другие цари и царицы. В особенности — Елизавета.- Но так как «науки теперь умножились», читал Волков, «и истребили грубость и нерадивость к пользе общей, невежество переменилось в единый рассудок, полезное знание и прилежание к службе .умножили ,в военной службе искусство храбрых генералов, а в 1'ражданских делах оказалось теперь много людей, сведущих и годных к делу», то — гласил Указ -.-.«не находим мы больше той необходимости принуждения к службе, которая до сего времени потребна была».
На выбритом до блеска, на всем в длинных складках лице канцлера Воронцова-' во время чтения было написано самое напряженное ив то же время потрясенное внимание — он еше не был предварительно ознакомлен с эгим текстом. Шувалов тоже таращил глаза до чрезвычайности — ему, как начальнику Тайной канцелярии, было хорошо понятно, что нес с собой такой Указ... Уже и так после словесного его оглашения дождем сыпались от дворян прошения об увольнении их в отставку со службы... К ^ему подвергать себя всяческим превратностям служебной карьеры, когда теперь можно жить бездельно и-спокойно у себя в деревне, за счет своих рабов — крепостных, читая иностранные журналы и книги, играя в дураки с соседями, собирая гаремы из крепостных девушек1 ' либо выпивая крепкие настойки?
— «Мы надеемся, — читал Волков свое произведение, уже подписанное императором, — что все благородное российское дворянство по своей к нам верноподданной верности и усердию не будут ни удаляться, ни, тем более, укрываться от службы, но с ревностию и охотой в таковую вступать и честным, незазорным образом оную до крайней своей возможности продолжать... '
Всех же тех, кои никакой и нигдё службы не имеют н свое время проводят в лености, в праздности,— тех мы, как не радеющих о добре общем, повелеваем всем верноподданным и истинным сынам отечества презирать и уничтожать...» .
Слушая этот Указ, лица государственных первых персон каменели все более и более. Выслушав его, сенат — старики с ввалившимися ртами, пожилые здоровяки с кра-:- нымц щеками, багровыми носами в расшитых мундирах, в 679
седых пудреных париках, что придавало. им вид существ необыкновенных, — поднялся за вставшим с кресел импе-.
ратором и склонился в поклоне, когда он уходил широкими косыми шагами. Потом осторожно смотрели друг на‘
друга, подымали вопросительно плечи, разводили руками. - ' ' '
— Или мы Лифляндия? — говорили они. — Эд-ак-то не¬
го же с нее пример брать? Мы -чать, посильнее!
— Что же это будет, когда Указ 'будет в действие приведен полностью? . .
И у всех была одна, самая страшная, самая далеко за-
прятанная мысль: - • .
«А чего же нам, дворянам, ждать, ежели и наши мужщ, ки се_бе свободы потребуют? Что тогда?»
А император .мчался во дворец, — сколько ведь лет пе бывало_прусского посланника в Петербурге... Теперь он прибыл, теперь между Россией и Пруссией можно установить прямую общность интересов... .• '.
Прусский посланник, барон Гольц, вступил в аудиенц- залу, приблизился, отчеканивая шаг, к трону, на котором сидел. Петр Третий, отсалютовал и' преклонил одно колено. ' ' ’ - ' ' •
' . — Ваше императорское величёство! — сказал он звонким голосом. — Мой повелитель, его королёвское величест-. во король Пруссии, просит ваше .императорское величество, принять, возложить на себя"И носить эт,и знаки ордена Черного Орла. ....
За ним на одном колене стояли два голштинских гене-.
рала, держали на алой подушке большую звезду с оранжевой лентой. ,
Когда император, весь 'сияя удовольствием, торопливо .. бросился с трона и, схватив пакет и орден, стал надевать его, барон Гольц спокойно и ловко ему помогал. "
После приема состоялся обед, на котором барон Гольц сидел за императорским столом рядом с императором. Пили много и особенно много — за здоровье короля Прусского. ' , • .
Против кресла . царя, как всегда, висел на стене . • портрет Фридриха II в мундире, в треугольной шляпе? Подымая бокал, царь показал’ Гольцу, что _и в его 'перстне был тоже портрет короля ПрусскЬго. • '
— Если-вы. говорите, что его величество беспокоится, сдержу ли я свои обещания, которые дал ему, то вы сами- увидите, сами увидите, что., я честный пруссак! — шептал
680
он прямо' в ухо Гольцу. .
Пили много. Допьяна. Император все время- разговаривал с Гольцем, удивлял его своей осведомленностью в прусских- делах, знанием всех полков прусской армии, знанием их истории, всех их прошлых и настоящих шефов. ' .
А когда перепившаяся застольщина' наконец поднялась из-за столов, то стали играть в любимую’игру ‘Петра Третьего: прыгая на одной ножке, старались коленкой под з-ад друг друга сбить, заставить стать на обе ноги... Кто не удерживался, обязан был выпить штрафной бокал' вина... Хохотали до слез. Барону Гольцу удалось сделать так, что' император сбивал его два раза и хохотал уже совершенно счастливо... ’ . .
«Дело идет на лад! — думал барон Гольц, скача на одной ноге. ^ Хорошо! Хорошо!»-'
Императрица Екатерина приняла Гольца в своем кабинете, где со шкафов- смотрели мраморные 'бюсты 1 великих людей, где на полках. стояли толстые книги в тисненные золотом переплетах. Фике была вся в черном,., и- это очень шло 'к ней. Ее глаза подпухли от слез, складка над переносицей сдвинулась резко,' она была бледна.
Они были наедине. .
После целования руки она просто указала барону на стул около себя. .
— Садитесь, барон! Как здоровье его величества-короля? ■
. — Отменно теперь! — с улыбкой ответил барон. — Имею поручение передать вашему величеству это письмо... Совершенно доверительно! . .
Он вынул из-за большого обшлага письмо, встал и е поклоном передал его императрице. _ -
«Мадам моя сестра!"— писал Фридрих. —’Поздравляю вас от всего сердца, ваше- императорское величество; с ва • шпм восшествием на престол. Вы можете быть убеждены, мадам, что я в этом чрезвычайно заинтересован. Я не могу удержать себя от того, чтобы не смотреть на вас и на императора, как на самых одинаково мне близких людей. Я не могу в настоящее время' объясниться с вами более откровенно, но льщу себя надеждой., что мои чувства и намерения вполне совпадают с вашими. ’ -
В надежде на многое последующее, я .остаюсь, мадам мод сестра, вашего императорского-величества верный и добрый брат ' ' ,
Фри д р и x-R е х».
681
Императрица вздохнула, опуетила руку с письмом и по- ; смотрела в водянистые глаза Гольца.
— Что же я должна ответить его величеству? Я напишу ему сама... Но и вас прошу передать, что я чрезвычайно благодарна ему еще раз за то его участие, которое помогло мне стать тем(-что я теперь... Этого я никогда не забуду . .. Считаю, что и его величество король должен вполне полагаться на мою с ним дружбу и на расположение к né-'- му. Но мне очень тяжело... Простите меня за этот короткий разговор, но я так -убита кончиной ее величества императ- ' рицы, что пока вам ничего сказать не могу. Я ведь 'никого не принимаю... .
Когда после приема у Екатерины барон Гольц вернулся ' к лорду Кейту, тот еще более улыбался и похохатывая, расхаживая после завтрака по лаковому полу своего кабинета. .
— Не. понимаю, что тВориТся! — говорил он. — Не по--> ни-маю! Император на днях только что освободил от работы всех своих дворян... Это породит недовольство среди крестьян.' Те захотят тоже освобождения от крепостного состояния... Будут бунты... Будут бунты... А сегодня — еще , новость... Государь — хе-хе-хе — уничтожил Тайную канцелярию, которая правила железным порядком в стране...
— Каким образом? •
— Указ его, прочитанный сегодня в сенате, говорит, что Петр Первый учредил эту канцелярию по «тогдашнего вре- ' . мени обстоятельствам», из-за «неистребимых в народе нравов».
— А теперь? -
— Теперь, очевидно, царь думает, что нравы изменились... Я так не думаю... Всеми делами Тайной канцелярии приказано.ведать сенату... Теперь эти старики будут- разбирать «слово и дело»! Барон, у меня такое’ впечатление, что государь сам рубит сук, на котором он сидит. ,
— Как же он усидит? . .
.- А может быть, мой друг, он и не хочет сидеть? А если он все это делает для того, чтобы сдать царство в чужие сильные руки?
И, засунув руки глубоко в карманы кафтана, сэр Джон выпятил нижнюю губу и стал смотреть в глаза барону Гольцу.
Тот отошел к окну. '
— О, лед-то на реке почернел! — сказал ’ Кейт.
682
Глава10
ХЛОПОТЫ короля
Весна в 1762 году в Силезии пришла' дружная, в марте. месяце уже сошли снега. Из Окон высокого замка в Брес- лавле’ королю Прусскому вйдно, как на полях пашут кре- , стьяне, как они медленно идут за тяжелыми плугами, как перелетают за ними черные грачи. • •
Мир! •
Удача!
Теперь-то он, прусский король, наверное, удержит за собой Силезию: перемирие с русскими заключено, русские понемногу отходят. Гольц в Петербурге ведет переговоры о мире.
Король стоит у окна, смотрит,. как на привязанное к крыше колесо, в свое гнездо тяжело садится аист... Прилетели! В природе все идет очень быстро... Своим порядком... Правильно. Без потери времени...
А в политике бывают, к сожалению, задержки.
Впрочем, Петр Третий в Петербурге делает все ради интересов Пруссии. Он уже обещал освободить все занятые его войсками прусские земли... Отлично!
Король подошел к столу, схватил, перелистывает проект мирного договора.... Вот. Будет заключен союз, по которому Россия обязуется помогать Пруссии, если .на нес- нападет ’другое государство: это значит, что Австрия уже никогда не нападет больше на Пруссию... Теперь Польшз. Август Саксонский, поставленный когда-то польской шляхтой, слишком долго сидит польским королем. Теперь он очень стар, скоро умрет. А кто будет королем в Польше? Согласно мирному договору польским королем будет снопа ставленник России, и тогда с Польшей можно делать все, что угодно... Россия охватывает ее с востока, Пруссия — с запада, и в таких тисках Польша расколется, как орех... По этому договору Пруссия поддержит русского императора в защите православных, живущих в Польше, которых притесняют католические попы, Россия же п°д- держит взаимно его — npycçKoro короля, который тоже вступится за своих лютеран в Польше. Будет как раз так, как было уже с Силезией двадцать лет тому назад.:. Католики помогли тогда королю прибрать к рукам Силезию, чтобы освободить лютеран из-под католического ига... Хака! Теперь очередь за Польшей.
683,
Какая удача этот, договор! Пруссия благодаря ему освобождается из проигранной войны, в которой она до полного изнеможения боролась семь лет. И выводит, -не только ничего не потеряв, а с расширенными перспективами. Какая удача! Пруссия явно теперь на пути великой державы.
Нехорошо одно лишь, что Гольц все время доносит, что Петр Третий непременно хочет идти воевать в Европу... -Против Дании! Кому и зачем нужны русские войска. в Европе? Чтобы повторять грозные времена Петра Первого?. Нет, это Европе больше не нужно! Впрочем, возможно, что : такой войны не будет, — донесения из Петербурга гово- • , рят, что против императора Петра —'вся его страна... Од-. нако Фридриху II удалось использовать эту ситуацию. в: интересах Пруссии: за признание своих будущих завоева-., ний в Европе в войне против Дании Петр Третий уже зара-: нее’ согласен по этому договору признать права короля ; Прусского на завоеванные им Силезию и Глац. Даже -и
. впредь — на все будущие прусские завоевания! . ' ; .
Однако Гольц доносит, что в России все- время вспыхивают крестьянские' бунты... Если Петр Третий действитель-. но бросится на Данию — о, в России могут быть события!"' Петр Третий так трропится с этой войной, что даже откладывает свою коронацию! Как неумно! Царь или не понима- ' ет, что эта шумная, блестящая церемония смирит, оглушит, народ, усмирит, заставит его повиноваться? Коронация — дело попов,- именно попы поддерживают царей в народе! Следует его предупредить 1— это действительно опасно! Надо написать, все ему, императору Петру! ’ _
• Король взялся- за письмо Гольца и снова_раздумчив0" прочел его еще раз: '
«Только вы, ваше величество, только ваше' письмо может удержать царя от того,. чтобы не натворить непопра-, вимых ошибок». - .
. • И, сев за стол, король начал письмо императору Петру
Третьему: _ • .._ , .
«Вам самим ехать, в Данию на эту войну ни в коем случае не следует!^— писал он. — Подыщите способного генерала. Вы не можете всюду сами совать свой нос! Я 'серьезно настаиваю ,'на -том, чтобы ваше величество поскорей короновались — такие церемонии очень импонируют народу. Я уже ведь писал вам — я не верю русским. Всякая. другая нация благодарила бы бога, пославшего им таком государя, с такими исключительными качествами.. : РазвР. русские понимают свое счастье? Как вы не боитесь-выехать
684
из вашей страны, оставить ее? Разве не может случиться:, что чье-нибудь задетое оскорбленное самолюбие соберег кучку недовольных, а там возникнет и серьезный заговор? В чью же пользу? — спросите вы. Это ясно! Конечно, только в пользу брауншвейгского принца Ивана, который сидит в Шлиссельбурге... Да Вы представьте себе только, ваше величество, что во время вашего отсутствия из Росси и' какая-нибудь горячая, но пустая голова составит заговор-, найдутся на'это и чужие деньги — и выташит Иоанна Антоновича из тюрьмы? Разве вашему величеству тогда не придется прерывать самые удачные, самые важные военные операции, чтобы броситься домой, тушить пожар!? О, меня просто охватывает дрожь от этой мысли! Я бы всю жизнь упрекал-"бы сам себя, если' бы не написал так откровенно - всего этого вашему величеству... . '
Поймите меня правильно, почему я пишу так! —. продолжал Фридрих. —- Я ведь душой и телрм заинтересован в сохранении вашей жизни. .•. Да- как же мне и не посылать тысячи благодарностей тому, кто один во всей Европе про' . *
тянул мне руку помощи в моем несчастье в то время, как союзники мне изменили, 'тому, .кто заключает со мной та-- кой благородный и великодушный мир...»
Фридрих бородкой пера почесал клювастый нос. Посмотрел в окно. Весна! И какая счастливая весна! Сегодня можно будет немного помузицировать — где же моя флейта! ' Давненько я не играл! О, не до музыки было... -
И перед королем пронесся. снова невыносимо жаркий ’ августовский день. Кунесдорф. Топот кавалерии Зейдлица, идущей в атаку.:. Вот она вся с маху валится в овраг. Русские гаубицы громят прусские ряды в кровавое месиво, в кашу из. мяса, костей, внутренностей,:среди которых еще блестит чей.-то медный кивер... Стальная стена русских. И он сам, прусский .король, подпрыгивающий от страха на месте, истошно вопящий:' ■ ’ .
— Притвиц! Ротмистр Притвиц! Спасай, спасай твоего короля! '
«Нет, — думал король: — Больше производить таких рискованных опытов нельзя! Пруссия тёперь — это человек израненный, ослабленный от потери крови, всего более нуждающийся в лечении... В бережливой заботе. Такой человек отдохнет и- снова станет сильным. Пруссии нужен бададам мира... Политика должна быть мирной. Никаких войн! Тем более что ты теперь свободен и с русским царем можно дедать что угодно... Но, допустим даже, если этого 685
дурака и сбросят с трона, кто же его заменит? Только юродивый Иванушка из Шлиссельбурга, в своей тюрьме не видевший за всю жизнь человеческого лица.... Или.... Она?
О, какая бы то была удача! ’
А может... Может быть, и Фике — на троне! Вот это мог бы быть мастерский ход моей политики! Моей прозорливости! Гениально! О, она — она имеет шансы... Она уМ: на! .Она ведет себя, словно кружево вяжет... Ха, недаром везде говорят, что' Фике — моя дочь... О молодость, молодость, где ты? Стихи! ... Луна! Любовь! Ну и все, что было когда-то... Иоганна была тоже молода. Все это в прошлом. Или в будущем? А теперь прежде всего надо полностью использовать царя Петра...» •
И 24 апреля граф Воронцов и прусский посланник кавалер барон Гольц подписали договор о мире между Пруссией и Россией. " .
-■ . «Для того, чтобы ■ доказать всему цвету явное и несокрушимое доказательство бескорыстия своего, равно докас зать и то, что его действия проистекают из полного его миролюбия, император всероссийский сим обещается и обязывается формально и торжественно — возвратить его королевскому величеству все' области, города, места, крепости, земли, его королевскому величеству принадлежащие, кои в течение сей войны российским оружием были заняты. И выполнить это в срок два месяца, причем император всероссийский признает все возвращенное справедливо и законно прусскому королю принадлежащим...»
Мир! .
В честь этого акта, как водилось тогда, была выбита медаль с изображением богини мудрости — Минервы, с надписью по-латыни:
«МИНЕРВЕ — МИРОТВОРИТЕЛЬНИЦЕ»
Ретирада русских войск из завоеванной почти Пруссии теперь разворачивалась в размерах’ и в темпах куда болеё . значительных, чем даже при покойном фельдмаршале Апраксине.
Побежденный Фридрих торжествовал победу!
Об измене отечеству своего царя-самодержца заговорили теперь не только солдаты — заговорила вся Россия.
— Пруссаки уже в Опочке! -,- говорил Петербург. ...... Царь пустил _ пруссаков в Россию! '
— Петр продал пруссакам русских солдат!
Академик Михайло Васильевич. Ломоносов кипел негодованием: 1 .
686 .
О стыд. о странный поворот! Видал ли кто' из в свет рожденных, Чтоб • победителей народ Отдался в руки побежденных?
И вставал по всей стране гнев, гнев глубокий, народный, до времени тайно таимый, затяжной, словно низовой лесной пожар.
Петр Третий сам не понимал, что творил. И на хитрые упреждения короля Прусского о вЬзможном восстании он отвечал так:
«Что же касается русских и того, что русские будто бы меня не любят, то я скажу, что они давно ' бы навредили мне, если бы это было так. Ведь меня охраняет только господь бог, я всегда хожу один по- улицам — .это вам подтвердит ваш Гольц. О, кто знает, как. обращаться с русскими, кто знает, как подойти к ним, тот от них всегда безопасен!» ,
В мае, при большом стечении' народа, с Адмиралтейской верфи были торжественно спушены два новых 74-пу- шечных корабля, русского военного флота: ■
«Король Фридрих» и «Принц Жорж».
. Зимний дворец в апреле еще не был окончательно отделан, хотя работы шли день и ночь, почему празднование заключения мира пришлось отложить до мая, когда наконец был готов'ряд огромных зал с видом на Неву.
Празднование мира началось 10 мая... Утром в Казанском соборе'отслужили обедню, потом молебен. Был парад войскам на Марсовом поле, грохотали пушки с верков Петропавловской крепости, на зерка!льно-синей Неве сто-' яли корабли, галеры, яхты, трепетали разноцветные. флаги,,. На площади против дворца народу было выставлено угощение — бочки с пивом и вином, ’ жареные быки... Народ толпился, однако особого веселья не обнаруживал... Крестьяне в армяках, в валяных шляпах, горожане в немецком платье смотрели в цельные стекла нового Зимнего дворца, где на раскрытых балконах мелькали цветные кафтаны, платья, откуда неслась музыка...
А когда с крыши дворца на ту сторону Невы в. Петропавловскую крепость сигналили флагом, крепость отвечала громовым дымным салютом на каждый" тост за царским столом...
Всех веселей, всех пьяней был сам император Петр Третий. Бледный, в синем прусском мундире, с блуждающим взором, он вдруг во полупире поднялся, вытянулся .во
687
фрунт и, обратясь к портрету- короля Прусского, вис'евше^' му как всегда напротив его кресла, поднял хрустальный бо-- кал и возгласил здравицу: .
— Королю Прусскому, моему повелителю, гению и надежде • человечества — ура!
• — Ура! — подхватила пышная пьяная застольщина.—
■ Виват! Ура! ’ ' ' _
Люди кричали, пряча взгляды.. не глядя друг на друга, никто протестовать не смел. Крепостные пушки из-за' реки били -так, что все стекла дрржали.
Барон Гольц с "надменной улыбкой осмотрел залу и- вдруг увидел: сидевшая в отдалении от супруга императрица Екатерина при тосте одна не встала с места. Она опустила глаза на скатерть, мяла в .руке розовый цветок. Не,- подняла. бокала.
Перегнувшись через спинку , высокого кресла, Гудови\{; зашептал в ухо. царю:
- — Она, она-то не пьет!
Петр пошарил вокруг бешеными глазами, увидал-жену. В скромном, полутраурном платье' Фике сидела непод, вижно, словно мраморная статуя. . . '
В зале наступило молчание... Все пышные персоны,_ все дамы; вся придворная челядь обратили свои.взоры на 'этот ’ разыгрывающейся между мужем и женой молчаливый, тихий, но смертельный бой: бой за трон. •
— Почему' же вы- не пьете здоровье-его величества? — по-французски завизжал -Петр, не выдержав первый молчания. — Как .вы смеете не' пить?
. Екатерина не отвечала. Опустив. голову, скорбная, по’ давленная, она казалась печальной матерью, тоскующей о потерянных ■ детях... Перед пьяной застольщиной встал образ. покойной царицы Елизаветы Петровны.
Ответа не было. ' '
— Дура! — закричал тогда, император по-русски и так, что его истошный визг зазвенел под розовым плафоном потолка. — Дура! Я вам покажу, что значит'бытьверным!' '
Пьяно покачиваясь- и спотыкаясь, император сбежал с возвышения, на котором стояло его' кресло, обежал кругом длинный стол -и прямо перед портретом прусского короля рухнул на колени. Воздев вверх обе руки, он вопил: - .'
— Государь мой! Ты видишь — я верен тебе... Клянусь, со мной верна тебе.....и вся моя Россия! - ,
■ От неловкости никто не поднимал. головы, не смел взглянуть. на пьяного высочайшего шута, однако все осто688
рожно следили за императрицей.
Она по-прежнему молчала, опустив голову, уронив руки на колени, и крупные слезы блестели на полузакрыгых глазах...
Пир продолжался. Наступил" вечер. В окна.дворца с Невы уже лился закатный- свет, мешался со светом свеч в бесчисленных хрустальных -люстрах и бра, на судах сияла иллюминация, 'играла на лодках роговая музыка, пели песенники... На площади продолжала стоять молчаливая толпа, не отрываясь смотрела в освещенные окна, откуда неслась музыка, где мелькали тени танцующих. "
Было еще не вполне темно, как над Невой вспыхнул фейерверк. Стучали, 'гремели бураки и шутихи, крутились на плотах золотые колеса, пылали разноцветные фонтаны огня, ракеты, римские свечи, бесчисленные, как звезды, летели в вечернее небо. Все это, отражаясь, двоилось в зеркале Невы. Тблько средина огромного огненного фронта оставалась темной... Но вот вспыхнула и она: две огромные, сияющие, величественные женщины — Россия и Пруссия— протянули друг другу объятья., от. них в темно-серой Неве бежали цветные огненные змеи. Толпа стояла потрясенная искусством хитрых -немцев... ' '
В зале все были так прикованы к окнам волшебным фейерверком, что никто не заметил, как императрица Екатерина удалилась из залы. Она уехала в свой старый дворец, сидела в своей .уборной, ждала, ждала...
Верный ее камер-лакей Шкурин как всегда вошел без стука. ■ -,
— Он пришел? . „ ■ '
— Так точно, ваше величество! Изволили прибыть!
' Фике казалось, что она никого никогда так еще не любила, как этого человека. Спеша к себе в кабинет по темным пустым покоям, коридорам дворца, задыхаясь от волнения, она чувствовала всем своим существом, что ни граф Салтыков, «прекрасный, как день», отец ее сына, наследника престола Павла Петровича, ни граф Станислав Понятовский, ослепительно красивый, молодой, блестящий и элегантный поляк, отец ее дочери Анны Петровны, не были так близки, так желанны ей, как этот могучий человек. А главное — не были так ну ж н ы ей. ,. •
Фике из уборной вбежала в угловой свой кабинет, там" горели две свечи. Никого! Но вот замяукала кошка, Екатерина ответила тем же, послышался' шорох, скрытая в шпалерах дверь распахнулась, и вошел он — Григорий
44. Вс. Н. Иванов
689
Орлов. \
Веселый, статный, могучий, он опустился на колено, поцеловал руку императрицы. А она схватила ero голову и целовала, целовала без кониа, словно хотела излить в него всю свою наболевшую душу...
— Гришенька! Родной, — шептала она. — Желанный мой! Как же. я измучилась... Долго ли еще нам терпеть этого монстра?
Орлов вскочил, подхватил се на руки. Она небольшая, но тяжелая. А такая уж дорогая, что и сказать нельзя..
Положил бережно на канапе. .
— Катенька! Лапушка! Сердце! Ангел! Все скоро готово. Как только поедет монстр в Данию воевать — все сделаем. '
Через несколько минут Орлов уже успокоенным голосом, такой красивый в малиновом кафтане, с золотой шпагой, сияя смелым решительным взглядом, докладывал:
— Гвардия вся кипит: «Он» не зовет нас иначе, как янычарами. Потому — боится! Опасные люди — гвардейское дворянство... Хочет распустить полки Преображенский, Измайловский, Семеновский... Вчерась мы славно понтировали у Бековича, играли до свету. Кто играет, а кто шепчется. Сказывали, что тебя, матушку, он хочет в монастырь упрятать... Это тебя-то, родная, — и в монастырь! .. Ха-ха! Нет, говорят, скорей мы его упрячем туда, куда ворон костей не занашивал! Да все еще толкуют, почему-де о тебе, матушка, да о наследнике в манифесте ни слова не сказано.
Фике смотрит на Григория, прищурив длинные ресницы. Улыбается. Ах ты, русская силушка! Горячка какая! Орел! Недаром этот ее любовник да первый заговорщик— внук стрельца Григория Орла, казненного Петром. -
— Отойди, государь, от плахи, — сказал царю стрелец, — кафтан бы тебе кровью не обрызнуть!
Пожаловал тогда его Петр: взял заботу о его детях — Орловых — на себя. . ,
И внук Орлов тоже герой. Три раза под Цорндорфом ранен, а устоял. Строя не покинул. И он тоже свою думу думает, а про себ.я держит. Их три брата — он, Григорий, Алексей — могучий такой, что медведя в одиночку берет, да Федор — гвардию подымают. За кого? За нее, за нее — свет Катеринушку, которая ну как есть матушка Елизавета Петровна, как две капли воды. Недаром так она по старой царице и убивалась. Недаром доселе траура снять не 690
хочет. Немка, она ну как есть еще лучше, чем всякая pyc- ci<a я. ей-бщу!
,1 I юбовь любовью, а кроме того, со всех сторон вести ндут — народ бунтуется. Между Тверью и Москвой мужики крепко встали против пруссаков... Все солдат с фронта поджидают. Команду из Москвы посылали — так мужики ту команду разбили, смяли... Послали полк с генералом Виттеном — насилу их одолел. Укротил. И в Астрахани бунту- ются. В Галицком, уезде... Белевском... Волоколамском, Епифанском, Каширском, Тверском.... Мужики себе свободы тоже требуют, как дворяне получили.- Ну, тут дело опасно — страшно мужичье-то море... Тут надо действовать осторожно, чтобы, народ против немцев поднявши, тем народом все царство не повалить, дворян не разогнать.
Задумался Григорий.
Императрица спрашивает:
— Деньги-то все роздал или еще осталось?
— Раздаю, раздаю — все от себя, матушка, раздаю... Благодарят солдатушки тебя за твое жалованье.
•— Гриша, сядь-ка сюда! ,
И, навивая на белые свои пальцы его золотые, пшеничные кудри, шепчет Фике:
— Только ты смотри, Гриша, осторожней. Сила ты моя неуемная! - -
- — Так, мы сила... И мы — твоя сила, Катя. Ты с нами и правь... Веди! Куда прикажешь, туды и пойдем!
— Куда уж мне указывать... Это пусть Панин Никита Иваныч показывает. Мое дело — вас миловать!
— Катя! — задыхается Григорий. — Катя! Э-э-эх! Расшибем кого хошь. Прикажи! Стеной встанем. И все так. Все. Намедни гетман-то, Кирилл Разумовский, что отколол... И он тоже за тебя, Катя. Царь ему говорит: «Тебя-де я поставлю главнокомандующим, чтобы идти на Данию. Чтобы первого злодея моего, датского короля, взять да на остров Малабар послать. Са,,му-то Данию мы Пруссии отдадим, а мне только Шлезвиг бы достался! Веди ты, говорит, армию...» А Разумовский ему режет: «Ваше величество!.. Мне две армии надобны будут: одна вперед на. Данию поедет, а другая за ней, смотреть, стеречь, чтобы первая-го не Разбежалась...» Ха -ха-ха... ,
Хохот Григория потряс стены тихого кабинета. Катя заЖала' ему рот рукой.
Что ты, господь с тобой! Ишь горластый. Услышат! Л намедни ко мне еще офицеры Ингерманландского
44*
691
полка пришли. Осмелели. Жалуются, что у них в Ораниенбауме делается — беда. Наши солдаты к голштинцам как денщики приставлены — ухаживают за ними, сапоги чистят, кашу носят... Ей-бо! Ну, я и говорю — чистите, чистите, авось когда-нибудь и надоест... • .
Катя смеется вместе с ним, а точный ум ее отмечаег: стало быть, в Ораниенбауме уже есть наши... -
— А лейб-кампанцы что? — спрашивает она.
— Что? Лютуют, лапушка! Пальцы грызут за то, что «он» их упразднил..: Львы! Тигры! Медведи голодные... .
Фике вспомнилось — только что приехала она впервой, в Петербург, -так побывала в Преображенских казармах, смотрела, откуда Елизавета Петровна повела на переворот своих преображенских солдат. Низкие деревянные здания, будка, -полосатые столбы. Гауптвахта. Колокол, под колоколом часовой в тулупе ходит... ' Да, тогда дело было м алое, теперь куда шире... Дурак муж такого натворил, что даже король Прусский его топорной работе не рад... Нет, тут уж надо-дейстНовать аккуратней. Парень хороший Гриша-то, да уж больно прост... .
— Милый ты' мой Гришенька! Ну, иди, иди. Я устала.
— Ох, и не говори! Как ты давеча на обеде-то плакала, инда все наши сердца изболели... Родная... Ну-ка, подь-ка сюда! •
И маленькая Фике потонула снова в .его могучих объ-. ятиях.
Глава 11
АРХАНГЕЛОГОРОДСКОГО ПОЛКУ УНТЕР-ОФИЦЕР КУРОПТЕВ 'ФЕОФАН
Теплым майским вечером дорога не пылит, веселыми тульскими местами идет по дороге к родной деревне Лева- шовке Архангелогородского полку унтер-офицер Феофан Куроптев. -
Идет — ровно пляшет. Уволен в чистую — ему ведь конь самого генерала прусского Зейдлица бедро сломал, копы-. том ' наступивши. ~
Идет Куроптев бойко, однако на палку опирается. Как положено — кафтан зеленый, плащ серый, у костров сзади опять прожженный, за плечами мешок. В мешке — гостинец родной Левашовке: десяток картофелин отборных из прусской земли. Ежели посадить — вырастут важнеющис...
692
У нас-to этого еще мужики Не знают — темнота!
Врт уж видать—господский дом-левашовский встал на горке, за парком. Сквозь липы да березы от вечернего солнца горят его окна... Маковки .берез тоже горят и крест па 1<олокольне церковной. На войне — пушки, гром, крики...
А тут тишина. Поля всходят зеленями, березки гнутся, . ветками длинными качают, словно здороваются.
Спустился Куроптев с горки, под горкой деревня — ту1= же темно, сыро... От стада пыль еще стоит. Идет Куроптев деревней, ровно пляшет, ребятишки по сторонкам бегут, дивуются: что за человек?
Постучал Куроптев в окошко родной избы, отодвинулось оно. Старушка смотрит оттуда в повойнике, беззубым ртом шевелит, жует:
— Чего тебе, служивый? •
— Мамушка, родная! __ ‘ .
Вытянулся. Куроптев во фрунт, шляпу снял, одна' нога только у него ровно у петуха — подшиблена.
Стоит, бодро.
— Унтер-офицер Куроптев Феофан представляется матери родной по случаю прибытия домой со славной войны. Честь имею явиться с царской службы. Вот он я!
— Фимушка, чадушко рожоное... Болезный мой! Да что ж. это у тебя ножка-то? Об одной ноге ты, что ли? Ай-ай-ай! - .
Спешит старая из избы, ноги подкашиваются, слезы льются, сынка -обымает, целует:..
— Ах ты несчастный какрй... Господи-батюшка!
— Никак нет, счастливый я, матушка, — голову-т,о домой принес... А сколько там нашего брата полегло... Не- счесть. А батюшка где? .
Сказал да примолк. '
Втихую облилась слезами старая, рукой глаза прикрыла, на церкву машет. ' '
— Там, давно там, родимый... Отмучился... H!i погосте лежи-г. А вон брат Зиновей с поля идет... Да и Ульянушка, т!!он женка-то, с барщины с бабами бежит...
Чего и было! Жена с радости о землю грянулась, заголосила. Соседи сбежались — руками машут, дивятся... Староста _пришел, Селиверст Семенович.. Сидели в избе, и за полночь рассказывал Куроптев про свои походы. И как под Гросс-Егерсдорфом свое геройство доказывал, и как под Цорндорфом пострадал...
Рассказывает Куроптев, рукой поводит, а в темной избе
693
уж на полу убитые товарищи лежат, всем чудится, кровушка их течет, раненые стонут и поперек всей избы едег на гнедом жеребце фельдмаршал Апраксин толстющий, весь в регалиях, брылья распустил. И вот теперь после- таких-то побед, после -Кунерсдорфа пришлось солдатушкам идти в ретираду... А все измена! Да, измена! Дворяне солдатскую кровь пруссакам продали за свое веселое!
житье. ' -
Слушал народ Куроптева невесело, а брат Зиновей, тот поднял голову, глазами сверкнул:
— Да и у нас в деревне почитай все то же! Не лучше... И нас баре немцам продали... ,
И стал втихую, шепотом рассказывать... Царь-то новый’ дворян от службы освободил, свободу им дал. Ну они и , рады — мы-де свободны. ' А вы, мужики, нету! Вы-11е нас кормить должны. Старый-то наш барин, Василий Акин- фиевнч, дай ему господи царство небесное, с го:1 уж как' померши. Молодой барин со службы. сразу после Указу в деревшс вернулся, стал жить да'поживать. Говорит — тут.
, как все налажу, в Москву перееду... В Москву он, барин, ж11.тс поедет, а вы-де, мужики, меня кормить будете... В Мо-ос:кву! Барин-то молодой, Акинфий Васильевич 1 старо-'. сту нашего Селиверста Семеныча уволил, да, уволил...
— Уволил он меня, — сказал и Селиверст Семенович и кашлянул. — Это точно. Правильно...'
И почесал в бороде. .
— А теперь у нас новый приказчик... Господин Хаузен... Пленный из пруссаков. Не ты ли, братец, его на нашу голову и в плен-то забрал? Был у нас рыжий кобель, на' цепи что сидел, — помнишь? Так пруссак этот куда лютее. . За один месяц все недоимки за три года с мужиков собрал... У мужиков все чуланы, все чердаки, все погреба обыскал... Душу вытряс... У мужйков, говорит, после царского Указа ничего своего нету. Все барское. И сами вы, мужики, тоже барские. .. Рабы одно слово... Ну, баре и рады... Продали нас ,бояре пруссакам... _ • ’
Низко свесил Зиновей свою голову, сидит, замолчал. А Феофан свесил еще ниже. Ин, сколько он ни воевал, сколько своей крови ни лил — вон оно как дело-то обернулось. Пруссака он перед собой штыком колол, а он вон на-по- ди — сзаду заскочил да его самого в Левашовке встречает. Измена на фронте, измена в деревне... Нету тут тишины... Так.чего делать?
Глянули — а уж в окошке светает... С зарей подымать-
694
ся на барщину. А пока что пошел он с Ульяной слать на сеновал... .
Наутро, почистив пуговицы на кафтане, подтянув пояс, заковылял Куроптев на барский двор. Утро све}кее, пес- кое. Дом стоит барский широкий, низкий, перед домом цветки цветут. Долго ждал Куроптев, уходил, ворочался... Наконец пришел — уж на балконе сидит барин — в пестром халате, в малиновой ермолке. С трубкой. Чай он ку- шаёт. Барыня за' самоваром, в чепчике белом, кругом ребят насыпано... Учитель с ними молодой. -
Дворовой доложил, привели Куроптева под балкон. Барин с балкона перегнулся боком, смотрит.
— Ты кто таков, герой?- — спрашивает барин, а сам кусок пирога в рот запихивает. .. — А? Ммм... А! Куроптев Феофан! Помню, помню что-то... В каком полку служил? В Архангелогородском? Так, так. .. Ну что ж., .. Теперь войны нету, так ты работать должен. Человек без работы — злодей... Отчаянной жизни человек... Эй, там! Дуняшка. поднеси герою рюмку водки! Заслужил, заслужил! Герой! А мне, Лизонька, отрежь. еще пирожка... Хорош! Хвалю!
— Покорнейше благодарю! — отвечает Куроптев, усы поправляет. — Только вот на одной-то ноге мне стоять неспособно... Ежели как я в порядке дисциплины работать должен, так на какую ты меня, батюшка-барин, поставишь?
— Ну, уж этого — про работу — я и не знаю... Теперь у нас Густав Адамыч все ведает... Мы-то сами в Москву скоро уедем. Там скоро состоится, — барин ' поднял вверх глаза, указательный палец в небо и многозначительно вздохнул, — священное коронование их императорских величеств... Так-то, брат... Так ты уж к управляющему обращайся... Вот он идет... Густав Адамыч... Херр Хаузен! Битте!
Шагает немец в черном кафтане, словно аршин проглотил, в буклях пудреных, в руке трость держит... Ну точ ь- точь такпх Куроптев в полон десятками брал... «Эх, мать честная!» — думает Куроптев.
— Шесть имей явиться! — сказал господин Хаузен.
А сам на Куроптева, на его треуголку медведем смотрит.
— Так вот, Густав Адамыч! — говорит хозяин, а сам (опять к Лизоньке нагнулся, пирожка еще просит — уж больно хорош... В Москве таких уж не поешь, в- деревне все свое...
’—И в Москву мужики все одно будут нам из деревни
695
припас доставлять, — говорит Лизонька и пухлым кулач--, ком подперла алую' щечку. — Чего уж!
— Разве что... мм... Вот, Густав Адамыч, пришел с вой. ны наш -мужик... — говорит барин и салфеткой трет красные губы луковкой, все в масле. — Был мужик, а теперь герой... Ногу только потерял. Ну, что с ним делать? .
— Под Цорндорфом-деревней, — пояснил Куроптев, как _ военный военному.
—. Ну, я не зналь! — сказал Густав Адамыч. — Меня, слав бог, Гросс-Егерсдорф плен всяли. Я капраль. Я командую в деревне... У русски мужик я начальник... Ха-ха!
И -барин тоже засмеялся:
— Ха-ха-ха! Вот действительно случай... Ты его, Куроптев, бил, З он тобой начальствовать будет... Ха-ха! Превратность Фортуны... Лизонька, дай-кась...
— Да ты что, господь с тобой! Чать, седьмой кусочек - скушал... . .
— Ну ладно, ладно. Я-то думал — всего, шесть. Уж не ' надо. Так вот, Густав Адамыч, куда ж его ты определишь- на работу? . ' . .
И Куроптев был поставлен сторожем на барские ого- •• роды:’ Ночью в шалаше караулить;.. День-деньской в рабоа те помогать, что сможет... По способности. Работает Куроптев и видит, и слышит, как Густав Адамыч людей обижает... - .
— Эй, русски свинья! Пофорачифайся жифей! Лениф работник! Шорт такой! Жифей!
Барину что — сел в коляску да и укатил с барыней, с. ребятами в Москву... Только и делов. Отступился от сво- ' их мужиков. барин, делай приказчик с ними хоть што ' хошь... Ну, тот и лютует, старается, работает и на барина,’ и на себя, чтобы деньгу сколотить да домой уехать...
Стал Феофан_ думу думать, на огороде сидючи. А как падет ночь, слышен шорох... Не воры то, а Зиновей-брат. к нему идет. И другие мужики приходят... Говорят. - И сколько ни слушай — все одно везде. Всюду немцы орудуют... В Туле городничий из пруссаков поставлен. В Моск- • ве, в Петербурге — полицмейстер... А в Питере-то и сам , царь такой, что из пруссаков пруссак. Дворян освободил, мужиков им в рабы отдал... У монастырей на себя все земли отбирает... Попов заставляет бороды брить да в немец-- - ком платье поповском ходить... По городам немцы уж полками командуют... А что делать? ФеОфан-то правильно говорит, что взять бы их в топоры, и боле ничего...
Н96
Прошел праздник Ивана Купалы, отгорели огни купальные, ночи июньские темней стали, остатные соловьи посвистывают по рощам... А как приказчик девку Анютку на гумне испортил, да после ее же и высечь приказал, чтоб нс плакала, — поднялись мужики. Босиком, как тени, неслышно, собрались они в Левашовке, толпой стали подыматься в горку, к барскому дому... У каждого за поясом топор... - . ’
Барский дом темный стСТт, никого не видно... У церкви становились...
— Стой, товарищи! — шепчет Феофан. — Ежели отвечать придется — целуй крест, что все виноваты... Запираться никто не будет... Хотели-де- свободно жить. Как люди!
Каждый из-за ворота рубахи вытащил крест, поцеловали. На церкву перекрестились.
— Пошли, товарищи! '
— Пошли! Пошли! Пошли!
И до самого своего смертного часа не услышал бы Густав Адамыч, как подошли мужики, кабы не его пес — Не- ра. Учуял из будки пес, что потиху идет много людей, поднял морду вверх, взвыл под окном, взлаял. Белое в окне флигеля мелькнуло — Густав Адамыч в рубахе длинной, собаку кличет, в окно прислушивается: '
— Нера, Нера, вас ист дас?
А Нера тут на мужиков бросилась. И Михаил Любцов, мужик кудрявый да молчаливый, на которого скакнул приказчиков пес, разрубил псу голову.-
Густав Адамыч в окне скрылся, ставни изнутри закрыл, думает — отсидится. Отстреляется. Нет, не отсиделся. Только вот одно прозевали мужики. -
Жил у управителя в холуях дворовой парнишка Ми- кешка. Густав Адамыч ключ ему от задней калитки сунул, вывел Микешка из конюшни _управителева коня, да как махнет мимо мужиков прямо в Тулу. Только его и -видели...
Гром пошел кругом, как стали мужики топорами рубить окна управителева флигеля,- в щепы разлетелись дубо- вью тсаные доски дверей.. Лютуют мужики, что Микешку В город упустили, а Густав Адамыч ну из ружья палить... Из пистолета. Пугает. Ну, Куроптев впереди, пуля для него дело привычное... Ворвались мужики в дом, ищут пруссаку нет того... Уж во дворе,-на сеновале'сыскали...
На коленях стоял управитель перед мужиками. Клялся, божился по-своему, крестился навыворот, что будет по чести работать, не будет никого обижать...
607
И вышел тут Феофан. Стоит в треуголке, в •кафтане, только нога подогнута — ну с войны пришел.
— Мужики, — говорит, — не будет нам жизни, если мы с ним не кончим... Я их знаю. Да покамест мы от бар, что нас продали, не освободимся. Я: с войны пришел, в. том'- бою, бился, где управителя в полон забрали... 'А что ж вы-. шло? Он же нами и правит! Все наши труды в пот да в слезы оборачивает... Бей его, ребята!
Первым ударил Куроптев управителя... Всю его домаш- ' ность в топоры взяли, все изрубили, всё вино выпили... Крики, брань, пляс... ■ '■
И то проглядели мужики, что солнце уже высоко, что 'по дороге. пыль завилась. Идут из Тулы солдаты, такие же самые, как Куроптев, только на войне еще не бывали, ноги все целы. '
В треуголках, в зеленых- кафтанах, амуниция мелом набелена, медь горит. А впереди на коне’ командир едет —. майор Михельсон. , ' :
— Ребята! — закричал Мишка Любцов. — Солдат-й' идут! . '
Высыпали мужики на улицу — смотрят. ,
А чего смотреть! Вон они тут, мерный шаг бьют, идут" в порядке. Остановились, построились в две шеренги, задняя к передней полшага вправо приступила. Рожок сыграл, барабаны пробили.
Майор Михельсон командует: '
— По бунтовщикам... Пальба ротой... Рота-а-а...
Перед ротой, перед ружьями стоят левашовские мужи-; ки гурьбой, плечом к плечу, руками обнялись. Как стена.
. Как полки на Гросс-Егерсдорфском поле стояли, смерш' не боялись. Впереди всех он, Куроптев Феофан. В руках
- топор, а что топором тут сделаешь? Эх, ружей бы... Мы бы показали... ,
Смотрщ:_ на него майор Михельсон, усы поправляем.. Куроптев -вобрат смотрит:
— У, падло! .
И опять командует Михельсон: ' ' •
— По солдату-бунтовщику пальба ротою. Рота-а! Пли!
Ровно град разорвался залп. Попадали мужики. А пер- вее всех — Куроптев Феофан, Архангелогородского полку, солдат российский в зеленом кафтане; .треуголка, пулями простреленная, отлетела в сторону.
А остальные мужики, кто уцелел, руки подняли, на колени пали. ,
698
Не взяли Куроптева ни пули, ни ядра в честном бою; а пал он от русской пули, что направлена была рукою майора Михельсона.
И после залпа Настала в Левашовке тишина.. Только ветер по нивам летит,- нивы зреют, березки ветвями качают, ровно рукава опустили, лес зеленый шумит.
А потом и ночь настала.
А барин Левашов в Москве, за самоваром да ватрушками сидючи, головой качал: •
— Ай, ай, ай... Лизонька, что же это? Из деревни пишет старый староста Селиверст, что мужики нашего Густава Адамыча порешили, что бунт был, да, спасибо, солдат пригнали из Тулы... А кто всех взбунтовал? Да солдат, что с войны пришел, Куроптев. Помнишь? Как теперь в деревню ехать? Густав Адамыч — вот .управитель был, зверь! Надо будет нового немца из пленных поискать... Лизонька, налей-ка мне еще чашечку... Ах, ватрушки хороши...
Глава .12
ИМПЕРАТРИЦА ЕКАТЕРИНА ВТОРАЯ
И та же самая ночь, что пролетела тогда над Левашов- кой с зарей да .с остатними соловьями, проплывала и над Петергофом, только тут была она белей. Белым зеркалом лежал залив — в нем плыло отраженное розовое облачко да большая лайба... ' ’
• Петергоф, известно, — увеселительный императорский дом для пребывания царей в летнее .время — царям веселье очень было надобно...
В Петергофе рощи большие насажены, в рощах — гроты для отдыха уединенного; парки стриженые, в парках — статуи мраморные, фонтаны разные бронзовые, водометы; каскады и многие другие к увеселению служащие мероприятия. -
А в шесть утра 28 июня солнце плыло над зелеными Изонами Нижнего- сада, где в павильоне «Монплезир;>"' похвала спокойно императрица Екатерина Алексеевна.
Ранним утром не было в Петергофе на улицах да на дорогах ни полиции, ни охраны., По дорогё из Петербурга четверкой лошадей не спеша катилась большая карета.
* «Мое удовольствие» (франц.).
699
Карета. подъехала к «МонплеЗиру», из нее вылез Алексей. Григорьевич Орлов, брат Григория, любовника Фике. Рослый, широкоплечий, он с удовольствием потянулся — ноги затекли, тащились всю ночь — тридц-ать верст не шутка! За ним вылез Бибиков. ,
— Ну, иди, что ли! — сказал он.
Орлов быстро встряхнулся, пошел в пристройку голландского дома, что строил еще' Петр Великий. В малень-
* ких комнатах было сонно, душно, пусто. Орлов разбудил . камер-фрау Шаргородскую и с нею безо всяких церемоний' . шагнул в спальню Фике.- .
Фике спала, свернувшись кошечкой под голубым с гербами атласным одеялом. У туалета было уже приготовлено к утру розовое пышное ‘платье.
Сегодня был канун именин императора Петра Федоро-' вича, царь -обещал приехать обедать в Петергофский дворец из Ораниенбаума, из своего Петерштадта, чтобы потом переночевать и завтра праздновать на открытом легком воздухе именины. Обед был заказан ца сто двенадцать персон. Орлов покосился на платье, хмыкнул и тро-.
■ нул государыню за белое плечо. : •
— Ваше величество! — сказал он совершено спокойным голосом. —' Пора. вставать! '
. Фике, открыв глаза, села, придерживая башку.
— Все- готово в Петербурге!
, — Но что это значит? — воскликнула вполголоса. — В чем дело? Почему?
Было ведь условлено, что заговорщики вовать, когда император Петр уедет из России воевать с Данией. •• ‘ ' . ■
— Капитан Пассек . арестован! — многозначительно сказал Орлов.
— Уходите, я оденусь!
Через пять минут императрица в обычном своем черном платье выходила из дворца.
—- Прошу, ваше величество! — сказал Орлов, распахивая дверцу кареты. u
. Фике села в карету, с нею Шаргородская. Алексей Орлов вскочил на козлы, рядом с кучером, Бибиков и камер-' лакей Екатерины Шкурин стали на запятки.
— Гони вовсю! — бросил Орлов кучеру.
Лошади поскакали.
. Алексей Орлов,’ нагнувшись с козел, передавал в перед-
на груди ру-'
императрица
начнут дейст-
700
нес окошко происшествия вчерашнего дня. .
— Еще позавчера, — -рассказывал он, — капрал Преображенского полка Фомин подошел на плацу к майору Измайлову да спрашивает: ■
«Когда же наконец уберут этого черта императора?»
Майор заор-ал на капрала, арестовал его, доложил командиру роты, тот — командиру полка, полковнику Ушакову. Дело было к вечеру, а утром Фомина представили на допрос. Фомин рассказал, что он уже спрашивал о том же самом у капитана Пассека.' тот тоже накричал на него, но никому ничего об этом не донес. Доложили императору в Ораниенбауме, тот приказал арестовать Пассека. Приказ был получен в Петербурге в 12 часов дня, но арест состоялся только вечером — затянули свои люди. '
Так как Пассек был в заговоре, остальным заговорщикам приходилось торопиться, чтобы дело не провалить. Сам Григорий Орлов бросился к -княгине Дашковой, которая тоже знала, что «что-то затеяно», но что — не знала. Орлов рассказал _ей про арест Пассека и уверил ее, что это никаких последствий иметь не будет. Дашкова успокоилась и ничего не предпринимала. •
Федор Орлов поскакал в дом гетмана Кирилла Разумовского... На его доклад вельможа ухом не повел,~промол- чал, однако по уходе же Орлова приказал, что все готово было в секретной типографии, чтобы печатать манифест.
Алексей Орлов сел. в карету и поехал с Бибиковым в Петергоф за императрицей. Чтобы сберечь лошадей, они ехали медленно, всю ночи. ' '
Через полтора часа обратной скачки карета была уже в пяти верстах от Петербурга. На дороге ожидала коляска.
Карета остановилась, подбежал Григорий Орлов.
Он посмотрел нежным взглядом в глаза своей любовницы, поцеловал руку: . •
— Прошу пересесть в мою коляску, ваше величество... Лошади свежие... Я: здесь с князем Барятинским:.. ,
Екатерина пересела в коляску, Барятинский сел на козлы, Григорий Орлов стал на подножку, и лошади опять скакали по направлению к деревне Калинкиной. Справа и слева неслись огороды, пригороды Петербурга, плетни, заборы, бедные домики. .
Лошадей гнали во весь опор, но Фике все казалось, что коляска стоит, плетется шагом. Неужели же удача изменит в эти последние, решительные минуты? Неужели глупый случай сорвет весь план? '
701
— Ваше.величество, не беспокойся! Тебя, дорогую, там- уж ждет десять тысяч человек... — говорил Орлов.
А Екатерина не слушала, думала.
Шестнадцать лет жила она с Петром. Шестнадцать лет тревог, интриг, подозрений... Шестнадцать лет осторожно- . го, хитрого, выдержанного обмана! Скорей! Скорей!
Показались длинные деревянные дома. Один, другой — казармы Измайловского полка.
Григорий Орлов выскочил из коляски, сказал кучеру. .
— .Поезжай шагом! Я побегу, упрежу! .
И бросился вперед, подобрав шпагу, гремя ботфортами по булыжникам. .
Коляска медленно тянулась к кордегардии. Вдруг за- • грохотали барабаны, и измайловцы, кто в рубашке, кто в кафтане, все растущей толпой бросились навстречу импе-. ратрице. Впереди всех, подхваченный двумя гвардейцами под руки, бежал старик, поп Измайловского полка отец Алексей. Золотая епитрахиль и крест так и' блестели.
— Ура! — кричали солдаты. —• Ура! Матушка наша! Веди нас куда прикажешь! Урра-а-а! .
Подбегая к коляске, солдаты падали на колени, кре-, стились, целовали Фике руки, за ними набегали другие. Императрица поднялась в остановившемся экипаже. отец Алексей благословил ее крестом.
Орлов скомандовал:
— Полку, построиться... Для принесения присяги!
— Ур-ра! — кричали измайловцы. — Ур-ра!
Раздался конский топот, и во двор казарм на сером коне прискакал полковник Измайловского полка гетман Ра- • зумовский.. Спешившись, бросив солдату поводья, он подбежал к коляске, опустился на колено и церемонно поцеловал руку Екатерины. Полк быстро привели к присяге, отца Алексея водрузили на козлы, Григорий Орлов с взволнованным, счастливым -лицом стал на подножку, и коляска тронулась вдоль по Фонтанке. Гетман Разумовский ехал верхом на коне рядом. Отец Алексей осенял всех креотоМ' направо и налево, толпа все росла. Через Обуховский, через Семеновский мост бежали солдаты Семеновского полки и тоже присоединялись к шествию. .
Дошли до Гетманского сада, у дома Разумовского, что стоял на углу Невского и Садовой. Сюда бежали солдаты Преображенского полка. Сюда по тревоге с третьей ротой бежал и. рядовой Гаврила Державин.
"'":"" Матушка! — кричали они. — Прости Христа ради!
702
Опоздали мы! Да офицеры задержали... Арестовали мы их. Веди нас, матушка!
В конном строю подошли конногвардейцы. Прибежали кое-как одетые упраздненные лейб-кампанцы — или возвращаются уже времена царицы Елизаветы? '
На Петропавловской крепости пробило десять.^ Шествие достигло Казанского собора. Отслужили накоротке молебен. Сюда подошло еще четыре полка пехоты да артиллерия с пушками. Из собора вышел крестный xo.'t. Народ валил со всех сторон, двигался по Невскому к Зимнему дворцу,. к Неве... Фике ехала в коляске, теперь ее сопровождали верхами гетман Разумовский, генерал-аншеф Вильбоа, Григорий Орлов и граф Брюс.
.. :&Зимний дворец Екатерину толпа внесла на руках,-уса- дила _на трон. Площадь перед дворцом была полна народом... Ненавистный пруссак, который предавал Россию ко, ролю Прусскому, свергнут!' На троне снова женщина! Снова правление будет милостивым и мягким!
Взволнованный, запыхавшийся Никита Иванович Панин, с трудом пробившись через народ, заполнивший весь двор, поднес Екатерине для подписи наскоро составленный манифест. Она быстро пробежала его и, приняв перо, под-. писала. В зале смолк шум толпы, зазвучал голос самой • императрицы, читавшей манифест так же ясно, четко и толково, как когда-то она читала Символ _веры:
— «Божией милостью Мы, Екатерина Вторая, императрица и самодержица всероссийская и проч. и- проч. и проч... ■
...Слава российская, возведенная на высокую степень русским победоносным оружием, через заключение нового мира с самим ее з л оде е м была отдана уже в совершенное порабощение. А между тем внутренние порядки, составляющие основу целости всего нашего Отечества, совсем ' ниспровержены.
'Того ради, убеждены будучи в опасности для всех наших верноподданных, принуждены мы были, приняв бога и его правду себе в помощь и особлйво видя к этому желание всех наших верноподданных явное и нелицемерное, вступить на престол наш самодержавный, в чем все наши верноподданные присягу нам учинили. ' .
. Е к а т ер и н а.
28 июня 1762 году».' . .
День. несся как в тумане. Арестованы были все немцы- офицеры. Сел за решетку дядя Жорж Голштин ский. ’Сел и
703
генерал-полицмейстер Петербурга и Москвы барон Корф.; .Солдаты и народ переполняли залы Зимнего дворца, все были беспрепятственно допускаемы к руке императрицы, Купцы на радостях- выкатили на углы улиц бочки с вином,, с пивом, угощали народ. ■ _
. Но так как опасались,' что из Кронштадта может явить-, ся флот во главе с царем, то Екатерина переехала из Зимнего в старый дворец Елизаветы Петровны на Мойку. Это еще больше прибавило энтузиазму в толпе. Войска плотной своей массой окружили дворец — ротные каптенармусы по своему почину привезли старое обмундирование, и солда гы с радостно сбрасывали с себя ненавистную прусскую форму и тут _же переодевались в старые елизаветинские кафтаны. ' ,
В Кронштадт на' галере был немедленно командирован' адмирал Талызин, который получил с собой следующий собственноручный указ Екатерины:
«Господин адмирал- Талызин от нас уполномочен действовать в Кронштадте, и что он прикажет, то и исполнять.
' Е к а т ери н а»
Наконец стало известно, что в это время происходило в.
Петергофе. -
Перед троном Екатерины предстали пыльные от тридцативерстной скачки три высоких вельможи — великий канцлер граф Воронцов, граф Александр-Шувалов, князь Никита Трубецкой. ' - - '
Все’ они еще вчера были в Ораниенбауме с императором Петром Третьим, присутствовали на шумном пиру. Император упился и поздно лег спать со своей подружкой Воронцовой. Около полудня' он со свитой отправился в Пе-. тергоф к императрице Екатерине Алексеевне, чтобы на другой день отпраздновать там свои именины. -
На многих экипажах по прекрасной дороге в Петергоф’ катила веселая, нарядная бездельная свита гуляк. Тут были ’прусский посланник Гольц, любовница царя Лизка Во. ронцова, два фельдмаршала — Трубецкой и Миних, принц Голштейн-Бекский, великий'канцлер Воронцов, граф' Шувалов, генерал-адъютанты Гудович и барон Унгерн, граф Девиер и много дам...
В два часа все общество подкатило к павильону «Мон- плезир» в Нижнем саду, выходили из экипажей, смеялись, шутя, разговаривая... Погода стояла отличная. '
Не прошло и десяти минут, как все изменилось: оказалось, что императрицы в Петергофе нет. Отбыла в Петер704
бург с придворной дамой и с кавалерами! Экстренно! .
Император сам бросился в ее спальню: Розовое пышное платье у туалета, казалось, смеялось и подмигивало ему. ' ■ '
—' Что это значит? — спрашивал растерянно император направо и налево. — От нее всего- можно ожидать!
Но он не получал ответа. Никто ничего не знал. '
К пристани Петергофа причалил тем временем баркас из Петербурга, на котором поручик Преображенской бомбардирской роты Бернгард привез фейерверк для завтрашних именин. Отплыл он из Петербурга в девять утра. Рассказал, что много солдат бежало по городу, кричали: «Да здравствует императрица Екатерина!»
Среди придворных начались вскрики, рыданья, дамы забились в истерике. Шувалов в сторонке, выпучив глаза, совещался с канцлером Воронцовым да с князем Трубецким. У Воронцова длинные морщины ходили по всему лицу, коротенький князь Трубецкой, выставив вперед руки, разводил ими недоуменно. Шувалов, конечно, отлично догадывался в чем дело. .
Пошептавшись, трое первых, самых доверенных вельмож выступили перед царем:
— Ваше величество! — сказал граф Воронцов. — Долг наш, как ваших верноподданных, немедленно _же ехать в Петербург, разузнать там, в чем дело, дабы это несносное состояние скорее прекратить. "Ежели что подобное там и есть, то кляцусь вам, что уговорю обезумевшую 'императ- • рицу отказаться от всяких незаконных действий. "
— Гут! — встречал обрадованный император. — Зер гут! В самом деле, поезжайте! Возьмите моих лошадей! Скачите! ' •
Вот эта-то тройка' вельмож, представ перед Екатериной, немедленно принесла ей присягу и осветила положение. • - '
С прибытием канцлера состоялось совещание — что же делать дальше?
Было решено: Екатерина, во главе присягнувших ей ' войск, сегодня же выступает в Петергоф и в Ораниенбаум, чтобы там на месте кончить дело. '
Уже смеркалось, когда Екатерина в форме полковника Преображенского полка.вышла из своей уборной. За^тли- во придерживая синюю ленту, она подписала указ сенату.
«Господа сенаторы!.
Я теперь выступаю с войсками, дабы утвердить престол.
45. Вс. Н. Иванов ,.705
Оставляю вам, яко верховному моему правительству и с полной доверенностью — под охрану — отечество, народ и моего сына.
1 , Е к а тер и н аь.
Пока полки вытягиваЛись на Садовую, пробило десять часов вечера. Пошли на Калинкину деревню. Екатерина ехала впереди верхом в сопровождении княгини Дашковой, тоже в военной форме. , ,
Солдаты, утомленные событиями, шли медленно. Около одного придорожного места отдохновения и кутежей под названием «Красный кабачок» войска стали биваком. Разложили костры, стали варить кашу. • .
В треугольной шляпе, в мужском платье, которое так любила носить Елизавета' Петровна, императрица с крыль-. ца смотрела на грандиозное зрелище. Она играла 'роль Елизаветы... Ее упорство, выдержка, хитрость, обаяние, актерские дарования наконец принесли богатые плоды. Вот" перед ней горят бесчисленные огни верных ей войск. Она" с помощью гвардейских солдат овладела великой страной от Балтийского моря до Тихого океана. Она, маленькая Фикхен из Штеттина, скучного, провонявшего треской и селедкой... ■
— Ваше величество! — сказала наконец Дашкова.' — Вы устали! Отдохните! •
• Императрица и Екатерина Романовна Дашкова, родная, сестра любовницы императора Елизаветы Романовны Во-' ронцовой, поднялись в светелку, где стояла одна бедная.:.: ■кровать служанки кабачка. Они легли вместе. Девятнад- 1 цатилетняя Дашкова сразу же уснула, а императрица долго не могла остановить потока своих мыслей. - ’ '
Теперь она — царь... Царь-баба! — подумала она и ус-. мехнулась. За нее вся гвардия, а -гвардия в основном состоит из молодого дворянства. Значит, дворянство- за нее. Дворянство, теперь освобожденное от государственной служебной повинности, ставшее «благородным» — «волыебо-, рене», — надежный оплот для захватчиков престола, против масс 'простого, «подлого» народа... Дурак Петр', однако сделал очень ловкий шаг, разорвав единую массу 'старой, московской Руси. Дворянство будет радо жить за счет народа, •. будет управлять им. Нужно только увеличить дворянство,. нужно раздать ему в крепостные рабы и свободных еще . крестьян России. Нужно покончить с несносной вольностью' Украины. Дворянство нужно организовать, дать ему предводителей... Чем оно будет богаче, тем прочнее будет ее 706
престол...
• Снизу донеслась было тихая, протяжная солдатская песня, но сейчас же' загремел голос Григория Орлова: ‘
— Эй, там, в Преображенском! Отставить песни! Государыня почивает! ,
«Государыня»! Милый! — подумала Екатерина... — А какая силища! Это не граф Станислав Понятовский... Туг и простые дворяне — гиганты... Но как же теперь порват ь с Понятовским? Он будет стремиться в Петербург...» •
Тело отдыхало, и мысли становились легче, в углу блеснула фольгой бедная икона. Фике думала и думала:
«И с королем Прусским будет теперь легче. В манифесте, правда, приш'лось обозвать его «злодеем»... Политика! Нельзя иначе. Он умный, он поймет! Надо учесть настроение русских, Но все остается так, как было в договоре у Воронцова и Гольца... Правда, лихие русские генералы хотят воевать — можно будет их послать на Турцию... Король Прусский умница... Надо его слушать. Возьмемся теперь вместе за Польшу... Как помрет старый Август Третий — посажу своего графа Стася польским королем... Вот ему награда залюбовь... Придется с ним развязаться — Гриша ревнив, как демон. Станислав Понятовский — круль Польский... Стась! Ах, Стась!»
Светелка, налитая белесым .полумраком, исчезла, остались только синие глаза да белые зубы в улыбке Стася Понятовского.
И снова укол мысли: «А что же делать с «ним»? С «монстром»? Не вздумал бы он сопротивляться сдуру со своими голштинцами. Мои гиганты изрубят его в капусту... Чго с ним делать?» ■
' Свинцовая гладь сурового Ладожского озера. Низкие облака. Приземистая, черная крепость. Шлиссельбург. Там уже безвыходно, пожизненно сидит один «царственный узник»... «Император» Иван Антонович. Но от него одно беспокойство... Король Прусский писал, что он может быть опасен. Посадить туда и Петра Федоровича? Один — Брауншвейгский, другой — Голштинский. А она — Ангальг- Цербстская — на престоле... Но тогда будет еще больше опасностей и интриг... Постоянный нарыв... Он, как сказывают из Ораниенбаума перелеты, уж за границу с Лизкой просится. Но и оттуда будет он опасен. Что делать?
рией Стюарт? И найдутся и теперь «верные сыны» России, , сделают что угодно — за ее ласку. За улыбку. За милость. За .пожалование 'крепостными. Только прикажи..'. Или ...... приказать? '.
Полная такими государственными мыслями, задремала ' императрица. Пробудилась, когда ее трясла за плечо княгиня Дашкова.- . -
— Государыня, — улыбалась она, — уже утро. Вета--' вайте! Выступаем! .
Впрочем, все было кончено. Уже в шестом часу утра Алексей Орлов с конной гвардией был’ в Петергофе. Подскакали они — видят —. на плацу голштинцы занимаются прусской шагистикой, .ходят гусиным шагом, носок тянут. Их человек до тысячи похватали, избили, оружие поломали, самих заперли под охрану в сарай. •
К полудню подошли и полки. Полковник Преображенского полка, Фике у «Монплезира»_ловко спешилась, побежала в свою спальню..,. Камер-лакеи да камер-дамы испу- ' ганно кланяются, а розовое платье как лежало, так и ле-, жит у туалета. Ждет хозяйку. А. хозяйке — некогда... . ;
Бивак задымился теперь среди подстриженных на вер.:, сальский манер деревьев, среди боскетов и беседок, солдаты ведрами таскали воду из бронзовых фонтанов, варили щи да кашу. •.
В «Монплезире» собрался почти весь двор. И из Ора; - ниенбаума от Петра Федоровича пришло письмо карандашом на синей бумаге. Привез его генерал Измайлов. .
Пишет император, что готов отказаться от престол^,.. что готов уехать в свою Голштинию. Просит его не убивать. Просит сумму денег, приличную «его положению». Просит отпустить с ним Лизку Воронцову да Гудовича.
■ Прочтя, Екатерина Алексеевна пожала плечами, передала бумагу через плечо назад Панину, стоявшему за ее... креслом. -
— Что делать, Никита Иваныч?
Никита Иванович стал читать, поправляя очки. ;
— Ваше величество! — сказал генерал Измайлов. Он' стоял тут же. — Дозвольте вас спросить — честный я-Чело- век или нет? Верите вы мне? .
Как могла "Фике ему .верить, когда она сама никому, кроме как самой себе да королю’Прусскому, не верила! Ilo. ответить «не верю» нельзя: это значило бы отрезать у че-' ловека какую-то надежду, а он, видно, на что-то надеется. Ишь, лисья выбритая дворянская мордочка так и юлит, 708
смотрит завистливо на вельмож, которые уже успели перевернуться. И ему тоже хочется. •
— Верю^ генерал! — ответила Фике проникновенно.
— Ваше 'величество! — говорит, волнуясь, Измайлов.-- Я:, я обещаю вам, что привезу вам императора после формального его отречения. Я, я человек честный!
«Честный человек» знал, что говорил: он видел, что творилось в Ораниенбауме после того, как адмирал Талызин не позволил императору высадиться с корабля в Кронштадте. Петра .теперь голыми руками взять можно.
«Честного человека» и командировали в Ораниенбаум. И не прошло двух часов, как в большой карете с гербами на дверцах, с занавешенными окошками, окруженной лонными гвардейцами, генерал Измайлов привез в Петергоф императора Петра Третьего. Впереди скакал Алексей Орлов, а в его конвое выделялся молодостью, ловкостью, красотой молодой капрал Потемкин.
— Никита Иваныч! — приказала Панину императрица, вынув из кармана преображенского мундира кружевной платочек и приложила его к глазам. — Видеть его не могу! Не могу! Примите вы его! И непременно — формальное отречение. *■
Она удалилась в свою спальню. Так же за окнами немолчно плескали фонтаны. Так же кричали резким голосом павлины. Так же утробно ворковали сытые дворцовые голуби... Но сколько событий! '
Медленно тянется время.- Целый час. Дверь наконец распахнулась, и вошел Панин, скромный, тихий, учтивый, в очках. Учитель ее сына — Павла Петровича. ’.
Императрица сидела 'у постели.
«Словно покойная . Елизавета Петровна!» — отметил Панин. Поклонился и подал бумагу: . --
— Ваше величество!- Отречение императора!
Схватила Фике бумагу, прочитала. Наконец-то! Наконец-то она единственная хозяйка великой страны. Тридцэ- тишятимиллионного народа. Первая помещица-дворянка. Поднявши одн-у- бровь, надменно спросила:
— А что он для себя просит?
. — Просится жить в Ропше... В своем имении. Ему там нравится...
— В Ропше? Хорошо! Пусть живет... Пока... А охранять его мы прикажем...
Прищурив глаза, она смотрела в окно. Среди зелено;! лужайки плескался, фыркал, бил, струился, сверкал водой .709
и бронзой фонтан в виде короны.
— ...Алексею Григорьевичу Орлову... Он человек спокойный. '
Алексей Григорьевич в это время как раз освежал себя в буфете кружкой пива после волнующей своей поездки.
Григорий Григорьевич стоял тут же.
— Ну и умора, — смеялся Алексей, — одно слово... Петька.то плачет, трясется. За Лизавёту все просит. В" Ропшу . ему надо...
— Брат, — сказал, понизив голос, Григорий, — Катя мне давече сказывала, как ты поехал... Тебе его охранять придется. Так ' ты его так и охрани, чтоб мне на Кате жениться можно было..: Понятно?
— Понимаю! Тогда, значит, все мы, Орловы-братья,, в великие князья выйдем? Так, что ли? А ты?
— Посмотрим, — самодовольно улыбнувшись, ответил Григорий.
Скоро большая карета с византийским орлом на двери, с опущенными шторками повезла Петра Федоровича на мызу Ропша, за 25 верст от Петергофа. Возле кареты скакали Алексей Орлов, князь Барятинский, ' капитан Пассек, полковник Баскаков, капрал Григорий Потемкин ' да_. еще кон- ногренадеры.
А императрица Фике вернулась в Петербург. Дел было много. ', .
. Перебралась теперь в Зимний дворец, заняла там покои в восточном крыле, выходящие окнами на Неву. Восстановила порядок во дворце — нельзя же 6jmio пуска гь туда подлый народ, как это было в первый день перевор-,- та! Надо было приниматься за дела. И Ека^рина целые дни проводила в кабинете за небольшим письменным столом красного дерева с бронзой. - .
И в этом кабинете, а не в соседней аудиенц-зале Фшсе'. приняла на второй же день после своего восшествия прусского посланника барона Гольца: обстановка.должна была, располагать к интимности.
Барон Гольц подошел к ее руке, остановился в поклоне и посмотрел в лицо императрицы. Она сидёла светло, ясно улыбаясь, повернувшись к нему из кресла, играя лебединым пером. «Государыня все время работает!» — так’ и говорила эта поза. •
«Тут уж не придется скакать на одной ножке и толкать друг друга под. зад коленкой!» — подумал Гольц.
Он поздравил императрицу со счастливым событием, И 710
та ответила ему кивком головы и теплым, веселым взглядом.
— Где же теперь государь? — спросил Гольц. — Его величеству моему королю будет угодно знать это! '
— О, здесь нет секрета! Государь, как мне сегодня доложили, немного занемог, но в общем чувствует' себя хорошо. Он в Ропше, на своей мызе... Все зависит от него самого... Как жаль, что он не сумел установить добрых отношений со своим народом! '
— Но как ^же ваше величество смотрит на будущие отношения с Пруссией и с его величеством прусским королем! . — Барон, я буду совершенно откровенна с вами! Нам
нельзя иметь недоговоренностей. Я со своей стороны сделаю все, чтобы сохранить .прежнюю нашу старую дружбу с его величеством... Все условия заключенного мира остаются в полной силе. Пусть его величество будет совершенно спокоен: королю не придется ссориться со мной... Я уже указала графу Чернышеву в Париже заявить об этом его величеству. Больше того. Мне было донесено, что в последнее вермя фельдмаршал Салтыков стал всюду в Пруссии снимать прусское управление и заменять его русским. Да, сие с условиями мира совершенно не согласно. И мною уже подписан указ Салтыкову: всю Пруссию немедленно от нашего её занятия освободить... Мирный договор — это генеральный план наших будущих отношений! А потом, богу помогающу, умрет Август Саксонский;- король Польский, и мы с королем Прусским Польшу умиротворим...
— Какйм образом, ваше величество?
— Хм! — улыбнулась Екатерина Алексеевна. — Умиротворить Польшу — это значит разделить ее... Дать ее шлях ! те не одного, а нескольких королей. И отсюда вы, барон, можете видеть, как-мы твердо наше слово держим. Сообщите о сем его. величеству королю... '
Барон Гольц возвращался из дворца совершенно восхищенным, очарованным. «Великая женщина! — думал он.— Она мудрая. С ней куда легче иметь дело, чем с ее супругом... Как будет доволен его величество. И правда, его величество всегда ожидал, что такой переворот может получиться. Он же предупреждал самого императора Петра — но как умно, как тактично предупреждал! Предупреждал так, что эти предупреждения не повредили его супруге... Какая мудрость! И так для Пруссии будет спокойнее. Никаких походов в Данию, никаких скандалов в Европе...»
После того как Гольц откланялся, императрица схва711
тила листок бумаги и тут же написала фельдмаршалу Салтыкову.
«Граф Петр Семенович! Получите указ об освобождс- нии Пруссии нашими войсками, извольте во внимание принять, что такова политика и что его нужно исполнять без особого внимания. .
■ Е к а т ери н а».
'Она позвонила:
— Кофе! • • .
Фике любила черный кофе и такой,Лчто из одного фунта мокко, положенного в кофейник, выходило всего дв'е чашки. Кофе в саксонском фарфоре пах крепко, пряно, возбуждал нервы. И она снова обмакнула белое перо в золотую чернильницу в виде раковины.
Надо было писать графу Станиславу Понятовскому, чтобы он не ездил сюда, в Петербург. «Гриша не велит!— улыбнулась она собственной мысли. — Два медведя не уживутся вместе...» «Я сделаю вас польским королем! — писала она. — Работайте со шляхтой, подготовляйте сейм. , А деньги и солдаты теперь будут в .нужном количестве...»
Дописала. Запечатала. Положила перо. И снова в сознании всплыла все та же мыс.ль, которую все время отгоняла от себя... с которой засыпала... С' которой просыпалась... О которой ни у кого ничего нельзя было спросить: «А что же в Ропше?».
Несколько дней длилась эта молчаливая пытка мыслями и ожиданием... И вот наконец быстро вошедший,. утом-1 ленный, забрызганный грязью офицер, шагнув в кабинет, подал ей письмо. Большой лист серой бумаги, исписанный неграмотной пьяной мужской рукой.
«Матушка, милостивая государыня, — читала Фике с ужасом и радостью. — Как мне изъяснить, описать, что , случилося? Не поверишь своему рабу, как перед богом ска-. жу'истину. Матушка! Готов идти на смерть, но сам не знаю, .как эта беда случилась! Погибли мы, когда тьгне помилуешь! Матушка, нет его на свете. Но' никто сего не думал, да и. как нам было подумать — поднять руку на своего государя! Государыня, -свершилась беда:. он заспорил за столом с князем Барятинским — не успели мы их разнять— а его уж и не стало. +Ie помним, что и делали, но мы все до единого виноваты, достойны 'казни. Помилуй меня хо-:ъ для брата! Повинную тебе принес и допрашивать нечего. Прости или прикажи скорей окончить... .Свет не мил! Прославили тебя и погубили себя навек. О р л о в Ал е к с ей».
712
Екатерина уронила письмо на стол, подошла к окну... День сегодня был серый, ветреный. Низко тянулись облака, на фоне жирных туч острой иглой торчал шпиль колокольни крепости, да под ветром ангел стоял, держась рукой за крест. ' -
В кабинете государыни, над золотыми разводами двери в десюдепорте* был изображен Храм Славы: круглая, толстая. мраморная беседка с несколькими колоннами белела среди зеленых деревьев. На нее-из золотого солнца сыпались прямые лучи. Перед беседкой курился жертвенник, на жертвенник женщина в белом возлагала -цветы. ,
Чтобы овладеть собой, императрица прошлась несколько раз по кабинету, выпила стакан воды, засучила рукава, снова опустила их... Потом, остановившись перед дверью и подняв глаза к небу, перекрестилась... .
— Слава богу! - ' '
И ей метнулся в глаза. этот Храм Славы, кисти славно! о Валериани. .
«Скорей, скорей короноваться! — подумала она. — Надо указать — в сентябре... Уже назначен главный распорядитель — князь Никита Трубецкой..» '
Теперь ему было еще дополнительно указано — заготовить сто двадцать бочек дубовых с железными обручами. чтобы в каждую входило по пять тысяч рублей разменной монетой — народу разбрасывать... Да указано в этот день генералу-фельдцехмейстеру*!' Вильбоа—готовить .фейерверк о'тменный... да еще угощение народу..
Это и был Храм Славы. .
В десять часов утра 22 сентября 1762 года над Кремлем раздались звуки литавр, труб, загремели пушки. Из Кремлевского дворца двинулось коронационное шествие в Успенский собор... Толпы народа заполнили Кремль,, Красную площадь. Гвардия стояла от Успенского собора' вдоль Ивановской площади': • .
В шествии шли митрополит Новгородский Дмитрий, с ним 20 архиереев, 35 архимандритов, драгоценные митры их горели, как жар. Хоругви. Кресты. Фонари. Иконы. Шесть камергеров несли Шлейф Фике. Перед Фике несли регалии ее власти — корону, скипетр, державу. Вступив в Древдий собор, Фике села на императорский .трон...
* Живопись на дворцовых дверях.
Начальник артиллерии.
713
Хоры гремели: «Осанна!» Пятиярусный иконостас свер- •кал золотом свечей. По четырем круглым колоннам все так же, как и при Иване Третьем, подымались, уходили вверх лики святых и ангелов. И выходило так, что вся эта древняя сила охраняла теперь маленькую ловкую немочку Фикхен из Штеттина.
Перед императрицей стали на колени граф Разумовский да князь Голицын — поднесли на золотой подушке корону.
Императрица взяла ее и сама возложила себе на голову... Началась обедня — она стояла ее всю со скипетром и державой в руках. Сама прошла потом в царские врата, сама помазала себя миром...
Митрополит Дмитрий заливался соловьем, произнося приличную сему торжеству проповедь.
. — Господь возложил на главу твою венец! -:- со слеза¬
- ми в гол'осе говорил он. — Знал он, как избавить тебя, благочестивую, от напасти!. Знал он сердце твое, сам читал его перед собою. Знал, что во всевыносимом терпении твоем ты ниоткуда не ждала помощи, только уповала на него одного — на бога. Знаем и все мы единодушно и скажем, что ни голова твоя не хотела царского венца, ни рука твоя не искала славы, не искала приобретения сокровищ временных. Тобой в твоих действиях руководила только материнская ^любовь о твоем отечестве, твоя вера в бога да ревность к благочестию. Тобою руководила жалость к страданиям народа, к порабощению сынов русских. Только это И' заставило тебя принять сие великое богу служение. И чудо сие, — восклицал красноречивый проповедник, — опишут в книгах историки. Ученые будут читать с охотою, а неграмотные рады будут послушать эту удивительную повесть... "
После коронования императрица Екатерина Алексеевна обошла все соборы и в аудиенц-зале под балдахином раз-' давала награды отличившимся в перевороте персонам.
Главнокомандующим, что на прусского короля не слиш- , . ком напирали, — Салтыкову да Бутурлину — пожалованы были бриллиантовые шпаги — «за доблесть». - ' Всем пяти братьям Орловым — Алексею, Григорию, . Федору, Ивану да Владимиру — графское достоинство. Григорий назначен генерал-адъютантом. Кроме того," Алексею и Григорию по 50 тысяч рублей деньгами да по 1ООО душ крестьян. Камер-лакею Шкурину 1000 душ крестьян и .дворянское благородное звание. Всего было в этот дею? обращено в крепостных рабов до 15 тысяч человек, «пожа-
П'\
уювайных» разным лицам. , •
Княгине Дашковой — 25 тысяч рублей и орден святой Екатерины. Адмиралу Талызину — высший орден — Андрея Первозванного.
Дяде Жоржу на выезд из России пожаловано было 1-00 тысяч рублей. - , -
Императрица затем изволила обедать одна, под- балдахином, а вся знать —.духовенство, вельможи, генералитет стояли вокруг -$рона. Потом, по ее распоряжению, гости уселись за столы..-. В народ бросали деньги... Три часа били фонтаны из красного, белого вина и из водки, на площадях Ивановской и Красной стояли жареные быки, бараны, дичь.. Пирамиды из хлеба. . •
А когда императрица Фике показалась на Красном крыльце, загремели пушки, зазвонили колокола, но, отмечают современники, «народ молчал».
Москвичи вообще расходились, когда_ она появлялась на улице, и в то же время народ всегда валил толпой за ее сыном-мальчиком, наследником Павлом-. Мало того, что народ молчал, народ и говорил втихомолку, а потом все громче да громче, все вольнее и вольнее.
Императрица после коронации долго жила в Москве— очевидно, не желая возвращаться в Петербург, слишком близкий по воспоминаниям...
Она сходила на богомолье к Троице-Сергию, пешком ходила в Ростов на »открытие мощей святого Димитрия Ростовского. • .
Но это мало помогало.. '
Слухи в народе росли и разрослись настолько, что 4 июня 1763 года в разных концах Москвы на улицах забили барабаны, заиграли трубы и сбежавшийся народ слушал от конных герольдов следующий манифест:
— «Желание наше и воля есть, '— возвещала Фике народу московскому, — чтобы все и каждый из наших верноподданных занимался единственно своим- делом, своей службой, чтобы побольше воздерживался от дерзких и непристойных рассуждений. Но против нашего чаяния, к нашему прискорбию мы слышим, что появляются такие развращенных нравов и мыслей люди, которые думают не об общем добре, не об общем покое, но, зараженные рассуждать о делах, совершенно к ним не относящихся, о том, о чем они ничего не знают, до того безрассудно распускаютсЯ что в своих речах касаются дерзко' не только граждап- Ских законов и правительственных действий, но даже и бо-
715
ЖесФвенных узаконений...
Такие зловредные истолкователи по всей правде заслуживают достойной казни, как вредящие нашему и всеобщему покою, но мы все же всех таковых зараженных неспокойными мыслями матерински увещеваем — оставить всякие вредные рассуждения и. сообразно своему званию — проводить время не в праздности, или в- невежестве, или в буйстве, но заниматься своим полезным делом на пользу свою и общую... • .
•А если сие наше материнское увещевание не подействует на развращенные сердца, не обратит' их на путь истинного блаженства,. то пусть знают такие невежды, что тогда • поступим по всей строгости законов, и такой преступник. неминуемо восчувствует всю тяжесть --нашего гнева, как нарушителя тишины и презрителя нашей воли.
Е к а т ери н а».
Манифест этот был прочитан также в церквах по-всем городам. России.
СОДЕРЖАНИЕ
От издательства 3
АЛЕКСАНДР ПУШКИН И ЕГО ВРЕМЯ Г лава 1. Открытие Лицея 7 1
Глава 2. Наполеон 16
Глава 3. На старшем курсе Лицея . . . 25,
Глава 4. Санкт-Петербург .41
Глава 5. «Искатель новых приключений» . . 75
Глава '6. Кишинев . . • 97
Глава 7. Михайлов день . . . . , . 111
Г лава 8. Екатеринин день 122
Глава 9. Одиночество . . .... 144
Глава 10. Кишиневский литератор . . г . 165
Глава 11. «Я жил тогда в Одессе пыльной...; . НЗ
Глава 12. Господин' Великий Псков . . . 200
Глава 13. Сень уединенья . . . ... 217
Глава 14. В Москву! 2.15
Глава 1!j 'Москва ; . . , 252
Глава 16. Проигранная невеста 272
Глава 17. 'Петербург 288
Глава 18. Счастливейший в жизни день . . 307
Глава 19. «Литературная газета» . . . . 828
Глава 20. «Ох, семья, семья!» 351
Глава 21. Великое шестилетие . ... 365
Глава 22. Пушкин строит «Современник» . . 394
Глава 23. «Жизнь кончена!» . „ . . . . 406
ИМПЕРАТРИЦА ФИКЕ '
Иван Третий
Глава 1. Предвесенняя ночь в Москве . . . 427
Глава 2. Беседы у постели . . __ . . • • 4$5
Глава 3. Забота строительная . . . ' • • 462
717
Глава 4. Забота Новгородская 466
Глава 5. Забота Ордынская 476
Глава 6. Растоптанная басма 486
Глава 7. Нерушимая оборона 505
Глава 8. Победа 518
Ночь ца ря Петpa
Глава 1. Привезли! . . 522
Глава 2. Сны Авдот ьи-царицы. 533
Глава 3. Пропал царевич! 534
Глава 4. Почт-карета в Курляндии 537
Глава 5. Розыск 539
Глава 6. В Вене 540
Глава 7. Кто прав - отец ли, сын ли? 543
Глава 8. В замке Эренберг 545
Глава 9. В Неаполе 547
Глава 10. В Лондоне 550
Глава 11. Алексей Петрович Бестужев- Рюмин 551
Глава 12. Карл XII 552
Глава 13. Петр Андреевич Толстой 554
Глава 14. Манифест народу 556
Глава 15. Суд и смерть 661
Императр и ц а Ф и к е
Глава 1. Флей i а короля 567
Г лава 2, Эста фета короля 574
Глава 3. Инет рукции короля 585
Глава 4. Экспедиция к волшебной горе Сезам 589 Глава 5. Москва — золотые маковки 594
Глава 6. Победа при Гросс-Егерсдорфе 614
Глава 7. Поражение Бестужева _ 638
Глава 8. Берлин взят! 654
Глава 9. Император Петр Третий 662
[лава 10. Хлопоты короля 683
Глава 11. Архангелогородского полку унтер-офи¬
цер Куроптев Феофан 692
Глава 12. Императрица Екатерина Вторая . 699
Иванов В. Н.
И 20 Александр Пушкин и его время. Импера г-
рица Фике. -, Исторические повествования. —
. Хабаровек: кн. изд., 1905. — 720 с., ил.
В книгу включены исторические повествования «Александр Пушнин и его время» и «Императрица Фике», — под этим названием ишестный дальневосточный писатель объединил в цикл повести «Иван Третий», «Ночь царя ’Петра» в «Императрица Фике»,
4702010200-8 8- • 84.3
И М160(03)-85 - Р2
Всеволод Никанорович Иванов
АЛЕКСАНДР ПУШНИН И ЕГО ВРЕМЯ ИМПЕРАТРИЦА ФИКЕ
ИБ № 1451
Редактор Р. А. Шарова' Художественный редактор
А. В. К о л е с о в
Сдано в набор 25.09.84. Подписано к печати 11.12.84. ВЕО1971. Формат '84у 108/32. Бумага типографская № 3. Усл. печ. *л. 37,8, усл. кр.-отт. 38,01. уч.-изд. л. 40,97. Тираж 75 000 (1-25 000).
Заказ № 4262. Цена J р. 90 к.
Хабаровское книжное издательство Госкомиздата РСФСР. Хабаровск, ул. Серышева, 31.
Благовещенская типография Амуруприолиграф- издата, Благовещенск, ул. Калинина, 10.;