/
Author: Сноу Ч.П.
Tags: литература хix в биографии художественная литература английская литература издательство высшая школа биографии писателей
Year: 1981
Text
Ч.П.СНОУ
ТрОААОП
C.P SNOW
Trollope
M
Ч.П.СШ
Тролдоп
ш Москва • Высшая школя • 1981
ББК 83.3(0)5
С53
Перевод с английского П. Гурова
Вступительная статья В. Ивашевой
Рецензент перевода: И. М. Бернштейн
Сноу Ч. П.
С53 Троллоп: Пер. с апгл./Предисл. В. В. Иваше-
вой.— М.: Высш. школа, 1981.—208 с.
80 к.
Книга крупнейшего современного английского писателя Ч. Сноу
о жизненном и творческом пути Энгони Троллопа интересна прежде
всего как выражение литературных и эстетических взглядов самого
Сноу. Определяя место писателя в истории английской литературы
XIX в.. Сноу рассматривает его творчество в русле реалистической
традиции этой литературы. Книга проникнута чувством большого
уважения к русской литературе, ее лучшим представителям — Досто-
евскому, Толстому, Чехову.
_ 70202—165 ББК 83.3(0)5
С АА< /А,Ч 0< 200-80 4603020000 0„,\\
001 (01)—81 8И(Ан)
ЧАРЛЬЗ ПЕРСИ СНОУ
ТРОЛЛОП
Редактор А. Б. Гуськова. Художественный редактор H. Е. Ильенко. Худож-
ник Э. А. Марков. Технический редактор Н. В. Яшукова. Корректор
Е. К. Штурм.
И Б № 2306
Изд. № РЛ—144. Сдано в набор 18.12.80. Подп. в печать 02.04.81.
Формат 84ХЮ87з2- Бум. тип. № 1. Гарнитура литературная. Печать высокая.
Объем10,92 усл. печ. л. 11,34 усл. кр.-отт. 11,36 уч.-изд. л. Тираж 20 000 экз.
Зак. № 1350. Цена 80 коп.
Издательство «Высшая школа»,
Москва, К-51, Неглинная ул., д. 29/14
Московская типография № 8 Союзиолиграфпрома при Государственном коми-
тете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли.
Хохловский пер., 7.
© С. P. Snow 1975
© Перевод на русский язык, вступительная
статья издательство «Высшая школа», 1981
Содержание
Чарльз П. Сноу и его книга о Троллопе В. Ивашева [6]
Предисловие {20]
1 Рожденный джентльменом [21]
2 Третий лишний [33]
3 Пешком в школу [42]
4 Занятие для молодого человека [50]
5 Прозябание на государственной службе [57]
б Лучшие годы жизни? [64] ,
7 Счастливое преображение [70]
8 Созидание характера [78]
9 Успех [88]
10 У смертного ложа епископа [95]
11 Расписание [101]
12 Золотое время [109]
13 Творчество Троллопа I [116]
14 Личное [128]
15 Отставка [142]
16 Отец и сыновья [152]
17 Исповедь шестидесятилетнего человека [159]
18 Творчество Троллопа II (166]
19 Конец стоика [184]
Комментарий к тексту [195]
Источники [195]
Примечания [199]
Чарльз П. Сноу и его книга о Троллопе
1
I июля 1980 года оборвалась жизнь одного из виднейших писате-
лей Великобритании, ученого, общественного деятеля, гуманиста,
борца за мирное сосуществование народов.
Внимание к личности Ч. Сноу не может удивить того, кто был
знаком с его деятельностью и творчеством на протяжении ряда де-
сятилетий. Говоря о нем, нельзя ограничиться тем, что можно ска-
зать о многих крупных писателях наших дней. Сноу был не только
большим писателем, автором множества романов, десятков публи-
цистических работ, создателем эпопеи «Чужие и братья» и многих
других романов разных жанров. Он был своего рода символом эпо-
хи — эпохи научно-технической революции, ее представителем и
провозвестником.
Кипучая энергия Сноу не ослабевала до последних дней его
жизни, побеждая возраст и время и как бы иллюстрируя тезис од-
ного из его младших современников, писателя Колина Уилсона, ут-
верждающего, что возможности человеческого мозга и его отдачи —
прямое производное от силы человеческой личности.
Имя Чарльза Перси Сноу (Charles Percy Snow, 1905—1980) ста-
ло известно в нашей стране еще задолго до появления первых
переводов его романов на русский язык. Известен он стал как
страстный обличитель подготовки ядерной войны и человек, убеж-
денный в том, что культурные связи способствуют лучшему взаи-
мопониманию между людьми и большему доверию. Сноу делал
много для того, чтобы познакомить англичан с достижениями со-
ветской культуры и литературы, с произведениями советских
авторов.
Выступления Сноу и на родине, и в США за прекращение ис-
пытаний и изготовления атомного оружия были тем более убеди-
тельны, что он был не только широко известным писателем, но и
ученым-физиком, работавшим до второй мировой войны над иссле-
дованиями в области атомной физики в Кембридже, который он
в свое время окончил и где получил ученую степень.
Писать Сноу начал еще в 30-х годах (когда он выпустил роман
«Поиск», 1934, и первые части своей И-томной серии «Чужие и
6
ератья»), но война прервала его писательский труд. В 1939 году он
был призван на пост эксперта министерства труда, ведающего рас-
пределением научных кадров в военных целях. Административная
деятельность Сноу, которая закончилась назначением его в 1964 го-
ду на пост заместителя министра технологии в лейбористском пра-
вительстве, обогатила жизненный опыт Сноу, познакомила его со
многими сложнейшими проблемами жизни общества. Еще в 1957 го-
ду Сноу был возведен в рыцарское достоинство (став сэром Сноу),
а вскоре стал пэром Англии и вошел в палату лордов. Только
в 1966 году Сноу вышел из министерства, решив отдать все свои
силы литературной деятельности.
Романы цикла «Чужие и братья» выходили в такой после-
довательности: «Чужие и братья», 1940 (в окончательном тексте
полного издания роман называется «Джордж Пэссант»); «Свет и
тьма», 1947; «Пора надежд», 1949; «Наставники», 1951; «Новые
люди», 1954; «Возвращения домой», 1956; «Совесть богачей», 1958;
«Дело», 1960; «Коридоры власти», 1964; «Сон разума», 1968; «За-
вершения» (Last Things), 1970.
В статье «Английская литература сегодня», присланной
в 1957 году в журнал «Иностранная литература», Сноу так охарак-
теризовал свою задачу: «Я работаю над серией романов, в которых
жизнь различных общественных слоев изображается с точки зре-
ния одного и того же героя, ведущего повествование... Моя мысль
заключается в том, чтобы изобразить жизнь различных обществен-
ных слоев общества за последние 30 лет в поперечном разрезе и ее
восприятие и влияние на внутреннюю жизнь отдельной личности.
Это сочетание интереса к личной жизни с изображением обществен-
ной среды проявляется теперь в произведениях целого ряда писа-
телей» К
Замысел его хроники во многом напоминает — ив высказыва-
ниях самого Сноу — замысел «Человеческой комедии» Бальзака, ко-
торая была взята художником за образец. Связь Сноу с мастерами
критического реализма, у которых он учился, совершенно очевидна
как в методе и манере писателя, так и в его художественных целях
и задачах.
Романы серии «Чужие и братья» относятся к тому периоду в
развитии английской прозы, когда традиции реализма начали по-
беждать по всему литературному фронту.
После окончания второй мировой войны писатели и поэты, вол-
новавшие своим новаторством довоенное поколение англичан, поте-
1 Сноу Ч. П. Английская литература сегодня. — Иностр. литера
тура, 1957, № 6, с. 224.
7
рялй актуальность. Ô них писали и пишут по сей день литературо-
веды, но им уже не подражали и у них не учились. Литературные
вкусы резко изменились. Модернисты, выступившие в 10-х годах,
прежде всего Дж. Джойс и В. Вулф, в меньшей степени Т. С. Эли-
от, отошли в прошлое. Модернизм, родившийся в Великобритании
в 10-х годах, стал «импортным» явлением и не прививался вновь.
Правда, многие художественные находки Джойса и Вулф в прозе,
Элиота в поэзии вошли в творчество писателей 50—70-х годов
XX века, но это были преимущественно лишь отдельные художе-
ственные средства, а не метод в целом. И если в других странах
Западной Европы, в особенности во Франции, складывались новые
«экспериментальные» школы и группировки («новый роман», дра-
матургия Ионеско и Беккета во Франции), подавляющее большин-
ство английских прозаиков решительно вернулось к традиционным
реалистическим формам. Главный поток литературного развития
пошел в русле реализма, что было тем более естественно, поскольку
Великобритания — страна богатейшей и старой культуры — имела
огромное и разнообразное реалистическое наследие, идущее от Чо-
сера и Шекспира. У истоков этого этапа в развитии литературы
встали Ч. П. Сноу, его жена — известный английский писатель и
критик Памела Хэнсфорд Джонсон и их ближайший друг — ученый,
писатель и критик Уильям Купер (Уильям Купер — литературный
псевдоним Гарри Хоффа).
Будучи в 50-х годах литературным обозревателем газеты «Сан-
ди тайме», Сноу излагал свои взгляды на литературу в помещав-
шихся в этой газете рецензиях на новинки художественной прозы.
В более резкой форме выступал У. Купер, решительно отвергая все
виды модернистского искусства. В одной из своих программных ста-
тей «Размышление о некоторых аспектах экспериментального ро-
мана» (1959) он заявил о намерении начать поход против модерниз-
ма. «Не полагаясь на время, уносящее все в своем потоке,— писал
он,— мой литературный друг (т. е. Ч. Сноу.— В. И.) и я составили
план, направленный на дискредитацию так называемого экспери-
ментального письма» 1.
Купер страстно защищает искусство, насыщенное общественным
содержанием, и предлагает решать эстетические проблемы в их свя-
зи с проблемами социальными. В наши дни, в переломный момент
истории человечества, рассуждает писатель, необходимо доказывать
не то, что интеллект отличает человека от других представителей
животного мира. Важнее доказать, что только разум может поме-
1 W. Cooper. Reflections on Some Aspects of the Experimental
Novel. International Annual, 1959, № 2, p. 29.
8
шать человечеству в конце концов взлететь на воздух в результате
атомной войны.
П. Хэнсфорд Джонсон, солидаризируясь со Сноу и Купером,
критиковала Джойса (как «классика» модернизма) с позиций об-
щественно-этических и подчеркивала свое отрицательное отношение
к социальной функции искусства модернистов.
В 1958 году (почти через 10 лет после ее первого выступления
против «модернистского эксперимента») Джонсон в статье «Споры
о романе» 1 заявила, что наиболее крупные английские прозаики от-
вергают возможность писать о человеке, игнорируя ту роль, ко-
торую он призван выполнять в обществе.
Защитники реалистического искусства, выступая против модер-
нистской эстетики, не только не забыли уроки недавней войны про-
тив фашизма, но исходили из очень живой еще памяти о пережи-
том.
Критик Уолтер Аллен в своей монографии «Традиция и мечта»
(1964) справедливо отмечал, что для писателей, сложившихся в
20-х — начале 30-х годов, Джойс был такой фигурой, которую нель-
зя было обойти. «В своем творчестве каждый вынужден был пом-
нить о Джойсе. Имевшее место в ряде случаев полное отрицание
Джойса только подтверждает, какое могущественное влияние ока-
зывал этот писатель на тогдашних прозаиков. Современная лите-
ратура, и в особенности английский роман, влиянием Джойса, ка-
жется, не отмечена, но объясняется это тем, что ушло время, ха-
рактерной приметой которого он был»2 (курсив мой.— В. И.).
Романы цикла «Чужие и братья» охватывают полстолетия.
Действие романов «Чужие и братья» и «Пора надежд» происходит
в 10—30-х годах XX века, романов «Наставники» и «Совесть бога-
чей» — накануне второй мировой войны, романов «Свет и тьма»,
«Новые люди» и «Возвращения домой» — в период от 1938 до
1948 года, романа «Дело» — в середине 50-х годов. События сле-
дующих романов подводят к современности.
Не задаваясь целью написать картину всего английского обще-
ства первой половины XX века, Сноу тем не менее с большой реа-
листической полнотой показывает различные слои буржуазии, ин-
теллигенцию, людей многих профессий и специальностей. Так, в
романах «Чужие и братья» и «Пора надежд», где изображен про-
винциальный английский город, читатель знакомится с представи-
телями обитающих в нем «средних классов». В романе «Совесть
1 См.: Hansford Johnson. A Debate About the Novel. New Sta-
tesman, 1958, Aug. 9.
2 W. Allen. Tradition and Dream. L., 1964, p. 11—12.
9
богачей» представлена лондонская плутократия, в романе «Возвра-
щения домой» — государственные деятели крупного масштаба.
В романе «Свет и тьма» и в особенности в романах «Наставники»
и «Дело» изображаются академические круги, университетская
профессура, ученые всех специальностей. Здесь же встречаются яр-
кие портреты представителей старой родовитой аристократии, из
рядов которой часто выходят руководители таких консервативных
цитаделей английской науки, как Кембридж и Оксфорд. В «Новых
людях» перед нами ученые иного типа — физики, работающие сна-
чала над изучением проблем атомной физики, а затем над изго-
товлением атомного оружия. Галерея достаточно внушительная и
обширная...
Все романы цикля показывают воздействие общественных явле-
ний на внутренний мир тех или других героев, но в центре внима-
ния всегда один персонаж, наблюдающий и фиксирующий свои
наблюдения. Это Льюис Элиот — юрист, ученый, в зрелые годы — го-
сударственный деятель.
Значение цикла «Чужие и братья» превосходно обрисовано дру-
гом Сноу писателем Уильямом Купером в небольшом очерке, по-
священном творчеству Сноу: «Заглавие «Чужие и братья», — пишет
Купер, — раскрывает Еажнейшую мысль всего цикла, что все люди,
замыкающиеся в себе, становятся одинокими, чужими друг другу,
в то время как общее, что есть между всеми людьми — их радости
и печали, стремления и тревоги — делают их братьями. И каждый
человек постоянно балансирует между этими двумя состояниями.
Иногда он больше чужой, чем брат, в других случаях в нем побеж-
дает братство... Что представляет из себя человек, замкнутый в
свом одиночестве, изолированный в нем от людей? И что делает
людей братьями? Таковы главные вопросы, на которые Сноу хочет
дать ответ в своем художественном исследовании, экспериментируя,
применяя технику ученого» 1.
Миропонимание Сноу, выраженное иногда довольно прямо от
имени Льюиса Элиота, иногда от имени персонажей цикла (в осо-
бенности Джорджа Пэссанта, друга и идейного наставника Элиота
в молодые годы), во многом идеалистично. Идеалистичны и абст-
рактны деление людей на «братьев» и «чужих» и принципы этого
деления. Но одно несомненно — большой гуманизм писателя (как бы
отвлеченно он порой не был выражен), большая вера в человека.
В отличие от писателей-модернистов, на все лады говорящих о
бессилии и обреченности, одиночестве и «заброшенности» каждой
личности, Сноу обнаруживает огромное уважение к человеку, стре-
1 W. Cooper. С h. P. Snow. L., 1959, р. 30.
10
мится во всех книгах Подчеркнуть человеческое Достоинство, а также
показать, что сила человека —"в единении и связи с другими людь-
ми, в «человеческом братстве».
Если путь к «человеческому братству» Сноу и не намечался,
гуманизм его тем не менее очень действен и подчеркнут, а если
глазные герои его часто блуждают в тумане ложных представлений
и предрассудков, то все они все же люди «доброй воли», те, что
в такой решительный момент истории, как война против фашизма,
противопоставили себя силам реакции '.
В конце 1976 года Сноу прислал в журнал «Вопросы литера-
туры» отклик на анкету редакции «Какую роль играет сегодня ли-
тература в защите мира и гуманистических ценностей?».
Глубоко содержательная статья Сноу заканчивалась словами:
«...люди доброй воли солидарны с тем пониманием гуманизма, ко-
торое утвердилось в советском строе мышления, — для них это
понятие означает уважение к человеку и веру в его будущее. Воз-
можно, нам на Западе придется подыскать другое слово, которое
выразило бы тот же смысл. Уважение к человеческому достоинству
и вера в человека — это, несомненно, и есть гуманность. И если мы
хотим, чтобы XXI век оказался лучше, чем наш, или хотя бы был
просто спокойным веком, нам необходимо научиться ценить таким
образом понятую гуманность лучше, чем мы способны были ценить
ее в нашем разделенном мире» 2. Тут уже слышишь голос не моло-
дого Сноу, писавшего первые — ранние — книги серии «Чужие и
братья», а умудренного опытом очень яркой, содержательной, но и
очень сложной жизни маститого художника, ученого и мыслителя.
Автор многих книг — одни из них шедевры, другие менее со-
вершенны — Сноу остался верен одному руководящему принципу,
который он провозгласил уже на заре своей литературной деятель-
ности: «Для меня, как правило... высшие образцы искусства те.
в которых присутствует мысль о том, какой должна была бы быть
жизнь. Только писатель, если это настоящий писатель, ни в коем
случае не должен здесь выдумывать ничего такого, чего в жизни
нет... писательское слово будет правдивым лишь при том условии,
что эта вера в будущее явится итогом непредвзятого исследования
жизни — настолько глубокого, насколько это в возможностях талан-
та каждого художника» 3.
1 Подробнее о Сноу см. кн.: Ивашева В. В. Английские диалоги.
М., 1971; Ивашева В. В. Что сохраняет время. М., 1979.
2 Сноу Ч. Ответ на анкету журнала. — Вопр. литературы, 1976,
№ 12, с. 84—85.
3 Там же, с. 85.
11
В 1959 году Сноу выступил в Кембриджском университете с
лекцией «Две культуры и научная революция». Лекция вызвала дис-
куссию, длившуюся несколько лет и разбудившую живой интерес
в широких кругах интеллигенции. Она была посвящена злободнев-
ному и давно назревшему вопросу о растущем разрыве между тра-
диционной гуманитарной культурой европейского Запада и «науч-
ной культурой», порождением научно-технического прогресса сере-
дины XX века (позднее она была издана отдельной брошюрой и
несколько раз переиздавалась).
Сноу говорит о том, что непонимание между представителями
«двух культур» (так сказать, «лириками» и «физиками») может при-
вести к гибели культуры как таковой, если не будут приняты такие
меры для реорганизации образовательной системы, которые дали
бы возможность сблизиться двум интеллигенциям — технической и
гуманитарной.
Не будучи марксистом, Сноу тем не менее подчеркнул, что
первопричину этого назревающего кризиса надо искать во все более
обостряющихся общественных противоречиях на современном этапе
развития капиталистического общества. Правда, он до конца не
раскрыл социальных причин конфликта, не развил мысли о том, что
расхождение между представителями точных наук и гуманитар-
ных — порождение социального и этического климата буржуазной
общественной системы.
Проблема пропасти, расширяющейся, по мнению Сноу, между
двумя интеллигенциями — гуманитарной и технической, не перестав
вала волновать Сноу до конца его дней.
В статье, написанной им по просьбе редакции «Литературной
газеты» осенью 1975 года (т. е. в дни его семидесятилетия), выска-
зывается мнение, что художественная литература в ряде стран
потеряла свое былое влияние. «Мы можем с уверенностью сказать,—
писал он,— что, каковы бы ни были достоинства современной ли-
тературы, она лишилась своего влияния. Она уже не играет в
жизни отдельных людей, а также в общественном сознании той
роли, которая принадлежала ей совсем недавно,— скажем, до на-
чала первой мировой войны».
Литература, считал Сноу, как бы отступила на задний план
перед лицом науки, грандиозных «триумфов разума».
Но как бы трезво ни расценивал Сноу роль писателя в совре-
менном буржуазном мире и в особенности в современной Англии,
сам он искал новых путей в своем творчестве. Что это так, пока-
зывает, в частности, его роман «Хранители мудрости», показывает
и книга «Троллоп» — памятник, воздвигнутый им писателю — иссле-
дователю нравов Англии второй половины XIX века.
12
Автор эпопеи «Чужие и братья и «Хранители мудрости» (рома-
на, в котором внимание писателя вновь обращено к научным откры-
тиям и достижениям нашего времени) на собственном примере по-
казал возможность того гармонического слияния «двух культур»,
к которому он так настойчиво и справедливо призывал.
2
В 1975 году в книжных магазинах Великобритании появилась
книга Ч. Сноу — «Троллоп», привлекшая внимание покупателей св#-
им необыкновенно роскошным оформлением. Помимо двухсот стра-
ниц текста она содержала не только портреты писателя, жизнеопи-
санию которого была посвящена, но многочисленные репродукции
картин XIX века в цвете, призванные проиллюстрировать эпоху, ког-
да жил и творил один из любимых — если не самый любимый — ав-
тором книги классик викторианской эпохи.
Троллоп был одним из тех британских писателей второй по-
ловины прошлого столетия, о котором Сноу всегда писал и говорил
с восхищением. Нет сомнения в том, что автор хроник Барсета и
Паллизеровских романов оказал заметное влияние на автора «Чу-
жих и братьев». Решив написать монографию о Троллопе (точнее
ее было бы назвать новым опытом биографии писателя), Сноу по-
виновался императивному желанию всей своей жизни и, написав о
Троллопе, выполнил давнюю мечту К
Энтони Троллоп (Anthony Trollope, 1815—1882) начал литера-
турную деятельность в конце 40-х годов. Лучшие и наиболее извест-
ные его романы были написаны между 1855 годом («Попечитель»)
и 1875 («Как мы теперь живем»). Его «Автобиография», вызвавшая
в свое время много толков, вышла в 1883 году. Троллоп бросал в
ней вызов общественному мнению викторианцев, говоря о писа-
тельском труде как о ремесле и не стесняясь материальной заинте-
ресованности в денежных результатах своей деятельности. Лучшие
произведения Троллопа — «Барчестерские башни», 1857; «Последняя
1 Конечно, нельзя пройти мимо того обстоятельства, о котором
мне уже приходилось писать в книге «Английский реалистический
роман XIX века в его современном звучании» (М., 1974): «Трол-
лоп» — дань Сноу тому «викторианскому возрождению», которое
характеризует английскую литературную жизнь последнего десяти-
летия. Но это дань, глубоко пережитая писателем лично. Не следу-
ет забывать, что будучи крупным английским прозаиком, Сноу изве-
стен и как литературный критик, и ему принадлежит немало статей,
написанных вскоре после второй мировой войны, где он выступает
активным борцом за реализм и наследие английских классиков реа-
лизма.
13
хроника Барсета», 1867; «Клэверинги», 1867; «Финеас Финн», 1869;
«Бриллианты Юстесов», 1873; «Премьер-министр», 1876 и «Как мы
теперь живем». Верный летописец жизни духовенства и дворянства,
Троллоп был тонким психологом и хотя и умеренным, но обличи-
телем пороков правящих классов.
Книга получила широкую прессу как в Великобритании, так и
за океаном, причем отзывы о ней были весьма разнообразными.
Сам Сноу в личном письме сообщал, что в целом рецензенты встре-
тили его труд восторженно.
Троллоп всегда был одним из любимых писателей Сноу, люби-
мым классиком английского реализма, столь богатого крупными
именами. Текст книги, как и все примечания в ней и библиографи-
ческие справки, — словом, весь ее научный аппарат свидетельствует,
что Сноу самым тщательным образом исследовал все, что можно
было «поднять», создавая книгу о собрате, умершем почти сто лет
назад. Автора нельзя уличить в пренебрежении к своим предшест-
венникам. Другое дело, все ли рецензенты поняли, какие цели пре-
следовал Сноу, создавая своего «Троллопа», и в каком жанре на-
писана его книга.
Назвать новую книгу Сноу монографией было бы так же не-
верно, как ограничиться определением «критико-библиографический
оцерк». «Троллоп» — это живой портрет одного большого писателя,
написанньш другим; дань одного большого художника-реалиста дру-
гому, писавшему за много лет до него, но в высшей степени ему
близкому. Если искать привычное жанровое определение, «Троллоп»
ближе всего к романтизированной биографии, но структура ее не-
обычна: воссоздавая портрет писателя, частично по заново прочитан-
ным материалам, частично угаданный Сноу, автор книги ведет чи-
тателя к тем главам, где он предлагает свою собственную концеп-
цию эстетических взглядов и творческого метода Троллопа,—
13-й и 18-й.
Энтони Троллоп мало еще, к сожалению, знаком советскому чи-
тателю. Выпущенные в свое время издательством «Художественная
литература» «Барчестерские башни» — лишь частица написанного
этим плодовитым прозаиком (его перу принадлежат сорок семь ро-
манов разных жанров!). И книга эта не дает возможности и права
судить об искусстве Троллопа в целом — о разнообразии тематики
его произведений, своеобразии и мастерстве. Сноу строил свою кон-
цепцию на основе изучения всего наследия Троллопа-художника.
Троллоп для Сноу кто угодно, но не второстепенный прозаик сере-
дины прошлого века.
Есть и другой аспект, и он неразрывно связан с «Автобиогра-
фией», созданной Троллопом на склоне лет. Эта мнимая исповедь
14
восстановила против себя многих современников. Слишком прозаич-
ным предстал, с точки зрения снобов, герой исповеди со страниц сво-
его повествования. Чересчур часто говорил он о своих доходах и
количестве слов, которые считал необходимым «выдавать» ежеднев-
но. И насколько педантичен рассказ о дисциплине авторского труда
(какое уж тут вдохновение!), сколь заземлена интонация повество-
вания!
Читая книгу Сноу, можно заключить, что план ее строжайшим
образом «накладывается» на то, что рассказано Троллопом в его
«Автобиографии». Все факты налицо: и трудное детство, и унизи-
тельное положение полунищего в привилегированной школе (Хэр-
роу), и «прожекты» сумасшедшего отца, приведшие к банкротству
и бегству в Бельгию от кредиторов. Говорится об отношениях Энто-
ни с родной матерью, которая, став популярной беллетристкой, спас-
ла семью от краха. Однако она не только не любила, но порой прос-
то не замечала одного из своих сыновей — будущего замечательного
писателя. Есть и история службы Троллопа в почтовом ведомстве,
поездки сначала в Ирландию, а впоследствии во многие страны ми-
ра. Немало (может быть, даже чересчур много) внимания уделено
росту доходов почтового чиновника, ставшего почти в одночасье по-
пулярнейшим романистом. Рассказано о пристрастии Троллопа к
охоте и развлечениям в любимом клубе Гаррика и связи его с вид-
нейшими литераторами тех дней: Теккереем, Дж. Элиот, Джорджем
Генри Льюисом и другими. Есть и короткий, но полный драматизма
очерк последних лет жизни (начавшая меркнуть популярность, разо-
чарование в сыновьях, нереализованная любовь к молоденькой аме-
риканке Кейт Филд).
Словом, есть все, что мы находим в «Автобиографии», но те же
факты рассказаны совсем по-иному, и свет, брошенный на Троллопа
в различные моменты его жизни, вовсе не тот, что пожелал дать
сам далеко не простой, далеко не однозначный ее создатель.
Плотный, на вид даже грузный человек, любивший охоту, шум-
ное веселье и общество друзей в клубе, всегда уверенный в себе,
как-то отступает в тень, и видишь обнаженную и очень ранимую
натуру, предпочитающую прятаться за маску внешнего благополу-
чия. То, о чем лишь намекнул Майкл Сэдлер и говорили вскользь
другие исследователи, Сноу очень бережно и тонко обнажил, щадя
человека, «боявшегося темноты», и стремясь сказать о нем правду.
Портрет Троллопа занимает в книге девятнадцать глав. Его
эстетика — всего две, причем не очень ясны мотивы, по которым они
даны не подряд (13 и 18). Но зато в них Сноу не только объяс-
няет, почему ценит Троллопа он сам и за что ценил его Толстой, но
показывает, на чем основано право писателя называться большим
15
художником, реалистом и психологом, а не второстепенным беллет-
ристом в плеяде великих.
Для Сноу Троллоп был прежде всего непревзойденным психо-
логом. Как такового он ставил его выше всех современников, вклю-
чая Дж. Элиот — автора «Мидлмарч» и других замечательных про-
изведений.
Автора «Последней хроники Барсета», Паллизеровского цикла
романов, «Маленького дома в Аллингтоне», «Ока за око», и, наконец,
шедевра «Как мы теперь живем» Сноу назвал «прирожденным пси-
хологом». Он стремился убедить читающего, что самое главное в
книгах Троллопа не изображение разных слоев общества, как по-
лагало, да и, пожалуй, полагает до сих пор большинство современ-
ных нам британских критиков. Автор стремится убедить, что боль-
шинство современных Троллопу критиков, даже тех, которые отзы-
вались о нем восторженно, не понимали (а может быть, и не мог-
ли еще понять), в чем состоит сила и обаяние его искусства. А суть
этих качеств была не в широте изображаемого материала и даже
не в точности жизненных наблюдений, а в том, как писатель умел
понять («ощутить») каждую личность, то глубоко затаенное, что
не лежало на поверхности, а таилось в глубинах сознания и под-
сознания.
Троллоп «не преображал» жизнь, за что его упрекали многие
современные рецензенты, писал Сноу. Он показывал то, что видел
и ощущал, а то, на каком уровне мастерства это осуществля-
лось, уловили только Генри Джеймс и Лев Толстой К
Отмечая зоркость писательского взгляда Троллопа, Сноу в то
же время видел отличие реализма Троллопа от реализма Диккенса
или Теккерея: у Троллопа не было «установки» на обличение. Од-
нако это не означает, что он мирился с пороками окружающего ми-
ра, на которые столь страстно обрушивались многие из его совре-
менников (и в частности Теккерей). Но он как художник прежде
всего был озабочен желанием как можно тоньше передать увиден-
ное, а не собственные размышления по этому поводу.
«Изображение общественных нравов было на поверхности его
мастерства»,— пишет Сноу.— «Этот показ общества или какого-то
его среза был всего лишь этапом на пути к выполнению главной
задачи». Но самое основное — «он умел видеть в каждом человеке,
которого брался изображать, как внешние поступки, так и его
скрытый внутренний мир... Умел видеть его и так, как видели все
1 О том, с каким восхищением Л. Толстой отзывался о Трол-
лопе, как любил его читать, Сноу говорит на основании воспомина-
ний Н. Гусева.
16
окружающие, но и так, как не видел никто... Здесь сочеталось
умение проникнуть в глубины человеческой души и интуиция, пере-
плетавшиеся в исключительной гармонии» К
Однако и это еще не все: он умел видеть любого человека не
только в данный момент, но и одновременно переносясь «в его
прошлое и ощущая вероятное будущее». Сноу называет это «двой-
ным видением» и говорит именно в этой связи о Троллопе как о
«психологе по натуре».'
В 18-й главе автор продолжает развивать свои мысли о ха-
рактере проникновения Троллопа в глубины человеческой психики
и о его приемах, пишет об особом искусстве передачи речи персо-
нажей. Романист, считает Сноу, умел улавливать не только то, что
произносилось вслух, но и то, что при этом думал и чувствовал го-
ворящий и что выражалось паузами, интонацией. В индивидуаль-
ной интонации он искал ключ к психологии,— эта задача, по на-
блюдениям Сноу, постоянно стояла перед Троллопом. И, анализируя
его художественную манеру, Сноу приходил к выводу, что в твор-
честве писателя мы находим зачатки будущего потока сознания —
того приема, который станет заметным формирующим фактором
в искусстве XX века.
Один из основных тезисов Сноу — стремление Троллопа к
правде в искусстве, к нахождению главного в изображаемых явле-
ниях жизни и сути характеров. Примечательно, что именно здесь
Сноу чаще всего вспоминает Л. Толстого. Когда Троллоп писал,
утверждает Сноу в 18-й главе с полным основанием, он исключал
все, кроме правды: «he was cutting out everything except the truth».
Высоко оценивая искусство Троллопа как реалиста, Сноу не
ограничивался констатацией очевидного факта, а провел глубокий
анализ характера этого реализма, причем пришел к чрезвычайно ин-
тересным выводам, подобных которым не делал никто из критиков
до него. С точки зрения Сноу, Троллоп постиг кардинальную исти-
ну: полнота правды в изображении человеческой личности заключа-
лась для него в том, чтобы ничего не оставалось нераскрытым и не-
разгаданным.
Для того чтобы верно оценить значение исследовательских па-
ходок Сноу в отношении Троллопа, надо помнить о том, что, ро-
дившись в начале столетия, Сноу развивался со своим веком и, со-
здавая свою книгу, смотрел на вещи глазами нашего времени, че-
ловека, постигшего открытия человеческой мысли в изучении со-
знания и бессознательного психического. Только учитывая это, мож-
но понять концепцию Сноу, выдвинувшего теорию особых свойств
Здесь и далее в статье перевод цитат мой.— В. И.
17
«художественного прозрения» Троллопа, названного им percipience.
Percipience Троллопа, рассуждал Сноу, было его особым
даром, он умел прочесть тот путь, который уже проделали по жиз-
ни те или другие из его персонажей и показать (увидев его) ве-
роятный ход их дальнейшего существования.
Троллоп многократно и в разной связи говорил о том, что глав-
ной его заботой было решение характеров, но изображал людей он
всегда в контексте общества, в котором эти характеры складывались
и развивались. По этому поводу Сноу тонко заметил, что изображе-
ние общества, в котором жили и действовали персонажи романов
Троллопа, было необходимо писателю для того, чтобы показать, как
люди, делая как будто свободный выбор* и принимая то или иное
решение, «чаще всего в этом выборе действовали под воздействием
того, что общество заставляло их выбирать».
Чрезвычайно интересна полемика Сноу с теми критиками (а их
множество), которые видят в Троллопе только бытописателя и охот-
но называют его искусство «фотографическим», а его самого — «фо-
тографом» людей и нравов. Констатируя огромную наблюдательность
Троллопа и его умение точно передавать факты («У него было огром-
ное чутье фактов и он наслаждался, передавая их»), Сноу горячо
спорил с этими критиками. Он в разной связи возвращался к пора-
зительному умению любимого писателя рисовать точные портреты
людей, живших в различных слоях общества середины прошлого
столетия. «Его зарисовки самые точные из тех, которые сохранились.
Но если он и был фотографом, то очень странным, потому что...
часто лишь интуитивно воспринимал объекты своей фотографии, а не
«писал с натуры».
Реалистический рисунок Троллопа базировался на наблюдении,
но не только на нем. Многое писатель угадывал, додумывал благо-
даря своему дару «художественного прозрения» — percipience.
Когда Троллоп был заинтересован той или другой фигурой, изо-
бражаемой им, то «его глаза становились особенно зоркими и слух
особенно острым». Очень большое значение Сноу придавал умению
Троллопа слушать и слышать. Отсюда вся богатая гамма интонаций
и их оттенков, принадлежавших различным персонажам. Троллоп
точно характеризует речь и глубину пауз, он все замечает и слышит,
а потом, не впадая в натурализм, фиксирует. И снова, утверждая
это, Сноу повторял, что по искусству раскрывать тайники личности
Троллоп мог сравниться лишь с Толстым и Прустом. Бальзак обла-
дал этим качеством, по мнению Сноу, в меньшей степени. Личность
Троллопа не подчиняла себе индивидуальность изображаемых людей,
он обладал умением «не подавлять» собой изображаемого человека.
Задача проникновения в бессознательное психическое изображаемых
18
персонажей была решена, по мнению Сноу, именно Троллопом в от-
личие от множества других столь же крупных, как и он, мастеров
прозы. Важность этого открытия нельзя переоценить.
«Прирожденных психологов не так много,— заканчивает свою
мысль автор,— но не так уж и мало. Но прирожденных психологов,
обладающих художественным прозрением, почти не бывает».
Как передать то, что лишь мелькнуло в сознании человека? При-
том не только в экстремальных ситуациях, но даже тогда, когда
надо показать, что происходит в тайниках сознания (или подсозна-
ния) в обыденной жизни? Анализируя процесс передачи Троллопом
того, что происходит в глубинах подсознания того или другого лица,
Сноу сопоставлял автора «Хроник Барсета» с Джойсом, однако, тут
же оговаривал, что метод Троллопа и Джойса не идентичен. Поток
сознания одного человека отличен от потока сознания другого, да
и сам термин, по мнению автора книги, недостаточно точен.
Размышления Сноу об искусстве Троллопа кончаются словами:
«У Троллопа было много недостатков, но если бы их у него не было,
можно усомниться в том, достиг ли бы он своей главной цели. Есть
предел любого искусства...»
Книга «Троллоп» не была последней работой Чарльза П. Сноу.
За ней последовало другое исследование Сноу — «Реалисты» и роман
«Слой лака». Но сегодня, когда закончился жизненный путь Сноу,
«Троллоп» воспринимается как достойное завершение его литератур-
ной деятельности. Книга уже заняла свое почетное место как в ряду
лучших произведений Сноу — литературного критика, так и среди
его самых глубоких психологических опытов. Путь его освещали на-
ши классики Толстой и Достоевский.
В. Ивашева
Предисловие
Романы Троллопа еще долго останутся богатейшим полем для ли-
тературоведческих изысканий Пока только-только затронут верх-
ний слой почвы. Однако сказать то же о фактах его биографии,
пожалуй, нельзя. Весьма маловероятно, чтобы удалось обнару-
жить новые данные. Да, у него были тайны, но только тайны его
духовного бытия. И они практически не находили отражения в до-
кументах, кроме тех, которые он вполне сознательно редактиро-
вал — в их число входит, например, «Автобиография». Мы вынуж-
дены удовлетворяться тем, что есть, и искать собственные толко-
вания.
Тем не менее в процессе работы над этой книгой удалось
восполнить и несколько фактографических пробелов. Неизданные
письма Троллопа все еще продолжают поступать в коллекцию Мор-
риса Пэрриша, хранящуюся в библиотеке Принстонского универси-
тета, и ее куратор, Александр Уэйнрайт, любезно предоставил их
для изучения. В настоящее время их собрано более двухсот, не
считая фрагментов, и они охватывают период с 1839 по 1882 год —
последний год жизни Троллопа. В целом они не изменяют ни уже
сложившейся точки зрения, ни биографических сведений, но иног-
да подкрепляют или подтверждают их (см. главу 19 и примеча-
ния к ней).
Изучение архивов почтового ведомства принесло несколько ин-
тересных находок. Иногда высказывалось предположение, будто
изобретение почтовых ящиков Троллоп приписал себе без доста-
точного на то основания. Это неверно, не говоря уж о том, что
подобные пустые претензии совершенно не вяжутся с его характе-
ром. Вся история введения почтовых ящиков подробно исследова-
на по архивам почтового ведомства (см. главу 9 и прим. 1 к ней).
В каких бы упущениях ни были повинны государственные учреж-
дения, архивы они содержат в порядке!
Благодаря изысканиям и любезной помощи госпожи Фарруд-
жи, заместителя куратора Почтового музея, а также госпожи
Макнамара, сотрудницы архива почтового ведомства, удалось до-
кументально установить и ряд других моментов службы Троллопа
в почтовом ведомстве. Обстоятельства того, как он в 1864 году не
получил назначения на пост помощника секретаря почтового ве-
домства, хотя и очень его желал, можно проследить буквально
день за днем (см. главу 15).
Автор, кроме того, выражает глубокую благодарность профес-
сору Дж. X. Пламбу за советы в работе над историческими и био-
графическими материалами, Питеру Фору из «Джордж Рейнберд
лимитед» — за неустанную редакторскую помощь, Чарльзу Скриб-
неру младшему, Бэрроузу Митчеллу и Жаку Барзуну из издатель-
ства «Чарльз Скрибнерс сан» (Нью-Йорк)—за тщательнейшую
проверку текста. Автор благодарит также сотрудников Лондон-
ской библиотеки.
Лондон
8 апреля 1975 г. Ч. П. С.
1
Рожденный джентльменом
Все свое детство и всю юность Энтони Троллоп больше
любил, чем был любим. И где-то в глубине его души
эта — как бы ее точнее назвать? — обманутая потреб-
ность? тоска по недостижимому? — жила до конца его
дней. Возможно, виной тут были какие-то врожденные
свойства — такой же неуместный подарок судьбы, как
близорукость или грузное телосложение. Но мы — те, кто
почти через сто лет после того, как он умер, читают его
книги с восторгом и восхищением, которые, конечно, уди-
вили бы его, скромнейшего из великих писателей, —
должны быть благодарны обделившей его судьбе. Вполне
вероятно, что это обстоятельство содействовало развитию
той особой проникновенности, той удивительной способ-
ности к сопереживанию, которые делают его, пожалуй,
самым тонким прирожденным психологом среди всех ро-
манистов XIX века. И в любом случае именно оно заста-
вило его выработать в себе тот особый характер, странно
сочетавший внутреннюю чувствительность и ранимость с
внешней маской грубовато-добродушной прямоты, упор-
ства и порядочности, — характер, который принадлежит
к замечательнейшим его творениям.
Все это входит в'историю его жизни и творчества.
Трудно решить, насколько он был бы счастливее, если
бы в детстве его любили больше, и гадать не имеет смыс-
ла. Ортодоксальные психологи ответят — намного- Сам
он, возможно, с ними не согласился бы. На человеческую
судьбу он смотрел куда более мрачно и реалистично — он
не верил, будто существуют легкие ответы и общие пана-
цеи.
Тем не менее бесспорно, что никто из нас не позавидо-
вал бы его детству и юности. Они вызывают болезнен-
ную жалость, даже если читать рассказ о них с извест-
ной долей недоверия — а такое недоверие необходимо.
Свою «Автобиографию» он писал в старости (преждевре-
менной старости по нашим нынешним меркам), и хотя он
21
был настолько внутренне 4ecîeH, насколько вообще мож-
но требовать от человека, но тем не менее старался под-
бодрить себя, рисуя свою жизнь, как почти волшебную
сказку: то ли «Гадкий утенок», то ли «Золушка», выби-
райте сами. Мы еще вернемся к этому, поскольку тради-
ционный образ Троллопа [ в слишком значительной сте-
пени опирается на его собственные произведения, а непо-
средственных и независимых свидетельств, исходящих от
других людей, слишком мало.
Но при всех оговорках детство его было горьким.
Трудно назвать еще какого-нибудь крупного писателя,
которому пришлось бы терпеть столько невзгод и в те-
чение такого долгого срока. В сравнении с этим работа
Диккенса на фабрике, производившей ваксу, была лишь
кратким эпизодом, а Достоевский, запертый в тесной
квартире московского лекаря, служившего в больнице
для бедных, мог бы считать себя довольно счастливым
ребенком2. Детские годы Троллопа слагались из почти
непрерывных горестей и бед, которые он сносил со всем
терпением, на какое может быть способен здоровый энер-
гичный мальчик. Впрочем, характер у него был покла-
дистый, и сносил он их, пожалуй, с излишним терпением.
С этого, пожалуй, мы и начнем.
Троллоп родился в Лондоне, в доме № 16 по Кеппел-
стрит, в год Ватерлоо — в 1815 году. Кеппел-стрит вы
можете посмотреть и сейчас: пойдите по Тоттенхем-Корт-
Роуд на север, сверните на третьем перекрестке направо,
в Стор-стрит, и дальше идите все время прямо- Впрочем,
от той Кеппел-стрит, которую знали Троллопы, не оста-
лось ничего. В их времена по ее сторонам тянулись ак-
куратные смыкающиеся друг с другом дома XVIII века,
в которых жили юристы, священники и прочие преуспе-
вающие члены почтенных профессий. Дома эти тогда бы-
ли еще довольно новыми. Интересно отметить, что ни
Троллоп, ни его старший брат Том нисколько не ценили
архитектурного стиля эпохи Георгов. Для них он был со-
временным (они родились в царствование Георга III),
привычным, и потому они находили его слишком простым
и скучным.
Если вас интересует, каким был дом Троллопов, свер-
ните за угол, на Гоуэр-стрит. Дома с узкими фасадами
на этой улице были в свое время типичными жилищами
состоятельных людей интеллигентных профессий и пла-
22
нировались по одному образцу: столовая на первом эта-
же, над ней парадная гостиная — обе комнаты с окнами
на улицу. Такая планировка наиболее практична, и ее
по сей день сохраняют те, кому по карману собственный
дом подобных размеров. (В этих домах, как правило,
больше комнат, чем может показаться при взгляде сна-
ружи.)
Когда Троллоп был ребенком, семейные обеды в сто-
ловой на первом этаже характеризовались кое-какими о
многом говорящими особенностями. Они начинались поз-
же общепринятого времени, примерно около пяти часов3.
Дело в том, что мистер Троллоп — адвокат, как и многие
его соседи, — отличался маниакальной добросовест-
ностью, и хотя в его конторе в Линколнс-Инн дел у не-
го было довольно мало, он засиживался за ними очень
долго. Еда показалась бы современному наблюдателю
утомительно простой и однообразной. Но точно так же
ели и в соседних домах. Английская буржуазия тех вре-
мен питалась главным образом бараниной. Кроме того,
в доме Троллопов горели сальные свечи, а не восковые,
как в соседних домах: сальные были дешевле. Практика
мистера Троллопа к его мрачному недоумению все боль-
ше хирела.
Однообразная еда в темной комнате. Но современно-
го наблюдателя удивило бы еще и то, что им прислужи-
вал молодой слуга в ливрее. В фамильной ливрее Трол-
лопов — ведь хотя семья и впала в благородную бедность,
она могла похвастать несомненно хорошим происхожде-
нием- Один из их родственников, и не такой уж дальний,
носил титул баронета, пожалованный Троллопам в сем-
надцатом веке.
Том, старший брат Троллопа, почти три четверти ве-
ка спустя писал в своих мемуарах, что в тот период слу-
га в ливрее вовсе не обязательно свидетельствовал о
чванстве своих господ. Обходиться без него было немыс-
лимо, или, во всяком случае, неприлично. С другой сто-
роны, было бы еще более немыслимо облачить его в лив-
рею, на которую семья не имела права. В Англии времен
Регентства, да и много позже, принадлежности к приви-
легированному сословию придавалось огромное значение.
Пусть Троллопы все больше и больше беднели, но они
оставались людьми благородного происхождения.
Вскоре после того как семья переехала с Кеппел-стрит,
23
для юного Троллопа начались двадцать тяжких лет за-
брошенности и унижений. И очень часто на протяжении
этого периода постоянной обездоленности единственную
поддержку он находил в одной только мысли. Казалось
бы, весьма зыбкую поддержку, затем совершенно отверг-
нутую новым, уже нарождавшимся миром, который ему
в старости не слишком нравился, но его эта мысль всегда
ободряла: он имел право сказать себе, что, как бы то ни
было, а он все-таки джентльмен4.
Слово «джентльмен» из-за типично английского сме-
шения внешних признаков с внутренними достоинствами
получило два смысла. Оно обозначало чисто формальный
факт — что ваш предок когда-то в прошлом выправил
себе в геральдической палате фамильный герб. Большой
трудности это не составляло. За установление права на
герб чиновники геральдической палаты получали опреде-
ленную мзду, что не располагало их к особой придирчи-
вости. Как нам известно, Шекспир (игравший на сцене
актер!) получил — по-видимому, без особых хлопот —
герб для своего отца и в результате сам в официальных
документах именовался «джентльменом». Людям обычно
нравится существование социальных градаций — особен-
но тем, кто стоит на верхних ступенях или успешно туда
взбирается.
Но для Троллопа это слово имело и совершенно дру-
гой смысл. Если человек рождался джентльменом, это са-
мо по себе должно было каким-то образом предопреде-
лить его душевные качества. Либо благодаря таинствен-
ным законам наследственности, либо благодаря воспита-
нию он будет стараться следовать в жизни определенно-
му кодексу чести, ответственности, высокой порядочнос-
ти. Не вполне ясно, каким образом Троллоп вывел для
себя эту истину, но он безусловно верил в нее до конца
жизни —даже тогда, когда необходимость в такой нрав-
ственной поддержке для него самого давно исчезла. Он
был неколебимо убежден, что джентльмен — несравненно
более подходящий кандидат на всякую требующую дове-
рия должность, чем молодой человек, успешно сдавший
экзамены для поступления на государственную службу,
но не всосавший этот кодекс с молоком матери 5.
На исходе двадцатого века такие взгляды отдают не-
выносимым снобизмом. Формально говоря, Троллоп и
был снобом — как все викторианские писатели, какие
24
только приходят на память, как все их предшественники,
от Шекспира до Джейн Остин и Вальтера Скотта. Но
это в теории, а на практике благодаря присущей ему тер-
пимости, доброжелательности и трезвой проницательно-
сти он видел конкретных людей такими, какими они были
без мишуры. Его куда меньше, чем Диккенса, отталки-
вала фамильярная развязность — достаточно сравнить их
отношение к неотесанным американцам из первозданной
глуши6. Мещанские мифы о врожденном благородстве
аристократии не производили на него никакого впечат-
ления, и беспощадное проникновение в глубины человече-
ской натуры помогло ему создать образы самых отпетых
аристократических мошенников и пошляков во всей ли-
тературе— де Курси, Соубери, Феликса Карберри, сестер
Лонгстафф и многих, многих других.
Тем не менее быть настоящим джентльменом с его
точки зрения крайне важно: он все еще словно цепляет-
ся за эфемерную опору своей юности. Иногда он посмеи-
вается над этим — даже в разговоре Далримпла с Джон-
ни Имсом7, который из всех созданных им персонажей
наиболее близок к автопортрету. А иногда Троллоп слов-
но бы верит или во всяком случае хочет верить, что ан-
глийское общество в целом можно разделить на два
больших класса — джентльменов и неджентльменов. Сре-
ди джентльменов различий в ранге не существует. С обыч-
ной своей нелицеприятностью он показывает, что в ре-
шительные минуты его знатные вельможи не всегда сле-
дуют этому принципу. Герцог Омниум — либерал, но он
потрясен до глубины души, когда молодой Треджир, поч-
ти искатель приключений без гроша за душой, хотя и бес-
спорно джентльмен, просит у него руки его дочери8 (при-
мерно так же, как был бы потрясен теоретически либе-
ральный американец-южанин, услышав, что его дочь на-
мерена выйти замуж за негра).
Священнослужители у Троллопа разделяют эту мис-
тическую веру. Архидьякон Грантли, довольный жизнью,
богатый, приемлющий мир таким, каков он есть, бесе-
дует с мистером Кроули, почти помешанным, измученным
нуждой и несчастиями, содержащим, семью на сто пятьде-
сят фунтов в год. Дочь мистера Кроули помолвлена с сБь
ном архидьякона. Мистер Кроули говорит: «Я хотел бы,
чтобы мы были в более равном положении». Архидьякон
отвечает: «Наше положение настолько равно, насколько
25
это вообще возможно». Потому что оба они — христианс-
кие священнослужители? Отнюдь нет. Архидьякон про-
должает «Ведь мы оба — джентльмены».
Мистер Кроули фанатически религиозен, но он отве-
чает: «Сэр, благодарю вас от всего сердца. Сам я не мог
бы произнести этих слов, но сказанные вами — тем, кто
богат, мне — тому, кто беден, они делают честь одному и
утешают другого»9.
Каким образом члены этого сообщества узнавали
друг друга? Отчасти, разумеется, по манерам, а отчас-
ти — по образованию. Круг людей почтенных профессий
был тогда еще настолько мал, что все они учились прак-
тически в одних и тех же школах и университетских кол-
леджах. (Мистер Кроули, несмотря на свои житейские
невзгоды, в свое время блистал в Оксфорде.)
А еще — и это, пожалуй, главное, — по манере гово-
рить, что составляет чисто английскую особенность. Ан-
гличане определяли социальное происхождение говоря-
щего по произношению слов и по интонациям уже с
XVIII века, а возможно, и гораздо раньше. Так как же
они говорили? То есть Троллопы и их соседи на Кеппел-
стрит, а поколением позже персонажи Троллопа — свя-
щенники, юристы, чиновники, деревенские помещики и
его собственные друзья в клубе Гаррика?
Ответить на этот вопрос можно с достаточной сте-
пенью уверенности: они говорили до удивления так же,
как говорят их преемники на тех же поприщах в наши
дни. Об этом свидетельствуют не связанные друг с другом
данные. В частности, диалог в романах самого Троллопа.
У него было редкое чувство языка, и, кроме того, он умел
вслушиваться в чужую речь. Его произведения, как ника-
кие другие, воспроизводят характер разговорного языка
англичан интеллигентных профессий середины XIX века.
Смысл некоторых слов изменился, изменились и некото-
рые грамматические конструкции, о чем будет подроб-
нее сказано в одной из последующих глав. Но в целом
можно только поражаться, как стойко сохраняется разго-
ворный язык людей этих сословий. (На более низких сту-
пенях социальной лестницы мы находим несколько иную
картину.)
О том, как звучала речь людей XIX века, мы можем
получить некоторое представление благодаря устной тра-
диции. И факты опять-таки свидетельствуют все о том
26
же. Олдос Хаксли говаривал, что тем, кто хотел бы знать,
как звучали в восьмидесятых годах прошлого века голо-
са их родственников старшего поколения — голоса детей
Т. Хаксли, внуков Томаса Арнольда, говоривших с изыс-
канным оксфордским произношением, — надо просто по-
слушать его самого. Кстати, это прекрасный английский
язык. Да и в Оксфорде и Кембридже двадцатых годов
нынешнего века еще можно было послушать глубоких
старцев, которые родились в пятидесятых годах девят-
надцатого столетия и стали членами факультета задолго
до смерти Троллопа. Один такой старец имел обыкнове-
ние бодро ссылаться на прошлый век, подразумевая во-
семнадцатый! Странное впечатление производили только
некоторые из слов, которые они употребляли (впрочем,
таких было очень немного), но не произношение и не ин-
тонация. Молодые слушатели лишь дивились этому любо-
пытному примеру непрерывной преемственности, харак-
терной для обширного сектора английского общества 10.
Такую фонетическую реконструкцию можно продол-
жить и дальше в прошлое. Вполне вероятно, что если бы
современный англичанин перенесся на Кеппел-стрит 1815
года, за пять лет до рождения королевы Виктории, к язы-
ку Троллопов ему особенно привыкать не пришлось
бы — возможно, они говорили излишне громко и быстро,
но так уж велось в их семье, язык же их был куда бли-
же к современному языку культурных англичан, чем
жаргон современных профессиональных футболистов.
И мистер и миссис Троллоп происходили из весьма
образованных семей. Их отцы оба были священниками,
учились в Винчестере, а затем в оксфордском Нью-Кол-
ледже. Тогда все это означало совсем не то, что сегод-
ня11, но, во всяком случае, они были культурными агли-
канскими священниками «высокой» церкви конца XVIII
века, недурными знатоками латыни, и, как мы достовер-
но знаем, отличались интеллектуальными интересами.
Отец миссис Троллоп, кроме того, обожал заниматься
изобретениями в духе Белого Рыцаря из «Зазеркалья»
Льюиса Кэррола. Он терпеть не мог, когда его нож ца-
рапал по тарелке, и потратил немало умственных усилий
на создание тарелки, по которой нож скользил бы без-
звучно.
В «Автобиографии» Троллоп утверждает, что он, ког-
да писал первый роман барчестерской серии, не знал ни
27
одного духовного лица, носящего высокий сан 12. Это, без
сомнения, правда в том смысле, что в эпоху «Барчестер-
ских башен» среди его друзей или просто знакомых не
нашлось бы ни одного епископа или настоятеля. Но было
бы ошибкой делать из этого вывод, будто он плохо знал
мир духовенства. В доме Троллопов, даже когда они обе-
днели, священники были частыми гостями.
Очутившись в 1815 году в столовой дома № 16 на
Кеппел-стрит, где наверху сладко спит младенец Трол-
лоп, мы с удовольствием и облегчением убедились бы,
что все там говорят на привычном нам языке. Но кроме
этого мы ничего приятного там не обнаружили бы — раз-
ве что неунывающую бодрость миссис Троллоп. Причина
этого заключалась в мистере Троллопе. Подобно своему
отцу и тестю он также учился в Винчестере и в Нью-Кол-
ледже. Некоторое время спустя, когда его собственные
честолюбивые надежды пошли прахом, он загорелся же-
ланием, чтобы его сыновья непременно проделали тот же
путь. Мистер Троллоп был очень способным человеком —
с высоким коэффициентом умственных способностей, гово-
ря на жаргоне психологических тестов наших дней. По-
добно мистеру Кроули, самому сложному персонажу из
всех, созданных его сыном, в Оксфорде он блистал. Подоб-
но мистеру Кроули — ибо, несомненно, этот тип характера
Гроллоп постиг в мучительном общении с отцом. Постиг
с такой точностью, что во всей художественной литерату-
ре XIX века, причем не только английской, трудно
найти что-нибудь сравнимое с этим клиническим ана-
лизом-
Из соображений краткости удобнее будет прибегнуть
к медицинской терминологии. На пятом десятке у мисте-
ра Троллопа начала быстро развиваться паранойя. Вско-
ре она уже стала губительно сказываться на материаль-
ном благополучии семьи. Кроме того, как это обычно бы-
вает в таких случаях, все, кто его окружал, жили под гне-
том постоянной тягостной тревоги. Его старший сын Том
утверждал, что не помнит случая, чтобы человек, оказав-
шийся в обществе его отца, не постарался бы поскорее
уйти 13.
Сам Троллоп с глубоким проникновением понял,
насколько страшно жить в таком состоянии. Однако он,
рисуя мистера Кроули, как и всех своих главных персо-
нажей, без всякой сентиментальности, все-таки счел не-
28
обходимым придать ему высокие духовные стремления —
по-видимому, чтобы сделать его более приемлемым для
читателей. Мистеру же Троллопу, насколько можно су-
дить по имеющимся материалам, ничего подобного свой-
ственно не было.
Однако в его недоступном воздействию шизофрени-
ческом сознании прочно укрепились два твердых убеж-
дения. Во-первых — что он обладает исключительным ин-
теллектом и мудростью, а потому всегда прав. Разумеет-
ся, это не способствовало его популярности среди юрис-
тов, которым приходилось вести с ним дела. Никто не
оспаривал его умения составлять необходимые докумен-
ты, но манера наставлять и поучать вызывала понятное
раздражение, а потому число его клиентов все уменьша-
лось и уменьшалось. Второе убеждение было тесно свя-
зано с первым: все люди — его враги и упорно покуша-
ются на его права. Такое психологическое состояние,
очень типичное и широко известное, порождало специ-
фическую мрачность, гордую, ожесточенную, презритель-
ную и такую безысходную, что мало кто мог бы ее
вынести.
Но — что тоже очень типично — эта мрачность соче-
талась со столь же беспредельным и беспочвенным опти-
мизмом. Его достоинства слишком велики, чтобы оста-
ваться неоцененными! Ему должны воздать должное —
и очень скоро! Его ждет великолепный триумф!
Физически мистер Троллоп отличался большой си-
лой — во всяком случае, кости у него были массивные,
а мышцы мощные14 . Это сложение унаследовали и его
два сына, достигшие зрелого возраста (троллоповские
гены были хорошими — все дети оказались способными,
но семью преследовал туберкулез, и из всех них только
Том и сам Троллоп прожили дольше тридцати лет), од-
нако его суровое благообразие в них не повторилось.
Возможно, порой он выглядел обаятельно беззащитным
и словно взывал о помощи.
Ему действительно нужна была помощь — трезвая,
практичная, деловая, — как и всем им в те годы, когда
Троллоп был ребенком. В материальном положении их
семьи разобраться не так-то просто. Все исследователи
до сих пор полагались на два источника — на Тома, ко-
торый писал, когда ему было под восемьдесят, и страстно
защищал свою мать, и на самого Троллопа, которому во
29
время заключительной катастрофы было всего двенад-
цать лет, так что он вряд ли мог полностью понять суть
происходившего.
Кое-какие факты несомненны. Мистер Троллоп, бес-
спорно, считал, что унаследует имение своего дяди в
Хартфордшире. А потому интриги мелких людишек, вре-
дивших ему в его адвокатской практике, можно было ос-
тавлять без внимания. Но затем первая жена дяди скон-
чалась, дядя в возрасте шестидесяти лет незамедлитель-
но женился снова и стал отцом шестерых детей. Сущест-
вовала семейная легенда, будто произошло это только
потому, что мистер Троллоп со свойственным ему упря-
мым стремлением отстаивать высокие принципы не же-
лал умалчивать о своих либеральных убеждениях в при-
сутствии дяди, заядлого тори, как и большинство поме-
щиков. Подобного рода возвышенные объяснения семей-
ных невзгод — отнюдь не редкость. Том верил в легенду
до конца своих дней 15. Троллоп ни разу о ней не упо-
мянул. Куда более вероятно, что пожилой, но еще пол-
ный сил человек попросту следовал велениям природы.
Столь же несомненен и тот факт, что мистер Троллоп,
когда Троллоп был еще малышом, увез семью с Кеппел-
стрит и, хотя сохранил контору в Линколнс-Инн и симво-
лическое подобие практики, занялся сельским хозяйст-
вом. Он арендовал внушительный участок неподалеку от
Харроу на весьма внушительных условиях и на этой арен-
дованной земле построил более чем внушительный дом.
Для мистера Троллопа было вполне естественно пред-
положить, будто, приложив тот же интеллект к постиже-
нию тонкостей сельского хозяйства, что и к постижению
тонкостей юриспруденции, он быстро преуспеет. Кроме
того, во время вспышек оптимизма он мог — правда,
очень недолго, до второго брака дяди, — ублажать себя
мыслью о наследстве.
Этот проект воплощался в жизнь с полнейшим пре-
небрежением к расходам и с полнейшим отсутствием ком-
петенции. Согласно еще одной семейной легенде, инициа-
тива принадлежала только мистеру Троллопу и вся за-
тея была первым симптомом необратимого развития ду-
шевной болезни. Однако более беспристрастный наблю-
датель мог бы усомниться в этом: имеются достаточные
основания полагать, что вина в значительной степени па-
дает на миссис Троллоп 16-
30
Она была — и тут тоже нет никаких сомнений — дви-
жущей силой в семье. Эта миниатюрная, миловидная, на
редкость энергичная женщина обладала несгибаемым му-
жеством. Позже, когда она принялась лихорадочно пи-
сать романы, чтобы прокормить их всех, кое-что из этой
истории стало известно в литературных кругах Лондона,
и на нее начали смотреть, как на героиню. Диккенс очень
восхищался ею — не как писательницей, но как воплоще-
нием энергии, не уступавшей его собственной. Первый
биограф Троллопа восхищался ею даже еще более го-
рячо 17.
Она любила мужа и была ему предана. Она любила
Тома и еще до смерти мистера Троллопа привыкла ви-
деть в нем верного помощника и «мужчину в доме». Она
любила остальных своих детей, пока они оставались у
нее на глазах, в противном же случае почти забывала о
их существовании. В ней была определенная бесчувствен-
ность, своего рода сердечная черствость. Нередко, не-
смотря на всю ее бурность и восторженные излияния, ее
эмоции словно отключались.
Враги — а у нее они были — находили ее плебейски
грубой 18. Они имели в виду не ее происхождение и не ее
манеру говорить (впрочем, Троллопы в целом, хотя они
принадлежали к «высокой» церкви и вели себя согласно
со всеми правилами хорошего тона, в то же время были
настолько близки к XVIII веку, что уступали в чопорнос-
ти речи своим более викторианским знакомым), а, веро-
ятно, как раз эту своеобразную бесчувственность. Но в
любом случае она была на удивление легкомысленна. В
их положении — а она, будучи отнюдь не глупой женщи-
ной, несомненно, его понимала, — ей следовало бы счи-
тать деньги. Но она вспоминала о них практически толь-
ко тогда, когда в дверь стучались судебные испол-
нители- Ей нравилось жить так, как, по ее мнению, при-
личествовало жить людям их круга. А деньги завтра сва-
лятся откуда-нибудь или кто-то — может быть, она са-
ма, — их раздобудет. Есть веские основания полагать, что
«Джулиане», их роскошный деревенский дом под Харроу,
был построен с таким размахом по ее настоянию. В
дальнейшем она не раз оказывалась повинной в еще бо-
лее серьезных безрассудствах. Вполне вероятно, что ее
кипучая бесшабашность и самообманы ее мужа в какой-
то мере питали друг друга.
31
Однако для мистера и миссис Троллоп можно найти
одно небольшое оправдание. Они были на редкость не-
расчетливы и совершенно не умели распоряжаться сво-
ими деньгами, но будет лишь справедливо заметить, что
тем же, хотя обычно и не в столь драматичной форме, от-
личались очень многие их современники. Быть может,
всем им тогда дурманил голову вихрь денег, слепящий
блеск ничем не сдерживаемого капитализма. В любом
случае немало людей, во всех других отношениях вполне
благоразумных, до середины XIX века и позже в денеж-
ных делах оказывались полнейшими профанами. Вспом-
ним хотя бы Вальтера Скотта. Проследим финансовые
злоключения героев в романах Диккенса, Теккерея, да
и самого Троллопа. На современный взгляд они часто
выглядят нелепыми, но их отнюдь нельзя считать чистым
плодом воображения. Собственные дела и Диккенс, и
Троллоп вели умно и осторожно, но вокруг не раз наблю-
дали то, что описывали.
Итак, малыша Троллопа увезли на ферму под Харроу
в полном упоении иллюзорного благосостояния — и бла-
госостояния настолько значительного, что, будь оно проч-
ным, мальчику не пришлось бы в школьные дни утешать-
ся мыслью, что, как бы то ни было, а он родился джен-
тльменом. Собственно говоря, его несчастья начались,
едва он поступил в школу.
2
Третий лишний
Несомненно, у детей, живших на ферме, было немало
утешений, хотя Троллоп в «Автобиографии» о них не
упоминает. Мальчики были крепкими и подвижными, а
двое, не умершие в юности (Том и Троллоп), до самой
старости любили давать работу мышцам. Том всю жизнь
оставался энтузиастом длинных пеших прогулок (про-
ходить по тридцать миль в день — так он представлял
себе здоровый отдых). Троллоп считал верховую охоту
и просто поездки верхом первыми из простых удоволь-
ствий.
По-видимому, впервые он сел на лошадь в «Джули-
ансе». И даже когда несколько лет спустя мистер Трол-
лоп был вынужден признать приближение финансового
краха и перебраться в ветхий фермерский дом в не-
скольких милях от «Джулианса», они сохранили друзей
среди местных помещиков — причем друзей этих было
гораздо больше, чем можно заключить из рассказа Трол-
лопа. Несомненно, с раннего детства в его распоряжении
всегда были лошади: во всяком случае, он уже подрост-
ком хорошо ездил верхом, если и не отличался элегант-
ностью посадки.
В первые годы их жизни в «Джулиансе» мистер
Троллоп все еще периодически посещал свою лондон-
скую контору и мальчикам выпадал кое-какой досуг.
Но когда отец был дома, у них не оставалось ни единой
свободной минуты — мистер Троллоп отрицал пользу
досуга. Пользы образования он не отрицал, но на его
педагогической стратегии и тактике сказывалась обычная
его безрассудность. Он вбивал латинскую грамматику
в голову сыновьям чуть ли не с той минуты, как они
начинали лепетать первые слова. Том и Троллоп не со-
противлялись, но Генри, любимец отца, умерший в
юности средний сын, проявлял более независимый дух.
Эти уроки велись в атмосфере постоянного мрачного
раздражения. Отец их не бил, но, поправляя их ошибки,
2 Сноу Ч. П.
33
драл за волосы1. Как ни странно, эта непрерывная
муштра не помешала и Тому и Троллопу получить до-
вольно прочные знания. Мистер Троллоп был неплохим
латинистом уайкхемистского толка (уайкхемистами на-
зывали выпускников его школы — Винчестера — по име-
ни ее основателя Уильяма из Уайкхема), и кое-что его
сыновья от него восприняли. Вместе с привычкой к оже-
сточенному труду.
Цель мистера Троллопа была проста: добиться, что-
бы его сыновья получили точно такое же образование,
что и он сам. Им предстояло стать выпускниками Вин-
честера и быть принятыми в Нью-Колледж в качестве
«членов факультета». Первая часть плана, не представ-
лявшая особых трудностей, в надлежащее время осу-
ществилась. Второй была суждена судьба всех честолю-
бивых замыслов мистера Троллопа — отчасти в резуль-
тате очередного его ухода от действительности.
В двадцатых годах прошлого века и еще некоторое
время спустя для поступления в Винчестер требовалось
пройти довольно сложный процесс отбора кандидатов.
Правда, затем следовал устный экзамен, но такой прос-
той, что понадобилась бы немалая находчивость, чтобы
провалиться. Ни один из трех младших Троллопов не
провалился.
Попасть в Нью-Колледж на правах члена факульте-
та было заметно труднее: для этого требовались и уда-
ча, и отличные школьные успехи2. Во-первых, необходи-
мо было закончить именно Винчестер. Во-вторых, число
вакансий очень сильно колебалось из года в год и зави-
село от того, сколько членов факультета покидали Нью-
Колледж, чтобы жениться, взять приход или заняться
адвокатурой. Вот тут-то и требовалась удача. Но играли
роль и учебные успехи. В последнем классе Винчестера
ученики оценивались по их прошлой успеваемости, а
кроме того, должны были подвергнуться очень трудно-
му устному экзамену. (Нам в Англии устные экзамены
представляются чем-то странным, но они и по сей день
приняты в советских школах и высших учебных заве-
дениях.) По этим показателям определялась их очеред-
ность для занятия вакансий в Нью-Колледже. Зато, по-
пав туда, они становились не студентами в современном
смысле слова, но членами факультета, хотя это и не
давало им права получать положенные профессорам две-
34
сти фунтов в год и содержание. Никаких дальнейших
экзаменов или проверок не существовало. Более того,
Нью-Колледж сохранял право присваивать своим чле-
нам ученые степени без каких-либо университетских эк-
заменов.
Вероятно, нам такая система представляется более
безответственной или развращающей, чем это было на
самом деле. Правда, она не способствовала первоклас-
сной научной работе, но каким-то образом интеллекту-
альный уровень поддерживался на значительной высоте.
Очень похожая связь существовала в Кембридже меж-
ду Итоном и Кингз-Колледжем, и она давала примерно
такие же результаты. Конец этой системе положили уни-
верситетские реформы, проведенные в середине прошлого
века.
Младшие Троллопы поступили в Винчестер, когда им
исполнилось десять лет: Том — в 1820 году, Генри — в
1821, а Троллоп —в 1825. Но до этого каждому из них
пришлось перенести последствия еще одного озарения
их отца, которое причинило семилетнему Троллопу, по-
жалуй, больше страданий, чем все остальные прожекты
и поступки мистера Троллопа. Даже Том, более толсто-
кожий, семьдесят лет спустя вспоминал об этом с насто-
ящей ненавистью3. До того, как подходил срок поступ-
ления в Винчестер, мистер Троллоп всех их по очереди
записывал в Харроу приходящими учениками. Собствен-
но говоря, этот поразительный план был, по-видимому,
одной из причин, почему он поселился поблизости. В кон-
це-то концов арендовать ферму он мог бы и в более
удобном месте.
Судя по всему, мистер Троллоп гордился этой своей
идеей, как мастерской стратагемой домашней экономи-
ки. И тем не менее трудно себе представить, как мог
умный человек, пусть даже не вполне психически нор-
мальный, сам учившийся в одной из аристократичнейших
английских школ, хотя бы подумать о чем-то подобном.
В ту эпоху притягательность Харроу была особенно ве-
лика. Там учились сыновья очень многих знатных вигов.
Школьные друзья Байрона почти все принадлежали к
родовой аристократии. Богатые люди более низкого
происхождения посылали туда своих сыновей, стараясь
таким образом приобрести некоторый социальный прес-
тиж. Средний доход родителей, чьи дети учились в Хар-
2*
35
роу в двадцатых годах прошлого века, был очень высок.
А приходящие ученики ничего не платили.
Англия тогда была более грубой страной, чем теперь.
Сословное пренебрежение выражалось с полной откро-
венностью. Приходящие ученики служили постоянными
объектами обидных насмешек, как нищие, как существа
другой, низшей породы. И эти насмешки обрушивались
на младших Троллопов каждый день, когда они подни-
мались по склону холма к школе. Это проявление клас-
совой солидарности (в наши дни наиболее близкий экви-
валент для него можно найти как раз в обратной ситуа-
ции— если кто-либо попробует пройти через линию пи-
кетчиков) дополнительно питалось еще и тем, что одеты
маленькие Троллопы были очень убого. В результате
еще одной блистательной экономической идеи их отца
мальчикам как будто вообще не покупали новую одеж-
ду, хотя в то же время он выбрасывал сотни фунтов на
дом и ферму. Заплатки, короткие не по росту рукава,
стоптанные каблуки — какой нормальный школьник не
разразился бы при таком зрелище праведным, но язвя-
щим хохотом? Не следует забывать, что подавляющее
большинство учеников Харроу принадлежали тогда к
очень и очень богатым семьям.
Разумеется, младшие Троллопы испытывали глубо-
кую обиду и стыд — а такого рода детские переживания
невозможно полностью забыть. Невозможно полностью
забыть, а иногда и полностью простить, как не простили
ни Том, ни Троллоп. То, что они, преуспев в жизни, пи-
сали об этих днях на склоне лет, тягостно читать, хотя
их тон спокоен и сдержан.
В Винчестере десятилетнему Троллопу было легче,
хотя и не намного. Общественному остракизму его не
подвергали — он происходил из уайкхемистской семьи,
говорил как джентльмен, а его брат Том занимал до-
вольно заметное место среди старших учеников. Конеч-
но, Троллопа, как и в Харроу, довольно часто били, но
в XIX веке школьники считали побои неизбежным уде-
лом человека. Поскольку часто били всех, то никакого
значения этому не придавалось. Карманных денег у него
не было, но, в отличие от Харроу, в Винчестере из бо-
гатства особого фетиша не делали. Нет, жизнь ему пор-
тил его собственный брат Том. В Винчестере существо-
вала своеобразная система —каждому младшему учени-
36
ку назначался «наставник» из старших учеников.
Считалось, что наставник следит за поведением и ус-
певаемостью своего подопечного. Наставником Тролло-
па назначили Тома — несомненно, из человеколюбивых
побуждений, чтобы мальчику было легче привыкнуть к
школьной жизни. Но Том истолковал свои обязанности
очень просто: каждое утро, рассказывается в «Автобио-
графии», он колотил Троллопа толстой палкой4.
Троллоп лишь сдержанно замечает, что раз никто
не -обратил внимания на эту ежеутреннюю процедуру
и не положил ей конца, следовательно, надзор за учени-
ками в школе оставлял желать лучшего. Том об этом
ни словом не упоминает. Собственно говоря, о своем
брате (который к тому времени, когда Том приступил
к своим мемуарам, давно уже умер, но был, как-никак,
прославленным писателем) он вообще упоминает очень
мало5. Иногда он, правда, пишет, что книги Троллопа
приобрели известность, однако, как и остальные члены
их семьи, он, судя по всему, в детстве Троллопа совер-
шенно не замечал. Эти побои остаются единственной
живой связью между ними в те годы.
Том и Генри были почти сверстниками и вместе от-
правлялись в долгие прогулки. Мать всю нежность от-
давала Тому, своему любимцу. Генри, хотя и лентяй, по-
лучал всю любовь, на какую был способен мистер Трол-
лоп. На долю Троллопа не доставалось ни любви, ни да-
же внимания. На протяжении долгих периодов родители
словно вовсе забывали о его существовании. Чем это
объяснялось? В больших семьях XIX века оказаться
лишним ребенком было много легче, чем в наши дни.
Детьми тогда, как правило, особенно не дорожили. Они
рождались один за другим, и многие умирали, как это
было и в семье Троллопов. Смерть ребенка люди при-
нимали на нынешний взгляд с удивительной легкостью.
Но к маленькому Троллопу относились с безразличием
настолько поразительным, что его все-таки трудно по-
нять. Сам он об этом прямо почти ничего не говорит, но
пренебрежение к нему унылым отсветом лежит на всем,
что писалось об их семье, на всех биографических фак-
тах. И вполне возможно, что оно ранило его гораздо
глубже, чем те невзгоды, на которые он жаловался.
Его родители как будто считали, что из него не вый-
дет никакого толка, что о нем нет смысла заботиться.
37
Поразительный пример ошибочного суждения в семье,
которая породила мудрейшего в XIX веке судью чело-
веческих характеров. Великие надежды возлагались на
Тома, который действительно обладал недурными спо-
собностями, но второго разбора. Несмотря на надвига-
ющееся разорение немалые усилия отдавались тому,
чтобы найти для Генри занятие, которое было бы ему по
цуше. О Троллопе никто не думал. Даже когда к нему
внезапно пришел успех и он стал одним из известней-
ших английских романистов, его мать и Том словно бы
не могли этому поверить. Он по-прежнему был не
в счет6.
Наиболее возмутительной степени это пренебрежение
достигло, когда ему было двенадцать лет. Миссис Трол-
лоп подружилась с сестрами Райт, очень энергичными
и богатыми американками шотландского происхождения.
Они основали утопическую общину, а в наше время, не-
сомненно, со всем пылом поддерживали бы движение
за полную эмансипацию женщин, а также «Силу чер-
ных». Здравым смыслом сестры были наделены не боль-
ше, чем сама миссис Троллоп. Втроем они сочинили, по-
жалуй, самый легкомысленный из ее проектов7: Трол-
лопы переезжают в Америку, и там миссис Троллоп
поправляет материальное положение семьи, открыв
в Цинциннати «эмпориум» — предтечу универсальных
магазинов. У миссис Троллоп мысль претворялась в де-
ло немедленно, и вскоре Троллопы отдельными партиями
начали перебираться в Америку. Магазин был открыт,
и мистер Троллоп, каким-то способом раздобыв две ты-
сячи фунтов, в свою очередь отправился с Томом за оке-
ан. Как и можно было предположить, за двухлетний
срок миссис Троллоп с упорством, достойным лучшего
применения, растратила весь свой капитал.
И один любопытный момент: Троллопа словно по за-
бывчивости оставили в Винчестере. Такое пренебрежение
выходило за все рамки даже по нормам этой семьи.
Троллоп не видел матери больше трех лет. О том, где
ему проводить каникулы, вообще не позаботились. Ни-
кому не поручили присматривать за ним. Неясно даже,
куда ему удавалось уехать и как он умудрялся прокор-
мить себя на протяжении летних каникул, которые, ко-
нечно, в тоскливом одиночестве тянулись нестерпимо
долго. Один раз он провел летние каникулы в пусту-
38
ющей конторе своего отца в Линколнс-Йнне. Там Трол-
лоп штудировал старинное издание шекспировских пьес,
так как у него не было никаких других книг.
Как показала дальнейшая жизнь Троллопа, он об-
ладал сильным характером. Но в этом возрасте — от
двенадцати до пятнадцати лет — чтобы избавиться от
ощущения, что это тоскливое одиночество никогда не кон-
чится, надо было бы обладать исключительной душев-
ной черствостью. Судьба озаботилась добавить и совсем
уж мрачный штрих: незадолго до того, как Троллоп на-
шел прибежище в отцовской конторе, какой-то адвокат
наложил там на себя руки. По-видимому, Троллоп не
понимал, почему его семья обеднела, и не отдавал себе
отчета, насколько они близки к полному разорению8.
Но не распознать некоторых признаков он не мог. Перед
тем как мистер Троллоп вслед за женой уехал в Амери-
ку, он находился уже почти на грани полного безумия —
припадки параноической ярости перемежались периода-
ми молчания и безысходной мрачности, которую усугуб-
ляли все возрастающие дозы каломели. (Врачи в ту
эпоху, судя по всему, очень щедро прописывали сильно-
действующие медикаменты. Естественно, что у их паци-
ентов вырабатывались опасные привычки — например,
к морфию, как у Элизабет Браунинг или у Уилки Кол-
линза9.)
Психическая неполноценность мистера Троллопа и
эйфорическое легкомыслие его жены привели к тому, что
их денежные дела совершенно запутались, и, по-види-
мому, непоправимо. Пожалуй, несколько раньше — на-
пример, когда Троллоп только поступил в Винчестер,—
благоразумие и осмотрительность еще могли бы сохра-
нить возможность спокойно вести хотя бы очень скром-
ный образ жизни.
Как бы то ни было, им пришлось отказаться от боль-
шого дома («Джулианса»), естественно, не вернув того,
что им еще предстояло за него выплачивать, и они пере-
брались мили на три ниже по склону холма в фермер-
ский домишко, носивший название Харроу-Уилд. Том
рисует это место в чуть более светлых тонах, чем Трол-
лоп. Тому был свойствен оптимизм, а кроме того, ему
тогда особенно унывать и не приходилось. Он там во-
обще почти не жил, потому что вместе с матерью, сест-
рой, братом Генри и отцом (впрочем, в рассказе Тома
39
мистер Троллоп даже не упомянут) весело проводил
время в Огайо.
Сам Троллоп, вообще не фигурирующий ни в одном
из сохранившихся документов того периода, вынужден
был жить в этой лачуге очень подолгу. Он вспоминает,
что дом совсем обветшал, стены (по-видимому, из ош-
тукатуренной дранки) зияли щелями, мебели почти не
было, не говоря уж о постельном белье, а еда, которую
стряпала угрюмая деревенская служанка, была хуже,
чем у батраков. Многому из этого можно найти подтвер-
ждение в более поздних беззаботных утверждениях мис-
сис Троллоп10. В зимнюю ночь это было, мягко выра-
жаясь, не слишком уютное место для подростка — да и
в любую другую ночь тоже-
В минуты трезвой оценки реальности ему могло ка-
заться— и, несомненно, казалось бы, если бы он тогда
уже выработал свой нордический стоицизм,— что по-
скольку хуже быть не может, положение волей-неволей
должно когда-нибудь стать лучше. Конечно, даже в та-
кой безысходности не обходилось и без минут радостных
подростковых ожиданий, которые не знают пределов вре-
мени. Однако подростковое отчаяние тоже беспредель-
но. «Терпение и труд все перетрут», как заметил домо-
рощенный мудрец, чтобы подбодрить мистера Кроули
в самой пучине его несчастий11. Такие назидания вряд
ли могли бы подбодрить юного Троллопа.
К тому же, хотя это и трудно себе представить, по-
ложение все-таки стало еще хуже. До того, как мистер
Троллоп полностью отключился от реальности, до того,
как взрывы ярости и припадки мании преследования
сменились кататонической депрессией, он успел растран-
жирить приданое миссис Троллоп. Оно не было засви-
детельствовано ни в каких документах и потому фор-
мально ей не принадлежало. Кроме того, он затерял
купчие на какую-то лондонскую недвижимость. А это
были единственные надежные источники дохода, доста-
точного для поддержания благопристойного буржуазно-
го декорума,— на этот доход они могли бы жить пример-
но так же, как жил в «Последней барсетширской хрони-
ке» родственник миссис Кроули, адвокат, но благодаря
своим связям сохраняли бы более высокий общественный
статус. Однако теперь такая возможность рухнула из-за
бессмысленной, а может быть и самоубийственной не-
40
брежности. Стоит отметить сходство этой ситуации с тем,
как мистер Кроули забыл про чек на двадцать пять фун-
тов.
Все эти несчастья подействовали на Троллопа очень
тяжело. Его близкие были в Америке, его школьные сче-
та в Винчестере оставались неоплаченными, а потому
торговцам не разрешалось открывать ему кредит. Он
чувствовал, что навсегда всеми брошен, и подумывал
о самоубийстве. Многие впечатлительные подростки —
и не столь уж впечатлительные — тоже нередко подумы-
вают о самоубийстве. Но в отличие от большинства
у Троллопа для подобных мыслей было достаточно по-
настоящему веских причин.
3
Пешком в школу
Потом стало даже еще хуже. Мистер Троллоп и Том
вернулись из Америки в 1830 году. Троллопу как раз
исполнилось пятнадцать. Мистер Троллоп почти сразу
же превзошел себя, принимая практически последние
свои решения. Они были не менее опрометчивы, чем все
прежние. Но оправдать их еще труднее, поскольку он
сам учился и в Винчестере и в Оксфорде и дело каса-
лось того, что ему следовало бы знать очень хорошо.
Выбрасывая на ветер сотни фунтов в год, устрем-
ляясь навстречу полному банкротству, он, когда речь
заходила о его детях, старался сэкономить каждый шил-
линг. Однако экономия получалась мизерная, а потери
причиняла непропорционально большие.
Хотя Том не смог стать членом Нью-Колледжа, его
все-таки послали в Оксфорд — но уже в один из самых
захудалых колледжей1. Это положило конец всяким на-
деждам на его дальнейшую карьеру, и со временем Том
стал постоянным спутником своей матери, а затем обос-
новался с ней во Флоренции. Зато там при еще не
вполне выясненных обстоятельствах он повел жизнь бо-
гатого космополита.
Ну, а с Троллопом мистер Троллоп поступил и вовсе
немыслимо. То есть это было бы немыслимо, если бы он
отдавал себе отчет в чувствах сына. Но скорее всего
для него не существовало никаких чувств, кроме его
собственных. Во всяком случае он забрал Троллопа из
Винчестера и вновь определил его в Харроу приходя-
щим учеником.
Даже в практическом смысле это было совершенно
нелепое решение. Характерно, что оно уничтожало по-
следний и вполне реальный шанс на осуществление дав-
него честолюбивого замысла самого мистера Тролло-
па. Он в свое время прошел этот путь и мог бы лучше
многих расчесть все «за» и «против». Ничего сложного
тут не было. Шансы выпускника Винчестера стать чле-
42
ном Нью-Колледжа зависели, во-первых, от числа откры-
вающихся там вакансий, и во-вторых, от конкуренции
среди его выпуска («элекции», как он назывался).
«Элекция», к которой принадлежал Том, оказалась на
редкость блестящей, и среди его соперников по мень-
шей мере шесть человек успевали в науках заметно
лучше него. А потому шансы на поступление у него
были крайне малы — разве что среди членов Нью-Кол-
леджа вдруг началось бы брачное поветрие. «Элекция»
же, к которой принадлежал Троллоп, была серенькой,
и число хороших учеников не превышало двух-трех. Сам
он не пожинал особых академических лавров, но тем не
менее учился вполне прилично — вопреки всем его соб-
ственным утверждениям, которые затем подхватили и
другие. В выпускном классе Винчестера он, конечно,
занял бы довольно приличное место2 и сразу же, в де-
вятнадцать лет, вполне мог бы стать членом Нью-Кол-
леджа.
И что бы тогда произошло? В жизни, которая в та-
кой мере напоминает скачку с препятствиями, как жизнь
Троллопа, удача обычно играет заметно большую роль,
чем нам хотелось бы думать. Но в данном случае ответ
напрашивается сам собой: он стал бы священником.
В его время и Оксфорд и Кембридж представляли собой
не университеты в нашем смысле слова, но гуманитар-
ные учебные заведения, тесно связанные с англиканской
церковью. Значительная часть их выпускников — свыше
шестидесяти процентов — становились англиканскими
священнослужителями. И у Троллопа не было никаких
причин искать другого пути. Он не одобрял «восторжен-
ности» в религии, но в молодые годы добросовестно сле-
довал догматам англиканской «высокой» церкви. Окс-
фордское движение привлекло бы его не больше, чем
архидьякона Грантли, но, подобно архидьякону, он тоже
жалел бы о былых днях здравого смысла и истинной
религии, когда епископ у себя во дворце мог с удоволь-
ствием играть в карты.
Троллоп, несомненно, не остался бы слеп к земным
выгодам, сопряженным с положением англиканского
духовного лица. Он менее кого-либо другого стал бы де-
лать вид, будто не ценит их: люди, склонные к подобно-
му притворству или не желающие заглянуть к себе в ду-
шу, очень ему не нравились. И конечно, он получил бы
43
приличный приход — либо с помощью Нью-Колледжа,
либо благодаря семейным связям. Он и помимо своего
литературного таланта был способным человеком, и ка-
чества, обеспечившие ему довольно успешную карьеру в
почтовом ведомстве, привели бы к таким же успехам и
на церковном поприще.
Вероятно, епископом он не стал бы, так как перессо-
рился бы с доброй половиной своего начальства. К тому
же, хотя он был вигом, его принадлежность к «высокой»
церкви делала его для вигов не слишком удобным кан-
дидатом в епископы3. Но очень легко вообразить его
сверхэнергичным, деловитым, проницательным архи-
дьяконом. Вместо того, чтобы описывать жизнь духо-
венства, он сам ее вел бы. Книги он все равно писал бы,
потому что был прирожденным писателем, но предста-
вить себе, какие это были бы книги, довольно трудно —
во всяком случае не романы с англиканскими священ-
никами в качестве главных персонажей.
. Мистер Троллоп уничтожил эту приятную перспек-
тиву. Троллоп вернулся в Харроу к новым горестям.
Опять старая заплатанная одежда, опять он — жалкий
оборвыш в модной школе. Как и его брат Том в шест-
надцать лет (в других отношениях Том и мальчиком,
и взрослым не отличался уязвимостью, но это и для не-
го было болезненной занозой), Троллоп мучился из-за
того, что выглядит неприглядно. «Я был плотно сложен-
ным, неуклюжим, очень некрасивым, и конечно, было не
слишком приятно смотреть, как я угрюмо жмусь в ка-
ком-нибудь углу. Не говоря уже о том, что я был пло-
хо одет и грязен»4.
Писалось это о винчестерском периоде, но в тягост-
ные дни возвращения в Харроу тайная рана должна
была язвить его еще сильнее. Каждый день он дважды
проделывал длинный путь5 по проселочным дорогам, то
грязным, то пыльным, отчего отнюдь не становился
чище. Его гордость невыносимо страдала. Он расска-
зывает, что у него не было друзей. Его сверстники не
скрывали презрения к приходящему ученику. В качестве
исторической справки следует указать, что позднее он
был в хороших отношениях с некоторыми из этих свер-
стников, возобновившими знакомство со знаменитостью.
Они не оставили воспоминаний о его школьных годах.
Есть только одно такое воспоминание, и оно делает
44
горькую картину еще более выпуклой. Возможно, на
нем сказалось влияние «Автобиографии» Троллопа, тог-
да уже опубликованной. Кое-что в этих строках, как мы
теперь знаем, неточно, но писал их человек с живым
и добрым характером.
«Я его избегал, потому что он был груб и неотесан,
но при этом считал его честным и храбрым. Недостатки
у него были чисто внешними, а кроме этого, его не в чем
было упрекнуть. Но именно такие недостатки школьники
не прощают, а потому бедняга Троллоп оказался на по-
ложении изгоя... Он не только ни в чем не отличался,
но всегда был в числе худших учеников.. .»6
Это отрывок из мемуаров сэра Уильяма Грегори, ко-
торые он писал в старости. Он был веселым и умным
англо-ирландским помещиком с либеральными убежде-
ниями, блистал в лондонском свете и в Вестминстере
и кончил свою карьеру губернатором Цейлона7.
Всего через несколько лет после этих дней в Харроу
Троллоп стал частым гостем в Куле, поместье Грегори,
и они постоянно ездили вместе на лисью травлю. А мно-
го позже, когда им обоим перевалило за шестьдесят,
Троллоп несколько недель гостил у него на Цейлоне
в губернаторском дворце.
Кое-что в воспоминаниях Грегори может объяснять-
ся симпатичным человеческим пристрастием изображать
знаменитых людей в юности более жалкими, чем они
были на самом деле. В «Автобиографии» Троллоп сооб-
щает, что кончил школу седьмым учеником и одним из
старост. Он говорит, что ни разу не заслужил ни одной
награды. Однако он просто забыл. Удалось установить,
что к чести какого-то безвестного учителя в Харроу он
получил награду за лучшее английское сочинение8. Но
все-таки общее впечатление, сохранившееся в памяти
Грегори, довольно близко к воспоминаниям самого Трол-
лопа, и следовательно, содержит определенную долю
истины.
На склоне лет Грегори женился во второй раз — на
женщине, которая стала затем покровительницей Иейтса
и вместе с ним создала Театр аббатства. В середине
шестидесятых годов Фрэнк О'Коннор, понимавший твор-
чество Троллопа гораздо лучше большинства людей и
проникновенно о нем писавший, любил рассказывать о
леди Грегори и о том, как она в свою очередь расска-
45
зывала ему об отношениях ее мужа с Троллопом. Это
уводит нас на сто тридцать лет назад и служит прият-
ным примером непрерывной литературной преемствен-
ности 9.
В «Автобиографии» сам Троллоп не пожелал упомя-
нуть какие-либо свои учебные успехи или просто упус-
тил их из вида. Единственная победа в Харроу, которой
он гордился, была завоевана в драке. Кто-то из учени-
ков, дразня его, слишком уж разошелся. Троллоп был
очень обидчив, даже когда достиг высокого чина и об-
рел— хотя бы внешне — душевный покой. Так что же
говорить о времени, когда он был мальчиком и имел
все причины обижаться! Кроме того, ему был свойствен
истинный боевой дух. Его мучителя пришлось отослать
домой, и в школу он вернулся довольно нескоро.
Троллоп воспринимал Харроу главным образом как
нескончаемый путь по проселочным дорогам навстречу
унижениям. И только. Унижение оставляло более глу-
бокие следы, чем горе. Но по дороге в ненавистную шко-
лу и назад он мечтал: несомненно, эта привычка уходить
в собственный воображаемый мир возникла уже рань-
ше. Мечты эти облекались в форму историй, в которых
ему принадлежала роль главного героя, однако они были
более реалистичны или, во всяком случае, менее неве-
роятны, чем обычно бывают такие грезы наяву. В даль-
нейшем эта привычка оказалась ему очень полезной:
она развила в нем способность все время держать в па-
мяти свои истории со всеми действующими лицами 10.
Легко предположить, что эти действующие лица
обычно вбирали в себя черты людей, которых он знал.
Скорее всего он находил у них любовь и понимание —
но так, как теоретически могло бы происходить на самом
деле. Его особый всепоглощающий интерес к людям за-
ставляет предположить, что он изо дня в день строил
истории вокруг одних и тех же персонажей. Вполне ве-
роятно, что эпизод, когда Джонни Имс (в облике Трол-
лопа) спас лорда Де Геста от разъяренного быка, впер-
вые обдумывался тогда, по дороге в школу.
Затем материальное положение их семьи внезапно
улучшилось, словно в волшебной сказке,— в такой, ка-
кую Троллоп никогда не позволил бы себе сочинить.
Роль доброй феи досталась миссис Троллоп, которая,
хотя и отнюдь не торопилась воссоединиться с мужем
46
и младшим сыном, наконец вернулась из Америки. Ни-
сколько не удрученная финансовой катастрофой в Цин-
циннати и словно бы даже не пострадав от нее, она про-
вела очень приятный год, разъезжая по городам атлан-
тического побережья Соединенных Штатов11.
Ее муж и сыновья (совсем больной Генри, больной
и все более сходящий с ума мистер Троллоп) были в
Англии — по-видимому, слишком далеко, чтобы лишать
ее душевного спокойствия. Миссис Троллоп восхитил
вид Нью-Йорка с Гудзона: Нью-Йорк, состоявший тог-
да только из Бэттери и нижней части Манхаттена, был
одним из красивейших городов мира, а когда дело ка-
салось пейзажей, вкус миссис Троллоп не оставлял же-
лать ничего лучшего.
На протяжении этого двенадцатимесячного туристи-
ческого турне она записывала свои впечатления от Аме-
рики. А вскоре после того, как она вернулась в Харроу-
Уилд, эти записки, озаглавленные «Домашние нравы
американцев», вышли в свет с быстротой, обычной для
изданий начала прошлого века, и — вот оно, мановение
волшебной палочки! — семья словно бы вновь обрела
былое благосостояние.
Ветхий домишко был приведен в порядок12. Теперь
Троллоп спал уже на подушке, а может быть, получил
и новый костюм. С обычным легкомыслием миссис Трол-
лоп тут же приобрела еще один дом, выше по склону,
так что путь Троллопа в школу стал менее длинным, а
возможно, и менее скорбным. Этот дом был расположен
по соседству с «Джулиансом», их первым великолепным
загородным жилищем, которое положило начало разо-
рению семьи 13.
Миссис Троллоп — женщина, судя по всему, на ред-
кость не суеверная, не придававшая ни малейшего зна-
чения приметам,— дала новому дому название «Джули-
анс-Хилл»: точно так же свою младшую дочь она
назвала Эмили, хотя это имя носила одна из ее старших
дочерей, умершая в раннем детстве от туберкулеза 14
Все это миссис Троллоп устраивала и организовывала
самостоятельно. Мистер Троллоп теперь полностью по-
грузился в беспросветную депрессию и не Емешивался
в жизнь семьи. Кроме того, он болел, хотя чем именно,
остается невыясненным. Ему еще не было шестидесяти,
НО он уже стал дряхлым стариком. Литературный успех
47
миссис Троллоп толкнул его тоже заняться литератур-
ным трудом. Он корпел над ним целыми днями. Это был
один из тех колоссальных замыслов, за осуществление
которых берутся писатели-неудачники, чтобы и не рас-
считывать на его завершение. Он задумал не более и не
менее, как составить Церковную энциклопедию, то есть
энциклопедию всех когда-либо существовавших религи-
озных терминов. Он умер, добравшись всего лишь до
буквы «Д». И никто, кроме Троллопа, не ощутил жал-
кой трагичности его усилий.
На самом деле «Домашние нравы американцев» не
принесли миссис Троллоп особого богатства — всего де-
вятьсот фунтов за первый год. По-видимому, раньше она
ничего не писала, но обладала большей врожденной бой-
костью пера, чем остальные члены ее семьи — другими
словами, на редкость большой. Кроме того, она хорошо
замечала то, что было у нее перед глазами, хотя не уме-
ла заглядывать ни в прошлое, ни в будущее. Тем не ме-
нее эта книга и сейчас читается с интересом — ориги-
нальная, насмешливая, откровенная, часто забавная.
И как ни странно, она производит более симпатичное
впечатление, чем личность ее автора. В ней есть убеж-
денность и непосредственность15. В наше время миссис
Троллоп была бы прекрасной очеркисткой. Но конечно,
все это, воплотившись в ее книге, отнюдь не завоевало
ей сердца американцев тридцатых годов прошлого века
и отсрочило банкротство Троллопов лишь на два года.
В семье деньги зарабатывала только миссис Трол-
лоп. Она с неукротимой энергией написала два романа,
затем еще одну книгу путевых очерков и принялась за
новый роман. Скромные гонорары (первый ее успех не
повторился) она тратила, не успевая их получать. Благо-
даря преданности — ничем не вознагражденной — пове-
ренного одного ее родственника16 ей удалось сохранить
небольшую долю ее наследства, что в совокупности с
литературными заработками составляло около двухсот
пятидесяти фунтов в год для них всех. Том, которого она
готовила на роль своей опоры, номинального главы семьи,
мог бы уже зарабатывать на себя сам. Против обыкно-
вения она даже вспомнила про Троллопа: пожалуй,
и ему подошла пора самому себя содержать. Но пока
она решила перебраться со всем своим выводком
в Брюгге, где жизнь была заметно дешевле.
48
И перебралась — но, как всегда случалось с Тролло-
пами, в обстановке черного фарса. Все накапливавшиеся
в Харроу долги — за «Джулиане», за «Джулианс-Хилл»,
за фермерский дом, за аренду, а также неоплаченные
счета торговцев,— грозили вот-вот обрушиться на мис-
тера Троллопа. Его жена внезапно осознала то, что лю-
бая более осмотрительная женщина поняла бы много
месяцев назад: что только бегство за пределы юрисдик-
ции английских законов может спасти его от Маршалси.
Это происходило в 1834 году, когда тюремное заключе-
ние за долги было еще в полном ходу.
И вот мистера Троллопа, больного, ко всему безуча-
стного, увезли из Англии — буквально в последние мину-
ты. По-видимому, миссис Троллоп кто-то предупредил.
Против обыкновения она прибегла к помощи Троллопа,
который только что кончил Харроу. Рано утром ему было
приказано взять двуколку и ехать с отцом в Лондонский
порт. Троллоп не имел ни малейшего представления, что
происходит и почему отец попросил отвезти его на па-
кетбот, отходящий в Остенде. Полная неосведомлен-
ность Троллопа свидетельствует, несколько чужим он
был для матери. Тем не менее для человека, впослед-
ствии доказавшего свою редкостную наблюдательность,
он выглядит очень несообразительным.
О том, что произошло, он узнал на обратном пути.
Кто-то сообщил ему, что в «Джулианс-Хилл» явились
судебные исполнители. По-видимому, все смотрели на
происходящее, как на фарс, и притом отнюдь не чер-
ный— добрые соседи помогали тайно утаскивать из до-
ма любимые вещи. Троллоп испытал в юности много бед
и стыда, но к долгам и судебным исполнителям он от-
несся со спокойным безразличием, очень обычным для
первых десятилетий XIX века. Он не мучился от униже-
ния и собственного бессилия, как Диккенс, в душе кото-
рого сходные события оставили неизгладимый след.
Мало-помалу вся семья водворилась в большом мрач-
ном доме в Брюгге. Однако к этому времени фарс уже
кончился. Трое из них были смертельно больны — мис-
тер Троллоп, их второй сын Генри и юная Эмили (вторая
дочь, получившая это имя). Неясно, догадывался ли ми-
стер Троллоп, что его смерть близка. Генри, вероятно,
не подозревал, что умирает- Но мцесис Троллоп об этом
знала.
4
Занятие
для молодого человека
Последовавшие двадцать месяцев в Брюгге была спо-
собна вынести только женщина такой закалки, как мис-
сис Троллоп. Ее муж умирал, как и жил, то погружаясь
в шизофреническое оцепенение, то впадая в требова-
тельную ярость и снова кое-как берясь за работу над
Церковной энциклопедией. Генри, по мере того как ту-
беркулез съедал его легкие, становился таким же раз-
дражительным и капризным, как его отец. В нем не было
нежной кротости, свойственной некоторым больным, уми-
рающим от чахотки, но свойственную им слепую надеж-
ду на выздоровление он питал в полной мере.
Днем и ночью он сердито кричал матери, что, конечно,
мог бы вылечиться, если бы не ее скаредность. Когда ей
наконец удавалось дождаться, чтобы оба больных за-
снули, сама она не ложилась, потому что должна была
еще написать несколько страниц нового романа, иначе
через три-четыре месяца они остались бы без денег даже
на еду. Вторая Эмили была тихой девочкой и никаких
хлопот не причиняла. Троллоп ее очень любил. Но у нее
тоже был туберкулез. Короче говоря, эта семья так
и просилась в ибсеновскую драму1.
Том, единственная духовная опора миссис Троллоп,
уехал в Лондон зарабатывать на жизнь в качестве до-
машнего учителя, чтобы избавить ее от лишних расхо-
дов. Как обычно, энергичная и очень практичная в пре-
делах короткого срока, миссис Троллоп, умудрявшаяся
сохранять поразительную бодрость, решила, что и Трол-
лопу пора покинуть родительский кров. Это она устрои-
ла, но ее первый план был фантастичен даже для нее.
Каким-то образом (каким, это так и остается тайной)
она раздобыла для него разрешение получить офицер-
ский чин в австрийской кавалерии. То незначительное
обстоятельство, что немецкого языка он не знал вовсе,
а французским владел очень плохо, не смутило ни мис-
сис Троллоп, ни покровительствовавшее ей неведомое
50
лицо. Троллопу был обещан год отсрочки на изучение
языков. Миссис Троллоп изыскала способ помочь ему
и в этом, устроив его учителем латыни в брюссельской
школе для английских мальчиков2.
Затем ее осенила не столь прихотливая идея, и, вос-
пользовавшись более солидным покровительством, она
отправила девятнадцатилетнего Троллопа в Лондон, где
он получил весьма скромное место в почтовом ведом-
стве 3.
В конце этого 1834 года завершилось долгое умира-
ние Генри. Том, ее постоянная опора, был вызван на по-
хороны. Троллопа не вызвали. Два месяца спустя умер
мистер Троллоп. Его похоронили рядом с Генри на про-
тестантском кладбище в Брюгге. Снова Том был вызван
на похороны, а Троллоп — нет.
Не удивительно, пожаловался он на склоне жизни,
что в девятнадцать лет он часто проклинал день, когда
родился4. Даже на седьмом десятке старая рана еще не
зажила. Но об этом речь пойдет позже. Впрочем, вспо-
миная себя девятнадцатилетним, он писал: «Я признаю
всю слабость неутолимой потребности быть любимым,
желания нравиться тем, кто меня окружал. Ни один ре-
бенок, ни один мальчик, ни один подросток, ни один
юноша не был настолько обделен симпатией и сердечной
теплотой». Называйте это жалостью к себе, если хоти-
те — и если вы уверены, что сами в таком же положе-
нии не стали бы себя жалеть5,
В девятнадцать лет он начал самостоятельную
жизнь в Лондоне. Он был полностью предоставлен са-
мому себе. У него не было ни малейшего ощущения сво-
его призвания, однако где-то в глубине уже зрели реше-
ния, которые тогда он еще не вполне осознавал. Все све-
дения о нем в этот период и в последующие несколько
лет мы извлекаем только из того, что написано им са-
мим: непосредственные и фактографически верные све-
дения дает его «Автобиография», а опосредствованные и
более верные, поскольку искусство всегда вернее факто-
графических записей,— два его романа. Чарли Тюдор
в «Трех клерках» рассказывает нам кое-что о жизни
Троллопа в юности — но только о внешней ее стороне.
От Джона Имса в «Оллингтонском Малом доме» и в
«Последней барсетширской хронике» мы узнаем гораздо
больше.
51
Образ Имса — подлинный автопортрет, еДйн^беЦный
созданный Троллопом за всю его жизнь. Он немного при-
украшен, а кое в чем и романтизирован, как это обыч-
но бывает с автопортретами, но несет в себе привкус
личного опыта. А даже такой изобретательный писатель,
как Троллоп на вершине своего расцвета, все-таки не
был бы способен создать такой привкус искусственно6.
Как бы то ни было, эти полупризнания исчерпывают
все, буквально все, что нам известно о Троллопе в воз-
расте от девятнадцати до двадцати шести лет. Ни в чьих
воспоминаниях он в этот период не упоминается, нет
даже сплетен или устных преданий. Сохранилось шесть
его писем, но они сухо официальны, за исключением
того, в котором он рассказывает Тому, как умирала
Эмили. Все, что мы знаем сверх этого, включая разные
характерные эпизоды, исходит от него самого: много
позднее он рассказывал о себе людям гораздо моложе
его (например, Эскотту, его первому биографу, или Эд-
мунду Иетсу, крайне ненадежному передатчику инфор-
мации).
Однако можно догадаться, как Троллоп выглядел в
молодости. Он одинаково любит употреблять эпитет «не-
складный» в применении как к себе, так и к Джонни
Имсу. Он был неуклюжим, сильным, с мощной мускула-
турой, а позднее раздобрел и выглядел уже импозант-
ным. Но физически (как и духовно) он был далеко не
таким однозначным, каким казался,— гораздо более
нервным и не столь тяжеловесным. Кисти и ступни у не-
го были небольшие, он прекрасно танцевал. Во всяком
другом человеке он первый заметил бы, что такой физи-
ческий темперамент сломить нелегко,— как и все хоро-
шие романисты, он глубоко интересовался соотношением
духовного и физического.
Все современники считали его человеком очень круп-
ного сложения. По нормам второй половины двадцатого
века он вряд ли показался бы нам таким. С тех времен
средний рост мужчины заметно увеличился. Рост Трол-
лопа составлял, по-видимому, что-то около ста семидеся-
ти восьми сантиметров. Рост его брата Тома мы знаем
точно, так как он сам назвал точную цифру — сто семь-
десят три сантиметра, а Том считался высоким7. Трол-
лоп на редкость болезненно ощущал себя физически не-
привлекательным. Он совершенно не был тщеславен
52
(хотя малая толика тщеславия ему отнюдь не помешала
бы) —в отличие от Диккенса, который обладал физиче-
ским обаянием и знал это. Троллоп не любил смотреть-
ся в зеркало и фотографироваться.
Черты его лица были вполне заурядны и не отлича-
лись правильностью. В пожилом возрасте большая пыш-
ная борода и рано поседевшие волосы (прежде они бы-
ли каштановыми) придали ему патриаршее благообра-
зие. В молодости единственной примечательной его чер-
той были, вероятно, глаза: темно-синие, почти черные,
они смотрели сквозь очки внимательно и зорко, ничего
не пропуская. Те, кто писал о его внешности, обязатель-
но о них упоминали. У. Шелдону такие глаза, несомнен-
но, подсказали бы любопытные психосоматические вы-
воды8. Они не гармонировали с громоздкостью его
тела.
Уверенность, что его внешность непривлекательна,
сочеталась у Троллопа с сексуальной робостью. Эти два
чувства вовсе не обязательно сопутствуют друг другу,
но во всем, что он писал о себе и об Имсе, они прогля-
дывают с трагической ясностью. И период его возмужа-
ния омрачался лишними тревогами, хотя, возможно, как
писатель он от этого много выиграл. Его тонкое проник-
новение в психологию молодых женщин, которому поза-
видует любой романист, невозможно для человека вроде
Мопассана или Горького, свободного даже от намека на
такую робость.
С юности и до конца своих дней Троллоп был чрез-
вычайно «слаб сердцем», если употребить выражение,
которое он часто применял к Джонни Имсу. Он любил
женское общество, ему нравилось флиртовать и даже
почти серьезно ухаживать (вспомните нелепые приклю-
чения Джонни Имса на стороне, когда он был отчаянно
влюблен в Лили Дейл).
Ему, как Стендалю, доставляли наслаждение все
вступительные менуэты любви. Он продолжал грезить
наяву, и эти сочиняемые для себя истории никогда не
переходили грань возможного, а нередко бывали разра-
ботаны не менее реалистично, чем сюжеты его произве-
дений,— в них он был главным героем, и очаровательные
девушки или молодые женщины нежданно влюблялись
в него. Все эти следствия его «слабости сердца» оказа-
лись очень ценными для будущего писателя. Но они не
53
смягчали постоянных разочарований его лондонских лет,
и создается впечатление, что жилось ему невесело.
В девятнадцать лет ему еще только предстояло вы-
работать характер. Если вспомнить, каким он стал
впоследствии, можно только удивляться его пассивности.
Распоряжению матери стать австрийским кавалеристом,
а'затем — поступить на службу в почтовое ведомство
он подчинился с каким-то тупым послушанием. У него
как будто не было ни малейшего интереса или склон-
ности к какой-либо профессии (имеется одно косвенное
указание на обратное). Он совершенно не представлял
себе, как будет зарабатывать на жизнь, или, используя
его любимое выражение, как будет снискивать хлеб на-
сущный.
Отчасти это может объясняться его одиноким дет-
ством, лишенным тепла и любви. И несомненно, это
объясняется причудами образования, которое в XIX веке
давалось мальчикам из высших классов. С семи до де-
вятнадцати лет Троллоп учился в двух ведущих школах
той эпохи. За это время он не научился ничему — аб-
солютно ничему,— кроме латыни и греческого. Он ут-
верждает, что был не силен и в них (хотя, возможно,
виной тут его собственная нерадивость или постоянные
тяготы и беды) 9.
Живым языкам его не учили вовсе, и ни на одном из
них, кроме родного, он свободно не говорил. (Том много
лет прожил в Италии, но итальянским владел относи-
тельно плохо. По-видимому, языковые способности у
обоих были скверные, хотя миссис Троллоп языки дава-
лись легко. Как и Диккенсу.) О точных науках он не
имел никакого понятия. Даже элементарной арифметики
он толком не .знал. Таблицу умножения ему пришлось
выучить, когда он уже поступил на государственную
службу, и кстати, есть основания полагать, что он до
конца жизни оставался в ней нетверд. В истории и ан-
глийской литературе он был начитан гораздо больше,
чем его сверстники, но только из-за своего вечного оди-
ночества, когда книги служили ему единственным уте-
шением.
Это было гротескное образование, как считали и мно-
гие его современники 10. Цель привилегированных арис-
тократических школ заключалась в том, чтобы (Арнольд
в Регби несколько отступил от этой схемы) научить
54
способных мальчиков писать сочинения на латыни и гре-
ческом как в прозе, так и в стихах — и в результате
самые способные из них писали классические виньетки
изящно, как никто в Европе. В школе они только этим и
занимались — до самого недавнего времени. Европейские
ученые и тогда и потом считали, что англичане слегка по-
мешались на древних языках. Свободное владение ла-
тынью, конечно, завидное качество. Но подчинять ему
все образование... Бесспорно, Порсон и Хаусман при-
обрели в результате непревзойденное чувство стиля. Но
даже на этом уровне только чудаки пытались применить
подобные знания для серьезной научной работы, и
в XIX веке немцы, получавшие более разумное образо-
вание, далеко превосходили англичан в классической фи-
лологии п.
Таким образом, пожалуй, можно не удивляться, что
Троллоп покорно соглашался с любыми идеями, осеняв-
шими его мать. Австрийская кавалерия, почтовое ведом-
ство— что он о них знал? Повинуясь матери, он стал
мелким чиновником с жалованием девяносто фунтов в
год. Это и определило всю его дальнейшую служебную
жизнь.
Первые годы в почтовом ведомстве он, по его соб-
ственным словам, оставался неуклюжим нескладным
лентяем, жил в грязной квартире в Мэрилбоуне и был
занят работой до того механической, что смириться с
ней мог только юноша, совершенно павший духом. Все
это звучит правдиво, но следует обратить внимание на
первое из немногих сохранившихся его юношеских пи-
сем. Он написал его, когда ему еще не было двадцати, из-
дателю Ричарду Бентли в связи с поручением своей ма-
тери 12. Тон письма вполне деловой, без малейших сле-
дов робости или нескладности. Можно подумать, что он
привык общаться с преуспевающими людьми почти на
равных. То же относится и к письмам, написанным око-
ло двух лет спустя опять-таки по поручению матери
Джону Мэррею и тому же Бентли. Это заставляет
вспомнить, что Джонни Имс иногда забывает про свои
унижения, умеет держаться непринужденно в приятном
обществе и ведет себя, как очень самоуверенный моло-
дой человек.
Еще больше говорит нам заключительный абзац пер-
вого письма к Бентли:
55
«А теперь я позволю себе побеспокоить вас по менее
важному поводу, касающемуся уже меня. Может быть,
в вашей власти оказать мне помощь для помещения
моих собственных опусов в каком-либо из многочислен-
ных журналов и т. п., которые ежемесячно появляются
такими тучами. Мне неизвестно, не являетесь ли вы сами
владельцем подобного издания. И цель моя, разумеет-
ся,— употребить мое время с наибольшей пользой, на
которую я способен...»
Настоящие писатели не возникают вдруг из ничего.
Троллоп сам говорит, что в эти годы не было дня, когда
он не думал бы о том, чтобы взяться за роман, но так
ничего и не написал. Такое свидетельство, конечно, при-
ходится принимать как формальную истину. Но тем не
менее трудно поверить, что он так-таки ни разу не испи-
сал ни одного листа.
5
Прозябание
на государственной службе
Во времена Троллопа и еще долгое время спустя моло-
дой человек, чтобы поступить на государственную служ-
бу, должен был представить рекомендацию. Миссис
Троллоп благодаря ее происхождению и литературному
успеху имела широкий круг знакомств и репутацию
героини, которую она приобрела после постигшей семью
катастрофы, и она вспомнила, что среди тех, кто ей осо-
бенно сочувствовал, была жена высокопоставленного
чиновника почтового ведомства. Он был сыном сэра
Фрэнсиса Фрилинга, главы ведомства 1. Так Троллоп по-
лучил необходимую рекомендацию.
Троллоп до самой смерти относился к такому мето-
ду отбора государственных служащих с полным одобре-
нием. С обычной своей скромностью он считал, что ина-
че для него этот путь был бы закрыт. А подобные ему
обедневшие джентльмены обладали твердыми принци-
пами и относились к своим обязанностям с большой от-
ветственностью, что делало их превосходными чиновни-
ками. И сам он со временем начал на свой лад прино-
сить на этом поприще немалую пользу. В отличие от
Карлейля и своих интеллектуальных друзей более позд-
него периода он не мог примириться с реформами Норт-
кота — Тревельяна. Идея назначения на должность по
результатам конкурсного экзамена, то есть по способно-
стям, приводила его в ужас2, хотя он и простил Чарль-
зу Тревельяну его мерзкие реформы, когда оба они уже
были стариками.
Правда, и в его время рекомендованный молодой че-
ловек должен был сдавать экзамены, но они сводились
к довольно забавной формальности (исключение состав-
ляли кандидаты на службу в министерстве финансов —
вот туда Троллоп попасть не смог бы). Рассказ о том,
как сдавал экзамены Чарли Тюдор в «Трех клерках»,
можно считать вполне фактографичным. Сведениями из-
нутри3 о механизме государственной службы до тре-
57
вельяновскйх реформ мы почти не располагаем, и глав-
ным их источником во многом остается Троллоп. Тюдор
(то есть Троллоп) отправляется со своим поручителем
(в реальной жизни — с младшим Фрилингом, мужем
приятельницы миссис Троллоп) в Сент-Мартинс-ле-
Гранд, и там с ним беседует брат поручителя, занима-
ющий более высокий пост. Его просят показать, какой
у него почерк. От волнения он усеивает страницу кляк-
сами (на что молодой Троллоп, по-видимому, был вполне
способен). Ему добродушно предлагают уйти и перепи-
сать все аккуратно в более спокойной обстановке. Знает
ли он арифметку? О ужас! «Немножечко»,— говорит он.
Ну хорошо, завтра они проверят, как он решает про-
порции.
Однако назавтра у него не спрашивают ни аккурат-
но переписанного чистовика, ни правил арифметики, и он
становится клерком почтового ведомства. Ничего уни-
зительного в этом наименовании не было, хотя перво-
начально оно и означало всего лишь писца. Так
в XIX веке называли государственных служащих, а в
министерстве иностранных дел это название сохраня-
лось до второй мировой войны — что нередко вызы-
вало недоразумения с иностранцами, которые считали
оскорбительным, если их отсылали к «старшему клер-
ку».
Однако, хотя слово «клерк» и перестало означать
просто переписчика деловых бумаг, большая часть обя-
занностей Троллопа, как и других молодых служащих
почтового ведомства, все-таки сводилась к переписке на-
бело. Много времени он тратил на переписывание по
нескольку раз копий одних и тех же бумаг, поскольку
тогда не существовало механических средств для снятия
копий (мы легко забываем, как кардинально преобразили
они канцелярскую работу) и поскольку государствен-
ная служба еще не обзавелась многочисленным вспомо-
гательным персоналом. Джонни Имсу, правда, поручает-
ся составление письма для секретаря почтового ведом-
ства, что он делает много лучше самого секретаря,— но
это происходит лишь после того, как он приобрел знат-
ных покровителей. Возможно, и Троллопу приходилось
составлять официальные бумаги, но, во всяком случае,
нечасто. Собственно говоря, у нас нет никаких свиде-
тельств, что за семь лет службы в управлении ему хотя
58
бы раз поручили работу, более или менее интересную для
мыслящего человека. А он был не из тех молодых лю-
дей, которые способны сами создавать для себя что-ни-
будь интересное,— в отличие от более гибкого и уме-
ющего угождать начальству Иетса, который тринадцать
лет спустя поступил в то же самое ведомство.
С другой стороны, к государственной службе того
времени очень легко отнестись несправедливо. Она толь-
ко-только начинала нащупывать путь в совершенно иной
административный мир. Ее структура восходила
к XVIII веку, для которого она уже почти не годилась,
а теперь должна была приспосабливаться к обществу,
требовавшему гораздо большей четкости от гораздо бо-
лее слаженного аппарата, действующего в масштабах,
никем тогда еще полностью не осознанных. В опреде-
ленных отношениях Англии предстояло создать то, что
теперь называют «инфраструктурой», как это в настоя-
щее время предстоит богатым развивающимся странам
вроде, например, Нигерии: железные дороги, средства
связи, социальные услуги — ну, словом, матрицу совре-
менного государства. Английской государственной служ-
бе, опиравшейся на относительно простой и традицион-
ный базис, предстояло активно участвовать в этом про-
цессе. И в общем она справилась со своими задачами не
так уж плохо. Некоторые высокопоставленные чиновни-
ки ни умом, ни чувством ответственности не уступали
своим преемникам. Такие люди, как Тревельян, Стивен-
сы, Кардуэлл, вполне могли бы занимать посты посто-
янных заместителей министра и в современных мини-
стерствах.
От своих преемников они отличались одной интерес-
ной чертой. Поскольку в административном отношении
общество еще было примитивным, им приходилось более
активно участвовать в непосредственной деятельности
своих ведомств. Их работа не сводилась в такой мере
к чистой бюрократии. В этом смысле их можно срав-
нить с основателями крупных деловых предприятий —
с Генри Фордом первым, а не с Генри Фордом вторым.
Лучшим английским администратором XIX века, пре-
восходившим и всех вышеперечисленных, была Флоренс
Найтингейл. Она сама назначила себя чем-то вроде до-
полнительного постоянного заместителя- военного мини-
стра. Ей пришлось на собственном опыте выяснить все,
59
что сопряжено с организованным уходом за ранеными.
В наше время она могла бы ограничиться чтением офи-
циальных бумаг.
Для того чтобы представить себе государственную
службу того времени в правильной перспективе, необхо-
димо забыть про диккенсовское «министерство околич-
ностей» 4. Об этих вопросах, в отличие от многих других,
Диккенс имел не больше представления, чем современ-
ный журнальный сатирик, обличающий преемников ми-
нистерства околичностей. Правда, в дни Троллопа госу-
дарственная служба имела своих восхитительных ориги-
налов, какие теперь невозможны. В качестве при-
мера такого оригинала можно назвать сэра Генри Тей-
лора.
В интеллектуальных кругах Англии XIX века к сэ-
ру Генри Тейлору относились с почтительным благого-
вением. Он обладал красивой величественной внешно-
стью и отличался благожелательностью. Он был хорошим
чиновником и в течение почти полувека занимал высо-
кий пост в министерстве колоний, хотя и отказывался
его возглавить. Тех, кто обращается мыслью к разгару
империалистической лихорадки, может удивить, что Тей-
лор и старшие его коллеги придерживались либераль-
ных взглядов на управление колониями (хотя, разумеет-
ся, нередко с патерналистским оттенком). Пригасить им-
периалистическую лихорадку они не могли, но, по край-
ней мере, пытались ввести ее в цивилизованные рамки.
Перу Тейлора принадлежит много меморандумов, на-
писанных изумительно прозрачным языком и с весьма
просвещенных позиций.
Подобно большинству государственных служащих
в троллоповских романах, Тейлор принадлежал, как
тогда говорили, к хорошей, хотя и незнатной семье. Его
отец был младшим смном камберлендского помещика —
типичное происхождение для викторианского высокопо-
ставленного чиновника не только в романах, но и в жиз-
ни. Они были сыновьями священников, помещиков сред-
ней руки, врачей — сословие, которое так хорошо знал
Троллоп. К аристократии, в отличие от диккенсовских
Барнаклей, они не принадлежали. Надо сказать, что тут
Диккенс создал картину, ничего общего с действитель-
ностью не имеющую. С них начинается та haute bour-
60
geoisie*, которая затем на протяжении полутораста лет
играла в жизни Англии столь важную роль.
Тейлор поступил в министерство колоний в 1824 го-
ду5 и продолжал получать полное казенное жалование
до семидесяти двух лет. (Он умер на восемьдесят седь-
мом году жизни, и его пенсия было немногим менее это-
го полного жалования.) Теперь такое немыслимо. Как
немыслимо теперь и то всеобщее восхищение, которым
он был окружен. Ведь им восхищались не потому, что
он был хорошим, умным чиновником, обаятельным, доб-
рожелательным и красивым человеком. Все это, несо-
мненно, играло свою роль, но главная причина заключа-
лась в том, что он писал пьесы в стихах.
Многие викторианские интеллектуалы писали пьесы
в стихах. И, как правило, поразительно скверные. Свет
рампы эти творения видели не часто. Но если их все-та-
ки ставили, они почти обязательно проваливались. А ес-
ли и не проваливались, то в финансовом отношении
практически ничего не приносили. Писанье пьес в XIX ве-
ке не было доходным занятием. Тем не менее создание
стихотворных пьес словно бы считалось одним из выс-
ших назначений человека. Пьесы сэра Генри Тейлора
были не хуже большинства остальных. Самые удачные
из них, пожалуй, лучше драматургических творений Тен-
нисона, которые, впрочем, были настолько плохи, на-
сколько это вообще возможно для человека с бесспор-
ным литературным талантом. «Филип ван Артевельде»,
наиболее известное из произведений сэра Генри Тейло-
ра, содержит несколько сцен и немало строк, которые
и сейчас стоит прочесть6.
Среди своих современников он пользовался чрезвы-
чайно высокой репутацией. Пьеса была издана, и все ее
читали. Троллоп часто пользовался цитатами из нее —
как в тексте романов, так и в названиях глав. По про-
шествии многих лет она все-таки была поставлена на
сцене и, как и следовало ожидать, провалилась. Ника-
кого значения это не имело. Пьесы в стихах были связа-
ны с театром лишь очень относительно. «Филип ван Ар-
тевельде» обеспечил сэру Генри Тейлору особо почетное
место не только в литературных кругах, но и в светском
обществе.
* Высшая буржуазия (франц.). — Прим. пер.
61
В начале семидесятых годов прошлого века велась
чуть было не увенчавшаяся успехом упорная борьба за
то, чтобы ввести пожизненные пэрства, которые сущест-
вовали только для судей Высокого суда и некоторых
других судов.
Очень многие именитые викторианцы по разным при-
чинам, включая финансовые, не хотели получать наслед-
ственного пэрства, но были бы не прочь заседать в пала-
те лордов. Список таких предполагаемых пожизненных
пэров содержал двадцать-тридцать кандидатов. Фамилии
были весьма внушительные, некоторые даже и знаме-
нитые, и под номером два значился неизбежный сэр
Генри Тейлор.
Считалось вполне естественным и приличным, что
ему требуется много свободного времени для размыш-
лений и художественного творчества. Никто не возра-
зил, кагда он решил переехать в Шин, на безопасное
расстояние от Уайтхолла, чтобы избавиться от буднич-
ной министерской рутины. Сумки с депешами отправля-
лись к нему в Шин. Он продолжал писать свои просве-
щенные меморандумы. И перестал бывать в министер-
стве. Некоторое время спустя, однако, он почувствовал,
что Шин все-таки находится слишком близко к средото-
чию административной деятельности, а потому не отве-
чает условиям, наиболее благоприятным для размышле-
ний. И вот, когда ему пошел седьмой десяток, он отбыл
еще дальше — на этот раз в Борнемут, где, по-прежнему
оставаясь третьим лицом в министерстве колоний и по-
прежнему пописывая просвещенные меморандумы, окру-
женный всеобщей любовью и почитанием, провел вдали
от суеты Уайтхолла последний десяток лет своей служеб-
ной карьеры.
Будет только честно сказать, что сейчас ничего подоб-
ного произойти не могло бы. Троллоп посмеивался нал
священнослужителями, пребывавшими в блаженном
покое вдали от своих приходов, но высокопоставленные
чиновники, следующие их примеру, его внимания не
привлекли. Вероятно, когда сэр Генри Тейлор начал под-
ниматься на свои горние высоты, Троллопу просто было
не до смеха. А ведь Тейлор, друг миссис Троллоп (они
ко взаимному удовольствию познакомились при дворе
Луи-Филиппа — оба обладали одинаковой способностью
чувствовать себя дома где угодно), несомненно, взял бы
62
Троллопа под свое крыло, если бы ему представилась
такая возможность. Во всяком случае Тейлор утверждал
так в старости, пережив Троллопа, который был моло-
же его на пятнадцать лет, и прочитав его «Автобиогра-
фию». И сомневаться в этом нет никаких причин. Тей-
лор был добрейшим человеком и его окружали молодые
поклонницы, знакомство с которыми могло бы оказать
на Троллопа благотворное воздействие.
Будь вы сэром Генри Тейлором, вы знали бы, какой
приятной может быть жизнь высокопоставленного чинов-
ника. Но не на столь высоких ступенях иерархической
лестницы она выглядела несколько иначе.
6
Лучшие годы жизни?
В те годы Троллоп вовсе не желал, чтобы его взял под
свое крыло сэр Генри Тейлор или кто-нибудь вроде
сэра Генри. Он ненавидел свою работу, ненавидел поч-
товое управление, ненавидел начальство. За исключени-
ем отдельных редких удач работа эта представляла собой
невообразимо однообразную рутину. Как можно было
выполнять ее хуже или лучше, как можно было пока-
зать, что ты способен на большее, остается неразреши-
мой загадкой. Разве что напускать на себя деловитый
вид, приходить и уходить точно в назначенный час (ра-
бочий день был не слишком обременительным — с деся-
ти до половины пятого), держаться с начальством по-
чтительно и никогда не навлекать на себя его неудоволь-
ствие.
Если верить воспоминаниям Троллопа, он ни на что
из этого способен не был. Трудно судить, насколько пло-
хо он справлялся со своими обязанностями и действи-
тельно ли все время находился на грани увольнения, как
он утверждает К Бесспорно одно: на протяжении всей
своей служебной карьеры он на редкость не умел ла-
дить с начальством. Этому мешали гордость и внешние
проявления характера, который он в себе вырабатывал.
Он не умел в нужную минуту произнести умиротворя-
ющее слово — странное свойство для человека, чьи про-
изведения полны умиротворяющими словами тончайших
оттенков.
Бесспорно и то, что он был озлоблен, как всякий чес-
толюбивый молодой человек, который сознает свои даро-
вания, бесится, потому что они не находят применения,
и чувствует, что месяцы и годы растрачиваются попусту.
Он видит своих сверстников на пути к успеху и сознает,
что сам не достиг ничего. В длинном зале управления,
где трудились клерки и попахивало винным перегаром,
он временами ощущал, что вот-вот исчахнет от тоски,
как говаривали в прошлом веке.
64
Неудивительно, что в двадцать четыре года он очень
серьезно заболел и, хотя точный диагноз так и не был
поставлен, некоторое время его жизнь, по мнению окру-
жающих, оставалась в опасности2. Это не так уж редко
случается с молодыми людьми, которые, как он, испыты-
вают постоянный душевный гнет. Однако его организм
был достаточно крепким, чтобы выдержать и более тя-
желые испытания, а кроме того, природной склонности
к унынию противостояла могучая тяга к жизни.
Мы не знаем, какие утешения он находил во внеслу-
жебные часы, много ли их было и даже как он вообще
проводил досуг. Но, несомненно, какие-то развлечения у
пего были. Хотя и пристыженно, но он все-таки призна-
ется, что выпадали и счастливые минуты. По субботам
он отправлялся в длиннейшие прогулки с двумя-тремя
друзьями. Все они были здоровыми молодыми людьми,
наслаждались своей силой, и им нравилось доводить се-
бя до изнеможения3. Их согревали неуемные надежды
юности. И конечно, Троллоп — он еще не оставил при-
вычки грезить наяву — рисовал в мечтах тот день, ког-
да он станет знаменитым писателем.
Они весело проводили время и в трактирах. В том
десятилетии, да и позже, Лондон еще оставался буйным
городом. Фешенебельные жилые районы росли не по
дням, а по часам, и широкие площади были очень кра-
сивы. Кьюбитт как раз приступал к осуществлению про-
екта огромной застройки, которая превратила топкие
огороды к югу от Найтсбриджа в прекраснейший образ-
чик планирования жилых кварталов, какой трудно было
найти где-нибудь еще в Европе (леди Холленд, правда,
отказалась поселиться «на этом болоте», имея в виду
Белгрейвскую площадь). Тем не менее еще вполне хва-
тало мрачных трущоб. И Сент-Джилс и Севен-Дайлс
были в самом расцвете своей славы. Даже в центре Лон-
дона здоровый мужчина, если он был благоразумен, по
вечерам шел с оглядкой. Трактиры и харчевни нам по-
казались бы шумными и неуютными, словно питейные
заведения где-нибудь на американском Диком Западе
в годы его освоения.
И Эдмунд Йетс, человек отнюдь не брезгливый,
и Том Троллоп специально останавливаются на том, ка-
кой грубой была тогда будничная жизнь в Лондоне и
какой цивилизованной стала она к пятидесятым годам
3 Сноу Ч. П.
65
по сравнению с тридцатыми. Троллоп старательно поме-
щает Джонни Имса в более поздний Лондон, а не в тот,
в котором жил он сам в бытность свою клерком почто-
вого управления. Нам остается самим нарисовать себе
картину того, как Троллоп ютился в жалкой квартире
на Мэрилбоун-стрит (этой улицы теперь не существует),
редко позволяя себе пообедать по-настоящему и постоян-
но занимая мелкие суммы, так как даже тогда девяноста
фунтов еле хватало на самое необходимое, а денежную
помощь от матери он получал очень нерегулярно4. Но
вот пить в темных неопрятных кабаках он и его товари-
щи-клерки могли, не стесняя себя — обычно джин и пло-
хой коньяк. И они буйно веселились, так как горячитель-
ные напитки и неопрятные залы, конечно, только подни-
мали настроение здоровых двадцатилетних молодцов —
а Троллоп, подобно многим людям со склонностью
к унынию, в компании бывал душой общества. И конеч-
но, они неуклюже заигрывали с трактирными служан-
ками.
Возможно, чуть, более развязно они флиртовали
с дочками квартирных хозяек и другими девицами того
же круга. В лондонской жиани Имса5 такой флирт за-
нимает довольно заметное ме,сто, и ведет он себя не
слишком щепетильно. Троллоп рассказывает, как однаж-
ды в почтовое управление ворвалась некая женщина
и громогласно осведомилась у него, когда он намерен
жениться на ее дочери. Он добавляет, что был настоль-
ко невинен, насколько этого можно требовать от мужчи-
ны в пределах разумного6. Мы должны этому поверить.
Будь он виноват, а главное, если бы он соблазнил эту
девушку, он первый обвинил бы себя — и гораздо жест-
че, чем того заслуживал бы. Почти наверное ни в одном
случае этот флирт ни к чему не приводил, однако девуш-
ки, не такие застенчивые, как он, вполне могли обма-
нуться и принять напускную пылкость ухаживаний за-
стенчивого молодого человека за серьезные намере-
ния.
Тем не менее он всячески подчеркивает, что его жизнь
была убогой. «Не было ни одного дома, где я мог бы
видеть лицо женщины благородного происхождения и
воспитания, слышать ее голос. Ничто вокруг не влекло
меня к благопристойной порядочности. На мой взгляд,
в подобных обстоятельствах соблазны жизни почти на-
бб
верное окажутся слишком сильны для молодого челове-
ка. .. Во всяком случае, так было со мной»7.
Что он имел в виду? Майкл Сэдлер решил — распо-
лагая теми данными, какими пользуемся и мы,— что он
имел в виду совершеннейшие пустяки: дружеские попой-
ки да шумное возвращение домой, не больше8. Объек-
тивно говоря, если бы Троллоп пожелал увидеть лицо
женщины благородного происхождения и воспитания,
это было бы для него проще простого9. Приятельницы
и родственницы его матери, конечно, открыли бы ему
двери своих домов. Пусть он выглядел тогда бедным
юношей без будущего, но миссис Троллоп бьща фигурой
в обществе — и конечно, проницательные женщины заме-
тили бы, что и в нем что-то есть. Стоило бы ему попро-
сить, и он был бы ласково принят в обществе. Но гор-
дость не позволяла ему просить. Он не хотел поддержи-
вать знакомства с такими людьми, пока не составит
себе имя и они сами не будут искать его знакомства 10.
Что возвращает нас к тайне его «соблазнов»? Можно
с немалой долей вероятности предположить, что иногда
он ходил к проституткам. Лондон был тогда не просто
буйным, грязным городом, где пышная роскошь сосед-
ствовала с отвратительной грязью, — он, кроме того,
превосходил все европейские столицы по числу прости-
туток на его улицах. Даже несколько десятилетий спу-
стя этому поражались заезжие русские, и в том числе
Достоевский. Кричащая роскошь бок о бок с угрюмой
нищетой не могла удивить его после Петербурга. Мусор
на улицах вызвал у него недоумение, как у современных
русских. Но все было заслонено зрелищем, которого ему
прежде видеть не приходилось ни в России, ни в Герма-
нии, ни в других европейских странах, — парадом про-
ституток на Хеймаркете, среди которых было очень
много девочек тринадцати-четырнадцати лет. Достоев-
ский уехал на родину, пророчествуя подобной стране
апокалиптическую гибель11.
Одинокий молодой человек, не уверенный в себе,
склонный жить в воображении, попавший в капкан судь-
бы, отчаявшийся... Почему же не прибегнуть к средству,
которое даст хотя бы временное облегчение? Точного
ответа на этот вопрос, как и на многие другие, относя-
щиеся к Троллопу, мы никогда не узнаем, но надо быть
очень наивным, чтобы прямо отбросить такую воэмож-
з*
67
ность. Кстати, в романе «Буллхэмптонский священник»,
написанном, когда ему было за пятьдесят, он рисует
образ проститутки с такой откровенностью, симпатией
и отсутствием истерических преувеличений, каких не
найдешь ни у одного романиста той эпохи.
Есть и другие подробности, которых мы никогда не
узнаем с достоверностью, необходимой для вынесения
судебного приговора, хотя особой загадки они не пред-
ставляют. Джеймс Поуп Хеннесси, как правило, подхо-
дивший к биографическим частностям вполне разумно,
был очень смущен тем, что Троллоп не рассказал нам,
чем он занимал вечера в годы своей лондонской молодо-
сти 12. Но, в сущности, он дает нам об этом достаточно
ясное представление, считая, что его читатели сами зна-
ют, как ведут себя молодые люди.
В грубом Лондоне тридцатых годов прошлого века
развлечений было не так уж много. Пить каждый вечер
невозможно, да и несмотря на дешевизну спиртных на-
питков ему и его друзьям это было бы просто не по кар-
ману. Как и проститутки. Если догадка о том, что он их
посещал, верна, то случалось это достаточно редко. Нет,
ответ, несомненно, надо искать в отдельных подробно-
стях, которые он вскользь упоминает: он много читал,
отшлифовывал свою латынь, учился читать по-француз-
ски. Все лучшие прозаические произведения английской
литературы он уже знал и сосредоточился на поэзии 13.
Пока он читал у себя в спальне, вероятно, похожей
на комнатушку нищего студента, его воображение не
могло не работать. Мечты-рассказы с сюжетами и дей-
ствующими лицами упорно вторгались в его сознание.
Он утверждает, что в те годы ни разу не брался за пе-
ро 14. Но поверить ему трудно. Только естественно, если
он попробовал писать стихи и убедился, что это — не
его призвание. В любом случае его первый роман, до
которого оставались еще годы, был написан со свободой,
малоправдоподобной для полного новичка. То же можно
сказать о его первых журнальных статьях.
И еще одно, чему нет ни малейших прямых свиде-
тельств, кроме некоторых страниц его романов, написан-
ных с тоской, которая трогает нас и через сто с лишним
лет. Была какая-то девушка, которая сыграла в его
жизни ту же роль, что Лили Дейл в жизни Джонни
Имса. Она вовсе не обязательно походила на Лили
68
Дейл. Она вовсе не обязательно жила в имении дяди-
помещика и не была брошена честолюбивым карьери-
стом. И она вовсе не обязательно относилась к Троллопу
с рассеянной сестринской нежностью, как Лили Дейл —
к Джонни Имсу: вполне возможно, что она была к нему
совершенно равнодушна. Они даже могли быть почти
совершенно не знакомы. Но что была девушка или мо-
лодая женщина, в которую он без памяти влюбился в
дни своих горестей и безвестности и которая, вероятно,
не обращала на него ни малейшего внимания, — вот з
этом никаких сомнений нет. Троллоп многое сочинял з
своих произведениях, но есть эмоциональные состояния,
которые ни один писатель не способен просто сочинить 15.
Такие эмоциональные состояния прямо вопиют со
страниц, где описывается Джонни Имс наедине с собой.
Это не лучшие страницы, написанные Троллопом, но они
принадлежат к самым откровенным, и всякий, кто спо-
собен распознать тайную исповедь, понимает, что все
именно так и было.
Когда ему было двадцать шесть лет, неожиданное
стечение обстоятельств помогло ему выбраться из лон-
донской трясины уныния. В провинции за работой почты
наблюдали чиновники, называвшиеся инспекторами —
должность эта существовала вплоть до второй мировой
войны — и жившие в подчиненном им округе. Таких чи-
новников было двенадцать, и при каждом имелся клерк,
достаточно молодой, чтобы объезжать округ своего ин-
спектора. На западе Ирландии освободилось место та-
кого клерка. Жалование, в значительной мере слагав-
шееся из отчислений, было порядочным. В Лондоне жа-
лование Троллопа мало-помалу увеличивалось, и в
двадцать шесть лет он получал сто сорок фунтов в год.
А в Ирландии можно было рассчитывать на четыреста
фунтов — сумма в 1841 году вполне солидная. Как ни
странно, желающих на эту должность не находилось 16.
Троллоп пошел к своему врагу — секретарю почтового
ведомства 17 и предложил свою кандидатуру. По словам
Троллопа, секретарь так обрадовался возможности из-
бавиться от него, что не стал возражать, и Троллоп по-
лучил это место.
7
Счастливое преображение
По-видимому, Троллоп принадлежит к тем немногим
англичанам, чья жизнь изменилась к лучшему из-за пе-
реселения в Ирландию. Джонатан Свифт мог бы кое-что
сказать по этому поводу. Душевное перерождение Трол-
лопа произошло с эффектной быстротой. Менее чем
через год после переезда туда он уже считал себя удач-
ливым, а во многих отношениях и счастливым челове-
ком 1 и называл это время лучшим временем своей жиз-
ни— не то, чтобы это была такая уж большая по-
хвала.
Можно назвать несколько объективных причин, объ-
яснявших, почему он чувствовал, что его жизнь стала
совсем иной. Он получал теперь приличное жалование,
которое мог тратить и на прихоти -г- это было важно не
только в материальном, но и в психологическом отноше-
нии. По службе он должен был поселиться в Банагере на
Шенноне, почти у границы Коннота — в очень приятном
городке. В отличие от всех мест, где прежде приходилось
жить Троллопу, Банагер как-то сразу пришелся ему по
сердцу — длинная ирландская главная улица, два-три
хороших дома, ощущение уютной безалаберности2.
Что-то безалаберное чувствовалось и в его начальни-
ке, почтовом инспекторе Западной Ирландии. Это был
благодушный человек, питавший отвращение ко всякой
активной деятельности. Троллоп, его помощник, относил-
ся к ней без малейшего отвращения, что вполне устраи-
вало их обоих. Не прошло и нескольких месяцев, как
Троллоп, по его собственным, словам, приобрел репута-
цию отличного чиновника — репутацию настолько проч-
ную, что впоследствии многие считали, будто она всегда
была такой. Благодушный инспектор держал свору гон-
чих, но у него нехватало энергии ездить с ними на
травлю. Троллоп тут же купил охотничью лошадь и пе-
рестал травить лисиц только сорок лет спустя, когда с
грустью решил, что становится слишком стар. Для него
70
Это была не просто забава, йо всейоглощающая страсть,
какую у людей редко вызывают даже самые излюблен-
ные развлечения. Он не без кокетства признается, что
был не в силах удержаться и вводил охотничьи сцены
почти во все свои романы. Сцены эти написаны очень
живо, но по временам начинаешь испытывать облегче-
ние, что Достоевский не проникся такой же страстью
к коллекционированию марок.
Выезды на охоту дали ему еще одну причину чувст-
вовать себя довольным. Благодаря им у него завязались
дружеские отношения, о каких он давно мечтал, с теми
людьми, к которым его всегда тянуло. Он чувствовал
себя своим среди любителей лисьей травли, готовых
скакать сломя голову помещиков и фермеров, по боль-
шей части отнюдь не богатых. Он стал членом охотничь-
их клубов Голуэй-Блейзере и Вест-Голуэй и был желан-
ным гостем в домах местных помещиков. Уильям Грего-
ри, в Харроу относившийся к нему со снисходительной
жалостью, теперь нашел в нем человека, который ездил
верхом так же лихо, как он сам, и начал приглашать
его к себе в Кул.
Троллопу нравились и англо-ирландцы, и ирландцы.
Он принадлежал к тем редким англичанам, которые пи-
тали искреннюю дружбу к чистокровным ирландцам.
Этому способствовала и его давняя симпатия к католи-
цизму. Если бы он был вынужден выбирать между ка-
толическим вероисповеданием и пресвитерианством, он
предпочел бы первое. В этом отношении, как и во мно-
гих других, он был полной противоположностью Дик-
кенса, который, живя в Италии, с трудом подавлял от-
вращение, когда ему приходилось переступать порог
католического храма.
Вероятно, для внутреннего освобождения Троллопа
имелась и субъективная причина. Даже огромная удача
не способна с такой полнотой изменить душевный строй
человека за столь короткое время. Дело в том, что он
достиг той стадии, когда подобная перемена стала на-
сущной необходимостью. Его натура была слишком
здоровой, в нем было слишком много сил и душевного
тепла, чтобы он мог и дальше пребывать в бездеятель-
ном унынии. Депрессия оставалась депрессией, но он
был в состоянии с ней бороться. Как многие склонные
к депрессии люди, он обладал большой способностью ра-
71
ДоЬа^ься и был готоЬ вырйаФьей йа её тисков. йедароМ
прошло лишь несколько месяцев после его переезда в
Ирландию, как он познакомился со своей будущей же-
ной и стал женихом, хотя свою помолвку они довольно
долго держали в секрете.
Однако первым фактором его душевного освобожде-
ния стала работа. Он ощущал — с восторгом, которого
не почувствовал бы менее скромный молодой человек,—
что вопреки всему способен приносить пользу. Случай
возложил на него обязанности, для которых он букваль-
но был создан. Они требовали здравого смысла, опре-
деленного административного таланта, решительности
и большой физической закалки. Благодушный инспектор
с превеликим удовольствием обнаружил в своем помощ-
нике все эти качества. Он предался благодушной лени
и предоставил Троллопу заниматься служебными де-
лами.
Как уже упоминалось ранее, в начале викторианской
эпохи государственная служба действовала в еще дале-
ко не организованном обществе. В теории инспектор, а
на практике его помощник Троллоп занимался делами,
которые в нашем веке весьма далеки от круга обязан-
ностей государственных служащих их ранга. Троллоп —
крупный молодой человек на крупной лошади (в Ирлан-
дии тогда еще не было железных дорог) — объезжал
округ, расследуя жалобы, проверяя счетные книги де-
ревенских почтмейстеров, утверждая маршруты поч-
тальонов, разносящих письма, организуя доставку поч-
ты в удаленные поместья. Все это ему очень нравилось.
Он видел результаты своей работы и выполнял ее хоро-
шо. К тому же, поскольку ему полагалась дополнитель-
ная плата за каждый день инспекционной поездки, чем
больше он ездил, тем больше получал денег. Это ему
тоже очень нравилось.
Однако, хотя эти официальные поездки ему и нрави-
лись (и продолжали нравиться еще много лет), надо
оговориться, что те, кого он навещал официально, ника-
кого восторга не испытывали. Деревенские почтмейсте-
ры трепетали при виде него. Он выработал (или усвоил)
особую официальную манеру держаться, неожиданно
жесткую, и сохранял ее на протяжении всей своей слу-
жебной карьеры. Собственно говоря, таким его видели
все люди, которые не были с ним близко знакомы.
72
В этой манере сочетались безапелляционность, агрес-
сивность, придирчивость и педантизм. Точно так же он
держался и с начальством, поскольку меньше всего умел
заискивать, но естественно, что подчиненным он внушал
больше страха и задевал их больнее.
Некоторые эпизоды забавны, хотя и в грубоватом
викторианском вкусе, но тем не менее подобный недо-
статок кажется странным в человеке, который был не-
изменно деликатен, терпелив и по-отечески заботлив со
всеми, к кому относился хорошо. Не будь банагерский
инспектор так апатичен, - он мог бы рекомендовать
Троллопу держаться помягче. И вполне вероятно, что
такое предупреждение оказалось бы своевременным —
ведь Троллоп был еще молод и только начинал само-
стоятельную деятельность.
Однако потребность в подобной маске — а это была
именно маска — таилась очень глубоко. Таким способом
он пытался скрыть внутреннюю ранимость и мягкость,
создать искусственную личность для общения с внеш-
ним миром, а самому укрыться за ней. И всю его жизнь
эта маска обманывала не слишком проницательных лю-
дей. Старина Энтони крутоват. Старина Энтони грубо-
ват. Старина Энтони — человек простой. Против таких
отзывов он не протестовал бы.
Эскотт высказывает интересную мысль, которая
больше ни у кого, по-видимому, не встречается3. Его эта
своеобразная манера не обманула, и он проницательно
заключил, что это только личина, но, кроме того, он
высказал предположение, чго Троллоп создал ее, под-
ражая манерам своих родственников и их друзей, при-
надлежавших к «высокой» церкви выпускников Винче-
стера первых десятилетий XIX века. По описанию
Эскотта, знававшего таких людей стариками, они были
громогласны, резки, нетерпимы в спорах, безапелляци-
онны в обычных разговорах. Нам теперь это кажется со-
вершенно неожиданным, но Эскотт был по времени бли-
же к ним, чем мы. Если он прав, то архидьякон Грантли
во плоти выглядел бы по меньшей мере, далеко не столь
благовоспитанным, как нам представлялось.
Едва Троллоп обрел счастье в работе — не безоблач-
ное счастье, ибо он упрекал себя за то, что никак не
начнет писать, — он незамедлительно нашел себе невес-
ту. Эта девушка, которая была на несколько лет моложе
73
его, вносит свою лепту в то, чего мы не знаем, что хотели
бы узнать и чего никогда не узнаем о жизни Троллопа.1
Твердо известные факты уместятся на почтовой открыт-!
ке. Между прочим, она дожила до 1917 года, и автор
настоящей книги в детстве мог бы ее увидеть. Сообра-
жение не слишком утешительное, хотя и представляет
собой еще один пример непрерывной литературной пре-
емственности.
Троллоп познакомился со своей будущей женой на
морском курорте неподалеку от Дублина летом 1842 го-
да. Женихом и невестой они^тали очень быстро, однако
свадьбу пришлось отложить на два года, потому что,
объясняет Троллоп, у них не было никаких средств, кро-
ме его жалования. Здесь будет уместно изложить то,
что мы твердо знаем о Роз Троллоп. Ее девичья фами-
лия была Хезелтайн. Ее отец служил управляющим
банка в Ротереме, в графстве Йоркшир — вернее, не бан-
ка, а всего лишь местного отделения. Миссис Троллоп
почти несомненно отнеслась к этому браку с бодрым
снобистским неодобрением. По троллоповским нормам
Роз принадлежала к нижним слоям среднего сословия,
никаких денег в приданое не принесла и, по-видимому,
начала замужнюю жизнь с легкими следами йоркшир-
ского выговора. Миссис Троллоп называла ее «пример-
ной женкой» Энтони4.
Через несколько лет после их брака карьера отца
Роз завершилась типично викторианской финансовой
мелодрамой. Он оставался почтенным ротеремским обы-
вателем, пока внезапно не выяснилось, что он растратил
несколько тысяч фунтов. Ему пришлось бежать во
Францию — в Гавр (довольно странное место для добро-
вольного изгнания!), где он и умер лет пятидесяти с
небольшим.
Роз была очень невысокой — чуть больше полутора
метров. Ее как будто считали очень хорошенькой. Она
довольно рано поседела. Через два года после свадьбы
она родила сына, еще через полтора — второго и послед-
него. Как только в их семью пришло благосостояние,
она, судя по отзывам современников, начала одеваться
с большим вкусом. Она была энергичной и деловитой —
переписывала набело бумаги мужа и вела его литера-
турные дела, когда он уезжал за границу. На склоне
лет Троллоп сказал их сыну Генри, что во всех литера-
74
турных вопросах полностью полагался на ее суждение,
и посоветовал ему поступать так же5.
Если не считать 'издателей, Роз была единственным
человеком, кто читал романы Троллопа (хотя бы частич-
но) до их выхода в свет. Сохранилось около десятка ее
писем — четких, деловитых, остроумных.
Вот и все, что твердо о ней известно. Об остальном
можно только догадываться. Просто поразительно, как
мало сам Троллоп упоминается в мемуарах викториан-
цев — гораздо реже, чем его брат Том. А ведь в годы
его славы Троллопы были почетными гостями в самых
великосветских домах. Они любили выезжать, но Роз,
хотя она и чувствовала себя в обществе совершенно не-
принужденно, словно бы оставалась невидимой. Если и
встречаются какие-то упоминания, то лишь о ее туалетах.
Родственники Троллопа поколением позже неясно
намекали, что она не пользовалась особенной любовью.
Через несколько лет после свадьбы Троллоп сказал, что
она все время дарит ему удивительное счастье, и он да-
же боится поверить в неизменность своей удачи. Нам
остается только рассуждать и взвешивать. Автор этой
книги позволит себе предложить свое толкование, а
именно: она меньше всего была бесцветной — острая на
язык, находчивая, более уверенная в себе и во многих
отношениях более сильная личность, чем ее муж. Воз-
можно, слишком сильная, чтобы быть идеальной возлюб-
ленной для человека с его характером. В его отношении
к женщинам увлечение сплеталось с несколько отцов-
ским чувством. Ему нравилось поучать, читать настав-
ления, бранить, и можно со всей уверенностью утверж-
дать, что все это было частью его эротического склада.
Однако довольно трудно представить себе такого ро-
да любовную игру в отношениях между ним и Роз.
Это был удачный брак, ни в какой другой жене он не
мог бы найти большую преданность, и тем не менее
трудно отделаться от ощущения — возможно, и ложно-
го— что полной внутренней раскрепощенности он все-
таки не обрел. По контрасту его письма к Кейт Филд
и упоминания о ней наводят на мысль, что вот тут его
нервы были полностью освобождены.
С другой стороны, он обязан Роз не только абсолют-
но прочным браком, услугами превосходного личного
критика и неизменной поддержкой на протяжении всей
75
его жизни. Он обязан ей гораздо большим: никто как
будто не задумывался над тем, откуда брались в его
романах все эти замечательные девушки и молодые
женщины, от Люси Робартс и Мэри Торн до леди Мейбл
Греке. Они остроумны, энергичны, наделены сильной
волей и гораздо умнее своих возлюбленных. Для той
эпохи они поразительно свободны и искренни в своих
желаниях и чувствах и лишены ложного стыда.
Вспомните, как Люси Робартс — благовоспитанней-
шая из всех его благовоспитанных девушек — размыш-
ляет о своей любви к лорду Лафтону. По сути она при-
знается, что он — очень порядочный, честный и добрый
молодой человек, хотя звезд с неба и не хватает, но что
на нее неотразимо действует обаяние его красивого
лица и стройных ног6. Леди Мейбл Греке стоит десятка
лордов Силвербриджей и Фрэнков Треджиров и знает
это, но, кроме того, она знает (хотя и очень юна), что
находится в полном подчинении своей страсти к Фрэнку
Треджиру. Поверит ли кто-нибудь, что их отношения в
двадцать лет были невинны? Сомнительно, чтобы и сам
Троллоп в это верил.
Троллоп был наделен большой психологической чут-
костью и сильным воображением. В творческом смысле
он мог обходиться очень малым. По намеку, по одной
какой-то черте он мог создать цельный реалистический
характер. Но этот намек, эта черта были ему необходи-
мы. Ни один романист — то есть хороший романист —
не способен создавать персонажи из полной пустоты.
И снова задаешь себе вопрос: что положило начало
этой галерее женщин? Они так не похожи на женские
образы, созданные другими современными ему англий-
скими писателями! А ведь когда он писал романы, в ко-
торых они впервые обрисовываются в полном ореоле
своего ума и воли — и задорности — у него почти не бы-
ло возможностей для внимательных и подробных на-
блюдений. И тем не менее очевидно, что они создавались
на основе самых тщательных наблюдений — гораздо
более тщательных, чем те, которые давали материал для
характеров его молодых людей.
Источников же у него, по-видимому, могло быть
только два. Сын миссис Троллоп, несмотря на то, что
он рос в заброшенности, — а может быть, именно поэто-
му,— должен был осознать, что женщины способны
76
обладать волей и энергией наравне с мужчинами. А так-
же определенной оптимистической черствостью, которая
иногда встречается у троллоповских женщин. Однако,
судя по ее книгам, миссис Троллоп не отличалась ни
остроумием, ни психологической тонкостью. Она умела
быть саркастичной в духе своей эпохи, но была пол-
ностью лишена того особого дразнящего очарования,
которое свойственно лучшим троллоповским героиням,
чутким, веселым и насмешливым.
Впрочем, есть еще один вероятный источник. У Трол-
лопа имелись все возможности наблюдать подобный ха-
рактер. Конечно, это напрашивается само собой: своих
молодых героинь он писал с собственной жены7.
8
Созидание характера
Вскоре после того, как Троллоп стал женихом, он начал
писать свой первый роман. Его рассказ об этом принад-
лежит к тем местам «Автобиографии», к которым труд-
но отнестись с полным доверием. Слишком уж резок
контраст между светом и мраком — полная неудача в
преддверии блистательного успеха. Он не смог устоять
перед соблазном расцветить хороший сюжет. Ни один
писатель, как бы высоко он ни ставил внутреннюю чест-
ность Троллопа, которая была абсолютной в принципи-
ально важных моментах, никогда не поверит, что все,
включая и чувства и впечатления, было именно таким,
как на склоне лет хотелось думать Троллопу.
Он вновь повторяет, употребляя те же самые слова,
что до сентября 1843 года «ни разу не брался за перо».
И вновь заставляет нас усомниться1. Затем следует аб-
зац, который можно принять безоговорочно. Троллоп
говорит, что все еще лелеял «заветное желание писать
романы»...
«Не думаю, чтобы я особенно сомневался в моей спо-
собности написать удобочитаемый роман. Но я сомне-
вался в собственном прилежании и в возможности этот
роман продать. Не всякому дается достаточно сил, что-
бы заниматься двумя профессиями сразу, я же лишь
недавно обрел необходимые силы хотя бы для одной.
Тем не менее решимость моя оставалась твердой»2.
И он приступил к созданию романа. Подобно всем
писателям-реалистам вроде Толстого, Достоевского,
Пруста, Гальдоса, Троллоп нуждался в какой-то непо-
средственной исходной точке, в каком-то хорошо изве-
стном ему конкретном материале, который дал бы тол-
чок его воображению. Точно так же в своих грезах наяву
он всегда отталкивался от будничных событий. И на
него вдохновляюще подействовали лейнстерские сель-
ские пейзажи, сами по себе ничем не примечательные,
и заброшенный помещичий дом. Вот так родились
78
«Макдермотты из Балликлорана». Писал он не столь
легко и не столь запойно, как в более поздние годы: пи-
сатели такого калибра обычно уходили в свои первые
романы с головой, а у него, когда он через год женился,
написана была только половина.
Работа над второй половиной пошла немного быст-
рее. Его жена знала о романе и теперь приступила к
роли, которую преданно играла до конца его жизни —
роли литературной наперсницы и критика. Подобно
другим людям с гипертрофированной чувствительностью
к мнению окружающих, Троллоп, когда дело касалось
того, что было ему особенно дорого, становился почти
патологически скрытен, о чем свидетельствует его «Ав-
тобиография». Однако он не мог утаить от нее, что зна-
чил для него этот роман, с какими был связан надеж-
дами и как он сам на него смотрел.
А роман просто превосходен. Из-за грубо ошибочно-
го суждения Майкла Сэдлера3 в Англии его продол-
жают недооценивать, и потребовался свежий взгляд мо-
лодых американских критиков, чтобы понять, насколько
он хорош. Композиционно он неуклюж, однако сюжет-
ная линия выдержана лучше, чем в большинстве трол-
лоповских романов, и тут уже в достаточной степени
проявляются основные стороны психологического даро-
вания писателя, о которых мы подробнее поговорим
ниже. Кроме того, в нем ясно проявляется то, что почти
во всех известных его книгах либо подавлялось, либо
умерялось — его темное восприятие жизни. «Макдермот-
тов из Балликлорана» следует поставить если не вровень
с пятью-шестью его шедеврами, то, во всяком случае,
немногим ниже.
Что-то из этого Троллоп должен был осознавать —
хотя бы по временам. Он трезво смотрел на вещи и не
отличался самоуверенностью. Но, кроме того, он был
начинающим писателем и просто человеком, а потому,
хотя, он, конечно, испытывал обычные писательские
сомнения и недоверие к себе (а у него это недоверие
было почти болезненным), они, безусловно, тонули в
радостном опьянении творчества и в радужных надеж-
дах.
В «Автобиографии» ни на что подобное нет ни ма-
лейшего намека. Вместо этого он потчует нас одним из
самых грустных своих анекдотов. Троллопы к этому вре-
79
мени обосновались, впервые позволив себе некоторую^
роскошь, в большой квартире в Клонмеле4. Новый ок-
руг, другой инспектор. Это была перемена к лучшему:
более крупный город, более оживленная жизнь, более
интеллектуальное общество, более чем упрочившаяся
репутация Троллопа.
Когда роман был закончен, они, ревниво оберегая
рукопись, отправились погостить у его сестры Сесилии
и ее мужа Джона Тилли. Было лето 1845 года. Четыре
года спустя Сесилия умерла от семейной болезни, но
тогда она выглядела здоровой и счастливой. Ее муж
был молодым подававшим надежды чиновником — он
завершил свою карьеру на посту секретаря почтового
ведомства. А начинал он на Сент-Мартинс-ле-Гранд од-
новременно с Троллопом5, и они до конца своих дней
оставались друзьями. Сесилия и Джон жили в Камбер-
ленде, в доме, перешедшем к ним от миссис Троллоп: на
ее пути во Флоренцию у нее было несколько таких вре-
менных жилищ.
Сама миссис Троллоп тоже приехала с Томом из
Флоренции (где они еще не обосновались окончательно,
а только разведывали обстановку), чтобы провести лето
в своем бывшем доме, и Троллопа с Роз встретили там
все четверо (миссис Троллоп, Том, Сесилия и Джон).
Не исключено, что на этот раз встреча с родными согре-
ла и обрадовала Троллопа. Но если так, испытывал он
эти чувства недолго — только до той минуты, когда объ-
явил (вероятно, с защитной грубоватой резкостью), что
написал роман.
По-видимому, они были обидно ошеломлены. Миссис
Троллоп, как всегда энергичная и деловитая, сказала,
что покажет рукопись своему издателю, но сама пред-
варительно читать ее не станет — так будет лучше. Трол-
лоп добавляет:
«Ведь она не считала, что у меня могут быть способ-
ности такого рода. По лицам и голосу моих близких,
встретивших меня в этом камберлендском доме, — моей
матери, моей сестры, моего шурина и, думаю, моего
брата, — легко было догадаться, что они никак не жда-
ли, чтобы я вошел в число авторов, принадлежащих к
нашей семье. На этом поприще их подвизалось уже трое-
четверо, и казалось чуть ли не нелепостью, что кто-то
еще пожелал заняться тем же. Моя мать была одной из
80
популярнейших писательниц, брат тоже занялся лите-
ратурным трудом, и ему уже вполне сносно платили6.
И у моей сестры тогда была завершена рукопись ро-
мана...»7
Было бы интересно узнать, как отнеслась к этой
любопытной сцене Роз Троллоп. Возможно, Троллоп
был слишком уж ранимым, но на его месте любой писа-
тель почувствовал бы, что с него содрана кожа. Деловая
расторопность миссис Троллоп б сочетании с полным
отсутствием чуткости заслуживает выдающегося места
в истории литературной тупости. (Вспомните, как боль-
ной, утомленный Белинский не отрываясь прочел руко-
пись «Бедных людей» Достоевскогоs.)
Однако свое обещание она сдержала, и два года
спустя книга увидела свет. Тут утверждения Троллопа
следует принимать с дружеским недоверием. Он пишет:
«С полной искренностью могу сказать, что я ничего
не ожидал и ничего не получил. Не ожидал я ни славы,
ни даже признания. Я был убежден, что книгу ждет
полная неудача,— и неудача оказалась полнейшей.
Мне не известен ни один человек, который прочел бы
ее в то время. Если кто-то из тогдашних критиков упо-
мянул о ней, я этого отзыва не видел... Не помню, что-
бы я испытывал разочарование или обиду. И убежден,
что ни слова жалобы не сорвалось с моих губ. Пожалуй,
я могу твердо сказать, что после ее опубликования я
больше ни разу о ней не упоминал, даже в разговорах
с женой»9.
Если только Троллоп не отличался радикально от
всех когда-либо живших писателей, да и от всех моло-
дых людей, пытавшихся чего-нибудь добиться, тут нет
ни слова правды. А то, что оказалось возможным прове-
рить, далеко не всегда соответствует объективным фак-
там. С коммерческой точки зрения книга, бесспорно, не
принесла ничего. И неудивительно: в сороковых годах
прошлого века продать первый роман было отнюдь не
легче, чем в наши дни. Примерно в аналогичном положе-
нии оказался бы какой-нибудь Троллоп последней чет-
верти XX века, положивший в основу своего первого
романа трагическую историю, разворачивающуюся в
Северной Ирландии. Такая книга заранее была бы обре-
чена на неудачу, и автору еще очень повезло бы, если
бы ее вообще удалось опубликовать.
81
С другой стороны, отзывы в прессе были вполне бла-
гожелательными, а также более серьезными и, пожалуй,
более тонкими, чем могли бы оказаться нынешние. Тогда
было не так уж много печатных органов, помещавших
отзывы на книжные новинки, однако «Макдермоттов»
похвалили такие влиятельные газеты, как «Спектейтор»
и «Атенеум»10. Невозможно поверить, что Троллоп ни-
чего не узнал о приеме, который его книга встретила
у критиков. Прием этот был достаточно теплым для того,
чтобы ободрить почти любого начинающего писателя.
Если мы поверим ему, так где же были его друзья —
такие, как Джон Меривейл, вместе с которым он осмат-
ривал обветшалый дом, подсказавший ему сюжет ро-
мана? Только бесчувственные истуканы не потрудились
бы написать ему хоть строчку с приятным известием, а
у нас есть много доказательств того, что Джон Меривейл
был верным, заботливым другом, и, кроме того, интере-
совался литературными новостями.
Троллоп стоит на том, что из Лондона ему никто ни-
чего не сообщал. Он пишет дальше:
«Тот факт, что я написал и опубликовал его (роман
«Макдермотты». — Ч. С.) и начал писать следующий,
никак не отразился ни на моей жизни, ни на моей ре-
шимости успешно продолжать службу в почтовом ве-
домстве. В Ирландии, я думаю, никто не знал, что я на-
писал роман. Но я продолжал писать»11.
Вот это была правда. В нескольких простых фразах
Троллоп сообщает нам о себе нечто важное, не напуская
романтического тумана. Что же касается фактов, то он
действительно опубликовал второй роман — «Келли и
О'Келли» — через год после первого. Этот роман тоже
принес кое-какие убытки издателю и получил благоже-
лательные отзывы в прессе. Троллоп, который прекрас-
но отдавал себе отчет в характере своего Дарования, не
знал — и так и не узнал до самой смерти — за что ему
ни в коем случае не следует браться. Он часто пробовал
себя в других литературных жанрах — написал истори-
ческий роман (очень скверный), путеводитель по Ирлан-
дии (возможно, хороший, но не опубликованный), исто-
рическую пьесу (неимоверно скверную). Он никак не
мог понять, что ему не дано писать о том, чего он не ви-
дел своими собственными такими наблюдательными
глазами.
82
Тем временем — вполне согласно с его утверждени-
ем — он добросовестно исполнял свои обязанности чи-
новника почтового ведомства, а так как чиновником он
теперь был примерным, то и исполнял их даже более
чем добросовестно. Вполне вероятно, что утратить свою
служебную репутацию ему было бы тяжелее, чем пере-
жить провал романа. Это может удивить тех, кто при-
вык исходить лишь из эстетических ценностей. Троллоп
был истинным художником, но, как и Чехов, он побрез-
говал бы ссылаться на это, чтобы игнорировать неуда-
чи и промахи в других областях жизни. Искусство, как
главная и единственная ценность или как оправдание
мелкой житейской нечистоплотности, — такой кодекс
эти два писателя не сочли бы приемлемым для порядоч-
ных людей.
К тому же Троллоп теперь пользовался уважением
в учреждении, где служил. А он слишком долго мучился
из-за того, что его не уважали. Он принадлежал к тому
типу людей, которые черпают уверенность в себе из
сознания, что они принадлежат к какому-то учрежде-
нию, и ощущают себя обездоленными, если это учреж-
дение отказывает им в доверии. То, что его не повышали
по службе (инспектором он стал довольно поздно), при-
чиняло ему боль, даже когда он задумал романы бар-
честерской серии. А когда он уже был одним из извест-
нейших романистов Англии (см. ниже главу 15), его
гораздо больше любых литературных неудач взбесило то
обстоятельство, что при назначении нового помощника
секретаря (второго лица в почтовом ведомстве) предпоч-
тение отдали не ему.
Конечно, все это было еще далеко впереди. Однако
некоторое предвосхищение грядущих событий можно
найти в этом его решении одновременно и с полной отда-
чей сил подвизаться на двух поприщах. Собственно гово-
ря, отсюда следует, что в возрасте тридцати двух лет он
укрепил свой характер или же наконец сумел его выра-
ботать. Прежде он себе не нравился — настолько, что*
это исключало самоуважение. Теперь же он сознательно
и целеустремленно сотворил нечто более достойное
уважения.
Теперь он мог смотреться в психологическое зеркало
без отвращения — хотя, возможно, по-прежнему недо-
любливал смотреть на себя в обычные зеркала. Благо-
83
даря новому, им самим созданному характеру он смог
обрести внутреннюю гармонию, и для него это стало ре-
шающим переломом в жизни, какие мало кому доводит-
ся испытать.
Под характером здесь подразумеваются не врожден-
ные душевные качества. Врожденные качества (само-
оценка была ясной и нелицеприятной, как и оценка
человеческих свойств вообще) изменениям не поддают-
ся. И в нем они тоже не изменились. Под конец жизни,
как будет рассказано в своем месте, после насыщенных
событиями десятилетий, полных того, что другие счита-
ли успехом и славой и сам он подчас ощущал как три-
умф, у него вырывается вопль, полный безотчетной
тревоги, такой же тоскливый, как в далеком прошлом.
Нет, врожденные качества изменениям не поддадут-
ся. Но характер при помощи воли, целеустремленных
усилий при некотором везении изменить можно — под-
разумевая под характером поведение, которое удается
последовательно выдерживать, лицо (маску или личи-
ну), которое ты показываешь миру, а также (что не ме-
нее важно) и самому себе. Личность, то есть сплав
врожденных свойств и характера, тоже можно в какой-то
мере изменить, хотя чуткие люди сумеют уловить то, что
прячется за характером.
Характер, который хотел выработать для себя Трол-
лоп, был гораздо проще его истинной натуры или, вы-
ражаясь более современно, его подлинного «я». Он хо-
тел быть высокопорядочным человеком, на которого все
полагались бы, добрым, способным на самые благород-
ные поступки. От природы он был мужественным —
и нравственно, и физически, — но надеялся наделить
свою новую личность еще большим мужеством. Он хотел
быть честным и прямодушным, хотел жить, строго сле-
дуя кодексу истинного джентльмена.
Все это в столетии, которое отказалось от нравст-
венных устремлений, выглядит и ханжеским и скучным.
Если, вырабатывая свой характер, Троллоп действитель-
но становился скучным, то его такая цена, несомненно
устраивала. Действительно, человек, который пытается
дисциплинировать себя, подавлять злобу и зависть, ско-
рее всего будет выглядеть суховатым, не очень непо-
средственным, даже нудным. Куда приятнее и веселее
общество человека, не сдерживающего язвительности,—
84
до тех пор, пока он не уходит и не принимается перемы-
вать косточки вам. Что поделаешь, таково уж свойство
нашей грешной природы.
Троллоп был суровым, резким, не всегда приятным
в общении (только не с женщинами), — вот такую цену
платил он за то, что вырабатывал характер. Но теперь,
когда ему было тридцать лет с небольшим, он уже со-
здал приемлемый для себя характер, который с тех пор
больше почти не изменялся. Удачный — а может быть,
и более чем удачный — брак помог его укрепить. Если
догадка о застенчивости Троллопа верна, то образ со-
лидного семейного человека должен был вполне гармо-
нировать с созданной им личиной.
Этот характер, который Троллоп создавал с таким
усердием, проявлялся и в том, что он постоянно созда-
вал для себя строгие правила поведения и столь же
строго им следовал. Типичным было, например, прави-
ло, сформулированное, когда второй его роман канул
в небытие:
«/И/ тогда я решил, что если и дальше буду зани-
маться писательским ремеслом, то ни в коем случае не
стану искать критических разборов или сетовать на них,
а также не стану благодарить критика за похвалы или
негодовать на него (хотя бы мысленно) за порицание.
Этому правилу я с тех пор следовал неукоснительно и
рекомендую всем молодым авторам поступать так же.
То, чего можно добиться, заискивая перед критиками,
не стоит подобного унижения. Разумеется, это относит-
ся к любым успехам, достигаемым с помощью униже-
ния. Но в данном случае слишком уж легко выпачкаться
в грязи» 12.
Не думайте, будто он не отдавал себе отчета в воз-
можных соблазнах. Он знал их все. Этот несгибаемый
характер сосуществовал с чрезвычайно тонкой натурой.
Ведь иначе он не смог бы написать свои книги, не смог
бы создать столь убедительные образы самых разных
людей, глубоко проникая в их слабости и дурные ка-
чества. Мало найдется писателей, да и вообще людей,
наделенных такой интуицией, такой способностью к со-
переживанию— потому-то в собственном поведении он
и контролировал их столь жестко.
В его время нашлось несколько чутких людей, су-
мевших понять это 13. Они знакомились с шумным, за-
85
Дйристым, агрессивно прямолинейным, благодушно па-
триархальным человеком, воплощением викторианского
понятия о мужской чести, и замечали, что за этой маской
кроется трепетная — как они определяли, «женская» —
чувствительность. К такому выводу пришел Эскотт, его
первый биограф, довольно часто встречавшийся с Трол-i
лопом, когда тот был уже стариком 14.
С тех пор диагноз этот не раз повторялся. Догадка
неплоха, но она может увести на неверный путь. Во-пер-
вых, необходимо отбросить эпитет «женская». Такое
гибкое сочетание в одной натуре интуиции и провиде-
ния со способностью приобщаться в воображении к чу-
жим жизням крайне редко как у мужчин, так и у
женщин (хотя женщины, обладающие этими качествами,
имеют больше возможностей для их развития). А глав-
ное, подобные краткие определения даже не затрагива-
ют важнейшего свойства таких натур.
Троллопу серьезно не хватало того, что называют
«эго». Он совершенно не обладал той гладкой, как
бильярдный шар, внутренней уверенностью в себе, бла-
годаря которой многие люди и некоторые великие писа-
тели (например, Гете или Диккенс) проходят по жизни
с развернутыми знаменами. Потребность в выработке
характера, уход в непрерывную деятельность, чтобы
спастись от тоски, — все это диктовалось стремлением
укрепить свое «эго». И все это помогало заслониться
от мрака. Он настойчиво повторяет, что, если не считать
детства и юности, его жизнь была на редкость счастли-
вой. Тут он кричит, чтобы отогнать мрак. Точнее было
бы сказать, что его жизнь была на редкость полна собы-
тий и интересна.
Но у таких натур есть и свои очень важные компен-
сации. Люди, чье «эго» столь же хрупко, как у него,
часто бывают очень добрыми и нежными. (Двумя чудес-
ными примерами могут послужить Сидней Смит15 и
Чехов.) Они интуитивны в степени, недоступной для
других. Особая психологическая тонкость Троллопа
опиралась именно на отсутствие «эго». Будь его «эго»
сильнее, он не смог бы постичь величайшие созданные
им характеры — мистера Кроули, Паллисера, а может
быть, даже и своих великолепных героинь. Нет писате-
ля, как нет и просто человека, который мог бы обладать
полным спектром всех психологических качеств. Гранит-
86
ная твердость Данте исключает шекспировскую способ-
ность к сопереживанию.
Если вы хотите проникнуть в самые глубокие и скры-
тые уголки других натур, то, возможно, вам придется
смириться со слабостью вашего собственного «эго», что
в свою очередь означает, что ваша жизнь будет фрагмен-
тарной, а ваша личность — не особенно действенной. То
есть, возможно, достаточно сильной или внушительной,
но не такой уже четкой и цельной.
Все данные свидетельствуют, что таким Троллоп был,
даже когда в тридцать лет сформировался его характер,
и что таким он оставался до смерти. Во всем, что он
пишет о себе, есть один путеводный оттенок. Он выра-
ботал в своем характере решительность, но нигде не по-
зволяет себе признаться, что питал надежды на успех.
А ведь тогда успех был совсем недалек. Еще три-четыре
года, и даже крайне благоразумный и опасливый чело-
век уже мог бы перестать сомневаться. И конечно,
Троллоп должен был питать самые блистательные на-
дежды. Но он нигде не проговаривается об этом. Однако
писатель, а особенно писатель, которому пришлось ожи-
дать признания так долго, конечно, оставил бы бесплод-
ные попытки, если бы не продолжал надеяться. Созда-
ется впечатление, что он просто был суеверен и, в отли-
чие от своей матери, бодро сохранявшей оптимизм даже
в самые трудные минуты, боялся сглазить удачу.
9
Успех
Теперь уже никто не знает, каким образом происходило!
продвижение по службе в почтовом ведомстве (да и в|
любом другом средневикторианском государственном!
учреждении). Заведующего по кадрам в современном!
смысле слова там не существовало. Возможно, все дела-1
лось, так сказать, на ощупь, по личным впечатлениям и]
случайным соображениям,— то есть точно так же, как*
производятся все важнейшие назначения в наши дни- j
Как бы то ни было, хотя почтовое ведомство не слиш-|
ком баловало Троллопа, начальство прекрасно отдавало]
себе отчет в его способностях и умело хитроумно их ис-.-'j
пользовать. В 1851 году, когда ему было тридцать шесть^
лет и он еще не снискал литературной известности, хотя]
кое-кто уже, возможно, распознал его дарование, это на-
чальство придумало для него новую работу — или же об-
наружило, что существует работа, которой никто не за-
нимается.
Доставка почты в сельских местностях — разве за ней
никто не следит? Велась она крайне нерегулярно, без
всякой системы и попросту наугад. Например, ферма в
шести милях к западу от Эксетера получала свою почту
каждые два дня, а точно такая же, но в шести милях на
восток, ожидала писем неделю. Письмоносцы (то есть
почтальоны) не отличались чрезмерным усердием, да и в
любом случае составлять для них маршруты было неко-
му. Помощник инспектора Троллоп (в документах поч-
тового ведомства его фамилия предваряется точным на-
именованием его невысокого чина «клерк при инспекуоре
Троллоп») — вот подходящий человек, чтобы все нала-
дить. Его на два года откомандировывают на юго-запад
Англии для упорядочения доставки почты в сельских
местностях. Что он и сделал.
И опять новые обязанности доставляли ему наслаж-
дение. Правда, его жене приходилось нелегко, так как
они все время переезжали из одного города в другой.
88
Это мешало и ученик) мальчиков. Но зато он мог бйоВЬ
полностью погрузиться в организационную деятельность
и воочию видеть результаты своих усилий. А кроме того,
ему приходилось встречаться со всевозможными людь-
ми— с деревенскими священниками, с фермерами, по-
мещиками, батраками, то есть с представителями всех
сословий края, который, в отличие от многих других рай-
онов Англии, еще оставался преимущественно земледель-
ческим.
Он постоянно разъезжал верхом, покрывая за день по
сорок миль. Он проезжал эти сорок миль, чтобы почталь-
онам не нужно было проходить за день больше шестнад-
цати миль, для чего требовалось обследовать полевые
тропы и проселки от Корнуолла до Монмутшира. Во вре-
мя этих служебных объездов он и предложил испробо-
вать на острове Джерси ящики для писем, которые стали
предками нынешних почтовых ящиков: делающее честь
его памяти «предложение мистера Троллопа», как оно
было официально обозначено в документах почтового ве-
домства. Сам он им очень гордился [.
Таким образом он вел на юго-западе Англии физиче-
ски активную жизнь на открытом воздухе, которая впол-
не его устраивала. Можно было на время забыть о писа-
тельстве. Не исключено, что он нуждался в таком латент-
ном периоде. Юго-западная область все еще остается од-
ной из красивейших в Англии, а в середине прошлого ве-
ка она должна была непрерывно радовать глаз. От домов
георгианского стиля (которые по-прежнему оставляли
Троллопа равнодушным) уже начинало веять чинной
стариной. Викторианская готика пока еще не успела рас-
пространиться по сельским местностям. Фермы выгляде-
ли аккуратными и процветающими — до погубившего их
великого кризиса сельского хозяйства оставалось около
двадцати лет.
Троллоп был слишком бесстрастным наблюдателем,
чтобы не заметить темные пятна на этом фоне- Очень час-
то жилища батраков разительно отличались от их идил-
лического изображения. Как правило, это были ветхие
лачуги или и вовсе пристройки к сараям. Да и вид самих
батраков, вероятно, действовал на него угнетающе.
Именно в графствах, входивших в его округ (Уилтшир,
Глостершир, Монмутшир), американцы-англофилы вроде
Ф. Л. Олмстеда испытывали неприятное разочарование2.
89
По их словам, такого йеЁеЖееГЁа, tyiîoertt, otcyîCTBttflij
всякой энергии, идиотической апатии они нигде больше Bj
Европе не встречали. И сам Троллоп во время поездок по!
Коннемаре и Лейнстеру отмечал, что крестьяне в Ирлан-i
дии (еще не голодавшие) были гораздо сметливее и со-!
образительнее своих английских собратьев3.
Тем не менее этот прелестный уголок, в отличие от
батраков и их лачуг, порождал ощущение постоянной не-j
изменности. Знаменитые соборы (в Солсбери, Вустере,1
Эксетере, Уэлсе, Винчестере) стояли незыблемо со вре-
мен средневековья. Но возможно, не величественные хрис-
тианские храмы, а дома соборного духовенства возбуж*
дали у Троллопа то волнение и ощущение покоя, кото-
рые испытывает писатель, когда — еще до того, как он
успеет это осознать,— что-то дает толчок его творческому
воображению. Он рассказывает нам, как в летний вечер,
когда он прогуливался в окрестностях Солсберийского
собора, его внезапно осенила идея романа «Смотри-
тель».
«Окрестности» эти включали двор собора и внуши-
тельные дома духовных лиц. Мы понимаем, что в голову
ему не просто пришла интрига, сюжет или содержание
этого романа, но произошло что-то более глубокое и пло-
дотворное. Возможно, тут сыграла роль случайность, но
в творчестве случайность помогает только тому, кто го-
тов к ней и ждет ее. Троллоп по-настоящему понимал ха-
рактер своего таланта — это чувствуется и в первой его
книге, — но теперь он получил самый лучший подарок,
какой только может получить писатель: он осознал, как
извлечь из этого таланта максимум.
Волей судеб «Смотритель» писался главным образом
в Белфасте, что только помогало ему. Троллоп принадле-
жал к числу тех романистов — а в это число входят поч-
ти все самые лучшие, — кому избранное ими место дей-
ствия представляется особенно ярко и объемно, когда
они находятся от него далеко. Однако перевод в Ольстер
его отнюдь не обрадовал. Кроме того, ему было неприят-
но, что он не смог завершить порученное ему дело. С рве-
нием добросовестного чиновника, сознающего себя слу-
гой общества, он утверждает: «Мне хотелось бы проехать
верхом по всей стране и направить сельских письмонос-
цев во все приходы, во все селения, во все деревушки и
на все фермы в Англии»4.
90
В 1854 году, в возрасте тридцати девяти лет, он, на-
конец, получил повышение и стал инспектором. Об этом
он сообщает матери с гордостью, которая полностью оп-
ровергает прошлые его заверения, будто он, хотя и огор-
чался, но никогда особенно не принимал к сердцу того,
что его так часто и подчеркнуто обходили повышением5.
Теперь он просил мать разделить его радость6. Стоит за-
метить, что в письмах к ней он ни разу не упомянул про
свои литературные планы и надежды. Но он хотел, чтобы
она признала, что его служебная карьера идет хорошо —
та карьера, которая, как уже упоминалось, доставляла
ему больше мук и больше минут ликования, чем взлеты
и падения в писательской деятельности. Ни об одной из
своих литературных удач он ни разу до самой старости,
когда сдержанность начала ему изменять, не писал с та-
кой взволнованной радостью, какой дышит это письмо
о его повышении.
Повышение принесло и некоторые материальные бла-
га. Его новое жалование равнялось семистам фунтам в
год, а с начислениями достигало примерно восьмисот
фунтов, что в середине прошлого века, как и много позже,
было весьма приличной суммой. (До конца первой миро-
вой войны примерно столько же получали профессора в
крупнейших университетах.) Кроме того, он мог теперь
распоряжаться в своем округе, как считал нужным. Он
выбрался из Белфаста и поселился под Дублином; впер-
вые в жизни они с Роз обзавелись собственным домом —
достаточно просторным, хотя, правду скавать, и на ред-
кость безобразным. Там у него были все основания чув-
ствовать себя счастливым, и там он написал несколько
интересных книг, а также одну невероятно скверную,—
но, к счастью, она так никогда и не была опубли-
кована.
«Смотритель» вышел в 1855 году, после проволочек,
необычных для викторианских издательств. Расходился
он вяло. В середине XIX века романы — даже те, которые
теперь принадлежат к числу наиболее знаменитых ан-
глийских романов, — покупались мало. Читающей публи-
ки (если оставить в стороне журналы) было ничтожно
мало. Но и учитывая все это, приходится сказать, что
«Смотрителя» больше обсуждали, чем покупали. Напеча-
тана была тысяча экземпляров, а продано за четыре года
семьсот. Тем не менее, по словам Троллопа, он «скоро
91
почувствовал, что эта книга не провалилась, как преды-
дущие» 7.
Критики откликнулись на нее серьезными обстоятель-
ными рецензиями. Им не нравилась неясность моральной
позиции Троллопа, ее нейтральность — то, что впослед-
ствии было признано одним из высочайших его досто-
инств. Суровые викторианские либералы без малейшей
иронии утверждали, что он недостаточно беспощаден к
традиционным несправедливостям и злоупотреблениям.
Он использовал реальный случай, наделавший в свое
время немало шума (действительные происшествия noc-j
лужили основой многих других знаменитых романов8),;
а потому относительно этого вида злоупотреблений либе-;
ральные критики были хорошо осведомлены. Однако они
заметили (хотя и не всегда отдавали себе ясный отчет;
в том, что, собственно, они замечают), как хорошо он ви-|
дит, как тонко понимает и изображает своих персонажей.]
Это было столь же очевидно и в ирландских романах,1
однако архидьякон Грантли явился первым троллоповс-
ким персонажем, заставившим весомо почувствовать свою
трехмерность-
Некоторые сильные стороны Троллопа как писателя
бросались в глаза — его психологическое мастерство, его
нравственная уравновешенность; их нельзя было не ощу-
тить. Но бросались в глаза и его слабости, а критики, бе-
рясь за них, чувствовали под ногами более твердую поч-
ву. Если он не прилагал специальных усилий, то бывал и
остроумным, ц юмористичным, причем с таким изящест-
вом, что люди, которым необходимо, чтобы писатель пре-
дупреждал их о каждой шутке, тупо не замечали его
отнюдь не прямолинейного юмора.
Этот юмор присутствует в «Смотрителе», хотя и не
пронизывает книгу насквозь, как некоторые из лучших
его романов. Так бывало, когда он не прилагал никаких
усилий. Но уж если он старался быть смешным, то впа-
дал в нестерпимо тяжеловесную шутливость. И, по-ви-
димому, был не в состоянии заметить, до чего несмешны
такие потуги. Его попытки посмеиваться над Карлейлем
(доктор Пессимист Анти-Ханжа) и над Диккенсом (мис-
тер Популярный Сантимент) и сейчас заставляют поежи-
ваться. Как и его постоянная привычка давать шутливые
фамилии второстепенным персонажам — доктор Филг-
рейв («наполняющий могилы»), сэр Омикрон Пи — хотя
92
изображает он их с полным психологическим реализмом.
Этот прием, по-видимому, доставлял безыскусственную
радость и другим писателям XIX века. Диккенс широко
пускал его в ход, затем как будто решил, что хорошень-
кого понемножку, и взял себя в руки, но потом снова не
выдержал. Иногда это проделывал и Достоевский. Одна-
ко Троллоп, наиболее щепетильный реалист из них всех,
злоупотреблял такими фамилиями совсем уж непрости-
тельно.
После того, как «Смотритель» был принят хорошо,
Троллоп ощутил зуд в пальцах, хорошо знакомый писа-
телям, которым улыбнулась удача. Что бы ни было, а его
будут читать! Это не помешало ему напрасно потратить
время на один из самых нелепых его просчетов. Он решил
последовать примеру Карлейля и произвести фурор. То ма-
лозначительное обстоятельство, что он не имел ничего об-
щего с Карлейлем и никакого полемического таланта, его
не остановило. Издательский рецензент не мог поверить
своим глазам — неужели это никуда не годное эссе при-
надлежит перу автора «Смотрителя»? Лонгменс твердо
его отклонил, и, обретя прежнюю трезвость мысли, Трол-
лоп в мирном покое своего Доннибрукского дома начал
писать «Барчестерские башни».
Работа над романом заняла полтора года, хотя Трол-
лоп все время совершенствовал свою поразительную при-
вычку писать в поездах. Это толстая книга, но уже не-
сколько лет спустя она не потребовала бы от него столь-
ко времени. Писал он с удовольствием и почти наверное
подсознательно чувствовал, что это удовольствие разде-
лят с ним будущие читатели. По-видимому, в процессе
работы он все время сохранял уверенность — уверенность
в том, что книга хороша и успех не за горами. Эту уве-
ренность он сохранил и когда роман вышел в свет. И она
вполне оправдалась.
Собственно говоря, «Барчестерские башни» расходи-
лись хотя и лучше «Смотрителя», но отнюдь не сенсаци-
онно. В отзывах прессы тоже ничего сенсационного не
было. Тем не менее, как без нажима говорит Троллоп,
«это был один из тех романов, которые рекомендуются
вниманию любителей такого рода чтения»9. Действи-
тельно, уже шли разговоры, что появился новый крупный
талант. Он добился успеха. Хотя и вынужден был ждать
его долго.
93
За двадцать лет, сообщает он нам, «Смотритель» и
«Барчестерские башни» вместе принесли ему семьсот
двадцать семь фунтов одиннадцать шиллингов и три пен-
са» 10. Не очень много. Но всего через два года после
«Барчестерских башен» ему предстояло получить весьма
внушительную сумму за следующий барчестерский ро-
ман. С 1857 года — года выхода в свет «Барчестерских
башен» — Троллоп становится преуспевающим профес-
сиональным писателем п.
Это был год опубликования «Крошки Доррит», а так-
же год, когда Мэтью Арнольд прочел в Оксфорде свою
знаменитую вступительную лекцию. Довольно скоро пос-
ле этого Арнольд со всей своей весомостью, как интел-
лектуальной, так и физической, обрушивается на низкий
уровень тогдашней английской литературы 12. Делать та-
кие обобщения гораздо проще, если тебя не сдерживает
знакомство с указанной литературой. В 1865 году, когда
Арнольд опубликовал это заявление, он как раз мог бы
прочесть, например, «Крошку Доррит», «Адама Бида»,
«Большие ожидания», «Последнюю барсетширскую хро-
нику». Кто поверит, что он их не читал? 13
10
У смертного ложа епископа
Роман «Барчестерские башни» получил более широкий
резонанс, чем любая другая книга Троллопа, привлекал
больше читателей и неизменно оставался самым популяр-
ным его произведением. В результате некоторые из на-
иболее серьезных современных поклонников Троллопа
считают этот роман перехваленным — точно так же, как
современные любители Диккенса, называя величайшими
его произведениями «Крошку Доррит», «Холодный дом» и
«Нашего общего друга», недооценивают «Записки Пик-
викского клуба» или «Мартина Чеззльуита». Однако до-
статочно взглянуть на «Барчестерские башни» свежим
взглядом, чтобы убедиться, что это прекрасная книга.
Может быть, по тонкости, глубине и силе она кое-где ус-
тупает более поздним книгам Троллопа, но и при самой
придирчивой оценке этот роман занимает законное место
среди пяти-шести лучших его произведений.
Во всей художественной литературе найдется немного
столь хватающих за душу первых глав, как та, которая
открывает «Барчестерские башни», — однако она так
мягко сделана, так правдива, что не всегда останавлива-
ет на себе внимание. Старый епископ лежит при смерти.
Доктора говорят, что он может умереть в любую мину-
ту. Его сын, архидьякон Грантли, не отходит от него.
Грантли любит отца, который всегда был с ним заботлив
и добр.
В Лондоне вот-вот должно пасть правительство. Если
епископ умрет до того, как это произойдет, ему назначат
такого преемника, который в палате лордов будет голо-
совать за тори. (Это абсолютно реалистическая деталь:
Мельбурн назначал только епископов-вигов, Пиль —
только тори, Джон Рассел — только вигов, и т. д. Такие
партийные предпочтения еще очень долго воспринима-
лись как совершенно нормальные.) Другими словами,
практически можно не сомневаться, что в этом случае ар-
хидьякон Грантли получит епархию своего отца. Если
95
же епископ протянет еще немного и к власти придут ви-
ги, у них найдется свой кандидат.
Родственные чувства сильны в Грантли, но он често-
любив. И сидя возле отца, он ловит себя на том, что мы-
сленно торопит его смерть. Он ужасается себе, пытается
подавить это желание, на коленях молит бога о прощении.
И сцена преображается в прекрасно модулированную
ироническую комедию: скоро выясняется, что правитель-
ство пало еще утром. Епископ умирает в тот же день, но
епархия ускользнула от Грантли.
Ни у одного из современников Троллопа нельзя найти
хотя бы намека на то, что они заметили, насколько бес-
пощадно это начало, если заглянуть в глубину под тихой
поверхностью. Не забудьте, что архидьякон Грантли —
порядочный человек. Хотя он — плоть от плоти суетного
мира, но в то же время искренне религиозен. Еще в
«Смотрителе» становится ясно, что Грантли — один из
любимых персонажей Троллопа, и это впечатление еще
более усиливается в «Барчестерских башнях», а затем и
в других романах барчестерской серии. Порой, возможно,
автор ощущает какое-то сходство между собой и Грантли.
Троллоп сдержанно и спокойно указывает, что таковы
многие из нас, что подобные черты присущи человеческой
природе. Не льсти себе, самодовольный читатель! Он го-
ворит это очень часто и в различных формах, но он не
распекает нас, а просто советует нам искать истину.
Дальше в «Барчестерских башнях» нет ничего столь
острого, но, по сути, весь роман держится на тонкой пси-
хологической игре. Сюжетная интрига в узком смысле
слова —такая, как в «Смотрителе», — отсутствует. Пос-
ле первых своих романов Троллоп не уделял много сил
разработке стройных сюжетов- Сам он говорит, что был
неспособен их придумывать, но это еще один пример его
ложной скромности. Он знал, что романы того типа, ко-
торый ему удается лучше всего, только выигрывают от
отсутствия крепко сбитого сюжета.
Он был мастером житейского рассказа, и нас от стра-
ницы к странице увлекает поток богатейших выдумок,
для которых использовался самый простой и будничный
материал. Такой плод принесли его давние реалистичес-
кие грезы наяву.
В «Барчестерских башнях» внутренняя линия расска-
за держится на перипетиях вокруг возможности второго
96
замужества Элинор Болд, дочери старика смотрителя,
вдовы борца-идеалиста, действовавшего в предыдущем
романе, а внешняя определяется борьбой за власть меж-
ду двумя партиями соборного духовенства, которую ве-
дут новый епископ, его супруга миссис Прауди, его ка-
пеллан мистер Слоуп и их собратья-евангелисты, с одной
стороны, и архидьякон Грантли, опирающийся на своих
друзей, принадлежащих «высокой» церкви, — с другой.
В комедийной внешней линии Троллоп не использует
своего глубочайшего психологического провидения и да-
же не пытается сохранять беспристрастность. Евангелис-
ты ему нравятся не больше, чем они нравятся Грантли,
и все же художник-наблюдатель у него за плечами зас-
тавляет его почти против воли показать, что Слоуп, вы-
зывающий у него наибольшее отвращение, в действитель-
ности очень внушительная личность.
В «Барчестерских башнях» можно найти и некоторые
другие неясности, которые повторяются и в более поздних
барсетширских романах. Он не тратит времени на рас-
смотрение богословских споров, хотя в ту эпоху у англи-
канских священнослужителей, да и вообще у образован-
ной публики, они вызывали самый живой интерес. Пред-
лог, на который Троллоп ссылается, объясняя, почему он
ими не занимается, можно отбросить — у него якобы не
было знакомых священников. Конечно, такие знакомства
у него имелись, а человек настолько начитанный и любо-
знательный, как он, не мог совсем остаться в стороне от
этих споров. Словно сто лет спустя какой-нибудь поли-
тик мог бы не заметить, что между коммунизмом и ан-
тикоммунизмом существует некоторое несогласие. Ко-
нечно, Троллоп не хуже любого другого англичанина дол-
жен был знать об остром конфликте, возникшем вокруг
вопроса о том, дозволяется ли христианам критиковать
тексты Священного писания. А кроме того, он должен
был знать, что некоторые священники, которыми он осо-
бенно восхищается в своих книгах (Эйрбин, Кроули, а
также неинтеллектуалы вроде Робартса и Грантли), не-
избежно потерпят поражение вместе с проигрывающей
тиранической стороной.
Ни на что подобное у него нет ни единого намека. Соб-
ственно говоря, ни по его произведениям, ни по его вы-
сказываниям невозможно догадаться, во что верил оч
сам. В более поздние годы он иногда посещал церковь,
4 Сноу Ч. П.
97
но занять достаточно открытую позицию он позволил се-
бе только один раз, когда, помогая основать «Фортнайт-
ли ревью», настоял на отказе от статей, в которых так
или иначе отрицается божественность Христа \ Не сле-
дует приписывать ему мироощущение XX века. Но он был
скептичен и скрытен, и представляется вполне вероят-
ным, что наедине с собой он мало во что верил.
С другой стороны, во всех внешних проявлениях,
включая даже круг знакомств, его симпатии, безусловно,
принадлежали партии «высокой» церкви и той обряднос-
ти, которую эта партия поддерживала. В этом нет ни
малейших сомнений, как нет сомнений и в том, что это
шло вразрез с его политическими симпатиями. Во всех
барсетширских романах он, как выразился бы виктори-
анский политик, голосует наискось. Он был либералом-
вигом в политике, консерватором в социальных вопросах
и подлинным либералом в своем отношении как к расо-
вым проблемам, так и (в отличие от большинства англий-
ских интеллектуалов) к гражданской войне в Америке.
Через одиннадцать лет после выхода в свет «Барчестер-
ских башен» он выдвинул свою кандидатуру в парламент
от либеральной партии-
Национальная политика и политика англиканской
церкви тогда еще не были разделены. Либералы были
антитрактарианцами, сторонниками «низкой» церкви, и
старались поддерживать контакт с современным ра-
циональным мировоззрением. (Назначение епископа
Прауди, если забыть про его жену и про Слоупа, со сто-
роны либерального правительства было вполне разум-
ным.) Тори принадлежали к «высокой» церкви, были
терпимы к католицизму и придерживались крайностей,
например, в доктрине о втором рождении через креще-
ние. Голоса епископов в палате лордов имели большой
вес, и обе партии считали потерю такого голоса полити-
чески неразумной. Все священники, о которых Троллоп
пишет с искренней симпатией, в политике, несомненно,
были тори и, судя по их церковной деятельности, скорее
крайними тори, наследниками якобитов XVIII века. Сам
Троллоп стоял не на тех позициях, а вернее — как это с
ним часто бывало — балансировал между противоборст-
вующими силами своей эпохи.
Как указывали церковые историки2, в «Барчестерс-
ких башнях» есть один совершенно невозможный момент.
98
Обычно Троллоп — как в дальнейшем, когда он изобра-
жал вестминстерскую политику, — тщательно все выве-
рял. Тем не менее предложение стать настоятелем Бар-
честерского собора, сделанное в «Барчестерских башнях»
Фрэнсису Эйрбину, совершенно невозможно. Назначение
настоятелей было прерогативой короны — другими сло-
вами, их назначали премьер-министры. Конечно, сан этот
уступал в важности епископскому, но тем не менее он
прельщал очень многих, и это давало партии, стоящей
у власти, лишнюю возможность награждать своих при-
верженцев3. В романе в этот момент у власти по-преж-
нему стоит партия, которая назначила епископа Прауди.
И совершенно невозможно, чтобы та же самая партия
назначила настоятелем приверженца «высокой» церкви
(причем самой-самой высокой — трактарианца!), своего
политического врага. Упустил ли Троллоп это из вида?
Он как никто знал подоплеку подобной раздачи офици-
альных постов. Но бесспорно, с художественной точки
зрения было очень желательно, чтобы настоятелем стал
Эйрбин.
Из того, что писал Троллоп и непосредственно в те
годы, и вспоминая о них, совершенно не видно, чтобы он
ликовал или испытывал какую-нибудь сходную победную
эмоцию, когда к нему наконец пришел успех. Можно
предположить, что успех этот был сладок. Именно его он
жаждал в печальные дни юности. А пришел успех позд-
но— гораздо позднее, чем к остальным ведущим викто-
рианским писателям. Диккенс был знаменит уже в двад-
цать четыре года. Теккерей, Джордж Элиот, Шарлотта
Бронте — относительно* рано, к тридцати пяти годам.
Вскоре предстояло прогреметь Уилки Коллинзу. Троллопу
в момент опубликования «Барчестерских башен» было
сорок два года. Возможно, в таком возрасте уже трудно
было с увлечением смаковать происходящее, а возмож-
но, он все еще из тайного суеверия опасался признать,
что дела в конце концов пошли хорошо.
Не исключено, что он отпраздновал это, но завуали-
рованно, так что нам приходится искать свои толкования.
Ибо тут последовал творческий выверт, пожалуй, даже
чуть-чуть трогательный. Барсетшир был открыт перед
ним. Его ждало там множество уже созданных персона-
жей. Ему достаточно было продолжать барсетширскую
серию. А он так не поступил — во всяком случае, в тот
4*
99
момент. Вместо этого он обратился к своей молодости.
Он обратился к ней, но преобразил ее и преобразил
себя. Следующей книгой Троллопа были «Тря клерка»,
и в ней нашли прямое отражение первые годы его служ-
бы в почтовом ведомстве. Очень многое из того, что про-
исходит с Чарли Тюдором, — фарсовый экзамен при его
вступлении на службу, интрижки с трактирными служан-
ками, вечера, окутанные парами джина, — происходило,
как мы знаем или как мы догадываемся, с самим Трол-
лопом. Тем не менее Чарли Тюдор —это не Троллоп в
том смысле, в каком им является Джон Имс. Он куда
счастливее и удачливее. С ним приключаются неприят-
ности, его подстерегают горести, но все кончается хоро-
шо. Его любит милая девушка безупречно благородного
происхождения. Он пробует писать, и все вокруг им вос-
хищаются, точно он — второй сэр Генри Тейлор. Троллоп
помещает этого юношу в то положение, в каком когда-
то находился сам, но наделяет его, в сущности, счастли-
вой молодостью.
Книга эта не так уж хороша, хотя в старости Троллоп
упорно утверждал обратное. Однако, согретый тем, что
наконец-то пришло к нему — и пришло с лихвой, он по-
пытался смягчить воспоминания двадцатилетней давнос-
ти.
11
Расписание
Когда успех все-таки пришел, он был внезапным и пол-
ным. Менее чем через три года после опубликования
«Барчестерских башен» Троллоп уже стал одним из са-
мых популярных английских романистов. И на службе
его положение более чем упрочилось: теперь он был глав-
ным инспектором и ведал восточным округом, то есть
поднялся на одну из верхних ступеней иерархической
лестницы почтового ведомства. Он купил красивый заго-
родный дом в Эссексе .и уже подчинил свою жизнь тому
строжайшему распорядку, которого продолжал придер-
живаться многие годы. Он обращал к миру то лицо, кото-
рое знали его современники,— простодушное, честное, чу-
даковатое, чуть-чуть комичное. И был доволен, что они
видят его таким. Но сам он видел себя по-другому. Как и
мы — поскольку нам известны сведения, которыми они
не располагали.
Впрочем, никаких тайн, связанных с распорядком его
жизни, нет и никогда не было. У знакомых этот распоря-
док вызывал улыбку, хотя и внушал им невольное почте-
ние. И тут, пожалуй, мы можем согласиться с ними. Мно-
гих викториацев переполняла неуемная энергия, кото-
рую мы, по-видимому, утратили навсегда. Диккенс был
фантастически энергичным человеком. Как и Чарльз
Кингсли. Возможно, Троллопа природа такой энергией не
наделила, но он приучил себя к одержимости в работе —
и в развлечениях — даже еще более властной, чем у Дик-
кенса или у Кингсли.
Его эссекский дом находился в Уолтем-Кроссе, непо-
далеку от нынешней железной дороги Ливерпул-стрит —
Бишоп-Стортфорд — Кембридж. Это был солидный, до-
вольно красивый дом раннегеоргианского стиля, и
Троллоп мог вести в нем жизнь, в некоторых отношениях
сходную с жизнью помещиков на юге Англии. Несом-
ненно, это должно было ему нравиться, так как поме-
щики всегда ему импонировали — не то, что аристократы
101
или рвущиеся в светское общество нувориши. Однако
никакой помещик никогда не проводил свои дни подоб-
ным образом.
Каждое утро его будили в пять часов. Пять часов ут-
ра в Англии зимой — время не слишком уютное- В шес-
тидесятых годах прошлого века освещение в сельском
Эссексе было не похоже на современное. Свечи, кероси-
новые лампы, может быть, газовые рожки. Отапливались
дома только открытыми каминами, в которых горел
уголь, а его дом был очень большим. Правда, человек
вроде Троллопа оставлял подобные вещи без внимания,
а может быть, и вовсе их не замечал. В конце концов
все это — вопрос привычки.
Ему приносили чашку кофе. В половине шестого он
усаживался за письменный стол. Прочитывал написанное
накануне и вносил исправления. Около шести он уже пи-
сал. И продолжал писать до половины десятого. Перед
ним лежали часы. Он приучил себя писать по двести пять-
десят слов за четверть часа. Таким образом обычный ре-
зультат такого утра составлял две тысячи пятьсот слов,
хотя порой даже у Троллопа случались незначительные
отклонения от нормы. Он поразительно умел сосредото-
чиваться, он был способен держать роман в голове со
всеми конкретными подробностями не хуже любого дру-
гого писателя, но машиной он все-таки не был.
Результатом этого процесса явились некоторые из
лучших английских романов: «Фремлейский приход»,
«Ферма Орли», «Оллингтонский Малый дом», «Послед-
няя барсетширская хроника», «Можете ли вы простить
ее?» — все они были написаны в шестидесятых годах
именно таким образом. Таково было его рабочее распи-
сание на протяжении всех одиннадцати лет, прожитых в
Уолтем-Хаусе (1859—1871). Когда он в те годы путе-
шествовал, то в поезде ли, на пароходе ли умудрялся
ежедневно посвящать работе примерно такое же время К
В Уолтеме он в половине десятого одевался к завт-
раку— внушительному английскому завтраку: мясо, вет-
чина, рыба, почки, яйца, грудинка. С другой стороны, они
тогда ели хотя и плотнее нас, но реже. И до обеда вече-
ром он разве что мог иногда слегка перекусить.
После завтрака он приступал к выполнению служеб-
ных обязанностей. Чаще всего он занимался делами вос-
точных графств, но если ему надо было отправиться в уп-
102
равлейие, он приезжал на Сент-Мартинс-ле-Гранд около
половины двенадцатого. Для чиновника его ранга такой
час не считался особенно поздним. До самого 1939 года
высокопоставленные государственные служащие явля-
лись в свои учреждения поздно и оставались там после
конца рабочего дня. Но приехав в управление, Троллоп
работал с обычной своей быстротой и деловитостью.
Иногда однообразие этой рутины нарушалось спорами с
секретарем, сэром Ролендом Хиллом, создателем «пенсо-
вой почты», которого он терпеть не мог. Споры улаживал
его зять, Джон Тилли, прекрасный чиновник, который те-
перь занимал пост помощника секретаря.
В любом случае эти стычки проходили бесследно.
Троллоп уже стал своего рода институтом, так что Хилл
и остальные с неохотой должны были признать его цен-
ность. Если на заседаниях он держался вызывающе и уп-
рямо настаивал на своем (что подтверждается весомыми
свидетельствами, которые, правда, все исходят от сторон-
ников Хилла вроде Эдмунда Иетса) 2, это приходилось
терпеть. Никто не мог отрицать, что он очень опытен и
одержимо добросовестен. Пусть он упорно желал писать
романы — что, возможно, вызывало у них некоторую
гордость, — это не мешало ему исполнять служебные обя-
занности со всем усердием. Как бы то ни было, никто,
по-видимому, не жаловался.
Никто не жаловался, хотя он, кроме того, обязатель-
но желал охотиться дважды в неделю- Вероятно, это бы-
ло даже еще более необычным для заслуженного чинов-
ника, чем литературные занятия.
В обычный день — то есть когда он не охотился —
Троллоп работал без перерыва до времени чая, примерно
до пяти часов, а тогда отправлялся в дорогой его сердцу
клуб Гаррика. Он говорит, смиряясь с судьбой и не се-
туя:
«Я уже давно сознавал некую слабость в моем харак-
тере, которую можно назвать жаждой любви. Я всегда
хотел нравиться тем, кто меня окружал, но на протяже-
нии первой половины моей жизни это желание остава-
лось тщетным... В клубе Гаррика я впервые оказался
среди людей, которым, как я чувствовал, мое обществе
было приятно»3.
Это он написал, вспоминая себя сорокалетним. В
клубе, где ему теперь наконец-то было уютно и спокойно,
103
он усаживался выпить чашку чая и сыграть роббер в
вист. В ту эпоху «пятичасовой чай» был еще относитель-
ным новшеством. Современному читателю ранние вик-
торианские романы расставляют тут небольшую ловуш-
ку.— тогда чай обычно пили перед самым сном, через не-
сколько часов после обеда, иногда съедая при этом что-
нибудь легкое.
После виста Троллоп не оставался обедать с друзья-
ми в клубе, а возвращался домой в Эссекс, к собственно-
му столу, завершая день вновь как помещик. Гостей за
обедом бывало немало, потому что теперь он держал от-
крытый дом. Еда подавалась вкусная и обильная, вино бы-
ло превосходным4. Сам Троллоп пил мало (писатели XIX
века вообще пили заметно меньше своих преемнике!6), но
поесть он любил. Однажды некая развязная дама замети-
ла, что за обедом Троллоп накладывал себе на тарелку
все кушанья, которыми обносили стол. «Я вижу, у вас от-
личный аппетит, мистер Троллоп!» «Вовсе нет, судары-
ня,— ответил он.— Но, благодарение богу, я большой
обжора»6.
Сведений о том, когда он ложился спать, не сохрани-
лось, но, поскольку он изо дня в день вставал в пять ут-
ра, будем надеяться, что ложился он не поздно.
Он поведал о своей манере писать, посмеиваясь над
собой, и это, как мы знаем, очень повредило ему в гла-
зах неумных людей. Книги так писать не полагается, рас-
суждали они. Книги так писать нельзя. Настоящий писа-
тель не может быть настолько методичным. Настоящий
писатель не может писать так быстро. Это — признание
жалкого корыстного ремесленника.
Почти все эти заключения невыносимо пошлы в худ-
шем смысле слова. А кроме того, они свидетельствуют
о неизвинительном невежестве в истории литературы. Во-
первых, не имеет ни малейшего значения, как именно
создается произведение искусства. Значение имеет толь-
ко конечный результат. Во-вторых, создание романа —
длительный процесс, и все профессиональные романисты
по чистой необходимости вынуждены быть более или ме-
нее методичными, что равно относится и к добропорядоч-
ным столпам общества вроде Вальтера Скотта, и к лю-
дям не столь солидным, вплоть до страдающих алкоголиз-
мом вроде Фолкнера и Фицджеральда. В-третьих, многие
величайшие романы мировой литературы писались го-
104
раздо быстрее, чем вообще был способен писать Трол-
лоп. Никаких правил тут не существует. «Пармская оби-
тель», эта длиннейшая книга, была написана за пять не-
дель со скоростью, втрое превосходившей скорость Трол-
лопа. «Братья Карамазовы» запечатлевались на бумаге
словно в приступе лихорадки. (Но, разумеется, все по-
добные романы вынашивались и обдумывались достаточ-
но долго — это относится и к лучшим произведениям
Троллопа.) И ранние книги Диккенса тоже писались стре-
мительно, хотя позже это стало даваться ему труднее- И
все произведения Лоренса — тоже.
Бальзак и Толстой много правили (Бальзак — в кор-
ректуре, что разорило бы современного издателя), однако
«Утраченные иллюзии» и «Война и мир» были написаны
с быстротой, которой очень многие писатели страстно за-
видуют. Так же, хотя это может показаться неожидан-
ным, писал Пруст «В поисках утраченного времени», и
так же сильно правил эти рассказы в корректуре. Куда
труднее найти пример знаменитого романа, который пи-
сался бы медленно, хотя есть несколько и таких.
Превращение Троллопа в известного романиста было
убедительным и эффектным. Начало положили платные
библиотеки, завершился же этот процесс благодаря про-
ницательности Джорджа Смита, самого блестящего из
издателей XIX века, а также благодаря покладистости и
доброжелательности (но и лени!) Теккерея. «Доктор
Торн», третий из барсетширских романов, имел гораздо
более широкий успех, чем первые два. Теперь уже у
Троллопа было пусть скромное, но свое место в лите-
ратуре.
И столь же скромно он написал Теккерею, с которым
еще не был знаком, предлагая свои услуги для «Корнхил-
ла».7 Это был новый журнал который редактировал Тек-
керей, и скоро ожидался выход в свет первого номера.
Джордж Смит, его владелец и издатель, уже вел перего-
воры с Троллопом. Все такие журналы в качестве глав-
ной приманки предлагали читателям в начале каждого
номера роман с продолжением. Теккерей не ощущал осо-
бого желания тратить лишние усилия на создание чего-
то значительного. Джордж Смит предложил, чтобы этот
пробел восполнил Троллоп. Теккерей, который в свое
время читал «Трех клерков», дал свое одобрение. Он на-
писал Троллопу письмо с характерным для него кошачь-
105
им обаянием8. Троллоп взялся за работу, имея в своем
распоряжении такой короткий срок, в какой не сумел
бы уложиться ни один из когда-либо живших серьезных
романистов, кроме Достоевского, когда тот особенно
нуждался в деньгах9.
Другой такой случай мог Троллопу и не представить-
ся. Он понял это и рискнул. Романы, выходившие таким
образом, имели куда более широкий круг читателей, чем
обычные трехтомные издания ценой в тридцать один
шиллинг шесть пенсов. Можно было твердо рассчитывать,
что «Корнхилл» будет читаться (или, во всяком случае,
окажется на столах) в домах большинства образованных
людей.
Тираж его с некоторыми колебаниями составлял в
среднем около ста тысяч экземпляров в месяц — редкие
трехтомные романы выходили тиражом хотя бы вдесяте-
ро меньшим. Персонажи и события будущих барсетшир-
ских романов уже жили в сознании Троллопа и, хотя это
требовало больших физических усилий, для человека с
такой самодисциплиной было не так уж трудно сесть за
четвертый роман этой серии и сдать первые главы к наз-
наченному сроку.
Это произошло в конце 1859 года, как раз тогда, когда
Троллопы переезжали в Уолтем-Хаус. Другому человеку
это обстоятельство могло бы помешать, но Троллопу по-
мешала бы разве что гражданская война в Эссексе, и
главным его ощущением было, по-видимому, что Уол-
тем — дом, приносящий удачу (к этому, конечно, надо
добавить и удовольствие, которое получает всякий че-
ловек от переезда на новое место).
Четвертым романом барсетширской серии был «Фрем-
лейский приход». С первого номера он имел блистатель-
ный успех, совсем другого порядка, чем все прежние.
Дебют «Корнхилла» оказался необыкновенно удачным.
Теккерей стал близким другом Троллопа, и Троллоп не-
изменно им восхищался, хотя, надо отдать Теккерею
справедливость, их дружба одним этим не исчерпывалась:
Теккерей умел ценить хороших людей. Джорж Смит, на-
деленный замечательным талантом импрессарио, тоже
стал близким другом Троллопа и манипулировал им с
изящнейшей ловкостью. Читатели теперь любили Трол-
лопа, восторгались его книгами, и он уже был видной фи-
гурой в литературных кругах Лондона. Это очень подня-
106
Ло efo в собственных глазах. Он roBopnf с редким дли rté-
го удовлетворением:
«Бесспорно, меня, кроме того, всегда прельщала
мысль о заслуженной известности. Я думал не только и
не столько о денежной стороне — с самого начала мне
хотелось стать чем-то большим, чем клерком почтового
ведомства. Приобрести известность, быть Энтони Трол-
лопом — пусть это и не так уж много, но для меня этого
достаточно. Такое чувство присуще большинству людей,
и, по-моему, оно благотворно» 10.
Успех «Фремлейского прихода» представлялся в то
время вполне естественным — как представляется таким
и сейчас. Эта книга более легка по тону, чем лучшие ро-
маны Троллопа, но рассказывает нам о многом. Она со-
держит ряд самых отточенных его этических дилемм
(главы 9—10 и 42 могут служить примером того, как
Троллоп обыгрывает этическую сущность сюжетных си-
туаций). Психология действующих лиц здесь не раскры-
вается с той глубиной, на какую он иногда бывал спосо-
бен, но по его собственному мнению, с которым согласят-
ся многие, Люси Робартс — самая лучшая и яркая из его
«добродетельных» молоденьких героинь11.
За «Фремлейский приход» ему заплатили тысячу
фунтов. За эту сумму он полностью уступал свои автор-
ские права — тогда это было обычной практикой, и с не-
значительными изменениями он придерживался ее на про-
тяжении всей своей литературной карьеры. Лишь десять
процентов всего его литературного заработка были полу-
чены за переиздания, переуступку прав и тому подобное.
До этих пор он еще ни разу не получал за роман тысячу
фунтов — в лучшем случае вдвое меньше, и на протя-
жении пятнадцати лет суммы, которые ему приносили
его произведения, постоянно возрастали, хотя к концу
его жизни кривая пошла вниз.
Таким образом, после опубликования «Фремлейского
прихода» он стал несомненно преуспевающим писателем.
Его средний годовой доход на протяжении одиннадцати
лет, проведенных в Уолтеме (включая и жалование до
тех пор, пока под конец этого периода он не вышел в от-
ставку) составлял четыре тысячи пятьсот фунтов. Весьма
солидная сумма для профессионального писателя — в на-
ше время она была бы эквивалентна тридцати тысячам
фунтов, если не больше, поскольку Троллопу почти не
107
приходилось платить подоходного налога. Однако этот
финансовый успех следует оценивать в общей перспекти-
ве. Троллоп зарабатывал несравненно меньше Диккенса.
В шестидесятых годах Уилки Коллинз тоже получал за
каждую свою книгу заметно больше: за «Армендейла» он
получил от «Корнхилла» пять тысяч фунтов. До такой
цифры Троллопу не удалось подняться ни разу — он дос-
тиг порядочной финансовой высоты, но не вершины вик-
торианских гонораров.
Отчасти это и толкнуло его на решение, чрезвычайно
опрометчивое для любого видного романиста. Он пишет,
что после опубликования «Доктора Торна» им «руководи-
ло твердое желание преуспеть если не в качестве, то в ко-
личестве». Как ни жаль, Троллоп упрямо выполнял свое
решение. Но, к счастью, то, что творилось на поверхнос-
ти его мыслей и подстегивалось его волей, не мешало
художнику, который где-то в глубинах сознания продол-
жал обдумывать свои лучшие произведения. Тем не ме-
нее воля принудила его наделать немало глупостей.
12
Золотое время
Это было золотое время Троллопа, хотя три из его луч-
ших книг увидели свет позднее. Он купил Уолтем-Хаус в
1859 году, а расстался с ним в 1871 году. За эти годы он
завершил барсетширскую серию «Фремлейским прихо-
дом», «Оллингтонским Малым домом» и «Последней
барсетширской хроникой»; начал паллисеровскую серию
романами «Можете ли вы простить ее?» и «Финеас
Финн»; создал хорошие и неплохие романы — такие, как
«Ферма Орли», «Рейчел Рей», «Мисс Маккензи», «Белто-
новское поместье», «Клаверинги», «Он знал, что прав»,
«Буллхэмптонский священик»; написал скверные или
посредственные романы — такие, как «Бертрамы», «За-
мок Ричмонд», «Наследник Ральф», «Сэр Генри Хотспур
из Хамблтуэйта»; позволил себе идиотизм — «Невзгоды
Брауна, Джонса и Робинсона», а также нелепый жест,
воплотившийся в «Нине Балатка» и «Линде Трессел».
Разумеется, можно возразить, что даже в посредствен-
ных книгах встречаются какие-то свои проблески тролло-
повской мудрости и троллоповской психологической тон-
кости, так что без этой неудержимой плодовитости мы бы
их лишились. С точки зрения поддержания литературной
репутации как при его жизни, так и после смерти он, пуб-
ликуя столько книг, сделал ошибку. Но это не было ошиб-
кой, если взглянуть на вопрос более широко. Кроме
того, почти все романисты, кроме преждевременно умер-
ших, успевали написать порядочное число книг. Единст-
венное яркое исключение, как ни странно, составляет
Толстой 1.
Однако потребовалось бы редкое хитроумие, чтобы
найти оправдание одному из его произведений. Троллоп
воображал себя веселым юмористом и верил, будто он
способен вызвать громовой хохот. Вероятно, он, пока
писал «Невзгоды Брауна, Джонса и Робинсона», то и де-
ло покатывался со смеху. Но трудно найти более не-
смешную книгу. Странный, сложный лабиринт тролло-
109
повского сознания представляется еще более странным,
если вспомнить, что этот вздор писался почти одновре-
менно с изумительными по злокозненному скрытому юмо-
ру страницами в «Докторе Торне», посвященными леди
Амелии и Огасте — когда леди Амелия пишет своей кузи-
не Огасте великолепное, очень ласковое, очень заботли-
вое письмо, указывая, что столь высокородной девице не
следует совершать мезальянс и выходить замуж за мис-
тера Гейнзби. Письма в романах Троллопа обычно столь
же блистательно разнообразны, как и речевые характе-
ристики его персонажей, а это письмо принадлежит к
самым лучшим. Огаста соглашается с доводами кузины,
а некоторое время спустя она и ее мать с удивлением уз-
нают, что леди Амелия сочла вполне приличным самой
выйти замуж за мистера Гейнзби. В этом внешне абсо-
лютно серьезном эпизоде комикования не больше, чем
в произведениях Джейн Остин, которую Троллоп боготво-
рил.
Но в «Невзгодах Брауна, Джонса и Робинсона» коми-
кование просто ошеломляет. Троллоп настаивал на опуб-
ликовании этой книги. Джордж Смит, хорошо понимав-
ший слабости разумных людей вообще и Троллопа в част-
ности, пошел ему навстречу и купил роман для «Корн-
хилла». Почти двадцать лет спустя Троллоп упрямо, хотя
и не без горечи, замечает: «Она предназначалась для то-
го, чтобы смешить, изобиловала жаргонными словечками
и была задумана, как сатира на торговые нравы. Я все
еще считаю, что в ней было много по-настоящему смеш-
ного, но ни от кого другого я такого мнения не слышал»2.
Еще одним его чудачеством, которое тоже обернулось
промахом, было решение напечатать несколько романов
анонимно. Не ради денег, хотя именно необходимостью
зарабатывать деньги он иногда объяснял свою излишнюю
плодовитость. Наоборот, тут корысть полностью отсутст-
вовала и решение это граничило с донкихотством3. В са-
мый разгар славы, когда перед ним была открыта воз-
можность зарабатывать большие деньги, его вдруг сму-
тила мысль — а не объясняется ли успех его новых книг
только его фамилией на титуле? Насколько известно, ни-
какого другого писателя за всю историю человечества со-
весть по такому поводу не мучила. Но Троллоп, будучи
Троллопом, немедленно устроил проверку. Он написал
три относительно коротких романа («Нина Балатка»,
110
«Линда Трессел» и «У «Золотого льва» в Гранпере»),
каждый в двух томах вместо обычных трех, причем во
всех — еще одно странное чудачество — действие проис-
ходило в странах Европы, практически ему незнакомых.
Первые два он опубликовал анонимно у Блеквуда. Их
ждал полный провал. Троллоп остался в убеждении, что
провал этот был совершенно незаслуженным. И сделал
для себя вывод, что к сетованиям и злосчастьям неудав-
шихся авторов следует относиться более внимательно.
Ни один признанный писатель не испытывал к неудач-
никам такого сочувствия.
С самого начала этого периода непрерывной творчес-
кой работы (занятия Троллопа были настолько разнооб-
разны, что трудно придерживаться чисто хронологичес-
кого порядка изложения) он, заполняя часы досуга, пи-
сал книги путевых впечатлений. Повинно в этом было
почтовое ведомство. Как уже упоминалось, на верхней
ступени иерархической лестницы там стоял сэр Ролленд
Хилл, плативший Троллопу неприязнью за неприязнь.
Третью ступень занимал его брат Фредерик, относившийся
к Троллопу не лучше. А вторым был Джон Тилли, зять
Троллопа, хотя и женившийся снова, но до самой смерти
Троллопа остававшийся его спокойным и благоразумным
другом. Какие бы споры ни шли в высших сферах поч-
тового ведомства, в результате для способностей Тролло-
па было найдено действительно наилучшее применение.
В 1858 году, как раз перед великой удачей с «Корн-
хиллом», его послали в Вест-Индию, чтобы он провел та-
кую же инспекцию и реорганизацию, как прежде на за-
паде Англии. Троллопу это вполне подходило. У него бы-
ли все данные, необходимые для путешественника, кроме
только способности к языкам: огромная физическая
энергия, выносливость, интерес ко всему, что он видел, и
редкостное отсутствие национальных или расовых пред-
рассудков. Кроме того, он был предельно добросовестен.
В Вест-Индию он приехал, чтобы обеспечить регулярную
доставку почты и сэкономить деньги почтового ведомст-
ва. Сохранился очень милый анекдот о том, как проехав
верхом около сорока миль по страшной жаре, он стер ко-
жу о седло. Время стоило дорого и терять его не прихо-
дилось. А назавтра ему предстояло проехать еще сорок
миль. Делать было нечего: он послал за коньяком, вылил
несколько бутылок в таз, а затем в тот же таз опустился
Ш
крепкий викторианский зад4.
Впечатления, которые он вынес из своего пребывания
в Вест-Индии, легли в основу одной из лучших книг пу-
тевых очерков XIX века, которую и сейчас еще стоит
прочесть 5 Затем на почтовое ведомство снизошла еще
одна идея. Начальству пришло в голову, что ему с успе-
хом можно поручить ведение всяких переговоров. Почта
тогда находилась в еще довольно первобытном состоя-
нии, международные почтовые правила только-только
начинали создаваться- Нужно было вырабатывать усло-
вия, заключать контракты. Так что если поручить это
Троллопу? Его знакомые могли с недоумением усмехнуть-
ся: Троллоп, нетерпеливый, шумный, всегда готовый спо-
рить по пустякам — и вдруг ведет важные переговоры?
Однако Тилли, несомненно, знал — и убедил в этом брать-
ев Хилл — что Троллоп умеет разбираться в людях и в
их тайных побуждениях и что во имя долга он способен
перебороть себя и будет выдержанным и терпеливым.
Во всяком случае так оно и оказалось. До конца своей
службы в почтовом ведомстве Троллоп оставался луч-
шим его дипломатом. А в результате он продолжал пи-
сать путевые очерки, и, например, книга, посвященная
Северной Америке, тоже вполне заслуживает прочте-
ния 6, хотя и перегружена статистическим материалом. Он
оказался в Америке в начале гражданской войны и занял
гораздо более разумную позицию, чем большинство ан-
глийских официальных лиц. Вопреки убеждению, господ-
ствовавшему тогда в Англии, он не сомневался в победе
Севера. Кроме того, он не сомневался, что в конечном
счете дело северян было правым — опять-таки вразрез с
тогдашним английским общественным мнением. Он луч-
ше многих умел распознавать коррупцию и бездарность,
а среди северян вполне хватало и того и другого. Их во-
енная организация казалась ему никуда не годной, а во-
енные достоинства южан его восхищали. Но он был на
редкость беспристрастным человеком и не поддавался
влиянию романтического снобизма. В самой же сути Се-
вер был прав.
Немного нашлось бы людей столь занятых, как Трол-
лоп в шестидесятых годах: работа над романами, загра-
ничные поездки, почтовое ведомство, помещичья жизнь
в Уолтеме — он упивался всем этим, поверив, наконец,
112
что к нему пришло признание. Когда он чувствовал себя
по-настоящему занятым, его настроение неизменно улуч-
шалось. И так было всегда, хотя это может показаться
противоречием в человеке, чей тон неизменно таил от-
голоски внутренней грусти. В действительности же, как
часто случается, эти два состояния были тесно связаны
между собой. Возникает ощущение, что такая полная от-
дача делу служила лучшим лекарством от душевного
мрака. В этот период Троллоп почти несомненно был
счастливее, чем когда-либо прежде или потом. У него
была огромная способность радоваться — и самым прос-
тым вещам, и не таким уж простым.
После того как известность его упрочилась, ему, на-
верное, было очень приятно навестить мать и Тома во
Флоренции. Он отправился туда осенью 1860 года, перед
первой своей поездкой в Америку, как раз тогда, когда
начал выходить «Фремлейский приход», имевший огром-
ный успех. Нет ни малейшего намека на то, что миссис
Троллоп или Том одобрили, приняли или хотя бы осозна-
ли7 тот факт, что Троллоп — внезапно, если смотреть со
стороны, — стал одним из ведущих английских романис-
тов. Впрочем, его мать вряд ли особенно отдавала себе
отчет и в этом, и в чем-либо другом: счастливо покончив-
шая со своей литературной каторгой, выполнившая свой
долг, освобожденная от необходимости делать какие-ни-
будь усилия, совсем одряхлевшая, она безмятежно дожи-
вала последние годы, тихонько попивая. Ну, а Тома
Троллоп всегда любил и уважал больше, чем Том его.
Это были отношения не на равных — такие, какие в дет-
стве и юности Троллоп считал вполне для себя естествен-
ными.
Даже тегтерь Тома в его флорентийской «Виллино
Троллоп» окружала заметно большая роскошь, чем Трол-
лопа в У о,, м-Хаусе несмотря на все его недавно приоб-
ретенное благосостояние. Откуда у Тома брались на это
средства, до сих пор остается некоторой тайной. Бесспор-
но, жизнь в Италии была заметно дешевле, чем в Англии,
однако романы и статьи Тома не могли приносить
ему много — и уж во всяком случае недоста-
точно для того, чтобы жить на такую ногу. «Виллино
Троллоп» стала одной из главных приманок для англи-
чан, путешествовавших по Италии. Там гостил Диккенс,
который был с Томом в несравненно более дружеских от-
113
ношениях, чем с Троллопом. Там гостили Генри Льюис,
его гражданская жена Джордж Элиот и еще очень мно-
гие представители английских литературных кругов. Там
можно было встретить Браунингов, познакомиться со ста-
риком Лэндором, предающимся сибаритскому отдыху.
Естественно, что Том часто упоминается в мемуарах ан-
гличан, ездивших по Европе в середине прошлого века.
И упоминается почти всегда доброжелательно, хотя одно
время, как уже говорилось, Браунинг относился к нему и
к его матери с некоторым сомнением. Почти на всех Том
производил впечатление радушнейшего хозяина, безыс-
кусственно простого, идеально порядочного англичанина.
Однако существует подозрение, что у него были свои
не столь идеальные стороны. Женился он уже в зрелом
возрасте на богато одаренной женщине, в жилах которой
текла сложная смесь еврейской, индийской и англосак-
сонской крови. У Теодозии был кое-какой капитал, ко-
торый, без сомнения, способствовал поддержанию «Вил-
лино Троллоп» на надлежащем уровне. После пяти лет
брака у них родилась дочь Биче, что вызвало сплетни
среди англичан, обосновавшихся во Флоренции. Затем
жена Тома умерла и оставила ему три тысячи фунтов.
Он вскоре снова женился — на Фрэнсис Тернен, сестре
любовницы Диккенса8, и продолжал жить куда более
широко, чем его брат, усердно трудившийся в Уолтеме и
зарабатывавший такие солидные суммы.
Том коллекционировал картины и предметы искусст-
ва. Ходили слухи, что втихомолку он ими бойко подтор-
говывал, пользуясь своим видным положением в местном
обществе для того, чтобы производить впечатление на за-
езжих американцев9. Это довольно странная история.
Когда читаешь его мемуары, создается впечатление, что
он был так же неподкупен и несгибаемо честен, как сам
Троллоп.
Среди этих американских гостей Троллоп во время
своего приятного посещения Флоренции в 1860 году встре-
тил девушку, которой только что исполнился двадцать
один год. Ее звали Кейт Филд. И именно о ней он вопре-
ки своей обычной сдержанности написал строки, которые
с тех пор вызывали множество догадок и предположе-
ний- Они неоднократно цитировались, но тем не менее их
стоит привести полностью:
«Есть женщина, не упомянуть о которой в книге, пре-
114
тендующей на то, чтобы быть рассказом о моей жизни,
значило бы обойти молчанием одну из главных радостей,
озаривших мои поздние годы. Последние пятнадцать лет
(это писалось в 1876 году.— Ч. С.) она была, если не
считать членов моей семьи, самым дорогим моим другом.
Для меня она — луч света, искра которого вспыхивает,
стоит мне подумать о ней. Не знаю, приятно ли ей, и
нужно ли вообще, чтобы я ее назвал. Но умолчать о ней
на этих страницах было бы равносильно тому, чтобы
солгать. Я не могу писать о себе правду, не сказав, что
судьба ниспослала мне такого друга. Надеюсь, она дожи-
вет до того, чтобы прочесть слова, которые я сейчас на-
писал, и смахнет слезу, подумав о чувствах, с какими
я их писал» 10.
13
Творчество Троллопа I
Троллоп был хорошим и интересным человеком, но мы
едва ли что-либо о нем знали бы (уж во всяком случае
гораздо меньше, чем, например, о сэре Генри Тейлоре),
если бы он не написал своих книг. И теперь пора пого-
ворить о них.
Критики и в его время, и позже никогда не чувство-
вали себя с Троллопом уверенно и обычно укрывались за
неловкой снисходительностью, точно похлопывая его по
плечу. На протяжении его творческой жизни, продолжав-
шейся почти сорок лет, о нем писали много. Иначе и
быть не могло: как-никак он написал сорок семь романов,
а на страницах викторианских журналов и газет — «Спек-
тейтора», «Сэтердей ревью», «Тайме» и прочих — места
более чем хватало. Их литературные обозреватели чаще
всего были неглупыми и образованными людьми. Но они
недоумевали.
Эти романы — во всяком случае большинство их —
явно доставляли читателям удовольствие и, возможно,
были превосходны... Но почему? В них не хватало «вооб-
ражения»— качества, которое люди нетворческие, по-ви-
димому, всегда ищут у людей творческих. Троллоп не
преображал жизнь, как ему следовало бы делать по мне-
нию даже тех, кто его хвалил, вроде Р. X. Хэттона в
«Спектейторе». Его критики обладали редким дарованием
не замечать его поистине редкого дарования. Распознать
это дарование было дано только собратьям-писателям
очень высокого ранга — Генри Джеймсу, а главное, Льву
Толстому (который, хотя ни читающая публика, ни сам
Троллоп этого не знали, чрезвычайно им восхищался).
Однако было бы неверно думать, будто отзывы в прес-
се при его жизни были неблагоприятными. Скорее в них
звучала некоторая растерянность, а иногда они словно
нисходили с горних высот. Книги Диккенса обычно
встречали восторженный прием, доходивший до безогово-
рочного преклонения. (Существует легенда, будто Дик-
116
кенса однажды выбранили в рецензии, и с тех пор он во-
обще перестал их читать. Это чистая фантазия. Диккенс
очень ценил хвалебные отзывы и принимал некоторые
меры, чтобы их себе обеспечить.) Теккерей, а также
Джордж Элиот получали свою долю безоговорочного вос-
хищения, в котором Троллопу было отказано вовсе. Тем
не менее почти все время критика относилась к Троллопу
серьезно и в целом очень благосклонно. Резко враждеб-
ные статьи — например, по поводу романов «Как мы те-
перь живем» и «Премьер-министр» 1 — начали появлять-
ся, когда ему было около шестидесяти лет и время успе-
ха осталось уже позади (см. главу 17).
История литературы порой бывает не лишена прият-
ной иронии: в тот момент, когда английские литератур-
ные критики встретили «Премьер-министра» презритель-
ным пренебрежением (худших отзывов он не получал ни
на одну из своих серьезных книг, хотя теперь она причи-
сляется к лучшим из них), Толстой о том же самом рома-
не отзывался с восторгом: «Троллоп убивает меня своим
мастерством». В это время Толстой работал над «Анной
Карениной», и, как показывают письма того времени, его
очень заботила «важная вещь». Что это за вещь, будет
сказано ниже. Толстой знал о ней больше любого другого
писателя2.
Этот период непопулярности Троллопа в Англии тем
не менее не был непрерывным. Существует убеждение,
будто еще задолго до смерти он начал стремительно утра-
чивать прежнюю репутацию. Вероятно, это верно в отно-
шении интеллектуальных кругов, но по отзывам в прессе
ничего подобного заметить нельзя. «Дети герцога», опуб-
ликованные, когда ему было шестьдесят пять лет, заслу-
жили не меньше благодарных похвал (такую ноту всег-
да можно распознать: люди неспособны скрыть ни удо-
вольствие, ни его отсутствие), чем любая из его книг, на-
писанных за двадцать лет до этого. Похвалы эти, кстати,
были вполне заслуженными3.
Хотя критики делали, что могли, они недоумевали,
так же как поколением раньше французские критики не-
доумевали из-за Бальзака. И по обыкновению, недоуме-
вая, они придумали ярлык. Троллоп — фотограф, что са-
мо по себе и неплохо, но не относится к сфере высокого
искусства. Его можно уважать за точную зарисовку раз-
личных кругов общества середины прошлого века: духо-
117
венства (эта бирка так й болталась йа Нем до самой
смерти), политиков, аристократии, чиновничества, поме-
щиков— весьма значительной части викторианского при-
вилегированного мира, хотя и не всего его в целом, при-
мерно от средней буржуазии до крупных землевладель-
цев.
Ну, в определенной степени это верно или, во всяком
случае, не так уже вопиюще неверно. Троллоп действи-
тельно был на редкость точным и въедливым наблюдате-
лем. Эту Англию он видел постоянно и умел извлекать
максимум из того, что видел. Ему была свойственна мяг-
кая терпимость, и он интересовался тем, что видел, а не
своей точкой зрения на то, чем этому следовало бы быть.
Он обладал здоровым аппетитом к реальности. Другими
словами, у него был вкус к фактам, и он извлекал из них
большое удовлетворение. В какой-то мере он, подобно ар-
хидьякону Грантли — хотя это сходство и обманчиво,—
наслаждался суетностью суетного мира.
И это наслаждение он испытывал бы всегда и везде,
где бы ни жил. Мышиная возня в какой-нибудь сектант-
ской молельне, окажись он ее свидетелем, доставила бы
ему не меньше удовольствия, чем интриги барчестерского
соборного духовенства. Говоря пышным языком былых
времен, он питал слабость к физиогномическим чарам
материального мира.
Но мир этот он наблюдал вовсе не как частный сы-
щик. Тут критики просто не распознали того воображе-
ния, которого, по их мнению, ему нехватало. Механизм
государственной службы он знал, разумеется, по лично-
му опыту, и его рассказы о ней — самые точные из всех,
какими мы располагаем. Его непосредственное знакомст-
во с политикой, хотя он довольно близко знал второсте-
пенных политических деятелей вроде сэра Генри Джейм-
са (не путать с наиболее тонким критиком Троллопа в
XIX веке!), ограничивалось неудачной попыткой выста-
вить в Беверли свою кандидатуру в парламент от либе-
ральной партии. Это не мешает ему изображать внутрен-
ний мир, побуждения и поведение политиков (в отличие
от набросков политических идей, которые сами по себе
его не слишком интересовали), с большой верностью
и в общем тоне и в подробностях — так, во всяком
случае, считают опытнейшие современные парламен-
тарии4.
118
Такую же верность мы находим и в изображении цер-
ковного мира, хотя, как уже упоминалось, тут он допустил
один-два чисто формальных промаха. Не менее точно
воспроизведен и распорядок жизни в домах знатнейших
аристократов — как нам говорили люди, которые сами
выросли в таких домах5. А ведь Троллоп в лучшем случае
мог побывать там только с кратким визитом (о чем ника-
ких прямых свидетельств не сохранилось), да и то лишь
когда стал знаменитостью и уже точно описал, как жили
Паллисеры в подобном доме.
Таким образом, мы можем считать, что получаем в
его книгах совершенно точные данные о людях, вращав-
шихся в различных слоях общества в период между 1850
и 1880 годами. И более точных данных в настоящее время
не существует. Однако, если Троллоп был фотографом,
то весьма странным — ведь, как мы только что убедились,
он нередко практически не видел фотографируемого объ-
екта.
Впрочем, его такое определение не задело бы. Он луч-
ше кого бы то ни было знал, что это изображение общества
было второстепенной, пусть и существенной частью того,
чего он стремился достичь. Однако он был и очень скром-
ным, и очень реалистично мыслящим человеком. «Приоб-
рести известность, быть Энтони Троллопом — пусть это
и не так уж много», — вот предел его надежд. Если его
современники видели в нем хотя бы фотографа общест-
венных нравов, этого было бы достаточно. Такой писа-
тель, как он, мог считать себя счастливым, если призна-
ние получала даже ничтожная доля того, к достижению
чего он стремился. Он, наверное, был бы чрезвычайно
поражен и обрадован, если бы узнал, что сто с лишним
лет спустя продолжает быть известным как фотограф об-
щественных нравов. Ибо именно этим исчерпывается зна-
чительная часть его славы (и несмотря на усилия блиста-
тельных молодых критиков в Америке так оно и останет-
ся, пока у читателей не выработается особая чут-
кость) .
По своей скромности он не удивился бы такому поло-
жению вещей — он привык к нему при жизни. Но, воз-
можно, его удивило бы, что эти фотографии общественных
нравов, благодаря которым его еще читают и даже нежно
любят, окружаются таким ностальгическим ореолом. Ан-
глия троллоповских персонажей средневикторианского
119
периода нам может представляться заманчивой. Они ви-
дели ее иначе. Троллоп гораздо лучше Диккенса умел
принимать реальность, но и ему она не слишком нрави-
лась— не больше и не меньше, чем понравилась бы-ему
любая другая эпоха.
В целом викторианцы его склада не были склонны
предаваться ностальгической тоске — и уж во всяком
случае не по недавнему прошлому. Например, они от-
нюдь не вздыхали по восемнадцатому веку, как мы взды-
хаем по девятнадцатому. Возможно, они сохранили о
предыдущем веке более живые исторические воспомина-
ния или устные предания. Если они как-то и тосковали
по прошлому, то лишь по иллюзорной Англии давно про-
шедших времен. Троллоп, например, в глубине души иде-
ализировал жизнь танов, которые сумели сохранить свои
земли после нормандского завоевания и вели, как ему
представлялось, идиллическое существование средневе-
ковых джентльменов-землевладельцев — их потомки с
любовью представлены в романах Троллопа такими семь-
ями, как Торны из Уллаторна. Нет, он вовсе не допускал
тут не свойственного ему отступления от реальности, а
просто давал волю полету романтической фантазии.
Итак, изображение общественных нравов — это внеш-
ний слой в произведениях Троллопа. Оно лежит на по-
верхности, и читатели с самого начала его распознали.
Кроме того, они испытывали удовольствие, потому что
их вводили внутрь привилегированных и замкнутых со-
циальных групп, куда чужакам обычно нет доступа. До-
вольно мало викторианцев середины века имели пред-
ставление о том, как живут люди, обитающие в домах
соборного духовенства, хотя церковь тогда все еще игра-
ла в стране ведущую роль. Они ничего не знали о жиз-
ни чиновников. Они читали высокопарные речи парла-
ментариев, но им было неизвестно, как эти государствен-
ные мужи разговаривают между собой. А потому они до-
верились Троллопу — и, как выяснилось, не ошиблись.
Именно об этой стороне творчества Троллопа говорил
Натаниэл Хоторн в письме Джозефу Филду, американс-
кому актеру и антрепренеру (по замечательному совпа-
дению Филд был отцом девушки, которую любил Трол-
лоп). Отзыв этот широко известен и заслуживает внима-
ния не только из-за того, что в нем утверждается, но и
из-за того, что в нем опущено.
120
«Странно, что мой личный вкус влечет меня к произ-
ведениям, совершенно не похожим на те, которые спосо-
бен писать я сам... Читали ли вы когда-нибудь Энтони
Троллопа? Его книги совершенно отвечают моему вку-
су— существенные, основательные, как бы написанные
благодаря питательной силе говядины и вдохновляюще-
му действию эля, до того подлинные, словно некий
великан вывернул и поместил под стеклянный кол-
пак огромный ком земли, а его обитатели занимаются
своими обычными делами, даже не подозревая, что их
выставили напоказ»6.
Разумеется, люди живут в обществе, и понять их мож-
но только понимая его. Но это — банальная истина. Нам
необходимо пробиться еще через два слоя, прежде чем
мы доберемся до того, что — как Троллоп знал лучше
всех — было его особым талантом, средоточием его инте-
ресов, его страстью. Общество или частица общества бы-
ли необходимы ему для достижения главной цели, по-
скольку людям постоянно приходится выбирать между
чем-то и чем-то, причем такой выбор — иногда дело толь-
ко их личной воли (или свободы, как говаривали экзис-
тенциалисты), но чаще он определяется воздействием на
них общества.
С различными типами такого выбора Троллоп проде-
лывает изумительные нравственные и психологические
фокусы: вспомните мистера Хардинга, старого смотрите-
ля богадельни, запутавшегося в хитроумной нравственно-
социальной дилемме; или Гленкору, колеблющуюся, бе-
жать ли ей с человеком, которого она любит, — выбор по
сути, хотя и не по внешности, чисто личный (вопреки
Генри Джеймсу, который недостаточно глубоко проник
в проблемы пола, чтобы быть непогрешимым, выбрать
она могла только одно); или преподобного Уортла, ди-
ректора школы, не знающего, как по совести обойтись с
учителем и его женой, когда выясняется, что их брак во-
лей судеб оказался недействительным.
Этот слой в произведениях Троллопа за последнее вре-
мя получил широкое признание, и мы еще вернемся к не-
му в главе 18. Троллоп обладал тончайшим вкусом в эти-
ке конфликтов или, как теперь выражаются, в ситуацион-
ной этике. Это проявляется и в «Автобиографии», в опи-
сании процесса выработки его собственного характера,
хотя порой природная подозрительность и скептицизм
121
Заставляют его усомниться, действительно ли даже Чест-
ные люди делают свой выбор именно по тем причинам,
по которым, как им хотелось бы верить, они его де-
лают.
Наконец мы подходим к тому, что он, собственно,
стремился делать и что, как знал он сам, делал в высшей
степени хорошо. Против обыкновения он почти отбрасы-
вает свою обычную скромность и сам нам это говорит.
Но прежде чем он выскажется сам и прежде чем его сло-
ва будут подкреплены утверждением Генри Джеймса, ко-
торый лучше всех англоязычных писателей XIX века по-
нимал эту глубину Троллопа, автор хотел бы ясно изло-
жить собственную точку зрения. Для величайшего трол-
лоповского дара, без которого он был бы просто второ-
степенным развлекательным романистом, простого опре-
деления не существует.
Утверждение, что среди писателей трудно найти дру-
гого такого прирожденного психолога, верно, но недоста-
точно. Он умел видеть каждого занимавшего его челове-
ка и изнутри и со стороны — это очень существенная
часть его дарования. Другими словами, он умел видеть
человека таким, каким его видели другие, а кроме того —
таким, каким он видел себя сам. Он обладал и прозор-
ливостью, и способностью к сопереживанию, которые со-
существовали в нем на редкость гармонично. Далее (и
это, пожалуй, даже еще более редкий дар), он со всей не-
посредственностью видел человека не только в данном
месте и в данную минуту, но также в прошлом и в буду-
щем. Эта способность видеть в нескольких временных
планах развилась, конечно, благодаря опыту и без него
невозможна, и тем не менее самый богатый опыт отнюдь
не гарантирует такой способности. У Троллопа она в
скрытом состоянии появляется очень рано и прогля-
дывает уже в первой его книге. Прирожденные психологи
довольно редки — но не исключительно редки. Прирож-
денные психологи, обладающие прозорливостью в соче-
тании с провидением, исключительно редки.
За неимением более подходящего термина назовем
это человеческое свойство Троллопа «апперцепцией».
Много ли людей обладает таким свойством даже в огра-
ниченных пределах, нам попросту неизвестно. У него же
оно было развито гораздо сильнее обычного — возможно,
как ни у кого другого. Читатели, совершенно лишенные
122
этого свойства, вполне естественно, не видят в Троллопе
ничего особенного. С тем же успехом можно было бы
требовать, чтобы люди с черно-белым зрением распозна-
ли голубой цвет.
С другой стороны, люди, наделенные троллоповской
апперцепцией в повышенной степени, встречаются где
угодно — и часто, а может быть, даже обычно, вне вла-
дений литературы и эстетики. Порой это священники по
призванию, или врачи с незаурядным диагностическим
даром, или политические деятели, обязанные своим ус-
пехом умению верно судить об окружающих людях (то
же относится и к профессиональным военным), или же
люди, отступившие перед жизнью и находящие утешение
в роли искушенных зрителей. Возможно, она чаще прису-
ща женщинам, чем мужчинам, и вряд ли так уж случай-
но, что женщины нередко понимают романы Троллопа с
большей глубиной и легкостью, чем мужчины.
Троллоп сам сообщил нам свою точку зрения. Тут его
обычная скромность исчезает, как и должно быть, когда
человек с полным основанием убежден, что действительно
знает то, о чем говорит. Итак:
«Он (Троллоп имеет тут в виду себя как романиста. —
Ч. С.) стремится познакомить читателей со своими
персонажами так близко, чтобы детища его мозга ста-
ли для них говорящими, действующими, живыми людь-
ми. Этого он никогда не достигнет, если сам не будет
досконально знать этих вымышленных персонажей, а
узнать их так он может только в постоянном и тес-
ном общении, ощущаемом как реальное. Они дол-
жны быть с ним, когда он ложится спать и когда
он пробуждается от сна. Он должен научиться ненави-
деть их и любить. Он должен спорить с ними, ссориться
с ними, прощать их и даже подчиняться им. Он должен
знать, хладнокровны они или страстны, искренни или
фальшивы — насколько искренни и насколько фальши-
вы. Ему должны быть ясны глубина и широта, узость и
мелочность натуры каждого из них. И если здесь, в на-
шем внешнем мире, люди, как нам известно, изменяют-
ся— становятся хуже или лучше, поддаются искушению
или следуют велениям совести, то должны меняться и
его творения, и каждую перемену в них он должен заме-
чать. В последний день каждого месяца в его повество-
вании каждое действующее лицо должно стать на месяц
123
старше в сравнении с первым днем этого месяца. Если
тот, кто берется писать роман, обладает такой способ-
ностью, все это получится у него без особого труда, но
если он ею не обладает, его романы, мне кажется, будут
совершенно деревянными.
Сам я всегда жил именно в такой тесной близости с
моими персонажами и ей обязан тем успехом, который
выпал мне на долю, каков бы он ни был. Их — целая га-
лерея, и о любом из них я могу сказать, что знаю его го-
лос, цвет волос, каждый взгляд, самую их одежду. Про
каждого мужчину я могу с уверенностью сказать, какие
слова произнес бы он по тому или иному поводу, про
каждую женщину — улыбнется она в эту минуту или нах-
мурится. Когда я почувствую, что такая близость исчеза-
ет, мне станет ясно, что старому одру пора на покой. Но
я вовсе не утверждаю, что сумею почувствовать это во-
время. Не берусь судить, намного ли я мудрее каноника
из «Истории Жиля Блаза», но одно я знаю твердо: без
описанной выше способности повествователь не сможет
рассказывать свои повести так, чтобы они производили
впечатление»'.
Троллоп не был склонен к риторике, но тут он почув-
ствовал необходимость прибегнуть, к ней. Еще меньше он
был склонен к хвастовству, но тут он хвалит себя. Од-
нако кто другой имел больше права хвалить себя по та-
кому поводу?
Чуть ли не единственный раз во всей «Автобиогра-
фии» он позволяет себе утверждать что-то безоговороч-
но. В целом, хотя, возможно, и не во всех частностях
(Троллоп создал тысячи персонажей и просто не мог
знать каждого из них с такой полнотой), он говорит
правду. Доказательством этому служит любая из его книг.
Именно такой одержимости и следовало ожидать. Воз-
можно, она и необходима, — нет, вероятно, она абсолют-
но необходима для всякого истинного творчества. В этом
мы могли убедиться из того, что рассказывали нам ве-
личайшие творцы, начиная от Ньютона и Эйнштейна.
Способность с одержимостью думать только о своей твор-
ческой задаче — это одна из важнейших способностей. За-
сыпать, не расставаясь с созданным тобой персонажем,
терзаться стремлением сделать его более правдивым и
живым,— нет, это не риторическое преувеличение. Трол^
лоп думал и чувствовал именно так.
124
Подобная целеустремленность безусловно необходима
всякому, кто ставит себе задачу добраться до истины. И
в некоторых своих персонажах Троллоп действительно
добрался до истины. Может показаться, что это прини-
жающая хвала. Вовсе нет. Лишь очень немногие романис-
ты действительно ее заслуживают. Потому-то Толстой
так и восхищался Троллопом. В этом-то и заключалась
«важная вещь». Толстой бесспорно остался бы великим
писателем, если бы в своем творчестве он и не ставил
себе подобной цели. Троллоп без нее великим писателем
не был бы. Но ее оказалось достаточно.
Большой очерк Генри Джеймса, посвященный Трол-
лопу, содержит очень тонкий анализ. Джеймс писал его
в сорок лет8, спокойно уверенный в собственном таланте.
Троллоп ему всегда нравился, но в молодости он судил
о нем с позиций эстета. И во всяком случае Троллоп —
трудный писатель для молодых людей, даже для таких
умных, как Генри Джеймс.
К зрелому возрасту Джеймс развил свою апперцеп-
цию. В середине длинного очерка, с типично джеймсовс-
кой скрупулезностью стремясь, наконец, выяснить, поче-
му же все-таки Троллоп так хорош, он писал:
«Если он в какой-то степени был гением (а я убеж-
ден, что это так), то именно в силу своего замечательного
инстинктивного восприятия разнообразных особенностей
человеческой натуры. Свое знание нашей внутренней
сущности, обычного человеческого поведения он приоб-
рел не с помощью рассуждений, не путем старательного
изучения и даже не вполне осознанно. Все люди глубоко
его интересовали, человеческая жизнь была для него бес-
конечно продолжающейся повестью, но он не пытался
смотреть на нее с так называемой научной точки зрения,
которая в последнее время нашла столько хитроумных
пропагандистов среди соотечественников и преемников
Бальзака9. Он не делал вида, будто может объяснить,
почему люди в данной ситуации будут вести себя именно
так-то и так-то — ему было достаточно чувствовать их
чувства и брать верную ноту, ибо у него был, так сказать,
хороший слух. Если он был тонким психологом, то ми-
лостью божьей; он был справедливым и правдивым без
искусственных приспособлений и без усилий... То, что
происходит с людьми, трогает нас лишь в той мере, в ка-
кой мы их знаем. Великое умение Троллопа постигать
125
реальность, которое делает его таким интересным, приш-
ло к нему через его стремление помочь нам в этом — рас-
сказать нам, что представляют собой данные люди и как
они поступают из-за того, что они такие».
В самом конце этого анализа — в котором, как это
часто бывает у Джеймса, его совесть, вкус и инстинкт
кое-где противоречат друг другу, — он замечает:
«Троллоп останется одним из самых надежных, хотя
и не самых красноречивых писателей, которые помогли
сердцу человеческому познать себя».
Трудно сказать лучше об апперцепции Троллопа или
о назначении реалистического романа вообще. Троллоп
не читал этого очерка, написанного вскоре после его
смерти и опубликованного в окончательной форме пять
лет спустя. Однако в «Автобиографии» он позволил себе
еще одну похвальбу, хотя и с оговоркой:
«Я не считаю вероятным, что мое имя сохранится в
ряду тех, кто в следующем веке будут известны как ав-
торы английских романов, но если это все-таки случится,
такой длительный успех будет скорее всего опираться на
характеры Плантагенета Паллисера, леди Гленкоры и
преподобного мистера Кроули» 10.
В целом Троллоп далеко не всегда был хорошим судь-
ей своих романов, но тут он знал, что говорит. Эти трое
и в 1975 году все еще кажутся читателям высшим дости-
жением его апперцепции. Другие персонажи, вроде ар-
хидьякона Грантли, по меньшей мере не уступают им в
выпуклости. Люси Робартс хороша не менее Тленкоры,
но ей не дано столько возможностей показать себя. А для
всякого, кто способен распознать апперцепцию в наиме-
нее выгодных для нее условиях, леди Мейбл Греке оста-
нется одним из лучших женских образов в художествен-
ной литературе.
Таково высшее достижение Троллопа — рассказать
всю правду об этих персонажах так, чтобы они тем не
менее стали частью нашего личного опыта. И он, и
Джеймс согласились бы, что некоторые другие вымыш-
ленные персонажи, которых их творцы видели отнюдь не
в свете трезвого реализма, совсем не так, как Троллоп
с его апперцепцией, заняли куда более видное место и,
вполне вероятно, проживут гораздо дольше — Дон Кихот,
мистер Микобер, Сара Гэмп, Шерлок Холмс. Но эти об-
разы держатся на определенных умолчаниях — точно так
126
же, как сентиментальность. Сказать же всю правду б
людях — значит ни о чем не умалчивать, а это оказыва-
ется обычно слишком трудно для нашего прямолинейно-
го, тяготеющего к стереотипам сознания. Великое дости-
жение Троллопа заключается в том, что он сумел сказать
столько правды о своих великолепных персонажах.
Именно тут, а не в чем-либо другом он достиг одной из
вершин реалистического романа.
Как заметил Джеймс и как с несколько иным ударе-
нием указывалось в настоящей книге, это стало возмож-
ным только благодаря особому природному дару — по-
жалуй, редчайшему. И все равно это было отнюдь не так
легко, как кажется. Троллопу приходилось придумывать
и упорядочивать собственные художественные приемы.
Их было бы интересно сравнить с приемами других писа-
телей, и позднее мы к ним вернемся п.
14
Личное
i
Когда Троллоп не удержался и послал свою последнюю
весть неназванной женщине, он был искренен в каждом
слове. Кейт Филд—а возможно, в еще большей степени
мысль о том, что Кейт Филд существует, — озарила его
жизнь. Кейт вошла в нее в начале самого счастливого
его десятилетия — шестидесятых годов. И полностью из
нее уже не исчезала до дня его смерти. Как ни удиви-
тельно, их отношения никогда не причиняли страданий
ни ему, ни ей. А Троллопу они дарили своеобразное
счастье, хотя другие мужчины не могли бы этого понять.
Он находил в них именно то, в чем нуждался, а возмож-
но, и она тоже.
Внешние факты достаточно ясны. Он любил ее. Меж-
ду ними никогда не было интимной близости. Судя по
имеющимся данным, Кейт Филд за всю свою жизнь в
этом смысле вообще ни с кем близка не была, хотя ее
привлекательность признавали многие мужчины и неко-
торые женщины1. Она обладала большим обаянием, кра-
сотой, умом и энергией, но, подобно Троллопу, была
далеко не такой уравновешенной и цельной, какой каза-
лась. Заключение одного из его писем дает прекрасное
понятие о тоне их отношений:
«С нежнейшей любовью кланяюсь вашей матушке.
И сами примите ее, милая Кейт, если я с вами больше не
увижусь (то есть в Америке, где он тогда гостил. — Ч. С.),
вместе с поцелуем, который будет наполовину отеческим,
на треть братским, а на оставшуюся малую часть на-
столько любящим, насколько вам угодно»2.
Если бы Троллоп дал себе волю, он мог бы одержи-
вать любовные победы. Тонкость его темперамента, ко-
нечно, неотразимо действовала бы на женщин столь же
умных, как он сам. Но он был застенчив, счастливо женат
и связан нравственными понятиями своего времени.
Можно со всей допустимой в подобных случаях уверен-
ностью сказать, что он никогда сознательно не помышлял
128
о том, чтобы соблазнить Кейт. И пожалуй, мы имеем пра-
во с почти такой же уверенностью предположить, что
порой в своих реалистических грезах наяву он рисовал
картины того, что могло бы произойти, если бы его же-
на умерла.
Во Флоренции, где они познакомились, в Бостоне, в
Вашингтоне, Нью-Йорке и позже в Лондоне они с Кейт
оставались наедине никак не более двух десятков раз.
Конечно, настоящих любовников это удовлетворить не
могло бы. Они писали друг другу множество писем, но
сохранились только его письма к ней. О характере некото-
рых ее писем можно догадаться по его ответам, однако
эти пропавшие письма, как и не сохранившиеся письма
его жены, составляют ту часть корреспонденции Тролло-
па, которая могла бы поведать нам о нем главное. Его
письма к ней восхитительны. Маска простецкой грубова-
тости исчезает полностью. Он предстает перед нами ос-
троумным, сложным, чутким, бережным, любящим. Осо-
бый тон этих писем позволяет догадаться о многом:
собственно говоря, в первый и единственный раз мы на-
ходим в его корреспонденции того человека, который
создал героинь своих романов и любил их.
У их переписки есть одна интересная особенность: она
иссякала, когда не было надежды на встречу, и возобнов-
лялась, едва такая надежда возникала. Троллоп, как нам
уже должно было стать ясно, обладал могучим вообра-
жением. Несомненно, он многие годы хранил образ Кейт
в своей душе. Но с другой стороны, он был слишком
практичен, чтобы, условно выражаясь, слать письма в
пустоту, как мог бы поступить человек помоложе. Пожа-
луй, как бы ему ни нравилось думать о ней, даже он по
временам чувствовал, что и так пишет вполне достаточ-
но слов.
Во время их первых встреч в «Виллино Троллоп» в
осенние флорентийские вечера Троллоп, без сомнения
подбодренный ледяным лимонадом Тома, испытывал те
простые реакции, укреплялся в том простом впечатлении
от Кейт, которые умиляют всех, кто с тех пор писал о
нем. Оба были счастливы3. Кейт, воспаряя на крыльях
артистических надежд, приобщалась к одному из самых
культурных и артистичных кружков Европы — Браунин-
ги, Джордж Элиот и Лыоис, престарелый Лэндор. Все
они носились с ней, баловали ее — особенно старик Лэн-
5 Сноу Ч. П.
129
дор, который осыпал ее учтивыми комплиментами и пре-
подносил ей подарки.
Что касается Троллопа", то Браунинги наконец-то
признали его видным собратом-писателем (Элизабет на-
писала что-то хвалебное, хотя и не без легкого яда, но
это он перенес вполне бодро). Отношение Троллопа к
Джордж Элиот было почти благоговейным, и хотя он уже
около двух лет поддерживал знакомство с ней и Льюи-
сом, лишь теперь возникла та тесная дружба, которая
сохранилась до конца их дней. Она читала его романы
вслух и училась на них4, он считал ее великолепной пи-
сательницей 5, и впоследствии, после смерти Льюиса, она
нашла в нем твердую мужскую опору — но до этого бы-
ло еще очень.далеко. Таким образом, и Троллоп и Кейт
чувствовали себя в саду «Виллино» хорошо и д^аже более
чем хорошо.
Знакомые Кейт, и особенно ее английские друзья, час-
то повторяли, что она очень красива. Строго говоря, это
не соответствовало истине. Американские журналисты,
более беспристрастные судьи, позднее решили, что кра-
сивой она не была, а возможно, не была и хорошенькой
в общепринятом смысле слова. Секрет ее обаяния заклю-
чался в другом: она умела подать себя. Она одевалась
со строгим вкусом, как подобало образованной богатой
молодой женщине. Она была грациозна. Троллопу всегда
особенно нравились низкие смуглянки, как он выражал-
ся, подразумевая вовсе не полукровок с азиатской кро-
вью, но не слишком высоких брюнеток. Кейт точно от-
вечала этим требованиям. Кстати, почти все литературные
светила на этих флорентийских вечерах, за исключением
братьев Троллоп и Джордж Элиот, по нашим меркам
выглядели бы совсем не высокими — как и Диккенс, и
Коллинз. Но не только внешность Кейт сразу же поко-
рила Троллопа и вскоре разбила его внутреннюю скован-
ность. Достаточно было второй встречи, чтобы он почув-
ствовал себя с ней легко и свободно и принялся ее обра-
зовывать (древняя-предревняя манера пожилых мужчин
в общении с привлекательными девушками). Он обещал
посылать ей книги. Никого похожего на нее он еще не
встречал. В то время среди его знакомых вряд ли могли
быть американки, а благовоспитанные американки шес-
тидесятых годов прошлого века держались совсем не так,
как их английские современницы, и гораздо более мило.
130
Кейт была достаточно американкой, чтобы избегать же-
манства и чопорного молчания, модных тогда в Англии
(хотя по героиням Троллопа мы знаем, что и то и другое
часто бывало только маской).
Но, в сущности, Кейт не была и типично американ-
ской девушкой. Ее отличала прямота, что, несомненно,
особенно нравилось Троллопу. Она была готова доби-
ваться успеха. Ей хотелось говорить о своих надеждах,
мечтах, планах, но она оставляла эти темы (прямых сви-
детельств этого не существует, но Троллопу, хотя он от-
нюдь не страдал эгоцентризмом, все же, вероятно, хоте-
лось вставить словечко-другое и о себе) и помогала раз-
говориться ему. Она встретила его на полпути, и все
барьеры возраста, славы, национальности очень быстро
рухнули. Она распахивалась навстречу жизни и ждала
того же от него. Ей была глубоко свойственна духовная
демократичность, и она не сомневалась, что они разгова-
ривают на равных. Она стала с ним близка, то есть близ-
ка дружески, почти сразу же. Она была очень умна — ве-
роятно, если не считать Джордж Элиот, женщин умнее
ее ему встречать не приходилось. (Это относится и к его
жене, хотя Роз никак нельзя было отказать в остроте
ума.)
У Кейт было много идеалов, и некоторые из них даже
в самом начале, вероятно, втайне вызывали у Троллопа
улыбку. При всей поглощенности собой она была честной
и доброй. Благодаря своей редкой чуткости Троллоп не
мог не понять этого еще при первом знакомстве. Ее раз-
говоры с Лэндором можно считать образчиком того, как
должна умная очаровательная девушка флиртовать с
очень старым мужчиной, чтобы доставлять ему радость.
Троллоп, разумеется, был еще слишком молод и полон
сил для подобной игры — она прекрасно это понимала и
никогда не допускала с ним подобного тона.
Таков портрет Кейт Филд, который раз за разом пе-
рерисовывали на свой лад поколения исследователей
Троллопа. Многое тут в своих пределах правда, только
пределы эти недостаточно широки. Кейт отнюдь не была
простой положительной, привлекательной, богатой амери-
канской девушкой. Возникшие между ними своеобразные
отношения не удержались бы долго, питайся они лично-
стью одного только Троллопа — лишь незаурядная жен-
щина могла исторгнуть из его сердца этот благодарный
5*
131
возглас, когда ликующее волнение первых дней осталось
уже далеко в прошлом. Кейт вовсе не была юной герои-
ней Ибсена, по ошибке попавшей не в ту страну, или ищу-
щей совершенства джеймсовской Изабеллой Арчер. Она
была столь же интересной и во многих отношениях столь
же сложной натурой, как и сам Троллоп.
Ее отец был актером, мать — актрисой, и оба они за-
нимались театральной антрепризой, но с самыми возвы-
шенными целями, не потакая вкусам публики. В результа-
те они у себя в штате Миссури постоянно терпели убыт-
ки. В Новой Англии у них были родственники, и одна из
сестер миссис Филд вышла замуж за состоятельного бос-
тонца. Таким образом, хотя у родителей Кейт никогда не
было денег, она постоянно соприкасалась с богатством.
Кейт училась в хороших частных пансионах, а счета оп-
лачивала ее тетка, которая была старше племянницы все-
го на четырнадцать лет. Девочкой Кейт была настоящим
чудом и какую-то часть этого ореола сохранила навсег-
да— неизменно подтянутая, никакой неряшливости или
небрежности в одежде или прическе, неизменно первая
в классе по всем предметам (кроме алгебры — умение
мыслить абстрактно в число ее достоинств не входило).
Она блистала разнообразием способностей и в пятнад-
цать лет уже раздумывала, чему себя посвятить — лите-
ратуре, пению или сцене6.
Она отличалась редким своеволием, и ее любящий
отец, человек чувствительный и тонкий, считал ее изуми-
тельной, но тревожился за ее будущее. Между ней и ее
молодой теткой существовала нежная, но восторженная
привязанность. Несколько раз на протяжении своей жиз-
ни она внушала горячую любовь женщинам старше себя
и до известной степени платила им тем же — например,
такой была ее дружба с итальянской актрисой Ристори.
Единственная подробная ее биография была написана
женщиной, обожавшей ее, а потому содержит немало ис-
кажений.
Тем не менее не следует преувеличивать и приписывать
ей какие-либо гомосексуальные тенденции. В этом отно-
шении викторианцы были гораздо мудрее нас и не выде-
ляли сферу пола в особую категорию, изолированную от
всех остальных эмоций. Троллоп, конечно, разобрался
бы в страстной привязанности ее тетки и не подумал бы
об этом ничего дурного. Он меньше всего был склонен
132
навешивать уничижительные ярлыки. Те, кто в этом сомне-
вается, должны повнимательнее разобраться в подтексте
рассказа о молодости настоятеля Эйрбина. Как многие
интеллигентные юноши, околдованные оксфордским дви-
жением, Эйрбин отдал несколько лет возвышенной муж-
ской дружбе — или любви, если назвать это чувство точ-
нее. Современные наблюдатели приписали бы ему гомо-
сексуализм и этим ограничились бы. Для Троллопа
подобный приговор был бы невозможен — этому помеша-
ла бы свойственная ему широта понимания и суждения
(как и другим викторианцам среднего периода, что дока-
зывается романами Диккенса, Джордж Элиот, Уилки
Коллинза).
Отец Кейт умер, когда ей исполнилось семнадцать.
Это было огромное потрясение. Несмотря на денежные
затруднения в семье всегда царила атмосфера тихого
спокойствия и заботливой любви. Кейт стремилась к са-
мостоятельности, но не утратила потребности в опеке
родителей, и особенно отца. Теперь он умер, и после него
осталась тягостная пустота, да еще — как мелкое побоч-
ное обстоятельство — довольно много долгов. Кейт отпра-
вилась пожить в Италии на деньги тетки, а вернее, на
деньги ее мужа. Хотя она производила впечатление со-
стоятельной молодой женщины, у нее не было ни единого
собственного доллара.
И в Италию она поехала, тоскуя по отцу. Как прави-
ло, напрашивающихся диагнозов следует избегать, но,
быть может, тут такой диагноз окажется уместным. Кейт
очаровывала многих людей, главным образом стареющих
мужчин: очень старых, вроде Лэндора, или сверстников
ее отца — не только Троллопа, но и его брата Тома и
Браунинга, а позже Диккенса. И особенно очарователь-
на она была потому, что сама искренне хотела им нра-
виться.
С первой встречи и еще очень долго потом Троллоп
более чем удовлетворительно занимал место, предназна-
чающееся отцу. А она вполне удовлетворительно занима-
ла место, предназначающееся любящей дочери. Он ско-
ро узнал о ней все — для него это было детской игрой,
только играл он в эту игру с любовью. Эгоцентризм,
своеволие, сильная воля, бешеное честолюбие, отсутствие
благоразумной осмотрительности — не требовалось его
133
проницательности, чтобы обнаружить эти свойства под
маской того, что (хотя это звучит слащаво) было свое-
образной всеобволакивающей прелестью.
II
Троллоп с восторгом руководил ею. Он давал советы,
пытался ее образумливать, пускал в ход всю свою муд-
рость,~принимал тон одновременно строгий и нежный
(конечно, тон этот в известной степени диктовался лю-
бовью и, возможно, подсказывает нам, каким был бы
Троллоп, если бы он позволил любви взять над ним пол-
ную власть). Все это дарило ему огромную радость. Мы
не знаем, какой она была с ним во время их встреч или
в письмах, но только логично предположить, что эти от-
ношения доставляли радость и ей.
Она вовсе не была послушной овечкой, это очевидно.
Ее характер даже в двадцать лет уже давал о себе знать.
Вероятно, она его поддразнивала, потому что была на-
ходчива, хотя и не обладала особым чувством юмора.
И как всякой молоденькой девушке, ей не могло не нра-
виться, что за ней ухаживает знаменитый писатель. Мы
сейчас убедимся, что в отношениях с ним она держа-
лась— хотя о более поздних годах сказать того же с
уверенностью уже нельзя — с особым тактом, кротостью
и вниманием. Между ними случались и стычки, достав-
ляющие удовольствие нам, зрителям, сто лет спустя.
Во-первых (очень приятное «во-первых»), совет, который
дал ей Троллоп со всей своей преданной заботливостью,
со всей своей житейской и не житейской опытностью, был
не слишком хорош. Чуть ли не единственный раз, насколь-
ко нам известно, он дал удивительно плохой совет.
К счастью, она ему не последовала.
Он опасался, что она начнет слишком разбрасываться
и растратит свои таланты понапрасну — вполне разумные
опасения, которые почувствовал бы любой здравомысля-
щий человек. Во Флоренции она пыталась поставить
себе голос и одновременно посылала в Америку статьи
(очень неплохие) на разные связанные с искусством те-
мы. Троллоп, прирожденный профессионал, не хотел,,
чтобы она осталась дилетанткой. Разумеется, он очень
скоро обнаружил, что ее видимая состоятельность была
иллюзорной и что ей предстоит не только зарабатывать
себе на жизнь, но еще и содержать овдовевшую мать.
134
Далее, во время своей первой поездки в Америку, че-
рез год после их знакомства во Флоренции, он должен
был обнаружить, что она принесла в жертву своим убеж-
дениям надежду на наследство. В этот свой приезд в
Америку он виделся с Кейт чаще, чем когда-либо прежде
или потом. Тогда как раз начиналась война Севера с
Югом. Троллоп, как уже упоминалось, был безоговороч-
но на стороне северян. Кейт, склонная к компромиссам
не более, чем Жанна д'Арк, отстаивала их дело со
страстным пылом. Она была идеалисткой, обладала го-
рячностью, необходимой всем общественным деятелям,
а теперь, в Бостоне, в ней уже проявилось и то особое
обаяние, которое им не менее необходимо.
Свои убеждения она провозглашала во всеуслышанье.
Муж ее тетки никак не мог их одобрить. Он был богатым
человеком консервативного склада и, подобно другим
богатым людям консервативного склада в северных шта-
тах, пугался разговоров об отмене рабства и равенстве
негров. Опасные разговоры! Чем меньше рассуждать на
эти темы, тем лучше! Он всегда предполагал оставить
свое состояние Кейт — ведь он бездетен. Но если она и
дальше будет проповедовать подобные идеи или еще
как-то их отстаивать, ему придется отказаться от этого
намерения. Он вынужден будет изменить свое завещание.
В результате Кейт оказалась перед совершенно тролло-
повской дилеммой этического выбора. Но эта молодая
девушка сделала свой выбор без колебаний. Она продол-
жала отстаивать дело северян и была лишена наслед-
ства.
Обсуждение этого семейного ультиматума, по-види-
мому, велось в поразительно терпимом тоне. Во всяком
случае Кейт сохранила всю свою привязанность к моло-
дой тетке (не исключено, что мужа тетки эта привязан-
ность не особенно радовала), а тетка с мужем продолжа-
ли помогать ей, давая взаймы небольшие суммы, которые
Кейт добросовестно им возвращала. Тем не менее надеж-
ды на наследство рухнули, а у нее на руках была мать,
и ей следовало, не откладывая, искать заработка, доста-
точного для них двоих.
И вот тут-то Троллоп дал ей неудачный совет, понять
который довольно трудно. Он хотел, чтобы она оставила
все остальное и серьезно взялась за литературный труд.
Он как никто- знал профессию писателя. И если бы не
135
был так околдован, то не допустил бы подобного прома-
ха. У Кейт, правда, был небольшой литературный талант,
но ей не хватало ни терпения, ни выдержки, чтобы
браться за работу, которая потребовала бы нескольких
лет. К тому же эти несколько лет ей просто нечем было
бы существовать. Она оказалась недурной журналисткой
и до конца жизни пополняла свой бюджет гонорарами за
статьи. Сто лет спустя она с блеском вела бы в какой-ни-
будь крупной газете свою колонку.
Сама она стремилась заняться чем-то, что вызывало
бы более широкий резонанс. Очень рано, лет в двадцать
пять, она поставила себе целью стать известным лекто-
ром. Лекторы в Америке середины прошлого века были
тем, чем теперь стали знаменитые телевизионные коммен-
таторы. Кейт нравилась эта деятельность, и она не сом-
невалась, что сумеет произвести впечатление. Так и выш-
ло. Ей еще не было сорока, когда она стала одной из
наиболее известных женщин в стране, с блестящей репу-
тацией, солидным доходом и пакетом акций новой «Те-
лефонной компании Белл» — подарок, цена которого
быстро увеличилась в сорок раз, так что она была надеж-
но обеспечена до конца своих дней.
Когда она сообщила о своих планах Троллопу задол-
го до того, как впервые появилась на кафедре, он начал
возражать. В нем самом не было ничего актерского.
Оратор он был очень посредственный и не умел высту-
пать публично. Ему не нравились люди вроде Диккенса,
который любил покорять аудиторию и умел это делать
в совершенстве. Вероятно, Троллопа смущало такое же-
лание Кейт выставлять себя напоказ, и он боялся, что
это может принести ей только вред.
С одной стороны, он в определенной степени был
прав — но, как влюбленный, он хотел, чтобы она остава-
лась в рамках общепринятого больше, чем ей позволяла
ее натура. А с другой стороны, в определенной степени
переоценивая ее литературный талант, он недооценил ее
демона (в древнегреческом смысле слова). Он не мог
внутренне согласиться с тем, что она не менее честолю-
бива, чем был когда-то он сам, и что ее «эго» гораздо
сильнее, а воля совершенно стальная. В молодости она
не была мудрой, и возраст не прибавил ей мудрости.
Среди всех, кого она знала, Троллоп был самым мудрым,
и она вряд ли могла рассчитывать, что когда-либо встре-
136
тит человека мудрее. Но она лучше знала, что требова-
лось ей самой. Если бы это не затрагивало Троллопа так
близко, ему, несомненно, понравилась бы ироничность
такой ситуации.
Но другая столь же ироничная ситуация вряд ли до-
ставила бы ему удовольствие, хотя Кейт она делает
честь. Почти все исследователи Троллопа как будто ос-
тавались в неведении относительно этого обстоятельства,
по оно не вызывает сомнений и достаточно подкреплено
документальными свидетельствами7. В то время, когда
началось ее сближение с Троллопом, она была влюблена
в другого человека — или, во всяком случае, воображала,
будто влюблена.
Но этого она не выдала Троллопу хотя бы намеком,
даже когда он с любовью ее расспрашивал. Конечно, в
определенной мере такая сдержанность могла объяснять-
ся нежеланием его потерять. Кейт была чистая душа, но
обычная доля жадности была свойственна и ей. Однако,
судя по всему, главная причина заключалась не в этом.
Несомненно, она внушила Троллопу— а его обмануть бы-
ло нелегко, — что по-своему любит его. Он дает это ясно
понять, употребив в письме совершенно однозначное сло-
во8.
Скорее всего у нее было ощущение, что их отношения
нужнее ему, чем ей. Возможно, это ей льстило. Она — воз-
можно, к собственному недоумению, — давала ему сча-
стье, в чем убеждалась при каждой встрече. И ей не
хотелось отнимать у него это счастье. Эмоционально
пылким, но чувственно холодным натурам — какой почти
несомненно была Кейт — довольно часто свойственна
небрежная доброжелательность, и она вряд ли составля-
ла исключение. Всем нам, кто не подпал под ее чары, она
показалась бы самоуверенной девицей, навязывающей
окружающим свои мнения, но побуждения у нее были
по-настоящему хорошие.
III
Человек, в которого Кейт влюбилась на двадцать пер-
вом году жизни, был американским художником, ее ро-
весником. По-видимому, он был не способен решиться на
что-то определенное — возможно, она и влюбилась-то в
него только потому, что и ей, и ему нужны были не серь-
езная любовь и брак, а только внешние эмоциональные
137
переживания. Тем не менее он вновь и вновь появлялся
в ее жизни, и через восемь лет после начала их знакомст-
ва она написала ему редкое по озлобленности письмо.
Особой злопамятностью она не отличалась, но ей не нра-
вилось, что к ней отнеслись пренебрежительно.
«До этой минуты я не представляла, что способна из-
ложить вам мое мнение о вас и о вашем письме... Письмо,
написанное в прошлом декабре, следовало бы написать
в 1862 году. Вы были нравственным трусом, раз не напи-
сали его тогда. Не написав этого Письма, вы вынудили
меня вообразить, будто я позволила себе проявить к вам
гораздо больший интерес, чем вы ко мне... Ваше запозда-
лое письмо доказывает мне, что я все-таки не была на-
столько уж глупой, и я теперь уважаю свой здравый смысл
несколько больше, чем все последние шесть лет. Я благо-
дарю бога, что вы не остались дольше во Флоренции, а
я не задержалась в Париже: ведь если бы вы сделали
мне предложение, я бы его приняла, считая вас не таким,
каковы вы есть, — а потом исцелилась бы. Когда мои
глаза открываются, они открываются очень широко. Я не
из тех, кто покорно терпит, и неизбежным следствием
столь негармоничного союза был бы развод или, во вся-
ком случае, отказ жить с вами под одним кровом»9.
Тут слышатся отзвуки любовного романа, в котором
первенствуют тщеславие и гордость, а обе стороны ис-
пользуют недоразумения для защиты: пока они продол-
жали ссориться, им можно было не опасаться возникно-
вения настоящего чувства.
Если бы Роз Троллоп умерла, Кейт угрожало бы дру-
гое настоящее чувство. Троллоп безусловно сделал бы ей
предложение. Вероятнее всего она после долгих прово-
лочек согласилась бы. Возможно, некоторое время все
шло бы хорошо — она обнаружила бы, что характер у не-
го гораздо сильнее, чем ей казалось. Но она была не-
сравненно эгоцентричнее, чем он, и, возможно, его ста-
рость омрачил бы «развод или, во всяком случае, отказ
жить с ним под одним кровом».
Гораздо лучше, что все было так, как было. Их отно-
шения оставались эфемерными, но на них не легло ни
единой тени. Ее чувство мирно сходило на нет. Как у всех
людей, чьи чувственные импульсы слабы, ее привязанно-
сти и любови умирали довольно быстро (так, например,
изменилось ее отношение к некогда обожаемой тетке).
133
Троллоп был устроен иначе. Обращенные к ней горячие
строки «Автобиографии» были написаны через шестнад-
цать лет после их первой встречи, но его чувство остава-
лось сильным по-прежнему.
Многие гадали о том, как отнеслась к этим строкам
Роз Троллоп. Почти наверное она знала о них до выхода
«Автобиографии» в свет. Литературным душеприказчи-
ком был их сын Генри, и для публикации «Автобиогра-
фию» готовил он. У него было право редактировать и
делать купюры, какие он сочтет нужным. Он ничего не
изменил, а только написал предисловие. Если бы у него
или у Роз были хотя бы малейшие сомнения, изъять аб-
зац, посвященный Кейт, не составляло никакого труда.
Роз знала обо всем, что происходило между Тролло-
пом и Кейт. С обычной своей спокойной практичностью
она вела себя так, словно вполне это одобряла, сама по-
дружилась с Кейт 10 и приглашала ее гостить у них.
Нам незачем делать из Роз святую, но вполне вероят-
но, что своего мужа она знала лучше, чем мы, и ее не
так уж огорчало выпавшее на его долю нежданное счас-
тье. Без сомнения, доброжелательные друзья доброже-
лательно расспрашивали, кто эта неназванная женщина
в «Автобиографии». Если Роз была действительно так
остра на язык, как это можно предположить, она, конеч-
но, умела им ответить.
Что еще подарила ему Кейт, кроме счастья? Хотя это
и было странное счастье, которое большинству мужчин
не принесло бы такой уж радости... На его творчество
она никакого влияния не оказала: он был полностью
сложившимся зрелым художником. Он глубоко понимал
характеры молодых девушек и женщин еще до встречи
с ней и уже создал немало женских образов, которые
более чем выдерживают сравнение с лучшими из напи-
санных им потом. В его произведениях не найдется герои-
ни, единственным прототипом которой была бы Кейт.
Однако в подтексте поздних романов прослеживается
множество скрытых, но всепроникающих отголосков их
отношений — и не только в теме «Любви старика». Ге-
роиня этого романа совершенно не похожа на Кейт, но
чувство, которое она вызывает у своего пожилого по-
клонника, не придумано.
Изабель Бонкассен в «Детях герцога» тоже не имеет
большого сходства с Кейт, но иногда она дает возмож-
139
ность услышать звонкий, приятно властный голос. Не-
трудно обнаружить кое-какие американские интонации,
которые он подмечал у Кейт. И — хотя это гораздо более
замаскировано — стремление к женской независимости
у английских девушек в поздних романах восходит
к молодой женщине его «Автобиографии». Английских
девушек куда больше оберегали от житейских забот, они
были не так самостоятельны и своевольны, но порой в
них проглядывала та же страстная убежденность.
Точно так же в отношении герцога и Силвербриджа
к Изабель Бонкассен отражается двойственность ощуще-
ний самого Троллопа— молодой человек теряется перед
девушкой, более сильной духом, чем он (Троллоп чувст-
вовал себя с Кейт так же, как его персонаж), а герцогом
руководит эмоция, не совсем исчерпывающаяся благоже-
лательностью будущего свекра. Внимательные розыски
скоро обнаруживают множество подобных личных реми-
нисценций— своего рода поблажек, которые иногда по-
зволяют себе писатели, используя в своей книге что-то
глубоко интимное, известное им одним.
Однако из того, что подарила ему Кейт, главным бы-
ло полное внутреннее доверие, которое он к ней испыты-
вал. Он разговаривал с ней и при личных встречах, и в
письмах, как равный с равным, отвлекался от темы, ме-
шал изъявления любви с серьезными рассуждениями —
таким свободным он, по-видимому, никогда и ни с кем
себя еще не чувствовал. Прелестным примером может
послужить отрывок из письма, датированного августом
1862 года:
«Моя милая Кейт, не помню, когда я писал вам в по-
следний раз, но надеюсь, что не очень давно и что, взяв-
шись за перо сейчас, я могу считать это своей большой
заслугой, а не удовлетворением вашего справедливого
требования. (Он пишет из Уолтем-Хауса ей в Бостон.
Письмо длинное, и он разбирает ее замечания по поводу
его книги о поездке в Америку.— Ч. С.) Ваша критика
иногда справедлива, иногда несправедлива, а по боль-
шей части пристрастна из-за вашей (можно мне ска-
зать— любви?) к ее автору... Что мне сказать о вашем
нынешнем состоянии? (Т. е. о положении северян.—
Ч. С.) Сам я смотрю на него не так мрачно, как, по-ви-
димому, многие ваши янки. Прежде, чем вы добьетесь
своей цели, дела примут гораздо более скверный оборот,
140
чем мне казалось раньше, но тем не менее вы ее в конце
концов добьетесь. Введение обязательной воинской по-
винности— это плохо. Было ли оно абсолютно необходи-
мым? Сам я считаю, что человеку лучше умереть, чем
стать солдатом против своей воли. Страна не имеет пра-
ва требовать от человека всего. Есть немало более высо-
кого, прекрасного и великого, чем собственная страна.
Человек становится патриотом только потому, что он
слишком мелок и слаб, чтобы стать гражданином мира...
Расскажите, кого вы видите по общественным делам и
какими общественными делами вы занимаетесь, а что
касается работы, то как мало мы подчас -знаем в этом
смысле о тех, кого любим больше всех. О том, чем я за-
нят дома, вы понятия не имеете — хотя я вовсе не хочу
намекнуть, будто я один из тех, кого вы любите больше
всех. Тем не менее надеюсь, что это так» п.
Это письмо рассказывает о Троллопе то, про что в
«Автобиографии» нет ни слова, и показывает, насколько
гибкой оставалась его личность за маской характера,
который он с таким тщанием вырабатывал.
15
Отставка
Троллоп жил в Уолтем-Хаусе с 1859 по 1871 год. Затем
с опасливой осторожностью человека, по опыту знающего
бедность, он подумал, что его благосостояние, хотя оно
еще как будто, остается прежним, может пойти на убыль,
а потому ради экономии расстался со своим эссекским
домом. В нем он прожил годы наивысшего своего успеха.
Это был период создания почти всех наиболее известных
его книг, хотя две принадлежащие к самым лучшим из
них ему еще предстояло написать. И возможно, его стрем-
ление к экономии усугубил шаг, на который он решился
тогда же, — он ушел с государственной службы.
Майкл Сэдлер и те, кто следовал его версии, расска-
зывали о том, как это произошло, со значительными ис-
кажениями1. Начало легенде положил Эдмунд Йетс2,
у которого с Троллопом были какие-то личные счеты: он
будто бы подал в отставку в припадке бешенства, пото-
му что его обошли повышением.
Действительно, то, что он не получил повышения, его
рассердило, как пишет он сам прямо и оскорбленно. Это
чуть ли не единственный взрыв горечи во второй полови-
не «Автобиографии». Вел он себя тогда очень несдержан-
но и на редкость глупо, о чем свидетельствуют официаль-
ные документы. Однако между этим эпизодом и его ухо-
дом в отставку прошло более двух лет, а Троллоп при
всей своей обидчивости был достаточно отходчив. Оскор-
бившись, уход в отставку на три года все-таки не откла-
дывают. Ему было грустно расставаться с почтовым
ведомством, но он уходил, вовсе не хлопнув дверью. По-
ступил он так вполне обдуманно и спокойно, хотя, как
ему казалось позже, и не слишком благоразумно.
По архивам почтового ведомства можно без особого
труда восстановить почти всю историю. Сэр Ролленд
Хилл ушел в отставку с поста секретаря весной 1864 года.
Как нам известно, они с Троллопом терпеть друг друга
не могли. Троллоп показывает это совершенно ясно. По
142
его мнению, Хилл был холодным, злопамятным, мелким
человеком без малейшей искры человеческой доброты,
абсолютно неспособным о ком-либо заботиться. К тому
же на пост главы почтового ведомства он пришел со сто-
роны, благодаря связям и политическому влиянию, и
Троллоп, относившийся к своему учреждению с глубокой
лояльностью, забыть этого не мог.
В свою очередь Хилл, несомненно, считал, что Трол-
лоп неуживчив, излишне безапелляционен, высокомерен
(в служебных отношениях он, по-видимому, таким и был)
и готов использовать свои знакомства и литературную
репутацию, чтобы обращаться к министрам через его,
Хилла, голову. (Пост генерального почтмейстера обычно
предлагался аристократам, не игравшим особенно вид-
ной политической роли, вроде лорда Элгина, герцога
Монтроза, лорда Стэнли Олдерли, и в шестидесятых го-
дах они могли встречать в свете Троллопа гораздо чаще,
чем делового, застегнутого на все пуговицы Хилла.) Фре-
дерик Хилл, младший секретарь (третий по важности
пост — терминология почтового ведомства того времени
довольно сбивчива, и Троллоп наравне с другими поль-
зуется разными наименованиями), по мнению Тролло-
па, был копией брата, только худшей. Фредерик Хилл
придерживался о Троллопе того же мнения, что и его
брат, только немного более отрицательного.
Троллопу пришлось выдержать немалую борьбу с со-
бой, чтобы преодолеть свое предубеждение и признать,
что Хилл был прекрасным творческим администратором
и одним из виднейших деятелей государственной службы
своего времени. Пусть люди для него были костяшками
па счетах, но он сумел внести заметную лепту в органи-
зацию почты во всем мире. За полмесяца до официаль-
ной отставки Хилла (из-за ухудшающегося здоровья он
не бывал в управлении уже несколько месяцев) Троллоп
заставил себя так ему и написать3. Это чрезвычайно
достойное, великодушное письмо. И невольно возникает
мысль, хотя, возможно, и излишне подозрительная: не
был ли Троллоп на этот раз против обыкновения неис-
кренним или дипломатичным?
Он питал глубокое благородное отвращение к интри-
гам, к лести и к тому, что он называл угодничеством.
В своей литературной деятельности он ничего подобного
не допускал — во всяком случае, гораздо меньше своих
143
Современников. Но мир государственной службы он знал
изнутри. Он, конечно, не мог не понимать, что в ближай-
шее время в их ведомстве должна произойти смена руко-
водства. Это имело прямое отношение к его другу Джону
Тилли и к нему самому. Рекомендация Хилла значила
много и могла оказаться решающей. Подумал ли Трол-
лоп при этом, что хвалебное письмо способно умиротво-
рить Хилла не более, чем экземпляр «Луизиад» по-пор-
тугальски, мы догадаться не можем, но и у самых реа-
листичных людей бывают мгновения иллюзий.
Как бы то ни было, преемник Хилла был назначен
незамедлительно, на другой же день после его отставки4.
Каковы были эти процедуры внутри государственной
службы в шестидесятых годах прошлого века, все еще
остается неясным. В наше время, пока почтовое ведомст-
во приравнивалось к министерству, к такому назначению
было бы причастно министерство финансов. Во времена
Троллопа это, возможно, было чисто внутренним делом.
Право старшинства — в которое сам Троллоп верил без-
оговорочно— имело заметно больше значения, чем сей-
час. И пост соответственно получил Джон Тилли, кото-
рый уже несколько лет был помощником (или замести-
телем) секретаря, то есть вторым после Хилла. Такое
решение было вполне разумным, и, вероятно, уже более
года никто ничего другого и не ждал. Хотя за некоторое
время до этого Тилли вынужден был официально защи-
щаться от критики Хилла, во время болезни последнего
его назначили исполняющим обязанности секретаря.
Тилли был прекрасным чиновником, умным, компетент-
ным, склонным к сардоническому юмору, весьма образо-
ванным по викторианским меркам, а кроме того, одним
из вернейших друзей Троллопа — настолько, что иног-
да исполнял роль его добровольного литературного
агента.
В результате оказался вакантным второй по важно-
сти пост. Когда Троллоп рассказывал об этих событиях,
его рана еще ныла. По его словам, он предложил свою
кандидатуру. В двадцатом столетии это выглядит стран-
ным— сейчас кандидатуры всех старших чиновников
рассматриваются без всякой инициативы с их стороны.
По-видимому, другие тоже заявили о своем желании за-
нять этот пост. И снова как будто никаких колебаний не
было. Тилли получил назначение 15 марта, а его преем-
144
ник вступил в должность 17 марта5. Им стал Фрэнк Айвз
Скьюдемор, библиотекарь почтового ведомства. Фредерик
Хилл, как и его брат, уже давно числился в отпуску по
болезни6, и его кандидатура не рассматривалась.
Троллоп счел (и продолжал считать) это назначение
чудовищной несправедливостью. Стаж Скьюдемора был
меньше, чем у него, а это в глазах Троллопа превращало
такой выбор в личное оскорбление. Он, Троллоп, отдал
почтовому ведомству «лучшие годы своей жизни». Вы-
полнению этих обязанностей он отдавал больше сил, чем
своей писательской карьере. Несомненно, что он твердо
в это верил. И в определенном внешнем смысле это было
правдой. Он по-прежнему вынашивал широкие деловые
планы расширения почтовых услуг. А теперь его обошли
назначением, и он уже никогда не сможет их осущест-
вить.
Неизвестно, просил ли он объяснения у Тилли, кото-
рый должен был совершенно точно знать, что именно
произошло, и хотя бы частично отвечал за этот выбор.
Вполне вероятно, что никакой особой несправедливости
допущено не было. Легко вообразить, как практичные
благоразумные чиновники — образчиком такого чиновни-
ка был сам Тилли — спокойно обсуждают проблему,
беспристрастно взвешивая все «за» и «против». Нелегкая
задача — возможно, говорили они. С одной стороны, ник-
то не подвергал сомнению добросовестность Троллопа.
Он ни разу в жизни не пренебрег служебными обязанно-
стями. Он делал все, за что ему платили казенное жало-
вание, и еще многое сверх того. Его глубоко возмутила
бы даже мысль, что он был способен поступить иначе
(хотя некоторые недоброжелатели, включая Эдмунда
Иетса, и намекали на подобную возможность). Его кол-
леги по почтовому ведомству знали это. Они проработа-
ли бок о бок с ним много лет. И могли извинить его не-
терпимость и упрямство на совещаниях. А главное, Джон
Тилли знал его как добрейшего и внимательнейшего дру-
га. Когда почти три года спустя Троллоп ушел в отстав-
ку, его заслуги получили документальное признание. Он
был одним из наиболее ценимых служащих ведомства,
говорилось в официальном письме, и ставил свой долг
превыше всего.
С другой стороны, его жизнь даже по меркам государ-
ственной службы викторианской эпохи выглядела экс-
G Сноу Ч. П.
145
центричной. К этому времени (1869 год) он стал одни»
из трех романистов, пользовавшихся в Англии наиболь
шей популярностью. Почтовое ведомство благодушие
"предоставляло ему достаточную свободу. Зимой он охо
тился два-три дня в неделю, но каким-то образом умуд
рялся выполнять и все свои служебные обязанности. Н(
это не был способен даже сэр Генри Тейлор, но, с другое
стороны, Троллоп не написал «Филипа ван Артевельде»
Как второе лицо ведомства, он отказался бы от охоть
и приспособился бы, как когда-то в прошлом, к служеб
ным часам. Но он стал заметной фигурой в лондонской
обществе. И люди вроде Тилли могли с достаточным ос
нованием задать себе вопрос, станет ли он отдавать вс<
внимание своим новым обязанностям в управлении, ко
торые включали порядочную долю скучной рутины. Ко
нечно, он будет трудиться со всей добросовестностью \
чувством долга, энергии у него много, но посвятит ли oi
работе себя всего? И наоборот — не будет ли Троллоп
работающий не в полную силу, все-таки менее полезен
чем не столь выдающийся, но зато работающий в полнук
силу помощник секретаря?
Так рассуждали бы старшие чиновники в более позд
нюю эпоху, и вероятно, они пришли бы к точно таком}
же заключению. К тому же Скьюдемор был очень спо
собным и менее всего заурядным человеком. По иронш
судьбы именно Скьюдемор десять лет спустя ушел и;
почтового ведомства, оскорбленно хлопнув дверью7.
Узнав о назначении Скьюдемора, Троллоп не попы
тался взглянуть на ситуацию беспристрастно. Глубокс
обиженный и рассерженный, он тотчас же начал дейст
вовать, словно бы и не он в это самое время с тако*
терпимостью и широтой суждений писал «Последнюк
барсетширскую хронику». Нет, он повел себя скорее кщ
воинствующий профсоюзный деятель наших дней: он со
брал своих коллег-инспекторов, и они составили мемо|
рандум с требованием повысить им жалование, ссылаяа
в основном на то, что им приходится тратить лишнее
время на «дополнительные обязанности». Этот меморан
дум был представлен 8 апреля8. Он обсуждался на спе
циальном совещании у генерального почтмейстера M
апреля9. Инспектора получили холодный ответ от Тйлли
подписанный 21 апреля 10 — их прошение было отклоненс
с напоминанием, что в почтовом ведомстве дополнитель-
146
пые обязанности без дополнительного вознаграждения
выполняют не только инспектора, но и другие служащие.
Троллоп пришел в бешенство. Он, несомненно, считал,
что его назначению воспрепятствовал Тилли. В романе
он с большой тонкостью исследовал бы положение Тил-
ли, которому пришлось решать судьбу своего старейшего
друга. Но в жизни Троллоп не был склонен заниматься
подобным тонким анализом. Он злился и кипел. Восьмо-
го июля11 он послал генеральному почтмейстеру лорду
Стэнли «протест», который по правилам государственной
службы предварительно должен был рассмотреть сам
Тилли.
Этот «протест» занимает одно из первых мест среди
глупых жестов, на которые оказывались способны разум-
ные, трезво мыслящие люди. В нем около четырех тысяч
слов, и написан он в ярости, плохо, с навязчивыми пов-
торениями. «Я хочу выразить протест... Я имею право на
протест...» Содержание его в основном исчерпывается
прямыми выпадами против Тилли. За долгие годы служ-
бы в почтовом ведомстве, писал Троллоп, ему не доводи-
лось видеть документа столь нарочито оскорбительного.
Троллоп указывает, что он служил при трех других се-
кретарях— сэре Фрэнсисе Фрилинге, полковнике Мей-
берли, сэре Ролленде Хилле. Ни один из них никогда не
позволил бы себе столь возмутительного ответа. Если
вспомнить, что Мейберли и Хилл были непримиримыми
врагами Троллопа, такое утверждение нельзя счесть осо-
бенно миролюбивым.
Троллоп переходит к спору о «дополнительных обя-
занностях». Какие дополнительные обязанности когда-
либо выполняли старшие чиновники в управлении?
У Троллопа достало щепетильности сделать исключение
для своего счастливого соперника Скьюдемора — «за
исключением мистера Скьюдемора», говорится в «про-
тесте». Но какие дополнительные обязанности выполнял
сам мистер Тилли? Несомненно, свои прямые обязанно-
сти он выполнял добросовестно и хорошо, но на какие
дополнительные обязанности может он сослаться? Трол-
лоп требовал, чтобы мистер Тилли дал на это исчерпы-
вающий ответ.
Тилли был бы не человеком, а ангелом, если бы это
сю не рассердило. Он поступил в соответствии с прави-
лами государственной службы и 9 июля 12 отправил «про-
6*
Ш
тест» генеральному почтмейстеру с сопроводительной
запиской, позволив себе охарактеризовать «протест» как
«это чрезвычайно несдержанное письмо мистера Тролло-
па». Последовало еще одно официальное совещание
11 июля 13. Опять-таки они были бы ангелами, если бы не
утешились простой мыслью: вот и доказательство, что,
отдав предпочтение Скьюдемору, они поступили пра-
вильно— подобное поведение на таком посту было бы
более чем неуместным.
Письмо Троллопу 18 июля14, составленное Тилли:
«Генеральный почтмейстер с большим сожалением ука-
зывает на тон вашего прошения...»
Вскоре все успокоилось. Тилли придумал способ уми-
ротворить Троллопа. Любой намек на еще одну поездку
за границу покажет ему, что его по-прежнему высоко
ценят. Существует письмо Тилли генеральному почтмей-
стеру от 10 февраля 1865 года (как очень многие офи-
циальные письма Тилли, оно исполнено такта и тихого
юмора — для высокопоставленного чиновника он был на
редкость человечен и с готовностью находил извинения
для всех людских слабостей, кроме пьянства письмонос-
цев).
«Дражайший лорд, я написал Троллопу, спрашивая,
согласится ли он поехать на Восток, если вы решите
послать туда кого-нибудь и изберете для этого его.
Прилагаю его ответ, который истолковывается так: он
поедет охотно и сочтет любое исходящее от вас предло-
жение приказом, которому не вправе не подчиниться» 15.
Ответ Троллопа, предположительно вполне кроткий,
найти не удалось, а поездка на Восток не состоялась. Но
они все помирились. Лорд Стэнли хорошо относился к
Троллопу, а Тилли, несомненно, хотел восстановить ста-
рую дружбу. Гнев Троллопа понемногу угас. И решение
уйти он принял еще не скоро. Оно было трудным для не-
го не только с практической, но и с эмоциональной точки
зрения. Он начал взвешивать, не подать ли ему в отстав-
ку, с тех самых пор, когда к нему, как к писателю, при-
шел материальный успех.
Он любил свое ведомство. Это не преувеличение. Он
принадлежал к тем людям, которые видят в институтах
опору общества и чувствуют себя беззащитными вне стен
того учреждения, которое привыкли считать своим. Срав-
ните его отношение к клубу Гаррика — более суровые ко-
148
чевые натуры сочли бы такую привязанность чрезмерной.
Его отношения с почтовым ведомством, как мы видели,
отнюдь не были безоблачными, но, поднимаясь на тот
этаж, где находились кабинеты старших чиновников, он
чувствовал себя дома.
Дружеская близость между Тилли и Троллопом ос-
тавалась прежней и когда обоим пошел седьмой десяток.
Судьба сыграла приятную шутку, толкнув Тилли, когда
он достиг пенсионного возраста, спросить у Троллопа со-
вета, стоит ли ему подать в отставку. Троллоп с полной
искренностью ответил: «Нет!»16. Служить под начальст-
вом Тилли даже не на посту его заместителя было бы
гораздо приятнее, чем при Ролленде Хилле. Если бы
Троллоп остался, то последние десять лет до пенсии он
пользовался бы уважением, неприкосновенностью, всяче-
скими льготами. Но он не остался. После почти трехлет-
них размышлений он решился и ушел.
В пользу этого решения были определенные практи-
ческие доводы. Его литературные заработки достигли
высшей точки. Он скопил некоторый капитал — двадцать
тысяч фунтов с небольшим. Ему предложили стать ре-
дактором нового журнала, что должно было приносить
тысячу в год, но, оставаясь в почтовом ведомстве, он был
бы вынужден отказаться. И наконец, он обретал свободу
и мог заметно больше зарабатывать литературными
статьями и тому подобным.
Однако Троллоп был осторожным и опасливым чело-
веком. Выйти в отставку сейчас значило лишиться пен-
сии. Но получить на нее право он мог, только если бы
прослужил до шестидесяти лет (то есть до середины 1875
года). Тогда почтовое ведомство до конца жизни выпла-
чивало бы ему больше тысячи в год. Эта сумма вместе с
процентами от капитала обеспечила бы его от всех пре-
вратностей судьбы (не следует забывать, что на протяже-
нии XIX века деньги почти не обесценивались).
Долгое время он терзался, не зная, что выбрать. Мо-
жет быть, это решение, как и многие другие, окончатель-
но сложилось прежде чем он его осознал. В октябре
1867 года он подал прошение об отставке17. Он говорит,
что для него «это был самый печальный день». Тилли
в официальном письме от имени генерального почтмей-
стера ответил теми лестными похвалами, которые уже
упоминались. Почтовое ведомство, кроме того, сделало
149
вежливый жест—предположительно по инициативе
Тилли. Хотя Троллоп уже не был официальным лицом,
в следующем году его попросили взять на себя важные
переговоры с американским генеральным почтмейстером.
В более позднюю эпоху они выхлопотали бы ему орден,
но в XIX веке государственная служба не вносила особой
лепты в списки награжденных. Секретарь почтового ве-
домства мог быть возведен в рыцарский сан, изредка
кто-нибудь получал орден Бани, но, как правило, ника-
кие награды государственным служащим высокого ранга
не давались 18.
Едва подав в отставку (точнее говоря, на два дня
раньше), Троллоп стал редактором нового журнала
«Сент-Полс мэгезин». Это было ошибкой. В отличие от
Диккенса он не блистал ни журналистскими способно-
стями, ни предприимчивостью. К тому же за его журна-
лом не стоял такой блестящий предприимчивый издатель,
каким был Джордж Смит для «Корнхилла». Журнал
Троллопа не задался с самого начала, непрерывно тер-
пел убытки и ничего хорошего ему не принес. Менее чем
через три года Троллоп отказался от обязанностей ре-
дактора.
Уйдя с государственной службы, он тут же допустил
еще одну ошибку. Он выставил свою кандидатуру в пар-
ламент, утверждая, что всегда мечтал стать членом па-
латы общин и что об этом мечтает — или, во всяком слу-
чае, должен мечтать — каждый истинный англичанин.
Диккенс отказывался его понять. С приближением ста-
рости их отношения стали немного теплее. Между ними
никогда не было настоящей симпатии, и произведения
друг друга им не нравились, но они не раз обменивались
небольшими услугами. Например, Троллоп был сопред-
седателем на банкете в честь второй — роковой — поезд-
ки Диккенса в Америку.
В письме к Тому Троллопу, упомянув о намерении
Троллопа выставить свою кандидатуру в парламент,
Диккенс замечает, что Энтони просто сошел с ума. И дей-
ствительно, затея эта кончилась полным фиаско. Трол-
лоп произносил вялые речи. Выбран он не был и только
напрасно потратил значительные деньги. Он сердился,
сознавая, что поступил опрометчиво, а кроме того, начи-
нал — пока еще чуть-чуть, но все-таки уже заметно, —
тревожиться из-за денег.
150
Останься он в почтовом ведомстве, ему, возможно
приходилось бы меньше волноваться и досадовать. А ро-
манов он написал бы ровно столько же — этому не могло
помешать ничто. И не вынужден был бы искать кого-ни-
будь, кто заказал бы ему книгу путевых очерков. Быть
может, он' нуждался в защитной оболочке старых привы-
чек. Утверждать, что последний десяток лет жизни Трол-
лопа отмечен глубоким упадком, значит впадать в драма-
тическое преувеличение, но бывали моменты, когда так
думал он сам.
16
Отец и сыновья
Когда Троллоп решил отказаться от Уолтем-Хауса — до-
ма, приносившего ему удачу,— у него были для эконо-
мии и объективные причины. Тут склонность предчувст-
вовать дурное обрела союзника в его трезвом здравом
смысле, а это была могучая комбинация. С редактирова-
нием журнала ничего не вышло, и он потерял жалованье,
на которое рассчитывал. От жалованья почтового ведом-
ства он отказался сам, а заодно и от будущей пенсии.
Неудачная попытка выставить свою кандидатуру в пар-
ламент от либеральной партии в Беверли обошлась ему в
две тысячи фунтов. «Финеас Финн» и «Он знал, что
прав», за которые он получил солидную сумму, не верну-
ли издателю того, что было ему уплачено.
Впервые со времен «Смотрителя» и «Барчестерских
башен» издатель понес из-за него убытки. Он прекрасно
понимал механику издательского дела и чувствовал, что
вскоре уже не сможет запрашивать за свои книги столь-
ко, сколько раньше. И он не ошибся, хотя снижение не
было резким и до самого конца он получал за каждый
новый роман достаточно солидную сумму.
В Уолтеме он жил на широкую ногу — не так, как
Диккенс в Гэдсхилле, но ни в чем себя не урезывая. Бы-
ли у него и другие крупные расходы. Не так давно ему
пришлось потратить большие деньги на сыновей. О Трол-
лопе-отце мы знаем меньше, чем нам хотелось бы, но
можно с уверенностью предположить, что он любил сыно-
вей и, возможно, был много заботливее и внимательнее
типичного главы семьи в средневикторианский период.
Он спрашивал у Льюиса совета, не послать ли их учить-
ся в Германию \ по-видимому, не желая, чтобы они под-
вергались тем мучениям, которые когда-то терпел сам
(большая редкость для викторианцев, если не считать
кое-каких эксцентричных аристократов). Он писал дове-
рительные письма Генри, своему старшему сыну, и искал
у него опоры, когда надвинулась старость.
152
Беда была в том, что мальчики не унаследовали его
способностей, а у Генри не было и следа его сильной во-
ли. Генри готовился в адвокаты, его даже приняли в кол-
легию, но он считал, что шансы преуспеть у него невели-
ки. Затем — возможно, по совету Троллопа — он решил
стать издателем, купил долю в издательстве «Чэпмен и
Холл» и занимался чтением рукописей, а также редакти-
рованием. Троллопу это обошлось в десять тысяч фунтов.
Через три-четыре года Генри решил, что это занятие ему
тоже не слишком нравится. Как ни удивительно, ему, к
счастью, удалось получить назад почти весь свой взнос.
И до конца своих дней, который наступил очень нескоро,
он жил на скромные поступления от отцовского наследст-
ва и на столь же скромные литературные заработки.
Троллоп постоянно убеждал его попробовать силы в
настоящей литературе. По-видимому, Генри был симпа-
тичным и милым человеком. Рассказы людей, знавших
его лично, которые еще можно было услышать в Лондо-
не тридцатых годов, рисуют его в очень приятном свете.
Он слыл удивительно добрым. Сэдлер посвятил его па-
мяти свой троллоповский «Комментарий» 2.
Фредерик, младший сын, был гораздо более независи-
мым и волевым. Учение давалось ему плохо, но быть в
числе последних в классе он не желал и в шестнадцать
лет настоял на том, чтобы его отпустили в Австралию на-
чинать самостоятельную жизнь. Австралия удивительно
влекла сыновей и родственников видных средневиктори-
анских писателей — Диккенсов, Арнольдов, Кингсли,
Троллопов. Там Фред завел овцеводческую ферму. Это
обошлось Троллопу не в одну тысячу фунтов. Фред
работал, не покладая рук, но ферма дохода не прино-
сила.
Троллоп говорит, что гордился энергией и характером
сына 3. Но эти деньги пропали полностью. У Фреда было
много детей, и его потомки все еще живут в Австралии.
Благодаря сложной игре случайностей троллоповское ба-
ронетство перешло к сыну третьего сына Фреда, и титул
до сих пор остается в семье4.
Такая полоса невезенья должна была бы смутить да-
же человека менее дальновидного, чем Троллоп. Вер-
ность суждения начала ему изменять, он все чаще оши-
бался. Все предзнаменования казались неблагоприятны-
ми. Удача отвернулась от него.
153
Подобно другим деятельным людям, он чувствовал!
себя легче, когда принимал категорические решения. На-1
до отказаться от Уолтем-Хауса. «Ведь дом в Лондоне!
будет обходиться дешевле? Вне всяких сомнений, мои]
доходы должны были уменьшиться — они уже уменьша-1
лись...Так и было сделано — оставалось сдать или про-]
дать дом (Уолтем-Хаус. — Ч. С.)» 5. |
Но прошло два года, прежде чем Уолтем-Хаус был I
продан, и Троллоп потерял на этом еще восемьсот фун-1
тов. Все шло плохо. До продажи дом стоял пустой, а]
Троллоп и Роз со стоической бодростью отправились на]
полтора года в Австралию. \
Ни большие, ни малые тревоги не отвлекали Тролло-1
па от работы. Он оставил рукопись «Юстсйтовских брил-j
лиантов» (этот роман имел очень большой успех) журна- ;
лу «Фортнайтли ревью», а «Фннеаса возвратившегося» и
«Око за око» — своему сыну Генри с поручением отда-
вать их в печать через соответствующие интервалы.
Троллопу было приятно, что таким способом он дополни-
тельно обеспечивает семью. На пути в Австралию он на-
писал новый роман «Леди Анна». И конечно, он заклю-
чил контракт на книгу австралийских путевых очерков.
Материал для нее он собирал по-прежнему добросовест-
но и не жалея усилий — он объездил весь континент, как
мало кто из англичан до него.
В результате получилась одна из лучших его книг та-
кого рода, и по выходе она была оценена очень высоко.
Она потребовала путешествий в далеко не комфортабель-
ных условиях, и для большинства людей его возраста это
было бы неприятным испытанием, но Троллоп все еще ос-
тавался замечательно крепким и подвижным. Кроме того,
создается впечатление, что тяготы путешествий служили
иногда таким же противоядием против меланхолии, как
уход с головой в работу.
Зато Роз, пятидесятилетняя женщина, привыкшая к
удобствам цивилизации, была совершенно не подготовле-
на к жизни в австралийской глуши. Однако со свойствен-
ным ей спокойствием она умела приспособиться к новой
обстановке не хуже своего мужа и почти не уступала ему
в выносливости. Они полтора месяца прожили на овечьей
ферме Фреда — как легко догадаться, в самых первобыт-
ных условиях. Питались они главным образом, если не
исключительно, бараниной, которую запивали чаем. Вик-
154
торианцы привыкли к баранине и ели ее, в отличие от
нас, постоянно (примеры этому можно найти в виктори-
анской литературе повсюду: и старый смотритель бога-
дельни мистер Хардинг, и юный Дэвид Копперфилд равно
съедают на обед баранью отбивную и запивают ее по-
лупинтой хереса, старый герцог Омниум — дядя
Плантагенета — ест на собственном званом обеде только
баранину, и почти в любой книге кто-нибудь радушно
приглашает кого-нибудь откушать у него баранины).
Тем не менее Роз Троллоп считала, что всему есть пре-
дел: отменить баранину она не могла, но добилась того,
что к обычному меню были добавлены такие экзотичес-
кие блюда, как суп и салат. Фред же ради отца исхитрил-
ся заменять чай за обедом австралийским вином.
Даже сам Троллоп признался, что баранина ему надо-
ела. Хотя прямых свидетельств не сохранилось, у нас соз-
дается приятное впечатление, что Троллоп питал к Фреду
горячую, хотя, возможно, и слепую привязанность того
рода, которую родители иногда испытывают к своим
поздним детям, наделенным не столько умом, сколько
положительным характером. Во всяком случае, три года
спустя Троллоп снова отправляется в Австралию и снова
дает деньги (зарабатывать которые становится все труд-
нее), чтобы помочь Фреду в его борьбе с нуждой.
О том, как Фред относился к отцу, у нас нет практиче-
ски никаких сколько-нибудь весомых данных, однако
Троллоп всегда упоминает о нем с такой добросердеч-
ностью и отцовской радостью, что вывод напрашивается
сам собой: Фред, несомненно, питал к отцу такую же при-
вязанность, и им было легко друг с другом, хотя, возмож-
но, это чувство не находило выражения в словах. Можно
было бы дать многое за несколько их писем, но, насколь-
ко известно, не сохранилось ни единого 6.
В целом пребывание в Австралии оказалось удачным.
Троллоп обновил запас впечатлений и написал один иа
лучших своих второстепенных романов «Джон Колди-
гейт».
Когда в конце 1872 года Троллопы вернулись в Анг-
лию, они купили дом на площади Монтегю. Эта площадь
находилась несколько в стороне от аристократических
кварталов, примыкавших к площадям вроде Белгрейв-
ской, Итонской и Беркли. Ее обитатели принадлежали к
верхним слоям буржуазии — на ней вполне мег ей п#-
155
селиться Джолион Форсайт. В Уолтеме Троллоп жил'
как помещик средней руки, теперь же, решив экономить,]
он жил, как умеренно преуспевающий адвокат или врач.
Дом ему нравился. В «Автобиографии», написанной че-
рез три года после переезда, он говорит, что надеется
прожить там остаток жизни и там же умереть7.
Если бы Троллоп увидел площадь Монтегю теперь,
он ее узнал бы. Она изменилась не очень сильно. Она при-
мыкает с севера к Оксфорд-стрит и застраивалась в са-
мом начала XIX века, что-то около 1815 года — позднее
большей части Мейфейра, примерно на год позже распо-
ложенной по соседству Брайенстонской площади, но рань-
ше Белгрейвии. Ей присуще странное чуть ностальгиче-
ское очарование буржуазного Лондона, и от дома номер
39 (троллоповского дома 8) виден длинный сквер, откры-
тый только для жителей примыкающих к нему домов, и
платаны в лохмотьях лупящейся коры.
И опять он завел свой особый распорядок дня. Вста-
вал он уже не так рано, но по-прежнему работал над оче-
редной книгой до завтрака — примерно с восьми и почти
до одиннадцати. Затем подавался завтрак. Слово «ра-
ботал» приходится употребить потому, что теперь он уже
не всегда писал сам. У них жила его племянница Фло-
ренс Блэнд, серьезная обязательная молодая женщина, и
он часто прямо диктовал ей очередные главы, а она их
записывала — именно записывала, а не стенографиро-
вала.
Он не был чужд писательской сверхчувствительности
к критике и рвал страницы, если Флоренс осмеливалась
сделать даже очень мягкое замечание. Но, по-видимому,
им обоим доставляло удовольствие это созидание романа
в тихом кабинете, за окном которого висел лондонский
туман (в те дни гораздо более густой, чем в нынеш-
ние).
Путем одного только анализа текста было бы трудно
установить, какие из поздних книг он диктовал, а какие
писал собственной рукой, как прежде. Диктовка, как
правило, бывает заметна (сравните ранние и поздние
произведения Генри Джеймса). Продиктованные предло-
жения имеют тенденцию растягиваться, запутываться
утрачивать- стройность — точно так же, как импровизиру-
емая речь. Только постоянная напряженная тренировка
делает устные фразы точными.
156
«Дети герцога» (роман, опубликованный в самом кон-
це этого позднего периода) — одна из самых стилистиче-
ски изящных книг Троллопа. И вот интересная загадка—
был ли этот роман продиктован или написан?
В течение трех лет после водворения на площади
Монтегю — до начала 1876 года, когда он дописал «Ав-
тобиографию», — Троллоп по-прежнему ездил охотиться.
В Лондоне он держал четырех лошадей — вероятно, в ка-
кой-нибудь конюшне по соседству. Тогда в Лондоне бы-
ло более миллиона домашней прислуги и, конечно, такое
же количество лошадей, размещавшихся во множестве
конюшен, которые образовывали особые дворы, теперь
давно уже утратившие свое своеобразие.
На протяжении сезона он охотился трижды в неделю,
отправляясь к месту сбора на поезде. Кэб заезжал за
ним в семь утра, домой к обеду он возвращался в восемь
вечера. (Час обеда — во всяком случае, для высших клас-
сов — стал к этому времени заметно более поздним.) Те-
перь он весил около 100 кг. Слух у него заметно ухуд-
шился, но зрение, всегда слабое, осталось почти преж-
ним. Он говорит с грустью: «Это (охота -— Ч. С.) — заня-
тие для молодых и богатых, но я занимался им, когда
уже был стар и сравнительно беден» 9.
Он охотно принимал участие в заседаниях всяческих
комитетов, с удовольствием бывал на званых обедах и
вечерах. Во второй половине дня он отправлялся верхом
в клуб Гаррика, до которого по главным улицам было
почти две мили. Другие члены клуба говорили, что было
истинным удовольствием смотреть на этого «благообраз-
ного старого джентльмена» (как назвал его Джулиан
Хоторн 10), когда он спешивался у дверей клуба — на его
румяное лицо, обрамленное бородой.
Мы знаем то, чего молодой Хоторн, вероятно, не
знал — что, входя в клуб и предвкушая обычную партию
в вист, он чувствовал, как с его плеч спадает бремя тре-
вог. Обратите внимание, что о нем говорят, как о «старом
джентльмене». Заметьте, что Троллоп сам называет себя
стариком. А ведь в то время ему еще не было и шестиде-
сяти. Правда, если бы мы с ним встретились, то дали бы
ему много больше. А Диккенса, если бы мы встретили
его в том же возрасте (Диккенс умер в 1870 году, всего
лишь на пятьдесят девятом году жизни), мы сочли бы
совсем стариком.
157
Троллоп был не так изможден, как Диккенс. Он не
замучил себя авторскими чтениями и на исходе шестого
десятка — в возрасте, когда Диккенс был уже на пороге
смерти, — выглядел и чувствовал себя достаточно здоро-
вым и бодрым. Однако современные врачи заглянули бы
глубже и постарались бы принять меры, чтобы продлить
жизнь и тому и другому.
Еще задолго до последнего самоубийственного лек-
ционного турне давление у Диккенса, по всей вероятности,
постоянно оставалось очень высоким. Бесспорно, такого
самонадеянного и упрямого человека, как Диккенс, было
бы нелегко убедить в необходимости переменить образ
жизни, однако современные врачи, зная о гипертонии го-
раздо больше, сумели бы принудить его к осторожности
и применили бы лекарства, не дающие побочных эффек-
тов. Троллоп, далеко не такой неуступчивый, оказался
бы достаточно покладистым пациентом и послушно при-
нимал бы гипотензивные средства уже в те годы, когда
окружающие еще считали его образчиком здорового по-
жилого человека. Это позволило бы ему избежать на
седьмом десятке многих физических недомоганий и, воз-
можно, продлило бы ему жизнь на пять или десять лет.
17
Исповедь
шестидесятилетнего человека
При его обычных темпах «Автобиография» должна была
занять у Троллопа два-три месяца. К весне 1876 года,
когда ему еще не исполнился шестьдесят один год, он ее
уже почти закончил. Он работал над ней, ища защиты от
смыкающегося сумрака, и в то же время с каким-то вы-
зовом, с присущим только ему своеобразным хвастовст-
вом.
А сумрак смыкался. Очень часто спокойные, разум-
ные, стоические утверждения не могут скрыть грусти.
Он только что решил отказаться от охоты. Троллопа мень-
ше всего можно назвать ипохондриком (Диккенс же был
полной противоположностью ипохондрика, что бы это
слово ни обозначало) — он на редкость мало болел, но,
возможно, уже ощущал постепенное приближение дрях-
лости.
Однако дело было далеко не только в этом. Его лите-
ратурная репутация — ив той же, если не в большей ме-
ре популярность его книг у широкого читателя — были'
для него постоянными и главными источниками внутрен-
него удовлетворения. Теперь же по временам он чувство-
вал, что источники эти иссякают.
Кое-какие реальные основы для таких мыслей у него
были, хотя и не столь значительные, как мы склонны ве-
рить. В одной из самых интересных глав своего исследо-
вания Сэдлер { излагает мнение профессионала. Сэдлер
был опытным издателем, и тут, как и в вопросах библи-
ографии, на его суждение можно положиться. Сэдлер
убежден, что в издательских кругах Троллопом потихонь-
ку переставали интересоваться. Он уже больше не рас-
сматривался как ценная собственность. С другой сторо-
ны, издательские круги довольно-таки замкнуты в себе,
и Сэдлер, причастный к ним изнутри, мог преувеличивать
их влияние. Пресса, которую он явно не имел возможно-
159
сти изучить подробно 2, переменилась к Троллопу далеко
не так резко, как он считал.
Начиная с «Барчестерских башен», общий тон крити-
ки всегда был теплым и сочетал своего рода удивленное
восхищение с легким оттенком снисходительности. До
самой смерти писателя этот тон особых изменений не пре-
терпел. Например, «Юстейтовские бриллианты» (1873
год) имели у читателей не меньший успех, чем самые по-
пулярные его романы, а «частная пресса» (то есть оценка
в литературных кругах — всегда самый надежный пока-
затель) отзывалась об этой книге очень благожелатель-
но. То же даже в еще большей степени можно сказать о
романе «Дети герцога», который вышел в 1880 году, за
три года до его смерти, и был встречен восторжен-
ными похвалами — к чести тех, кто имел к этому отно-
шение.
Были и исключения. К «Премьер-министру» (1876
год) отнеслись пренебрежительно. Это больно ранило
Троллопа. Он кончал тогда «Автобиографию» и в пер-
вый — и единственный — раз в жизни почувствовал же-
лание последовать совету одного из своих критиков на-
всегда оставить писательскую деятельность. Это настрое-
ние прошло, но боль от раны осталась. Он уже не столь
легко оправлялся от ударов, а главное — такое отноше-
ние было совершенно непонятным! И остается непонят-
ным теперь. В «Премьер-министре» есть длинноты, и
Эмили Уортон довольно-таки нестерпима, но это отлич-
ный роман.
Политические сцены в нем — лучшие во всей паллисе-
ровской серии, а раскрытие характера герцога (Планта-
генета Паллисера) принадлежит к прекраснейшим дости-
жениям Троллопа. Толстой, который, по-видимому, про-
чел «Премьер-министра» по-английски3 вскоре после его
выхода в свет, считал этот роман, как мы уже знаем, по-
истине значительным. Очень жаль, что Троллопу его мне-
ние осталось неизвестным (хотя, если уж на то пошло,
имя Толстого, который только-только становился изве-
стен на Западе, мало что ему сказало бы).
Кстати, интерес Толстого к «Премьер-министру» ста-
вит перед исследователями литературы изящную, но, воз-
можно, неразрешимую загадку. Примерно тогда же (хо-
тя точный месяц установить нельзя), когда Толстой чи-
тал «Премьер-министра», сам он заканчивал «Анну Ка-
160
ренину». Так описал ли он самоубийство Анны до того
или после того, как прочел о самоубийстве Лопеса, кото-
рый тоже бросился под поезд? Толстой как писатель был
крайне самобытен и недоступен чужим влияниям, однако
нельзя исключить вероятности, что сталь необычный эпи-
зод (на редкость хорошо вышедший у Троллопа) оставил
какой-то след. Толстой вполне мог решить, что англичане
должны быть знатоками самоубийств на железнодорож-
ных путях.
Однако, если не считать «Премьер-министра», крити-
ка обходилась с Троллопом далеко не плохо, хотя с его
нервной чувствительностью он вполне мог предчувство-
вать — и, вероятно, предчувствовал — что пока еще не-
слышный неодобрительный ропот вскоре начнет звучать
все громче. После выхода в свет одного из самых замеча-
тельных его романов, и в некоторых отношениях самого
необычного — «Как мы теперь живем» — последовали
новые нарекания, нередко вызывавшиеся отнюдь не ли-
тературными соображениями.
Тем не менее вполне вероятно, что уменьшение числа
читателей угнетало его гораздо больше. Викторианские
писатели, включая величайших из них, соприкасались со
своими читателями гораздо теснее, чем их преемники.
Уважение читателей значило для них больше, чем одоб-
рение критиков — уважение читателей как эмоциональ-
ная связь с ними, как своего рода любовь. Все это в пер-
вую очередь относится к Диккенсу, однако и Троллоп
чувствовал то же — не так экзальтированно, но глубоко.
Из крупнейших фигур английской литературы той эпохи
мало поддавалась такому воздействию, пожалуй, одна
только Джордж Элиот.
Для такой близости писателя и его читателей в ту эпо-
ху имелись очевидные причины. Читающая публика бы-
ла гораздо малочисленнее, чем всего лишь два-три деся^
тилетия спустя. Писатели жили в самой ее гуще, принад-
лежали к тому же обществу — довольно небольшому об-
разованному и в основном преуспевающему обществу
середины прошлого века. И они делали уступки его вку-
сам. Диккенсу, Троллопу, Теккерею никогда и в голову
не пришло бы оскорбить общественную мораль, откровен-
но рассказав все, что они знали о сексуальной стороне
жизни. Это было бы столь же психологически невозмож-
но, как рассказывать пошлые анекдоты в чопорной
161
гостиной — аналогия тем более точная, что писали они
примерно для такой же аудитории.
Иногда такие путы их раздражали. Троллоп, несом-
ненно, предпочел бы нарисовать Люсинду Роунок и
Мейбл Греке с полной откровенностью. Однако не исклю-
чено, что от такой близости и взаимовлияния с читателя-
ми писатели приобретали больше, чем теряли. Писатель
не был одиноким голосом, вещающим в пустыне.
А потому все они относились к утрате читателей с
большой чувствительностью — и не просто чувствитель-
ностью. Диккенс, как никто убежденный в своем таланте,
тем не менее чрезвычайно расстроился, когда продажа
«Мартина Чеззльуита» пошла плохо, и тут же отправил
Мартина в Америку. У Троллопа не было и тени диккен-
совской уверенности в себе. А потому сокращение прода-
жи его книг губительно подействовало на его самоуваже-
ние, и без того не особенно сильное. И разумеется, это
сокращение оборачивалось материальными затруднения-
ми и не сулило ничего хорошего на будущее.
На деле же это сокращение, хотя и вполне реальное,
отнюдь не было катастрофическим. Крупнейший его го-
норар за том (не забывайте, что речь идет о продаже
всех прав на роман, а не об авансе под будущие тиражи)
составил две тысячи восемьсот фунтов, которые он полу-
чил за двухтомный роман «Клаверинги», вышедший в
1867 году. В 1869 году он получил по две тысячи двести
фунтов за два трехтомных романа — «Финеас, Финн» и
«Он знал, что прав». Это можно считать вершиной его за-
работков. В 1876 году, когда писалась «Автобиография»,
он получил две тысячи пятьсот фунтов за «Премьер-ми-
нистра» и тысячу восемьсот фунтов за «Американского
сенатора» в следующем году. Сэдлер высказывает пред-
положение, что он добился таких гонораров, только
предъявляя жесткие условия, меняя издателей и пойдя
на опубликование романов в менее престижных журна-
лах. В 1879 году он еще смог получить тысячу восемьсот
фунтов за «Джона Колдигейта». В самом конце
жизни ему действительно .приходилось торговаться да-
же за меньшие суммы — правда, романы эти были
короче.
Бесспорно, он утрачивал рынок, но вовсе не стреми-
тельно. И столь же бесспорно, что в последние четыре-
пять лет его тревога из-за денег становилась почти мани-
162
акальной. Он писал своему сыну Генри многочисленные
письма о самых незначительных доходах, которые они
получали от своих вложений. И все же в более спокойные
и бодрые минуты он должен был сознавать, что, во-пер-
вых, денежное его положение вовсе не так уж плохо и
он может ничего не менять в своем образе жизни, даже
если не напишет больше ни слова, а во-вторых, что он бу-
дет по-прежнему продавать свои произведения и сохра-
нять порядочный литературный заработок до тех пор, по-
ка ему самому не надоест писать.
Но в другие минуты такие рассуждения в духе молье-
ровского Филинта -не могли принести ему утешения. Он
готов был усматривать признаки полного крушения во
всем происходящем: в критических нападках (очень
злобных по нормам XIX века) на «Как мы теперь жи-
вем», а главное, на «Премьер-министра» — роман, кото-
рый был ему особенно дорог, в падении его рыночной
стоимости, в подсознательном ощущении, что он не так
здоров, как выглядит. Грусть удавалось развеять в при-
ятном обществе, и может быть, хотя и реже, в разговорах
с женой. Но порой эта грусть прорывалась сквозь броню
стоицизма. В «Автобиографии» есть абзац, который и те-
перь, сто лет спустя, больно читать:
«С этого времени (после его переезда в Ирландию. —
Ч. С.) чья жизнь была счастливее моей? Мысленно пере-
бирая всех известных мне людей, я не могу назвать ни-
кого. Но она еще не кончена, и, памятуя об этом, зная,
как велики муки несчастий, как сокрушающе отчаяние
упадка, как я сам чувствителен к горечи, причиняемой
пренебрежением, памятуя и о том, как быстро может ис-
чезнуть все хорошее и смениться бедствиями, я вновь
часто испытываю искушение надеяться на близость кон-
ца и даже молиться о нем»4.
Когда он писал это, ему было шестьдесят лет. Трудно
найти другое такое признание. Конечно, надо помнить,
что он не всегда находился в подобном настроении. Для
того чтобы правильно понять энергичного, крепкого, но
склонного к депрессии человека, следует учитывать из-
менчивость темперамента подобного типа, все эти взле-
ты, колебания, вспышки, приливы веселости и бескорыст-
ной любознательности. Вполне возможно, что, дописав
эти слова, он отправился в клуб Гаррика играть в вист
и был там душой общества.
163
Он, по-видимому, до конца бывал весел с другими
(весел — но не счастлив) и сохранял живой интерес к
окружающему миру. Тем не менее это мрачное настрое-
ние, хотя и овладевавшее им лишь по временам, было
частью его существования. Без этого настроения его луч-
шие романы не обладали бы такой глубиной. С другой
стороны, оно не помогало ему бороться с наступающим
упадком сил.
Путешествия. Вновь Австралия, затем Южная Афри-
ка, Исландия, упорный труд — как и прежде, это было
надежной защитой против сгущающегося сумрака. От
охоты ему пришлось отказаться, но все прочее еще оста-
валось. Его творческая энергия нисколько не угасла. Он
писал с прежней плодотворностью. И — чего не надо за-
бывать — с прежним увлечением. В уже кратко упоми-
навшемся письме Джону Тилли от апреля 1878 года он
позволил себе высказаться о своем призвании с гораздо
большей откровенностью, чем когда-либо раньше, без
обычной сухой сдержанности и обманчивого практи-
цизма.
Троллопу было шестьдесят три года, Тилли — почти
шестьдесят пять. Тилли, безупречный высокопоставлен-
ный чиновник, несколько неожиданно написал Троллопу
о своем намерении отказаться от поста секретаря почто-
вого ведомства. Он мог бы остаться еще на два года и
уйти в отставку с полным содержанием. Но он чувство-
вал, что стареет, и хотел узнать мнение своего самого
давнего друга. Троллоп ответил с обратной почтой —
очень твердо и с любящим сочувствием. Указав (возмож-
но, с какой-то оглядкой на себя), что здоровьем Тилли
как будтс> может потягаться с сорокалетними, Троллоп
пишет: «Если работа тебя тяготит, то тогда есть основа-
ния уйти. Но если она тебя не затрудняет, я не думаю,
что ее следует оставить только из-за возраста или пото-
му, что ты будешь получать те же деньги, хотя и отка-
жешься от нее.
Ты пишешь, что я, наверное, не стал бы писать рома-
ны, если бы мне за них не платили. Нет, обязательно
стал бы: лучше уж так, чем не писать их вовсе».
Троллоп далее указывает, что есть только два весо-
мых соображения: счастье Тилли и его долг. Троллоп на-
поминает ему — мягко, но как очень близкий друг —
что у него нет других интересов. И он не будет счастлив,
164
если у него не останется другого занятия, кроме чтения.
Так же мягко Троллоп добавляет, что деньги «вообще
не должны идти в счет. Почтовое ведомство было к тебе
так щедро, что ты обязан ему всем».
К чести Тилли он последовал этому совету. Троллопу
было бы легче жить, если бы он в свое время тоже после-
довал благоразумному совету какого-нибудь заботливого
друга. Ему еще оставалась радость творчества, но с
ухудшением здоровья от многих прежних удовольствий
приходилось отказываться. А в это время его здоровье
ухудшилось настолько, что он уже не мог отмахиваться
от тревожных симптомов — и тем более его жена.
Врачи определили астму. Без сомнения, у него было
что-то с сердцем. Затем еще один врач нашел у него
грудную жабу, но специалист отверг этот диагноз. Роз
Троллоп испугалась, но хотя Троллоп переносил болезнь
с неменьшим мужеством, чем Диккенс, и был более по-
кладист, тем не менее воздействовать на него было не-
легко. Друг, способный быть с ним столь же суровым, как
он был с Тилли, попытался бы создать ему такую обста-
новку, чтобы он не лишился радостей, доступных старо-
сти. Теперь же ему все чаще не хотелось обедать в гос-
тях, но приятное общество его, конечно, подбодряло бы.
Однако все получилось по-другому. Викторианские
врачи убивали своих пациентов в довольно умеренных
количествах. Но они плохо распознавали сердечные и
сосудистые заболевания. Казалось бы, они должны бы-
ли иметь с ними дело постоянно. Правда, в ту эпоху осо-
бых средств борьбы с такого рода болезнями у них не
было. Но за неимением ничего другого они слишком уж
верили в лечебное воздействие перемены климата.
Вспомните бессмысленные скитания, на которые об-
рекались викторианские больные, — так, Сесилию, сестру
Троллопа и первую жену Тилли, отправили в Геную, по-
том во Флоренцию, полумертвую привезли в Рим, и лишь
потом она вернулась на родину умереть. Врач Троллопа
сказал, что хэмпширскии воздух должен излечить его
астму. Вероятно, Троллоп с Роз решили, что отказаться
от дома на площади Монтегю будет полезно и из сообра-
жений экономии. Но как бы то ни было, они послушались
врачей и в 1880 году купили перестроенный фермерский
дом в глухой сельской местности неподалеку от Питерс-
филда. Это был их последний переезд.
18
Творчество Троллопа II
Главным даром Троллопа была апперцепция, и его твор-
чество строилось на ней в степени, возможно, уникальной
среди романистов. Конечно, ему приходилось искать
средства — формальные средства — чтобы применить ее,
когда ему нужно было обрисовать, а затем объяснить и
истолковать характеры своих персонажей, а вернее, лю-
дей, созданных его воображением и постоянно живших
в его сознании.
Как говорил он сам, ему было известно, что такая со-
средоточенность на человеческих характерах составляет
особый его талант *. Но недостаточная уверенность в се-
бе толкала его пробовать свои силы в других формах, ко-
торые требовали совсем иных дарований: к таким про-
бам относятся злополучные «Браун, Джонс и Робинсон»,
а также написанный под самый конец его жизни «Твер-
дый срок» — довольно нелепое вторжение в область со-
циальной фантастики. Но он понимал — и однажды, как
мы видели, прямо это сказал — что его сила заключает-
ся в созданных им замечательных человеческих характе-
рах.
Он прекрасно знал себя (иначе он был бы неспособен
так хорошо постигать других людей) и здесь по обыкнове-
нию судил о себе верно. Другие романисты также обла-
дали редкой апперцепцией, но мало кому она давалась
настолько без усилий, настолько «милостью божьей» 2.
Было бы нелепо утверждать, будто апперцепция не вхо-
дила в дарования Толстого, Достоевского, Пруста. А
также Стендаля, Гальдоса, Джейн Остин и (правда, им
она давалась не так легко) Генри Джеймса, Джордж
Элиот и еще некоторых писателей, хотя их гораздо мень-
ше, чем можно было бы предположить. Однако у всех
вышеперечисленных апперцепция не была преобладаю-
щим, а тем более единственным дарованием. Даже если
бы Толстой рисовал своих персонажей без особой проник-
новенности, мы все равно восхищались бы им из-за колос-
166
сальной силы и страстности его восприятия, из-за его бо-
гоподобного мироощущения. И Прустом тоже — из-за
его блестящего ума и умения воссоздать вещный мир.
И Достоевским — из-за глубин и бурь его психологиче-
т ского воображения (которое отличается от апперцепции,
хотя апперцепция у него тоже была). И так далее.
К Троллопу ничто из этого не относится. Как было
кратко указано в главе 13, если отнять у него его глав-
ный дар или не распознать его (как часто и случалось),
останется очень мало. Он был бы просто еще одним удо-
бочитаемым информативным романистом XIX века — и
только. А это далеко не так.
Ваша оценка его места как писателя будет прямо про-
порциональна тому, насколько вы цените свойственное
ему проникновение в человеческую индивидуальность.
Если вы цените такое проникновение высоко и считае-
те его одним из важнейших дарований, необходимых ро-
манисту, тогда вы поставите Троллопа очень высоко.
Люди ортодоксального склада имеют обыкновение ут-
верждать, что им и в голову не придет распределять пи-
сателей по рангам, после чего они тут же производят та-
кое распределение, только не называя вещи своими име-
нами.
Когда в эту игру принимается играть автор настоящей
книги, он вводит для Троллопа особый ранг —чуть ни-
же и в стороне от самых великих. Но там, где и Трол-
лоп и Толстой стремились к одному и тому же, крайне
интересно сравнить Троллопа с самым великим из ве-
ликих.
Человек, впервые берущийся за Троллопа, может без
труда проверить, насколько оправдана такая оценка.
От него осталось сорок семь романов — необъятное море.
Естественно, что разумнее всего будет прочесть один-
два романа очень внимательно, а потом перечитать их.
Троллоп, подобно всем писателям, простым и ясным на
поверхности, под которой скрывается большая глубина,
дает возможность разных истолкований и оценок, а для
этого прочесть его роман один раз недостаточно. Хотя
такой совет расходится с общепринятой точкой зрения,
но начать, пожалуй, следует с какого-нибудь из менее
трудных романов, вроде «Детей герцога» или «Фремлей-
ского прихода». В них он особенно проникновенен, но не
так тревожаще сложен. Затем — «Барчестерские башни»
167
или «Ферма Орли». Затем — «Последняя барсетширская
хроника».
Если, прочитав их, вы не найдете в Троллопе ничего
особенного, откажитесь от дальнейшего знакомства с ним.
Он — не для вас. Вы не настроены на его лад. Возможно,
вы наделены всеми другими нравственными и эстетиче-
скими достоинствами, доступными человеку, но приоб-
щиться его апперцепции вам не дано. Быть может, вы
считаете, что, став взрослым, тем самым в готовом виде
обрели все ярлычки, приложимые к человеческой лично-
сти. Что же, так считали и некоторые великие писатели.
И на многих читателей они производят самое глубокое
впечатление. Но по мнению других читателей, им не хва-
тает того духа проб и исканий, который позволяет при-
близиться к истине. А у Троллопа этот дух есть.
Внешне его приемы сначала складывались, как у всех
романистов, ставивших себе сходные задачи. Он был хо-
рошим наблюдателем. Впрочем, здесь требуется оговор-
ка. Не столь уж многим романистам присуща симено-
новская способность создавать визуальное ощущение
присутствия. Троллоп как будто мало чему научился в
картинных галереях, хотя на усилия он не скупился.
В восприятии архитектуры он так же скучен, как Джейн
Остин. Но он умел наблюдать своих людей. Когда он
чем-то интересовался по-настоящему, его зрение и слух
(особенно слух) обретали редкостную остроту.
Он интуитивно знал, как знали писатели-реалисты
всех времен, что тело человека неотделимо от его души.
И его описания физической внешности мужчин и женщин,
не детал-изированные, но тщательные, составляют неотъ-
емлемую часть целого. В огромной галерее его персона-
жей не найдется ни одного, чье описание противоречило
бы личности, сознанию и характеру, которые Троллоп
затем начинает анализировать. В произведениях рома-
нистов не столь интуитивных или менее опытных тут да-
леко не всегда обходится без фальши. Но Толстой,
Пруст и почти всегда Бальзак умели быть в этом абсо-
лютно правдивыми.
Троллоп видел своих людей ясно и во всех частностях,
однако его главным инструментом в создании характе-
ров был слух. То есть способность передавать в диалоге
тон устной речи, причем индивидуальной для каждого
персонажа. Это, пожалуй, самое полезное для романи-
168
ста техническое умение — и не просто техническое. Ро-
манист не сможет так проникнуться чужой манерой речи,
если он не способен слушать всем своим существом. И
кстати, тот диалог, который он в конце концов запечат-
левает на бумаге, напоминает магнитофонную запись
лишь очень отдаленно. Реальный разговор, записанный
на магнитофоне и точно воспроизведенный в романе, чи-
тать было бы невозможно. Такого рода натурализм ис-
пробовался неоднократно, и каждый раз это кончалось
плачевным провалом, если только он не предлагался в
микроскопических дозах.
Как ни странно, запинки, всякие «э» и «гм», а также
отсутствие законченности в живой речи затушевывают
различия между личными интонациями, а они-то больше
всего и нужны романисту. Реалистический диалог в ро-
мане — это особое и очень тонкое искусство: он должен
звучать верно на слух, хотя и строится на скрытых услов-
ностях.
Троллоп был одним из крупнейших мастеров такого
диалога. Говоря о хорошем музыкальном слухе Тролло-
па, Генри Джеймс имел в виду общую его чуткость и
употребил это выражение метафорически. Тем не менее
Джеймс, сам прекрасно писавший диалог, отдавал Трол-
лопу должное и в этом отношении. Диккенсу диалог то-
же нередко удавался блистательно, но, как обычно при
сравнении его с Троллопом, тут обнаруживается много-
значительный контраст. Они слушали людей по-разному.
Диккенс слушал как имитатор, великолепно умеющий
концентрировать впечатление, и как имитатор он отби-
рал те выражения и речевые обороты, которые особенно
смешили его* и поражали. И опять-таки как имитатор он
был склонен повторять свои эффекты или злоупотреблять
одним каким-то эффектом. Троллоп же просто слушал и
воспринимал.
Разумеется, плодотворно анализировать искусство
диалога можно только по тексту и в контексте. Тут не
место для такого анализа, а диалога и у Диккенса и у
Троллопа колоссально много — особенно у Троллопа.
Литературоведческая работа о диалоге у викторианских
мастеров могла бы оказаться очень ценной: те же Дик-
кенс и Троллоп, Джордж Элиот, Генри Джеймс — этого
было бы вполне достаточно, хотя, конечно, не помешали
бы краткие сопоставления с хорошими писателями, у ко-
169
торых диалог был плох, вроде Шарлотты Бронте или
Уилки Коллинза. В такой работе следовало бы рассмот-
реть сходство и различия между литературной речью
середины прошлого века и нашей собственной, причем,
как уже указывалось, сходства, несомненно, удалось бы
найти гораздо больше, чем различий.
В подтверждение этого тезиса было бы полезно пред:
варительно послушать, как кто-нибудь читает вслух Дик-
кенса и Троллопа. Диалог Диккенса звучит гораздо бо-
лее естественно, а нередко и более современно по тону,
чем ожидаешь. Диалог же Троллопа звучит совершенно
естественно, и когда (очень редко) в нем мелькает выра-
жение или оборот, которые мы не употребили бы, они
буквально режут слух.
Пожалуй, тут все-таки стоит привести два коротких
образчика троллоповского диалога, чтобы показать воз-
можное направление такого анализа текста. Взяты эти
отрывки из «Доктора Торна», первого троллоповского ро-
мана, имевшего широкий успех, хотя и не входящего в
число лучших его книг, и представляют собой два разных
разговора одних и тех же персонажей.
Один — мистер Грешем, «первый коммонер Барсет-
шира», помещик, принадлежащий к той группе нетитуло-i
ванных землевладельцев, которая пользовалась особыми
симпатиями Троллопа. Он прожил большую часть родо-
вого состояния. Его собеседник — доктор Торн, хороший,
но обедневший врач, тоже происходящий из старинного
помещичьего рода. Мистер Грешем обращается к немуза
советом, как к поверенному своих тайн. Описания и пояс-
нения исключены, и разговор их приводится здесь, как
диалог в пьесе. Курсивом выделены слова и выражения,
которых мы сейчас не употребили бы. (Обороты did not
и т. д. даются, как в тексте XIX века. Произносились они,
разумеется, didn't и т. д., точно так же, как произносим
их мы.)
Mr Gresham: You did not see Humbleby as you came in?
Dr T h о r n e: No I did not; and if you will take my afdvice you
will not see him now; at any rate with reference
to the money.
Mr Gresham: I tell you I must get it from someone; you say
Scatcherd won't let me have in.
Dr Thorn e: No, Mr Gresham; I did not say that.
Mr Gresham: Well, you said what was as bad. Augusta is to be
married in September, and the miney must be had.
170
I have agreed to give Moffatt six thousand pounds
and he is to have the money down in hard cash.
Dr Thorn e: Six thousand pounds. Well, I suppose that isn't more
than your daughter should have. But then, five
times six are thirty: thirty thousand pounds will
be a large sum to make up. (There were five Gre-
sham daughters.)
Mr Gresham: That Moffatt is a griping, hungry fellow. I sup-
pose Augusta likes him, and, as regards money,
it is a good match.
Dr Thorn e: If Miss Gresham loves him that is everything.
I am not in love with him myself: but then, I am
not a young lady.
Mr Gresha.m: The de Courcys are very fond of him. Lady de
Courcy says that he is a perfect gentleman, and
thought very much of in London.
Dr Thome: (with quiet sarcasm, lost on Mr Gresham):
Oh! if Lady de Courcy says that, of course it's
all right.
Грешем: Вы не видели Хамблби, когда входили?
Торн: Нет, не видел. И если вы послушаете моего со-
вета, вам тоже незачем сейчас его видеть — во
всяком случае по поводу денег.
Грешем: Но ведь мне необходимо их у кого-нибудь до-
стать. Вы же сказали, что Скетчерд не даст.
Торн: Нет, мистер Грешем, этого я не говорил.
Грешем: Ну, то, что вы сказали, ничем не лучше. Свадьба
Огасты назначена на сентябрь, и эти деньги со-
вершенно необходимы. Я согласился дать Моффа-
ту за ней шесть тысяч фунтов, причем наличными.
Тор н: Шесть тысяч фунтов. Ну, конечно, по меньшей
мере столько вашей дочери и положено. С дру-
гой стороны, пятью шесть — тридцать, а тридцать
тысяч фунтов — большая сумма, и собрать ее бу-
дет непросто. (У Грешема было пять дочерей.—
Ч. С).
Грешем: Этот Моффат алчен и ненасытен. Но Огасте он
как будто нравится, а в денежном отношении это
хорошая партия.
Торн: Если мисс Грешем любит его, остальное значе-
ния не имеет. Сам я в него не слишком влюблен,
но ведь я не юная девица.
Грешем: Де Курси к нему очень благоволят. Леди де Кур-
си говорит, что он безупречный джентльмен и его
высоко ставят в Лондоне.
Торн: (с тихим сарказмом, которого мистер Грешем не
замечает): О, если это говорит леди де Курси, то,
разумеется, все прекрасно.
С небольшими словесными поправками эту сценку
можно было бы показать на лондонских подмостках хоть
171
завтра. Финансовая дилемма, конечно, нам чужда, но
диалог мог быть написан и в 1975 году.
Проходит несколько недель, а мистер Грешем все еще
не сумел раздобыть требуемую сумму.
Mr Gresham: You wouldn't have me allow my daughter to lose
this match for the sake of a few thousand pounds?
It will be well at any rate to have one of them
settled. Look at that letter from Moffatt (gives
letter, which says Moffatt can't and won't marry
without the money, to Dr Thorne). It may be all
right, but in my time gentlemen were not used
to write such letters as that to each other.
(Dr Thorne shrugs his shoulders.)
Mr Gresham: (continuing): I told him that he should have the
money: and one would have thought that would
have been enough for him. Well: I suppose
Augusta likes him. I suppose she wishes the
match; otherwise I would give him such an
answer to that letter as should startle him a
little.
Dr Thorne: What settlement is he to make?
Mr Gresham: Oh, that's satisfactory enough; couldn't be more
so; a thousand a year and the house at Wimbledon
for her; that's all very well. But such a lie, you
know, Thorne. He's rolling in money, and yet he
talks of his beggarly sum as though he couldn't
possibly stir without it.
Dr Thorne: If I might venture to speak my mind —
Mr Gresham: Well?
Dr Thorne: I should be inclined to say Mr Moffatt wants to
cry off himself.
Mr Gresham: Oh, impossible, auite impossible. In the first
place, he was so very anxious for the match.
In the next place, it is such a great thing for him.
And then, he would never dare; you see, he
is dependent on the de Courcys for his seat.
Dr Thorne: But suppose he loses his seat?
Mr Gresham: But there is not much fear of that, I think.
Scatcherd may be a very fine fellow, but I think
they will hardly return him at Barchester.
Dr Thorne: I don't understand much about it, but such things
do happen.
Mr Gresham: And you believe that this man absolutely wants
to get off the match; absolutely thinks of playing
such a trick as that on my daughter — on me?
Грешем: Вы же не захотите, чтобы я позволил моей доче-
ри лишиться такой партии из-за нескольких ты-
сяч фунтов? Хорошо, что хоть одна из них будет
пристроена. Прочтите-ка это письмо от Моффата
(дает Торну письмо, в котором говорится, что
172
Моффат не может и не станет жениться без обе-
щанных денег). Может быть, так и надо, но в
мое время джентльмены не имели обыкновения
писать друг другу подобные письма. (Доктор
Торн пожимает плечами.)
Г р е ш е м (продолжает) : Я сказал ему, что деньги он полу-
чит, и казалось бы, он мог бы этим удовлетво-
риться. Но, полагаю, Огасте он нравится. Пола-
гаю, ей хочется за него, иначе я ответил бы на
это письмо так, что он опешил бы.
Торн: А какое обеспечение он дает жене?
Грешем: Вполне достаточное и даже более того: тысячу
в год и дом в Уимблдоне на ее имя. Тут все хо-
рошо. Но как он лжет, Торн! Сам купается в
деньгах, и все же настаивает на такой нищенской
сумме, словно никак без нее обойтись не мо-
жет.
Торн: Если мне будет позволено высказать мое мнение...
Грешем: Ну?
Торн: Я бы предположил, что мистер Моффат склонен
порвать помолвку.
Грешем: Нет, этого не может быть, никак не может. Во-
первых, он так добивался этого брака. Во-вторых,
для него это очень важно. И в-третьих, он не
посмеет: видите ли, его место в парламенте зави-
сит от де Курси.
Торн: Но предположим, его не переизберут?
Грешем: Я думаю, этого опасаться нечего. Возможно,
Скетчерд и отличный человек, но в Барчестере
его вряд ли выберут.
Торн: Я не особенно в этом разбираюсь, но такие вещи
случаются.
Грешем: И вы считаете, что этот молодчик действительно
хочет увернуться от брака, действительно думает
сыграть такую штуку с моей дочерью? Со мной?
Эти отрывки были написаны более ста лет назад. И
мы можем лишь снова поразиться, насколько мало изме-
нилась с тех пор устная речь образованных англичан.
При подготовке к подробному исследованию викторианс-
кого диалога полезно обратить внимание на следующее:
1) на число идиоматических выражений (типа hard cash,
rolling in money), которые по-прежнему широко употреб-
ляются; 2) на слова, вышедшие из употребления в дан-
ном значении, например absolutely там, где мы сказали
бы actually3; 3) на разрыхление нашего синтаксиса. Без
всякого сомнения, викторианцы в письменной речи — а по
173
свидетельству Троллопа (и Диккенса) также и в устной
речи — чаще пользовались формами сослагательного на-
клонения, чем мы. Судя по всему, они, кроме того, упот-
ребляли правильные формы будущего времени и условно-
го наклонения там, где мы обходимся формами настоя-
щего времени (или, как ни странно, прошедшего). Так,
доктор Торн говорит: If you will take my advice, а мы
сейчас сказали бы: If you take my advice. Синтаксис, сох-
ранявшийся в устной литературной речи англичан сере-
дины прошлого века, по-видимому, близок к современно-
му французскому.
И еще об одном моменте, который не проиллюстриро-
ван в этих отрывках, взятых более или менее наугад. Не-
которые выражения времен Троллопа, вышедшие из упот-
ребления в современной англо-английской речи, сохрани-
лись в литературной англо-американской. Троллопов-
ские аристократы говорят gotten. Но гораздо интереснее
использование слова quite — например, I was quite plea-
sed to get your letter. И Троллоп, и современные амери-
канцы употребляют это слово в значении «очень». В сов-
временном англо-английском языке quite уже довольно
давно несет в себе оттенок пренебрежения, так что эта
фраза звучит более чем холодно. Подобных примеров
можно набрать очень много. Речевые манеризмы тролло-
повских привилегированных классов гораздо ближе сов-
ременным американским привилегированным классам,
чем современным английским. Архидьякон Грантли ска-
зал бы: «Миссис Грантли и я будем рады вас видеть».
Нынешний английский архидьякон назовет жену просто
по имени.
Хотя эти рассуждения интересны для автора настоя-
щей книги, такой интерес, возможно, разделяют далеко
не все, а потому тут, пожалуй, следует остановиться. Тем
не менее тема диалога в романах вполне заслуживает
внимания специалистов. Для нас же важно одно: в распо-
ряжении Троллопа было замечательное средство для вы-
ражения (и раскрытия) характеров. И оно не сводилось
только к системе сознательно отработанных приемов;
несравненно большую роль тут играла своего рода нез-
римая благодать — другими словами, умение Троллопа
самозабвенно и терпеливо сосредоточиваться на других
людях.
174
II
Это сразу подводит нас к двум главным проблемам,
которые должен был решать Толстой и все писатели-реа-
листы после него, как ведущие, так и второстепенные.
Решать их пришлось и Троллопу, но это не потребовало
от него ни малейшего напряжения. Пожалуй, одна из
них могла бы его затруднить, но с помощью все той же
незримой благодати он легко разделался с обеими.
Он как бы инстинктивно знал, что претворение аппер-
цепции в произведение искусства, то есть в вымышленных
людей, которых мы видим и понимаем, только начинает-
ся с их внешней обрисовки. Такая обрисовка необходима,
но недостаточна. Речевая характеристика открывает
больше, но тоже недостаточно. Троллоп — ив этом он по-
ходит на всех крупнейших романистов, ставивших в
центр своих произведений человеческую натуру, — не
был бихевиористом. То, что человек говорит и делает,
еще не выражает его полностью. Как достичь большего?
Первая проблема заключается в подходе романиста
к каждому отдельному человеку. Для Троллопа это было
столь же естественно, как дышать. Просто будь прямоли-
неен, насколько сможешь. Люди (конечно, не писатели)
не настолько умны, чтобы сплетать всякие тонкости. Че-
ловек, на которого ты смотришь, достаточно сложен без
того, чтобы писатель ему еще что-то добавлял. А потому
гы рассматриваешь его попросту, как самого себя. Нель-
зя навязывать ни себя, ни стиль (ведь это тоже особая
форма навязывания). Писатель обязан подавлять себя.
Ничто не должно стоять (как выразился Лоренс в иной
связи) между ним и этим. («Этим» для Троллопа был
бы человек, которого он старался понять.)
Казалось бы, легко. И действительно, для Троллопа
при его темпераменте это было довольно легко. Но сов-
сем не легко это было для Толстого — чем отчасти и объ-
ясняется его восхищение Троллопом. У Толстого было
колоссальное «эго», которое требовало непрерывного по-
давления — иначе он не мог бы принять и понять своих
собственных персонажей. В «Войне и мире» это могучее
«эго» вырывается на свободу там, где Толстой, словно
Зевс олимпийский, повелевает Наполеону быть ничтож-
ным или диктует законы ходу истории. Но он побеждает
свое «эго», когда стоит перед вымышленными им людь-
175
ми — с ними он столь же смиренен и ненавязчив, как и
сам Троллоп. То, что Толстой был на это способен, зна-
менует величайшее торжество искусства. Троллопу же
такая позиция давалась легко — у него, как показал наш
анализ, «эго» было слабым нередко даже в ущерб его
житейскому благополучию. Оставаться в стороне, изу-
чать, впитывать — это было в его натуре. Он совершенно
не хотел управлять жизнью других людей. А Толстой
хотел. Однако Толстой был чрезвычайно честным худож-
ником. Чтобы обрисовывать и анализировать других лю-
дей, необходимо хотя бы на время отказаться от желания
управлять ими. В двух своих великих романах Толстой
добивается от себя того, что у Троллопа получалось само
собой.
Как честный художник, Толстой увидел возможное
разрешение трудностей (хотя и не всех) в языке. И с те-
ми же сознательными усилиями он для раскрытия харак-
теров принялся выковывать самый простой стиль. Слово
«выковывать» — это, конечно, штамп, но оно действитель-
но подходит к методам его работы. Достаточно заглянуть
в рукописи его романов, чтобы увидеть, как он раз за ра-
зом убирает яркое слово и заменяет его уже употреблен-
ным раньше. Во всей истории литературы трудно найти
другую такую последовательную и на первый взгляд обед-
няющую переделку. Некоторые критики усмотрели в ней
нечто чудовищное, однако с точки зрения его конечной
цели — достижения высшей прямоты — она была вполне
оправдана. Когда Толстой давал себе волю, он становил-
ся одним из самых красноречивых писателей и писал уди-
вительно красноречивым языком. Но со своими персона-
жами он не давал себе воли и рассказывал правду, без-
жалостно убирая все остальное.
Троллопу таких усилий делать не приходилось. Его
прозрачный лишенный украшений язык (который часто
недооценивался, причем его гибкость оставалась вовсе
незамеченной) в совершенстве отвечал той же цели. Та-
ким же был деловой язык Стендаля. И язык Гальдоса,
как утверждают люди, знающие испанский. Именно та-
кую манеру предпочитали многие величайшие исследова-
тели характеров независимо от того, была ли она врож-
денной или ее приходилось вырабатывать.
Вторая проблема представляла значительно большие
трудности. Ни один из этих мастеров не сумел ее пол-
176
ностью разрешить — как не сумел никто другой вплоть
до нынешнего дня. Каким способом выразить то, что про-
исходит в сознании человека? И не только в критические
минуты (например, архидьякон Грантли у смертного од-
ра своего отца), но во всех случаях, когда в имманент-
ном индивидуальном сознании протекает какой-то про-
цесс. Что это такое? Непрерывное течение? Хаотическое
движение взад и вперед? Прерывистые скачки? Как он
варьируется от индивида к индивиду? Иногда употребля-
ется термин «поток сознания», но он нередко вводит в
заблуждение. Вероятно, это далеко не всегда поток и,
строго говоря, осознается лишь частично. Безусловно, он
далеко не всегда бывает словесным, а у многих людей
чаще вообще не облекается в слова. В какой мере его
можно передать словами? И насколько имеет смысл это
делать?
Начиная со Стендаля, создатели психологических ро-
манов по-разному отвечали на эти вопросы, Вероятно, ни
один ответ нельзя счесть полностью удовлетворительным.
Скорее всего, единого ответа вообще не существует. Двое
величайших творцов психологического романа, Достоев-
ский и Пруст, выбрали методы, которые, по сути, позво-
лили обойти проблему, словно оба они не сочли нужным
браться за нее прямо. Достоевский предоставил своим
персонажам частично объяснять, что происходит в их соз-
нании, прибегая к невозможному расширению пределов
обычной речи. Никто никогда не говорил совсем так, как
Иван Карамазов говорил в саду с Алешей, но из этих ве-
ликолепных монологов можно вывести содержание — хо-
тя, пожалуй, не структуру — недоступных извне мыслей
Ивана. Пруст для того же использовал собственные пояс-
нения, игру своего аналитического ума. Ни он, ни Досто-
евский не пытались показать непосредственно, миг за ми-
гом, конкретное движение мыслительного процесса (хотя
Толстой несколько раз пробовал это проделать — напри-
мер, когда князь Андрей лежит раненый после битвы
при Бородино).
Автору настоящей книги методы Достоевского и Прус-
та представляются гораздо более насыщенными внут-
ренним смыслом, чем любые попытки прямого воспроиз-
ведения, но это чисто субъективное восприятие, и, воз-
можно, оно зависит от характера собственных умствен-
ных процессов. Несомненно, немалому числу читателей
7 Сноу Ч. П.
177
прямое воспроизведение либо подсказывает содержание
умственных процессов, либо непосредственно его переда-
ет. Величайшую из таких прямых попыток предпринял
Джойс. Вот пример, взятый из первой части «Улисса»:
«Мистер Блум вытянул шею, чтобы разобрать слова.
Английские. Бросить им кость. Я что-то помню. Сколько
времени прошло с твоей последней мессы? Слава в
вышних и Непорочная Дева. Супруг ее Иосиф. Петр
и Павел. Гораздо интереснее, если понимаешь, что
тут к чему. Все-таки поразительная организация, работа-
ет как часы. Исповедь. Все до того хотят. Тогда я скажу
вам все. Эпитимья. Пожалуйста, накажите меня. Могу-
чее оружие в их руках. Больше, чем врач или поверен-
ный. Женщина просто умирает. И я ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш;
а вы че-че-че-че-че-че-че? А почему вы? Смотрит на свое
кольцо, ища извинения. У стен под сводами есть уши.
Муж узнал к своему удивлению. Божья шуточка. А потом
она выходит. Чайная ложка раскаяния. Приятненький
стыд. Молится у алтаря. Богородица Дева, Пресвятая
Дева. Цветы, ладан, тающие свечи. Прячут краску ее
стыда. Армия Спасения с ее вульгарной подделкой. Рас-
каявшаяся проститутка обратится к собранию. Как я об-
рела Господа. У этих, ребят в Риме есть голова на пле-
чах— дирижируют всем спектаклем. Да уж и деньги
гребут! И завещания: приходскому священнику на полное
его усмотрение. Мессы же за упокой моей души служить
публично при открытых дверях. Монастыри и обители» 4.
Подход к решению прост и прямолинеен. Мыслитель-
ные процессы рассматриваются как дискретные или раз-
дробленные — конкретные движения следуют друг за
другом, каждое в данный временной момент. Таким об-
разом, каждое движение представлено словесным корре-
лятом в отношении один к одному, как могли бы опреде-
лить это математики. Или же, поскольку мыслительный
процесс у Джойса главным образом, хотя и не исключи-
тельно, носит устный характер, конкретное движение и
словесный коррелят сливаются воедино, превращаются
в нечто одно. «Женщина просто умирает. И я ш-ш-ш-ш-
ш-ш-ш-ш; а вы че-че-че-че-че-че-че?» Тут конкретные дви-
жения мыслительного процесса Блума и слова слиты
практически полностью.
Многих (особенно, пожалуй, тех, у кого высоко разви-
та эстетическая восприимчивость) подобная передача
J78
мыслительного процесса вполне удовлетворяет. Но мно-
гих других — нет. Они мыслят иначе, а если иногда нечто
подобное у них и происходит, то редко и не непрерывно:
их обычный мыслительный процесс менее дискретен, ме-
нее одномоментен, менее словесен и менее поддается
прямому выражению в словах, но содержит значительно
больший элемент внесловесного.
Представляется все более и более вероятным, что ха-
рактер этого процесса заметно варьируется от индивида
к индивиду. В настоящее время мы можем исходить толь-
ко из интроспективных экскурсов, а их возможности по
самому определению ограничены. Пытаться интроспек-
тивно постичь механизмы сознания — это, пожалуй, при-
мерно то же, что встать в бадью и попробовать поднять
себя за ее ручку.
Писателям остается делать то, что в их силах. По
ощущению многих Джойс достиг тут всего, чего только
можно достичь (отношение один к одному он использо-
вал отнюдь не первый, но с несравненно большим мастер-
ством, чем его предшественники) 5. Никто не станет ут-
верждать, будто Троллоп достиг всего в ином подходе к
изображению мыслительных процессов, но чего-то он
достиг, в чем нетрудно убедиться, наблюдая, как он
исследует сознание мистера Кроули или леди Мейбл
Греке.
Троллоп не нашел сложного способа обойти эту проб-
лему, как Достоевский или Пруст. Его собственное соз-
нание было слишком прямолинейным, и то же можно ска-
зать о его подходе к людям. В человеческом мозгу воз-
никают мысли, которые требуют выражения — а потому
необходимо попробовать как-то это передать. Но даже
если бы он писал на более позднем этапе развития рома-
на, ему и в голову не пришло бы пытаться миг за мигом
фиксировать конкретные движения мыслительного про-
цесса. И не потому, что он был так уж наивен — трудно
найти менее наивного человека. Просто его интересовали
мыслительные процессы иного характера. Если бы он во-
обще об этом думал, то пришел бы к выводу, что анализ
непосредственного момента (пусть даже его непосредст-
венный момент радикально отличался бы от джойсовско-
го) исключит все, что его особенно интересует. А инте-
ресовала его прежде всего человеческая личность, взятая
в целом. И затем уже, как следствие, — те элементы мыс-
7*
179
лительных процессов, которые приводят к этическому вы-
бору или к проистекающим из него поступкам.
А потому он развил для своих целей своеобразную
форму психологического потока. Вот несколько примеров
из раннего его романа «Оллингтонский Малый дом».
Адольф Крозби, человек с кое-какими достоинствами,
небесталанный, но в сущности безвольный (о безволии
Троллоп знал очень много), познакомился с племянница-
ми сквайра Дейла, и младшая из них, Лили, очарователь-
ная, остроумная, волевая девушка, глубоко его полюбила.
Он тоже в нее влюбился — настолько, что сделал ей
предложение. Они считаются помолвленными. У нее нет
состояния. Он — молодой подающий надежды чиновник,
получающий в год восемьсот фунтов (в середине прош-
лого века очень высокое жалованье для молодого че-
ловека), мечтающий о карьере и о положении в об-
ществе.
Он отправляется обедать в Большой дом к сквайру
Дейлу.
«Когда Крозби поднялся в спальню, чтобы переодеть-
ся к обеду, его охватила та тоскливая грусть, о которой
я уже упоминал. Неужели он должен бесповоротно по-
губить все то, чего достиг за последние годы своей до сих
пор успешной карьеры? А вернее, — спросил он себя по-
иному, — разве этот успех уже не погублен? Его брак с
Лили, сулит ли он радость или горе, уже решен, и ника-
ких сомнений быть не может. Надо отдать Крозби долж-
ное: в эти минуты горечи он все-таки старался думать
только о Лили, о том, какое сокровище будет ему принад-
лежать и возместит (или, во всяком случае, должно воз-
местить) все потери. Но горечь не рассеивалась. Он дол-
жен отказаться от своих клубов, от привычки модно
одеваться, от всего, чего он успел достичь, и довольство-
ваться тихой будничной семейной жизнью на восемьсот
фунтов в год в каком-нибудь тесном домишке, полном
малолетних ребятишек. Не для такого Эдема он себя го-
товил! Лили мила, очень мила. Он твердил себе, что она
«в тысячу раз милее всех известных ему девушек». И как
бы все ни обернулось дальше, с этих пор он обязан в пер-
вую очередь заботиться о ее счастье, ну, а его собствен-
ное... он начинал опасаться, что потеряет больше, чем по-
лучит. «Сам виноват! — сказал он себе, намереваясь
благородно завершить свой монолог. — Я готовил себя
180
для другого... и очень глупо. Конечно, я буду стралать
адски страдать, но об этом никто никогда не узнает. Лю-
бимое, нежное, невинное, прелестное создание!»6
Из (Эллингтона он едет в замок де Курси. Де Курси
принадлежат к самым себялюбивым аристократам Трол-
лопа. Они пользуются определенным влиянием. И у них
есть несколько незамужних дочерей. Александрине, млад-
шей, под тридцать — она примерно на год старше Кроз-
би. Крозби наслаждается своим пребыванием в графском
замке и в первый же день в разговоре с одним из сыно-
вей де Курси отмалчивается, хотя прямо и не отрицает
слухов о том, что он недавно обручился.
«Отрицать! Ну, а то, что он был бы рад такой воз-
можности, что ему в голову пришла подобная ложь и он
даже взвешивал подобный подлый, трусливый поступок?
Не далее, как утром он прижимал к сердцу эту юную де-
вушку. Он дал ей клятву верности и поклялся про себя,
что никогда не даст ей повода усомниться в нем. Наеди-
не с собой он торжественно признал, что на радость и на
горе связан с ней нерушимыми узами. Так неужели он
уже обдумывает, не разумнее ли будет отречься от нее?
Ведь тогда он должен был бы сказать себе, что он него-
дяй! Но в действительности он ничего подобного не обду-
мывал. Его целью было уклониться от прямого ответа, а
если бы это оказалось невозможным, то подыскать ответ,
который отвел бы подозрения. У него не мелькнуло на-
мерения смело заявить графине, что это пустые слухи,
что между ним и Лили Дейл ничего нет. Но может быть,
ему удастся ловко отшутиться от этой темы даже в при-
сутствии леди Джулии? Ведь так всегда предпочитают
поступать обрученные мужчины, так почему же ему нель-
зя? Как-то само собой разумелось, что чувства престаре-
лой девицы надо щадить и счастливому жениху не сле-
дует говорить при ней о своей помолвке. Тут он вспом-
нил, с какой свободой и непринужденностью его предло-
жение обсуждалось всеми оллингтонскими соседями, и
впервые почувствовал, что Дейлы, настолько забыв о
сдержанности, были почти неделикатны. «Наверное, это
было проделано для того, чтобы крепче меня связать, —
сказал он себе, расправляя концы пышного галстука. —
Как глупо было приезжать сюда, да и вообще гостить
где бы то ни было, раз я уж поставил себя в такое поло-
жение». И он спустился в гостиную»7.
1*1
В этих двух исследованиях душевного состояния еще
мало проявляется суровое, лишенное сентиментальности
прозрение, которое характеризует Троллопа позже и ко-
торое он воплощал с помощью такого словно бы простого
приема. Однако определенные начатки можно обнару-
жить и здесь, причем гораздо более тонкие, чем кажется
на первый взгляд (заметьте ссылку на то, что Дейлы «бы-
ли почти неделикатны»). А потому психологическая канва
этого романа заслуживает нашего внимания. Тут, как и
в ранних произведениях многих других писателей, можно
определить, к чему он стремился и как искал способов
добиться цели.
Разумеется, ни один человек в непосредственный мо-
мент никогда не думает так, как думает тут Крозби.
Собственно говоря, способ Троллопа, подобно всем дру-
гим, испробованным для передачи мыслительных процес-
сов, слагается из ряда условностей — к Джойсу это отно-
сится точно в такой же степени, как и ко всем остальным.
Впрочем, конкретного отношения к тому, что мы здесь
рассматриваем, это не имеет. Непосредственный момент
не интересует Троллопа. Он пытается показать происхо-
дящее в непосредственный момент так, как оно мо-
жет рассматриваться позднее и как оно воз-
действует на дальнейшие поступки.
Что-то он при этом утрачивает, но любая попытка вос-
произвести мыслительные процессы неизбежно сопряже-
на с утратами. Однако он не утрачивает того, к чему
стремился особенно, а иногда и исключительно — к тому,
чтобы во всей полноте поведать психологическую исто-
рию, ведущую к ряду этических выборов. И его прием
психологического потока в несколько более усложненной
форме прекрасно служит достижению этой цели. Чин-
ность, чопорность, солидность — все это обманчиво. Ни
один писатель не испытывал более жгучего интереса к
психологической драме. Именно это, между прочим, объ-
ясняет, почему от его книг так трудно оторваться.
Правда, как и все остальные, он тоже не нашел спо-
соба, позволяющего убедительно воспроизводить умст-
венные процессы. С тех пор в этом направлении предпри-
нималось множество попыток. Ни одна не увенчалась
настоящим успехом — и уж тем более полным успехом.
Некоторым писателям удалось то, чего Троллоп добить-
ся не мог, но зато они оказались неспособны на то, что у
182
tiefô йоЛучаЛооь веЛйкоЛепйо. Сотня лет усилий и борьбы
художников слова указывает на существование принципа
взаимного исключения.
У Троллопа было много недостатков, но если бы их у
него не было, вполне возможно, что главной своей цели
он не осуществил бы. У всякого искусства есть свои пре-
делы. И в искусстве романа некоторые попытки игнори-
ровать троллоповские пределы превратили немало произ-
ведений в подобие александрийской поэзии. У такой поэ-
зии тоже есть свое место, но занимает она его в истории
хитроумных тупиков, а не в истории исследования чело-
веческой натуры.
19
Конец стоика
Переезд в Хартинг был ошибкой и Троллоп с Роз, несом-
ненно, поняли это почти сразу же. Он продолжал много
работать — как несколько лет назад советовал Джону
Тилли. Один из романов этого заключительного перио-
да — «Семейство мистера Скарборо» — очень неплох и
входит в лучшую треть всех его произведений. Однако пе-
ремена климата никаких чудес не сотворила. Здоровье
его не улучшилось, как мог бы предсказать любой совре-
менный врач. Вскоре оно начало быстро слабеть, и его
жена наблюдала, как с каждой неделей ему становится
все хуже и хуже.
Он писал историку И. Э. Фримену:
«Я не могу спать и когда хочу и когда не хочу. Как
вы видите, я не могу писать, потому что у меня парализо-
вана рука (почти все письма этого периода написаны пле-
мянницей под его диктовку). Мне трудно сидеть из-за ог-
ромного бандажа, который я вынужден носить, а теперь
еще эта проклятая астма! Тем не менее на меня очень
приятно смотреть, а так как смерти я не боюсь, то и сча-
стлив не менее всех прочих» 1.
Так стоически и даже бодро он держался с людьми,
которые знали его не особенно близко. К ним с Роз в
Хартинг гости приезжали нечасто, но у тех, кто приез-
жал, он не вызывал гнетущего чувства. Настроение у не-
го по-прежнему бывало веселым. Он жил со всем дере-
венским комфортом, но уже не помещиком, как в Уолте-
ме: дом, перестроенный из двух фермерских домов, эко-
номка, две горничные, несколько акров земли, корова,
куры и сад, где можно было возиться с цветами. Однако
им с Роз было почти нечем занять себя. Они ходили в
церковь, но Троллоп, несмотря на барчестерские рома-
ны, не был особенным любителем церковных служб
или даже — как иногда кажется несмотря на всю его
сдержанность — вообще чуждался официальной рели-
гии.
184
От тех, кому он мог доверять (их было не так уж мно-
го — Роз, Том, его сын Генри и, возможно, старые друзья
вроде Джона Тилли), он не скрывал, что тоскует. Он ску-
чал без клуба Гаррика — без чая, виста, шуток и под-
дразнивания. Много ходить он не мог. Часы тянулись
долго и бесцельно.
Примерно за год до переезда в Хартинг он написал
завещание. Не в его характере было оставлять что-либо
незаконченным. Завещание было очень простым. Исклю-
чая несколько незначительных сумм, все свое состояние
он завещал жене в пожизненное пользование. После ее
смерти оно в равных долях переходило к двум их сыновь-
ям. Генри, старший, назначался его литературным душе-
приказчиком.
. Состояние это в целом составило двадцать пять тысяч
фунтов с небольшим (по обычаю того времени возмож-
ный доход с литературной собственности никак не учиты-
вался, поскольку налог на наследство был невелик). Сум-
ма кажется меньше той, какой можно было бы ожидать,
но чтобы получить современный эквивалент этой цифры,
ее надо умножить на шесть, а то и на десять. Викториан-
ские писатели не наживали больших богатств. Диккенс
оставил девяносто тысяч фунтов, но почти точно полови-
ну из них ему принесли его два самоубийственных лек-
ционных турне: первое — по Соединенным Штатам, вто-
рое — по Англии. Оценить состояние Джордж Элиот не-
сколько труднее из-за ее взаимоотношений с Льюисом, но
оно было немного больше Троллоповского — что-то око-
ло тридцати тысяч фунтов. Уилки Коллинз оставил много
меньше: всего двенадцать тысяч фунтов, практически не
обеспечившие многих и разных людей, которые были у
него на иждивении. Трудно понять, почему он оставил
так мало, поскольку в шестидесятых годах он получал
за свои книги гораздо больше остальных писателей, если
не считать Диккенса. Как все великие викторианцы, он
был весьма деловым человеком и сумел добиться гонора-
ров, примерно вдвое превышающих те, которые получал
Троллоп на вершине своего успеха.
Наследство Троллопа не обеспечило его сыновей так,
как он, несомненно, предполагал. Это объясняется прос-
то тем, что Роз дожила до девяноста с лишним лет. По-
видимому, своим доходом она распоряжалась умело —
обеспечивала себя всем необходимым и что-то уделяла
185
сыновьям. После смерти Троллопа поступления от его
книг на некоторое время прекратились, а затем они
вновь начали приносить небольшой, но постоянный до-
ход. Вопреки распространенному убеждению в XX веке
его романы продолжали издаваться почти непрерывно.
Проценты с капитала и поступления от переизданий, ве-
роятно, гарантировали Роз Троллоп до конца ее долгой
жизни минимум две тысячи фунтов в год. Генри, сам до-
живший до восьмидесяти, пользовался своей долей нас-
ледства только девять лет. Его брат Фред умер задолго
до этого, оставив большую семью. У Генри было двое
детей — сын и дочь — оба бездетные, так что английская
ветвь семьи пресеклась.
Эти сведения о завещании и наследстве включены в
книгу, как умилостивляющая жертва тени Троллопа. Он
был бы недоволен, если бы они остались неупомянуты-
ми. Несомненно, в Хартинге он с удовлетворением думал
о том, что его финансовые дела в полном порядке и все
предусмотрено. Возможно, удовлетворение ему приноси-
ла и мысль, что жизнь в Хартинге позволяла даже эконо-
мить часть дохода.
Но в таком случае это, пожалуй, было почти единст-
венное удовлетворение, которое давала ему жизнь там.
В последние годы он держался (хотя и не всегда) стои-
чески, но и только. Он все еще писал письма — по ны-
нешним меркам много писем. После инсульта почти все
письма он диктовал племяннице. Его собственный по-
черк выглядит совсем старческим для человека шестиде-
сяти пяти лет. Но ведь и общее его физическое состояние
не соответствовало его возрасту. Иногда он писал за-
думчивые письма, словно устав от прямолинейности и на-
рочитой грубоватости «Автобиографии». Сохранилось
интересное письмо к леди Поллок о деньгах как стимуле
для писателя: «...но также и долг: обязанность добивать-
ся самого лучшего, даже если это будет достигнуто в
ущерб денежным получениям»2. В «Автобиографии» он
нигде не смог заставить себя сказать что-нибудь, на-
столько делающее ему честь.
В 1881 и 1882 годах он искал утешения в собственной
семье. Как многим старикам, ему было тягостно общест-
во всех, кроме давних друзей и знакомых. Мы не знаем,
много ли он поверял жене, но знаем, что она следила за
его состоянием со все возрастающей тревогой, понимая,
186
насколько жизнь в Хартинге вредит ему. Он часто писал
Тому, который потерял все свое состояние, но в семьде-
сят с лишним лет прекрасно справлялся с обязанностями
газетного репортера в Риме (он дожил до весьмидесяти
четырех лет). Троллоп, кроме того, часто писал Генри.
Эти письма по-своему трогательны. Генри в какой-то
мере разочаровал отца. Ему теперь было более тридца-
ти пяти лет, но Троллоп все еще надеялся, что он соста-
вит себе какое-нибудь имя. Он продолжал давать ему по-
лезные литературные советы. Он использовал все свое
влияние (редкий случай, так как он не любил такого ро-
да личных интриг, хотя и понимал их), чтобы добиться
избрания Генри в клуб «Атенеум». А когда Генри был
избран в полном соответствии с ожиданиями, радость
Троллопа, пожалуй, даже не соответствовала такому по-
воду: это был один из счастливейших дней его старости.
Двести «за» и только четыре «против» — такого подав-
ляющего большинства никто не помнил!3 Троллоп «ужас-
но нервничал» 4. Во время голосования он ушел в карточ-
ную комнату, словно драматург, расхаживающий перед
театром во время премьеры своей пьесы. Несколько чело-
век пришли туда сообщить ему результаты. Поскольку за
Генри собиралось голосовать безусловное большинство,
такая тревога была, конечно, совершенно неоправданной,
но на протяжении всего последнего года он беспокоился
за сына.
Он передал ему сорок восемь дюжин кларета («бей-
шевиль» и «леовиль» 1874 года. Никто из Троллопов не
злоупотреблял спиртными напитками и сам Троллоп
почти не пил, но в винах он разбирался). Эта передача
была символом того, что жизнь продолжается5.
Однако больше всего Троллопу хотелось, чтобы Генри
его навещал. А Генри, хотя и побывал в Хартинге раза
два, по-видимому, приезжал туда реже, чем мог бы. По-
чему это так, мы не знаем. Генри женился вскоре после
смерти отца, а в этот год, последний год жизни Троллопа,
довольно много ездил по Франции. В одном письме Трол-
лопа к жене — и только в одном — звучит нота яростного
нетерпения 6.
Троллоп предполагал, что они могли бы снять кварти-
ру вместе с Генри, так как он хотел провести зиму в
Лондоне. Он считал, что в Лондоне будет чувствовать се-
бя лучше и физически и душевно 7, — и ему нужно было
187
знать, что сын рядом. Из этого плана ничего не вышло.
Он часто думал о смерти. Особенно ясно это видно в
еще не опубликованных письмах. В издании Брэдфорда
Бута собрано чуть больше девятисот писем Троллопа.
Неопубликованных остается свыше двухсот — от 1839 го-
да до последних месяцев его жизни 8.
Самые значительные из них почти все написаны То-
му. Троллоп искал у брата опоры, как искал ее у сына.
По большей части это фрагменты — отдельные листки из
писем на трех-четырех страницах. Старея, они с Томом
сблизились, и перед братом Троллоп не притворялся.
В некоторых отношениях эти короткие обрывки говорят
нам о нем больше, чем вся остальная его корреспонден-
ция. Вот, например, письмо Тому в 1880 году: «Иногда
смерть человека длится пять лет. Как только мне не
нужно будет кончать какую-нибудь книгу, я умру».
Тому, фрагмент, вероятно, 1881 год: «Как я сужу,
тут я болен, а в Лондоне был бы здоров. Неприятное
положение».
Тому, фрагмент, вероятно, 1882 год: «В Хартинге я
безусловно играю мало».
Неизвестному адресату:
«Дорогой друг, я не смогу быть здесь ни в четверг, ни
в пятницу. В пятницу я буду у доктора Мэррила. Опа-
саюсь я того, что мне будет рекомендовано жить в Лондо-
не — или еще где-нибудь, но только не тут. Я купил дом,
обставил его, и в моем возрасте было бы очень легкомыс-
ленно затевать новый переезд — тем более, что моей же-
не здесь хорошо. Насколько я могу судить, есть только
один легкий выход из положения».
(Почти наверное это письмо было адресовано не
близкому другу. Заметьте, что он не жалуется на Хар-
тинг, как в письмах к Тому. И Роз, как стало ясно не-
сколько месяцев спустя, вовсе не хотела, чтобы он там
оставался.)
Тому, фрагмент, вероятно, 1882 год (его почерк, в
этих последних письмах вообще почти нечитаемый, тут
особенно неразборчив): «...пришел к тому, о чем часто го-
ворил с тобой, когда я знаю, что мне лучше умереть».
Но настроение даже больного стареющего человека
не остается неизменным. В мае, а затем в августе 1882
года он в сопровождении племянницы, ухаживавшей за
ним почти как сиделка, отправляется в Ирландию. Ему
188
необходимо было освежить свои воспоминания о ней для
своего нового романа, и ничто не могло удержать его от
этих поездок. Роман «Члены Земельной лиги» так и ос-
тался неопубликованным. Впервые его творческие силы
начали заметно ему изменять. Однако есть определенная
логика в том, что в своем последнем романе он возвраща-
ется к месту действия первого.
Он вернулся в Хартинг, и врачу не понадобилось бы
долго его осматривать. Роз с обычным своим здравым
смыслом увезла его в Лондон. Наверное, лучше было
сделать это на два года раньше. Тогда рядом был бы
Генри и врачи (хотя в восьмидесятых годах прошлого ве-
ка они так же не смогли бы справиться с его гипертони-
ей, как и с гипертонией Диккенса). Роз сняла номер в
отеле «Гарлендс» на Суффолк-стрит, отходящей от Пэлл-
Мэлл неподалеку от Трафальгарской площади. На исхо-
де XIX века этот отель, расположенный в самом конце
улицы, рядом с артистическим входом Хеймаркетского
театра, был модным местом встреч. Троллоп повел почти
светский образ жизни. Он с удовольствием бывал в клу-
бе Гаррика. Он даже отправился в Сомерсет погостить у
Э. Фримена, обладавшего своеобразным талантом завя-
зывать теплую дружбу с людьми, которых он когда-то
печатно оскорбил. Так было с Троллопом и с Чарльзом
Кингсли.
Вернувшись в Лондон, Троллоп обедал у еще одного
близкого друга, Александра Макмиллана, а на следую-
щий вечер они с Роз обедали у Джона Тилли и его доче-
ри. Тилли, не устававший жениться, недавно похоронил
свою третью жену, и его дом вела дочь. Они жили на пло-
щади Сент-Джордж, в районе не слишком фешенебель-
ном для бывшего секретаря почтового ведомства с прек-
расной пенсией. Пимлико, вопреки надеждам его застрой-
щиков, так никогда и не стал модным кварталом. Даль-
ний конец площади выходил на реку, и домам было всего
сорок лет. Тилли жили почти так же, как родители Трол-
лопа на Кеппел-стрит. Как когда-то у Троллопов, их сто-
ловая была на первом этаже, а после обеда они с Трол-
лопом и Роз поднялись в гостиную.
Там Троллоп (остальные вспоминали потом, что он
был необычно весел и возбужден) рассказал, как днем
он из окна своего номера в «Гарлендсе» пререкался с не-
мецкими оркестрантами. Затем кто-то из Тилли в класси-
189
ческой викторианской домашней манере предложил по-
читать вслух. Выбрали последнюю нашумевшую новин-
ку — «Крест-накрест» Ансти. Они все много смеялись, и
Троллоп то и дело взрывался хохотом, который столько
раз оглашал кабинеты почтового ведомства и клуб Гар-
рика. Роман «Крест-накрест» написан в духе развлека-
тельного юмора, отвечавшего вкусам той эпохи (душа
пожилого джентльмена переселяется в тело его сына-
школьника, и наоборот), и они буквально покатывались
со смеху. Творец множества страниц, с которыми в том
веке мало что могло сравниться по тончайшему комизму,
считал, что ничего столь смешного ему написать не уда-
лось. Это был уютный семейный вечер — один иа многих,
проведенных ими вместе. Затем смех стал не таким друж-
ным. Вероятно, Роз сразу заметила, что ее муж упал на
спинку кресла. Говорить он не мог. Правая сторона его
тела была парализована.
В больнице он пролежал почти месяц. «Тайме» публи-
ковала бюллетени о его здоровье. Он настолько оправил-
ся, что раза два поднимался с постели и делал несколько
неверных шагов по палате. Речь к нему не вернулась.
Когда он был в сознании, то понимал, что с ним происхо-
дит. Но общаться с окружающими он не мог. Это была
очень одинокая смерть.
Тут возникает соблазн, перед которым не могли усто-
ять многие из тех, кто пытался рассказать о жизни Трол-
лопа, — а именно завершить этот рассказ последними
словами его «Автобиографии»: «Теперь я поднимаю ру-
ку и с дальнего берега прощаюсь со всеми, кто пожелал
прочесть какие-то из многих написанных мною слов».
Эта концовка более риторична, чем обычный тон
Троллопа. Ему предстояло прожить еще несколько лет и
написать еще немало слов, в том числе и прекрасных.
Все же она, пожалуй, гармонирует с особым тоном «Авто-
биографии». На наш же взгляд, проститься с ним тут
было бы недопустимой сентиментальностью. А он был да-
леко не сентиментальным человеком. Он понял бы и при-
нял бы причину, по которой мы интересуемся им сейчас.
И для нас, разумеется, его история не завершилась 6 де-
кабря 1882 года.
Вероятно, теперь мы знаем о нем все, что вообще
можно узнать. Конечно, в фактографической его истории
существуют пробелы, и исследователи с историческим
190
складом ума хотели бы найти ответы на некоторые воп-
росы. Но даже если это им удастся, можно почти с пол-
ной уверенностью сказать, что наше представление о нем
существенно не изменится.
Это представление зависит от нашего душевного скла-
да и от того, как мы воспринимаем и толкуем его душев-
ный склад. Для некоторых из нас он останется одним из
самых достойных характеров в истории литературы, а
это, как показывает опыт, отнюдь не легко. Причина
проста. Писатель, особенно писатель-психолог вроде
Троллопа, вынужден все время находиться в тесном об-
щении с самыми черными, самыми скверными сторонами
своей натуры. К другим творческим личностям это не
относится. Эйнштейн, размышляя над фундаментальны-
ми идеями физики, мог подавлять и до конца своей жиз-
ни успешно подавлял те стороны своей натуры, которые
считал низкими. Но Достоевский, создавая «Братьев Ка-
рамазовых» (роман, который Эйнштейн называл вели-
чайшим в мировой литературе), позволить себе этого не
мог. Писателю требуется редкая нравственная закалка,
чтобы сделать себя порядочным человеком. И Троллоп
это сделал.
Он принадлежал к той же категории, что Чехов и
Вальтер Скотт: прямота и простота вовне, сложность,
иногда напоминающая лабиринт, внутри. В этом нет ни-
чего удивительного (хотя многое остается нам недоступ-
ным), и те, кто знакомился с его личной жизнью, нередко
обнаруживали в ней немало общего с собой.
История его книг куда драматичнее. Он умер почти
сто лет назад. И сразу же его репутация и интерес к не-
му сошли на нет. Нечто подобное происходит почти со
всеми писателями, но не в такой катастрофической сте-
пени. Немалую отрицательную роль сыграла «Автобиог-
рафия». Она нанесла бы ему ущерб в любое время, но
этот период был особенно неподходящим. Эстетической
атмосфере восьмидесятых и девяностых годов такая кни-
га была противопоказана: тогдашних законодателей ли-
тературной моды она раздражала, и когда он говорил су-
ровые истины, и еще больше — когда он с их точки зре-
ния неуклюже оправдывался, хотя на самом деле это
было сложное самоуничижение и своего рода гордыня.
Однако маятник откачнулся бы от Троллопа в любом
случае. Признаки этого были заметны и до выхода «Ав-
191
тобиографии». Егоуже торопились списать во вчерашний
день. На протяжении почти всей его творческой жизни он
вызывал плохо скрытое недоброжелательство мира зау-
рядных литераторов. Пруст сказал, что Бальзака читали
и хвалили только люди, о которых он писал, — полковни-
ки в отставке, механики, священники. Примерно в таком
же положении был при жизни и Троллоп. У него набра-
лось бы немало именитых поклонников, но, как правило,
вне круга тех, кем создаются мнения. Последним поклон-
ником Троллопа при его жизни, и одним из самых чут-
ких, был кардинал Ньюмен.
Однако предать забвению по-настоящему хорошие
книги не так-то просто. Мало-помалу наиболее известные
романы Троллопа начали переиздаваться, причем еще до
начала нынешнего века. Некоторые независимо мысля-
щие интеллектуалы — в том числе и занимающиеся лите-
ратурой профессионально, хотя таких было меньшинст-
во, — открывали для себя Троллопа. И те из них, кто до-
жил до тридцатых годов, вспоминали об этом с гор-
достью (подобно ранним поклонникам Диккенса). Кое-
кто, состарившись, говаривал, что в молодости Троллоп
был их романистом, как Ибсен — их драматургом: ком-
бинация, заслуживающая анализа. Роз Троллоп была
жива и сохраняла ясный ум и память. Молодые литера-
турные журналисты, вроде Десмонда Маккарти, навеща-
ли ее и вели с ней долгие беседы. Образовалось неболь-
шое, но весомое троллоповское подполье. Появля-
лись все новые переиздания. Расходились они в ог-
раниченном количестве экземпляров, но предположи-
тельно оправдывали расходы издателей. Первоиздания
можно было бы приобрести по самой низкой цене. Имя
Троллопа не считалось престижным. В самых передовых
литературных кругах, как ни трудно поверить этому те-
перь, величайшим из всех романистов называли Мереди-
та. Тем не менее тот, кто прильнул бы к земле чутким
ухом перед началом первой мировой войны, мог бы уло-
вить, что интерес к Троллопу растет. Некоторую пользу
принесла написанная Эскоттом биография — доброже-
лательная, но серенькая и, кроме того, неточная.
После войны, еще до появления труда Сэдлера, вос-
становление Троллопа в правах шло все быстрее. Со вре-
мени его смерти протекло сорок лет — срок необычно
долгий, но с этого момента интерес к нему с небольшими
192
колебаниями продолжал неуклонно возрастать. В библи-
ографии Сэдлера указаны цены первых изданий, что са-
мо по себе свидетельствует о многом. А составленная им
биография, хотя и странноватая с точки зрения литера-
турного вкуса, была именно тем, что требовалось в тот
момент. В тридцатых годах исследования повели амери-
канские ученые, и часто гораздо глубже Сэдлера. Трол-
лоп вновь приобрел широкий круг читателей. Подполье
выбралось на свет.
Иногда нынешнюю популярность Троллопа объясня-
ют второй мировой войной. На самом же деле тенденция
была явной за много лет до нее. Джулиан Блеквуд начал
издавать полное собрание его романов. Кроме того, ут-
верждают, будто во время войны Троллопа читали в Анг-
лии просто из желания уйти от действительности, под
влиянием ностальгии. Такая точка зрения рассматрива-
лась в главе 13. Стоит отметить, что в дни войны, точно в
то же время, когда Гарольд Макмиллан и Бернард Монт-
гомери оба перечитывали Троллопа в разных местах Се-
верной Африки, в Лос-Анджелесе Бут и его школа при-
ступали к самому широкому и полному исследованию
творчества Троллопа из всех проводившихся до сих пор.
Этими последними явно двигала не ностальгия, а если
уж ностальгия, то в высшей степени разжиженная. Кор-
ни подавляющего большинства этих ученых не тянутся
ни к троллоповским персонажам, ни к троллоповскому
обществу. Они просто считали его прекрасным писате-
лем, а так как их глаза не застил никакой английский ту-
ман, они увидели его свежим взглядом — такого взгляда
он, вероятно, и ждал, когда впервые публиковал свои ро-
маны.
С начала сороковых годов все наиболее плодотворные
академические исследования Троллопа велись в Америке,
и в частности в Калифорнии, где начал выходить литера-
туроведческий журнал «Троллопиен», позднее переимен-
нованный в «Найнтин сенчури фикшен».
Все это отнюдь не огорчило бы Троллопа. Как мы ви-
дели, шовинизм был ему совершенно чужд. В том же
письме, в котором утверждалось, что патриотизм — вовсе
не высшая добродетель, он прямо сказал:
«Сегодня мне кажется, что природа предназначала
меня скорее в американцы, чем в англичане. Пожалуй,
американец из меня получился бы лучше, но тем не ме-
193
нее, по-моему, для меня выше быть плохим англичани-
ном, каким я являюсь, чем хорошим американцем, каким
я не являюсь».
Никто еще до конца не распутал, какой смысл он вло-
жил в это афористическое высказывание, но тем не ме-
нее есть приятная ирония в том, что лучших и самых чут-
ких своих критиков он обрел в Америке.
Читая этих критиков, чувствуешь, что наконец-то его
творчество начинает находить понимание. Пройдет еще
много времени, прежде чем их мнение станет общеприня-
тым, но их работа в значительной мере рассеяла упря-
мую предвзятость. Творчество Троллопа получило при-
знание— и несравненно более прочное, чем в его эпоху.
Это признание сохранится на всем протяжении предви-
димого будущего. Пожалуй, здесь достаточно подходя-
щее место, чтобы поставить точку и вспомнить, что сам
Троллоп кончил махать нам рукой с того берега уже
очень давно.
Комментарий к тексту
Источники
Некоторые из перечисленных ниже названий даются в сокращении,
остальные приводятся полностью. Используемые в комментарии со-
кращения указаны в скобках перед заглавиями.
1. Первоисточники
Относящихся к Троллопу первоисточников, за исключением его
собственных произведений, очень мало. Почти все, что о нем писа-
лось, опирается на одни и те же ограниченные материалы.
(Авт.) «Автобиография» (An Autobiography, Anthony Trollope, 2 vols,
London, 1883). Ссылки здесь даются по переизданию со вступи-
тельной статьей Брэдфорда Бута (Bradford A. Booth, by the Uni-
versity of California Press, 1947). В настоящем исследовании эта
книга упоминается очень часто. Она представляет собой один из
самых своеобразных документов в истории литературы. По-своему
это прекрасное и трогательное произведение, смесь доходящего до
крайности самоуничижения и скрытой гордости. В целом из «Авто-
биографии» можно узнать о Троллопе много правды, но к подроб-
ностям следует относиться с определенным недоверием. В факти-
ческом отношении в ней есть значительные пропуски и ряд ошибок.
(Письма) «Письма Энтони Троллопа» (Letters of Anthony Trollope,
Edited by Bradford Booth, London, 1951). Троллоп, как правило, не
сохранял адресованных ему писем и, если исключить деловую пе-
реписку, сам по викторианским нормам писал довольно мало. Но
и из этих писем значительная часть была утрачена, в том числе
многие письма к матери и к его сыну Фреду. В издание Бута вошло
менее тысячи писем — ничтожное количество в сравнении с тысяча-
ми и тысячами писем Диккенса. Письма Троллопа довольно редко
содержат материал, представляющий непосредственный интерес,
хотя при внимательном чтении из них можно кое-что извлечь. Ука-
затель к лондонскому изданию 1951 года никуда не годится, и
чтобы использовать письма эффективно, требуется хорошая память.
Письма, пока еще не опубликованные. После выхода в свет издания
Бута Принстонская коллекция Морриса Пэрриша пополнилась зна-
чительным количеством писем. Автору была предоставлена возмож-
ность ознакомиться с ними (см. предисловие). Всего этих писем 205
и, кроме того, 31 фрагмент. Как упоминалось в гл. 19, фрагменты,
особенно относящиеся к последним годам Троллопа, представляют
гораздо больший интерес, чем остальные письма.
195
Мы обратились к Сэру Энтони Троллопу, правнуку Троллопа, живу-
щему в Сиднее (Австралия), но, по-видимому, в Австралии более не
сохранилось никаких неопубликованных материалов.
(MB) Томас Адолфес Троллоп, «Мои воспоминания» (What I Re-
member, Thomas Adolphus Trollope, 3 vols, London, 1887—9).
Это мемуары Тома, брата Троллопа, написанные, когда ему было
почти восемьдесят лет. Троллоп в них упоминается относительно
мало, и о нем не сообщается ничего особенно интересного. С другой
стороны, это лучший источник сведений о жизни и истории их
семьи. При их чтении необходимо учитывать обожание, с которым
Том относился к матери, и личность самого Тома. Вероятно, он не
был таким уж прямодушным и скромным, каким себя рисует.
2. Вторичные источники, почти современные
Троллопу
(ФЭТ) Фрэнсис Элинор Троллоп, «Фрэнсис Троллоп. Ее жизнь
и литературное творчество (от Георга III до Виктории)» (Frances
Trollope: her Life and Literary Work (from George III to Victoria),
Frances Eleanor Trollope, 2 vols, London, 1895). Фрэнсис Элинор
Троллоп (Фанни) была второй женой Тома и сестрой Эллен Тернен,
любовницы Диккенса. Сама Фанни с миссис Троллоп знакома не
была, поскольку та уже умерла, когда брат и невестка не без зад-
ней мысли отправили Фанни во Флоренцию. После смерти его пер-
вой жены, а потом и матери Том остался совсем один, и они хотели
найти кого-то, кто стал бы о нем заботиться. Их расчеты оправда-
лись. Хотя Фанни была почти на тридцать лет моложе Тома, они
поженились, и их брак оказался удачным. Она была умна — все
три сестры Тернен были умны — и обладала несомненным литера-
турным дарованием. Однако ее точка зрения и все ее мнения были
безоговорочно восприняты от Тома, и хотя книга написана живо
и умно, она, по сути, представляет собой перепевы его преклонения
перед матерью. Фанни очень высоко ставила романы Троллопа, но,
как и в мемуарах Тома, сам он в ее книге упоминается мало.
(Эскотт) Т. Г. С. Эскотт, «Энтони Троллоп, его творчество, среда
и литературные прототипы» (Anthony Trollope: His Work, Associ-
ations, and Literary Originals. T. H. S. Escott, London, 1913).
Эскотт, тогда молодой журналист со светскими связями, сблизился
с Троллопом в последние годы его жизни. Эскотт обладал
определенным чутьем и научился хорошо понимать Трол-
лопа. Книга довольно легковесна и многие содержащиеся в ней
фактические подробности неверны, но тем не менее она представляет
определенную ценность. В ней — и только в ней — мы находим рас-
сказ из первых рук о том, как Троллоп держался с другом, которому
доверял.
(Грегори) Уильям Грегори, «Автобиография» (An Autobiography,
Sir William Gregory, London, 1894). Единственное, но много дающее
упоминание о Троллопе в Харроу. Интересна сама по себе.
Уильям Оллингем, «Дневник» (A Diary, William Allingham, London,
1907). Несколько упоминаний о Троллопе.
Алфред Остин, «Автобиография» (Autobiography, Alfred Austin,
London, 1911). Остин был знаком с Томом ближе, чем с Троллопом,
но книга содержит тонкие наблюдения, касающиеся их обоих. Како-
196
вы бы ни были стихи Остина, сам он был на редкость способным
закулисным политиком и давал лорду Солсбери советы (обычно
удачные), касавшиеся кандидатов на ответственные посты.
Т. Уимисс Рид, «Жизнь лорда Хотона» (Life of Lord Houghton,
T. Wemyss Reid, 2 vols, London, 1890). Книга содержит только
одно письмо Троллопа, но дает представление о кругах, с которыми
Троллоп соприкасался во второй половине жизни. Лорд Хотон, бо-
лее известный как Монктон-Милнз, принадлежал к тем викториан-
ским вельможам, которые пользовались не самой лучшей репута-
цией, но были интересными и остроумными собеседниками.
(Уайтинг) Лилиан Уайтинг, «Кейт Филд» (Kate Field, Lilian Whi-
ting, London, 1899). Довольно мало материала о Троллопе, но
некоторые откровения о характере Кейт Филд, явно не входившие
в намерения автора. Редко читалась с достаточным вниманием.
3. Документальные источники
Обычные архивы, где хранятся семейные завещания и т. д.
(Критическое наследие) «Энтони Троллоп. Критическое насле-
дие». Составитель Дональд Смолли (Anthony Trollope, The Critical
Heritage, edited by Donald Smalley, London, 1969). Одна из книг
очень ценной серии «Критическое наследие». В ней широко пред-
ставлены рецензии на произведения Троллопа, начиная с первого
его романа. Если бы такое справочное издание имелось в распоря-
жении Сэдлера и других ранних исследователей Троллопа, оно
предотвратило бы многие неверные толкования.
Деловые бумаги Троллопа. Они хранятся в Оксфорде, в Бодлиан-
ской библиотеке. В них не обнаружено ничего, что сколько-нибудь
существенно противоречило бы его собственным сообщениям о дело-
вой стороне его жизни.
(АПВ) Архивы почтового ведомства. По-видимому, они до сих пор
серьезно не изучались, что привело к значительному количеству
ошибок и некоторым ложным обвинениям, которые продолжали без-
доказательно переходить из одного исследования в другое. Эти
архивы дают много сведений о служебной карьере Троллопа и со-
держат кое-какие сюрпризы (см. гл. 15). Дальнейшее их изучение
может привести к дополнительным открытиям.
4. Более поздние вторичные источники
(Комментарий) Майкл Сэдлер, «Комментарий» (A Commentary,
Michael Sadleir, London, 1927). История издания книг Троллопа
и библиография представлены в этой книге достаточно солидно
и широко. Но это не относится к его службе в почтовом ведомстве,
многие существенные материалы о которой использованы не были.
То же можно сказать и о характеристике приема, который получа-
ли романы Троллопа при его жизни.
Это серьезные недостатки. К тому же критические и личные суж-
дения автора довольно произвольны. Однако написана книга пре-
197
красно и сыграла большую роль в изменении отношения к Троллопу.
Она оказала большое влияние на Брэдфорда Бута.
(Стэббинс) Люси Поут Стэббинс и Ричард Поут Стэббинс, «Трол-
лопы. Хроника семьи писателей» (The Trollopes: The Chronicle of
A Writing Family, Lucy Poate Stebbins and Richard Poate Stebbins,
London, 1946). Этот плод сотрудничества матери и сына представ-
ляет собой, пожалуй, наиболее своеобразное из всех исследований,
имеющих отношение к биографии Троллопа. Стэббинсам удалось
установить больше существенных фактов, чем всем остальным его
биографам. Но они писали о семье Троллопов в целом, причем ув-
леклись Томом и даже еще больше его матерью. Отношение их к
самому Троллопу на редкость враждебно — настолько, что их точ-
ность (обычно крайне строгая) им изменяет. Они бросают в его
адрес совершенно необоснованные обвинения — например, что он без
всякого права претендовал на изобретение почтового ящика и что
его объяснения, почему он издавал свои романы анонимно, неубе-
дительны и лицемерны. Нападки эти абсолютно беспочвенны и были
полностью опровергнуты.
Брэдфорд Бут, «Энтони Троллоп» (Anthony Trollope, Bradford
A. Booth, Indiana and London, 1958). Книга надежна, как все иссле-
дования Бута, но от него можно было бы ждать большей опреде-
ленности. Это скорее отдельные мысли, чем стройная биография.
Много места уделяется разгрому книги Стэббинсов.
(Поуп Хеннесси) Джеймс Поуп Хеннесси, «Энтони Троллоп»
(Anthony Trollope, James Pope Hennessy, London, 1971). Наиболее
полная из всех пока написанных биографий. Романы освещаются
недостаточно хорошо, но личность писателя дана в правильном
освещении. Путешествия Троллопа рассказаны прекрасно. Поуп
Хеннесси отлично знал Ирландию и Вест-Индию и специально по-
вторил все поездки Троллопа. Эта биография почти во всех отноше-
ниях более полезна, чем сэдлеровская.
5. Критика
Вплоть до последних двадцати лет хороших критических работ о
Троллопе почти не было. С тех пор появилось несколько превосход-
ных исследований.
А. ОКокшат, «Энтони Троллоп. Критическое исследование» (Anthony
Trollope, A Critical Study, А. О. J. Cockshutt, London, 1955).
Наилучшая из всех до сих пор опубликованных английских работ,
но очень несбалансированная. Немало оригинальных идей и выво-
дов, причем достаточно глубоких, однако многие из них оставлены
без дальнейшего развития. Один из разделов книги испорчен рели-
гиозными симпатиями и антипатиями автора.
Рут ап-Робертс, «Троллоп — художник и моралист» (Trollope,
Artist and Moralist, Ruth apRoberts, London, 1971). Во многих от-
ношениях— лучшее из существующих исследований как творчества
Троллопа, так и теории реалистического романа в целом. Религиоз-
ную позицию Троллопа автор рассматривает гораздо лучше и тонь-
ше, чем кто-либо прежде, и во многом по-новому раскрывает его
психологическое дарование. Эту книгу необходимо прочесть каждо-
му, кто интересуется творчеством Троллопа.
198
Роберт M. Полимес, «Меняющийся мир Энтони Троллопа» (The
Changing World of Anthony Trollope, Robert M. Polhemus, Califor-
nia, 1968). Отличная работа. Прекрасно понят художественный
темперамент Троллопа. Рут ап-Робертс резко критиковала эту книгу
за ошибки в выводах, касающихся викторианской церкви, которую
автор знает довольно поверхностно. Она и Полимес — два наиболее
тонких критика, писавших о Троллопе в Англии.
«Троллопиен» (The Trollopian) и «Найнтин сенчури фикшен» (Nine-
teenth Century Fiction). Это — один и тот же академический жур-
нал, только сменивший название. В нем публиковались ценные
статьи о Троллопе, в том числе John H. Hagan (1958—1959), Jerome
Thaïe (1960), David A. Aitken (1966—1974), Roger L. Slakey (1973).
6. Книги, помогающие понять эпоху
Романы Троллопа.
Для полноты картины — произведения других ведущих романистов
XIX века, и не только английских. Это позволяет сопоставлять
Троллопа с современниками.
Также для полноты картины — все о XIX веке, что может оказаться
под рукой. В числе работ, особенно полезных для понимания неко-
торых социальных аспектов романов Троллопа, можно назвать
«Викторианскую церковь» У. Чэдуика (The Victorian Church,
W. О. Chadwick, 2 vols, London, 1966—70)—эта книга особенно
важна для барчестерских романов. Далее — «Жизнь Роберта, мар-
киза Солсбери» леди Гвендолин Сесил (Life of Robert, Marguis of
Salisbury, Lady Gwendoline Cecil, 4 vols, London, 1921—32).
Дает представление о том, какой была жизнь в доме крупного поли-
тического деятеля, занимавшего примерно то же положение, что
и Паллисеры, но только в консервативной партии.
Примечания
1. Рожденный джентльменом
1. Энтони Троллоп, романист (1815—1882), по всей книге для крат-
кости называется просто Троллоп. Родные и друзья называли его
Энтони (лишь очень немногие — Тони), однако мы недостаточно
коротко с ним знакомы, чтобы называть его так, а к тому же по-
добная фамильярность создает впечатление добродушия и простоты,
эта же книга, в частности, ставит своей задачей такое впечатление
рассеять. Его старший брат называется в книге Томом, отец — мис-
тером Троллопом, мать — миссис Троллоп, а жена — Роз.
2. Хотя, конечно, особенно счастливым назвать его нельзя. Досто-
евский-старший был таким же угрюмым человеком, как мистер
Троллоп, а к тому же еще и алкоголиком (см.: Леонид Гроссман.
Достоевский. М., 1963).
3. MB I, с. 5.
4. Авт., с. 1, 34, 244.
5. Авт., с. 32—34. В качестве литературного подтверждения см.
также «Последняя барсетширская хроника», гл. 15.
6. Хотя даже Троллопа американский Запад иногда ставил в тупик.
199
Письма, № 157 (письмо адресовано Кейт Филд).
7. «Последняя барсетширская хроника», гл. 24.
8. «Дети герцога», гл. 8, названная (иронически) «Он — джентль-
мен».
9. «Последняя барсетширская хроника», гл. 83.
10. Автор книги опирается здесь на личный опыт (изменение в упо-
треблении слов отмечено в романе Ч. П. Сноу «Наставники»).
11. Как правило, это означало, что они получали сан священника
англиканской церкви.
12. Авт., с. 78. Кроме того, он утверждает, будто «не был особен-
но близко знаком ни с одним священником» — а это уже заметное
отклонение от истины.
13. MB I, с. 296.
14. Авт., с. 27. В MB тоже говорится, что он был очень силен.
15. MB I, с. 62—66. Кстати, дядя мистера Троллопа намного его
пережил.
16. См.: Стэббинс, с. 15.
17. Ср.: Эскотт по всей книге, а также ФЭТ — ее собственного био-
графа. Возможно, упомянуть, что ни Эскотт, ни жена Тома никогда
не видели миссис Троллоп, значило бы проявить излишнюю подо-
зрительность.
18. Роберт Браунинг писал жене в 1843 году: «Надеюсь, Бей, ты не
принимаешь эту вульгарную назойливую женщину». Позже Брау-
нинги бывали на вилле миссис Троллоп по-дружески, хотя их от-
ношение к ней осталось сдержанным. Сам Троллоп внушал им го-
раздо больше уважения, чем неразлучные Том и миссис Троллоп.
2. Третий лишний
1. Авт., с. 12, MB I, с. 58. Мистер Троллоп соединял это фанати-
ческое усердие и дисциплину с постоянным потреблением каломели.
2. В Винчестере, как и в других таких же английских школах,
тщательно велась документация, и сведения о братьях Троллоп
можно проверить по истории школы и другим подобным документам.
3. MB I, с. 77.
4. Том прочел «Автобиографию» после смерти Троллопа, задолго до
того, как начал писать собственные мемуары. Эту необычную исто-
рию он оставил без возражений. Тем не менее она кажется сильно
преувеличенной.
5. Троллоп со своей стороны пишет о Томе в «Автобиографии» с
любовью и уважением.
6. Справедливости ради необходимо отметить, что в конце жизни
(см. гл. 19) Троллоп писал доверительные письма Тому, и можно
предположить, что в ответ он получал такие же.
7. В своей книге «Домашние нравы американцев» (главы 3—5) она
описывает все это очень бойко, но словно мимоходом. Стэббинсы,
в целом разделяющие преклонение Эскотта и ФЭТ перед их герои-
ней, рассказывают об этом эпизоде в несколько критическом тоне
и гораздо более полно.
8. Однако он знал, что его счета в Винчестере не оплачиваются
и карманные деньги (шиллинг в неделю) ему больше не выдаются.
Остальные ученики и служители также знали это. Авт., с. 8.
?. Каким образом они втягивались в подобные привычки, see сще
200
остается тайной. Правда, они не Курили сигарет и не пили столько
спиртного, однако их дозы лекарственных и наркотизирующих
средств мы назвали бы смертельными.
10. ФЭТ I, с. 171—172.
11. «Последняя барсетширская хроника», гл. 41.
3. Пешком в школу
1. Обучение в Олбен-Холле, куда отправили Тома, обходилось,
кстати, не так уж дешево — по-видимому, мистер Троллоп выбрал
его по чисто политическим соображениям: декан Олбен-Холла был
твердым вигом. Но он недолюбливал Винчестер и уайкхемистов.
2. Он сам считает, что, вероятно, был бы принят. Авт., с. 9.
3. Чаще всего тори принадлежали к «высокой» церкви, а виги — к
«низкой». Разумеется, были и исключения, например, Гладстон —
чрезвычайно набожный приверженец «высокой» церкви.
4. Авт., с. 8. Обратите внимание на «конечно».
5. Около трех миль. Со времен Троллопа окрестности Харроу из-
менились неузнаваемо. Теперь ему приходилось бы идти не по
деревенским проселкам, а через игровые площадки. Где находился
Харроу-Уилд, установить можно только очень приблизительно. Ме-
сто, где стоял «Джулиане», определено с достаточной точностью.
Троллоп не всегда шел в школу один, как можно вывести из
его рассказа. Не так уж редко он по дороге находил спутника.
6. Грегори, с. 35.
7. Грегори был привлекательным человеком, и очень жаль, что ато
его упоминание Троллопа, с которым он позже очень сблизился,
осталось единственным. Грегори прожил значительную часть семей-
ного состояния, но на помощь ему пришли друзья, и он сумел при-
вести свои дела в порядок. Он, возможно, отчасти послужил прото-
типом для Финеаса Финна. Если оставить в стороне религию, то он
во многом похож на Финна. Подобно другим либеральным помещи-
кам, он был против ирландской политики своей партии (тори)
и активно поддерживал билль о правах арендаторов. Тем не менее
он был членом парламента от консервативной партии, и консерва-
тивное правительство сделало его губернатором Цейлона. Когда
они с Троллопом были уже стариками, он относился к Ирландии го-
раздо более либерально, чем Троллоп, хотя тот и выставлял свою
кандидатуру в парламент от либеральной партии.
8. Стэббинс, с. 58.
9. Личные воспоминания автора книги.
10. Авт., с. 36.
П. «Домашние нравы американцев», главы 30—34.
12. Авт., с. 14. Но в MB I, с. 218—235, указывается, что Харроу-
Уилд вовсе не был в таком запустении, как описывает Троллоп.
13. Этот новый дом послужил прототипом для фермы Орли и был
изображен на иллюстрациях к первому изданию романа.
14. Вторая Эмили тоже умерла от туберкулеза в возрасте 17 лет.
15. Немало теоретически либеральных англичан, которые, возможно,
считали себя утопистами, отправлялось в Соединенные Штаты меж-
ду 1830 и 1850 годами, веря, что они увидят самое лучшее, и разо-
чаровываясь еще до приезда туда: например Диккенс.
16. Сравните благодетельную роль мистера Тугуда в «Последней
барсетширокой хронике».
201
4. Занятие для молодого человека
1. Авт. с. 24—25. ФЭТ, с. 25 и далее, дает более подробное описа-
ние, опирающееся главным образом на письма миссис Троллоп
Тому. Самому Тому, как всегда, повезло и самое худшее миновало
его — он в это время был частным учителем в Лондоне.
2. Он оставался там только полтора месяца и не особенно усовер-
шенствовался во французском языке, да и классические языки
преподавал не особенно усердно.
3. У миссис Троллоп была близкая подруга, миссис Клейтон Фри-
линг, свекор которой занимал пост секретаря почтового ведомства,
то есть был в нем вторым лицом после министра.
4. Авт., с. 50.
5. Там же, с. 50. Эти фразы — одни из наиболее откровенных из
всего, что написал Троллоп.
6. Бывают переживания, иногда драматические (например, когда
Достоевский стоял перед взводом солдат, ожидая расстрела), ино-
гда довольно будничные (например, когда Джон Имс уходил от
Лили Дейл), ощущения которых ни один писатель не мог бы пере-
дать, если бы сам не испытал чего-то подобного. Другие пережива-
ния, включая и очень бурные, легко придумать на пустом месте.
7. MB I, с. 179. Троллоп (Авт., с. 36—37) говорит, что даже в гре-
зах наяву он не мог приписать себе рост 185 см.
8. У. X. Шелдон, «Особенности темперамента — особенности физиче-
ского сложения» (Varieties of Temperament, Varieties of Physique,
by W. H. Sheldon).
9. Тем не менее, латынь он, вероятно, знал вовсе не плохо: позже
он для собственного удовольствия читал латинских авторов.
10. На то же жаловался и Том. А также — с большим возмущени-
ем — и Уильям Грегори, хотя в Харроу он был в числе первых уче-
ников. И Эдмунд Иетс, выпускник Хайгейта — не столь фешенебель-
ного учебного заведения. Алфред Остин, учившийся в католических
школах, получил гораздо более солидное образование.
11. «Очерки по истории издательского дела» (Essays in the History
of Publishing, London, 1974). См.: P. M. Огильви, «Латынь на вче-
рашний день», с. 219—244 (Latin for Yesterday, R. M. Ogilvie).
12. Письма, № 1 — Ричарду Бентли от 24 мая 1835 года.
5. Прозябание на государственной службе
1. Сэр Фрэнсис Фрилинг занимал тогда пост секретаря почтового
ведомства, то есть был старшим несменяемым чиновником. Полити-
ческий глава ведомства именовался генеральным почтмейстером
и был членом правительства, хотя в состав кабинета не входил.
2. Авт., с. 34. См. также многие его романы.
3. Некоторые материалы можно найти в «Автобиографии сэра Ген-
ри Тейлора» (Autobiography of Sir Henry Taylor, London, 1885).
4. О викторианской государственной службе пока опубликовано не
так уж много работ, но в Оксфорде готовится серьезное ее
исследование. См. также: Ч. П. Сноу, «Диккенс и министерство
околичностей».—В кн.: «Диккенс, 1970» (Dickens /070, London, 1970),
5. Ему тогда было 24 года; он сразу же начал получать относи-
тельно большое жалование — 350 фунтов в год, и быстро дослужил-
ся до 600 фунтов в год. По-видимому, это было данью его внуши-
тельной личности и литературному будущему. Он не занимался ад-
202
министративной работой и не проявлял к ней ни малейшего интереса.
6. Это, пожалуй, слишком строгая оценка. Жанр драмы в стихах
ему не очень давался —как и никому другому с тех пор. Но в на-
ше время он мог бы писать отличные исторические романы.
6. Лучшие годы жизни?
1 Авт с 37
2. MBI, с. 370, ФЭТ, с. 291.
3. Авт., с. 47—48. Однако и здесь звучат грустные нотки. Один из
трех молодых людей этого Общества Любителей Пешего Хождения
был для Троллопа примерно тем же, чем Уоринг для Браунинга.
Остальные двое любили его и верили в его будущее. Но Уоринг
стал премьер-министром Новой Зеландии, а друг Троллопа кончил
плохо и потому обозначается только инициалами У. А.
4. Авт., с. 43.
5. Сравните поведение Джонни Имса в «Оллингтонском Малом до-
ме», когда он заводит роман с дочерью квартирной хозяйки, не имея,
подобно Троллопу в молодости, ни гроша за душой, и его более
возвышенный (хотя и более рискованный) флирт с мисс Демолинс
в «Последней барсетширской хронике» после того, как он получил
деньги, завещанные ему лордом де Гестом.
6. Авт., с. 40—41.
7. Авт., с. 44.
8. Комментарий, с. 121—122. Сэдлер был тут излишне деликатен
и смотрел на викторианское поведение через призму своей эпохи.
9. Эскотт, с. 27. Для справки: «Автобиография» здесь далеко не в
первый и не в последний раз малюет черта чернее, чем он был.
В своей роли доброй феи миссис Троллоп давала званые вечера, на
которых Троллоп несомненно знакомился с молодыми девицами.
После этого вопля в «Автобиографии» испытываешь некоторое не-
доумение, обнаруживая, что он навещал свою мать в Париже и с
удовольствием вел там вполне светскую жизнь.
10. Это ясно доказывается его преображением после того, как в
Ирландии дела у него пошли хорошо.
11. Сравните «Зимние мысли о летних впечатлениях» — путевые за-
метки Достоевского о путешествии по Европе.
12. Поуп Хеннесси, гл. 5, раздел 3.
13. Авт., с. 45.
14. В буквальном смысле слова это, несомненно, не соответствует
действительности. Он вел и дневник и книгу записей, в которой
очень много рассуждений о литературе (см.: Брэдфорд Бут, «Энтони
Троллоп», с. 135 и далее).
15. См.: прим. 6 к гл. 4.
16. По-видимому, подобные должности считались недостаточно пре-
стижными.
17. Не его первый начальник, сэр Фрэнсис Фрилинг, а полковник
Мейберли, который относился к нему заметно хуже.
7. Счастливое преображение
1. Авт., с. 57.
2. Лучшее описание и оценка пребывания Троллопа в Ирландии —
у Поупа Хеннесси. Он работал над своей книгой в Банагере и был
ирландцем — потомком того Хеннесси, который послужил одним из
прототипов (и возможно, главным) Финеаса Финна.
203
с»
3. Эскотт, с. 144.
4. Письма к Тому Троллопу, 1849 год.
5. Письма, № 671 от 7 октября 1877 года.
6. «Фремлейский приход», главы 26—77.
7. Это впечатление о Роз Троллоп сложилось до того, как была
найдена ее фотография. Во всяком случае эта фотография Роз в
пожилом возрасте не противоречит тому, что здесь сказано.
8. Созидание характера
1. И более чем усомниться.
2. Авт., с. 57—58.
3. Комментарий, с. 141—151.
4. Описание тамошней обстановки см. Поуп Хеннесси, гл. 8.
5. Собственно говоря, Тилли был на два года его старше.
6. Том и тут подражал матери. Подобно ей, он писал путевые за-
метки и романы. Но по-настоящему его интересовала история.
7. Авт., с. 62.
8. Достоевский закончил свой первый роман «Бедные люди» за
четыре месяца до описанной сцены. В ту же ночь, петербургскую
белую ночь, он прочел его вслух Григоровичу и поэту Некрасову.
Они пришли в неистовый восторг и поспешили отнести рукопись
Белинскому, который, несмотря на свою молодость, был самым
влиятельным критиком в России. Он был уже серьезно болен, но
прочел роман сразу же. Уже несколько часов спустя Белинский
разговаривал с Достоевским о том, что он одарен огромным талан-
том и не должен растрачивать его напрасно.
Столь различный прием, который встретили эти два литератур-
ные дебюта, наводит на размышления. Если бы Троллоп в этот
момент получил хоть какое-то одобрение, его литературная карьера
могла бы сложиться по-другому.
9. Авт., с. 62—63.
10. Критическое наследие, с. 546—552. Приведено семь отзывов —
все, кроме одного, положительные.
11. Авт., с. 63.
12. Авт., с. 64—65.
13. Например, Джулиан Хоторн, сын Натаниэла Хоторна. В «Ком-
ментарии» приводится отрывок из книги «Впечатления и критика»
(Impressions and Criticisms, Julian Hawthorn, Boston, 1887).
14. Эскотт, с. 171.
15. Сидней Смит — английский чиновник, славившийся умом и остро-
умием. Был одним из симпатичнейших людей XIX века.
9. Успех
1. Стэббинсы пытаются доказать, что Троллоп не имел к это-
му нововведению никакого отношения. Однако архивы почтового
ведомства ясно свидетельствуют об обратном. См. «Почтовый
ящик» Джин Янг Фарруджи (The Letter Box, Jean Young Farrugia,
London, 1969). Она посвятила этой теме научную работу. Стэббин-
сы питают против Троллопа странное предубеждение, и это — одно
из вопиющих тому доказательств. После того как Троллоп внес
свое предложение (ноябрь 1851 года), почтовое ведомство медлило
почти год, прежде чем на острове Джерси были установлены
204
первые почтовые ящики. Уже через месяц они были признаны чрез-
вычайно удачным нововведением. Почти:сразу же почтовые ящики
начали устанавливать в Англии (первый был установлен в Кар-
лейле). Троллоп сам определил места для установки трех ящиков
в Глостере.
2. См. «За Атлантический океан» — составленную Уолтером Алле-
ном антологию впечатлений американцев XIX века, побывавших
в Англии (Transatlantic Crossing, edited by Walter Allen).
3. Авт., с. 54.
4. Авт., с. 81.
5. Письма, № 32 от 28 сентября 1852 года.
6. Письма, № 38 от 28 июня 1855 года.
7. Авт., с. 82.
8. Например, «Бесы», «Анна Каренина», «Красное и черное».
9. Авт., с. 88.
10. У Троллопа была симпатичная привычка (облегчавшаяся тем,
что викторианские писатели обычно сразу продавали все права на
издание книги) записывать получения от каждой своей книги с
точностью до пенса. Его знаменитый «баланс» в конце «Автобио-
графии» многим доставил удовольствие — и уронил его во мнении
не слишком умных людей.
11. С 1857 года книги Троллопа пользовались в библиотеках боль-
шим спросом. Это не приносило дополнительных получений с уже
вышедшей книги, но позволяло дороже продать следующую.
12. Арнольд, «Функции критики в наше время» (Arnold, The Func-
tion of Criticism at the Present Time, published in Essays in Criti-
cism, London, 1865).
13. Что касается телосложения Арнольда, то автор настоящей книги
долгое время представлял его себе очень сухощавым — таким, как,
например, Т. С. Элиот. Это неверно. В шестьдесят лет Арнольд
был заметно грузнее, чем Троллоп в том же возрасте. Весил он
ПО кг, что, по-видимому, способствовало его преждевременной кон-
чине. Умер он в 66 лет в Ливерпуле, когда бежал за конкой.
10. Усмертного ложа епископа
1. Авт., с. 158.
2. У. О. Чэдуик, «Викторианская церковь», I, с. 242—244.
3. Сравните попытки добиться сана настоятеля для Чарльза Кинг-
сли (Susan Chitty, Charles Kingsley, London, 1975).
11. Расписание
1. Его не останавливала и морская болезнь.
2. Эдмунд Иетс, «Воспоминания и пережитое» (Edmund Yates,
Recollections and Expirience), т. 4, с. 222—223. Впрочем, один из
собственных протестов Троллопа (см. гл. 15), достаточно ясно сви-
детельствует, что служить с ним было нелегко.
3. Авт., с. 133—134.
4. Покупка кларета показывает, что он следовал хорошим реко-
мендациям; возможно, он и сам обладал тонким вкусом к винам.
5. Уилки Коллинз составлял исключение. Злоупотребление наркоти-
ческими средствами (см. выше, гл. 2, прим. 9) было распространено
гораздо больше, чем алкоголизм. Коллинз сочетал и то и другое.
205
6. Комментарий, с. 33, рассказывает это без ссылок на источники.
7. Письма, № 76 от 23 октября 1858 года.
8. Письма, № 77 от 28 октября 1858 года.
9. Достоевский был вынужден продиктовать «Игрока» за несколько
дней, чтобы уложиться в срок и избежать разорительной неустойки.
10. Авт., с. 90—91.
И. Авт., с. 103.
12. Золотое время
1. Собрание сочинений Толстого превышает 30 томов, но, если не
считать автобиографических «Детства», «Отрочества» и «Юности»,
только три романа являются художественными произведениями в
обычном смысле слова — «Война и мир», «Анна Каренина» и
«Воскресение». Не много для писателя, который дожил до 82 лет,
но достаточно, чтобы сделать его величайшим романистом.
2. Авт., 135.
3. Стэббинсы толкуют это его решение в самом неблагоприятном
свете. Бут («Энтони Троллоп») полностью опровергает инсинуации
Стэббинсов, вообще не опирающиеся ни на какие доказательства.
4. Комментарий, с. 199. Источник этого анекдота неясен.
5. «Вест-Индия и Испанское Море» {The West Indies and the
Spanish Main, London, 1859).
6. Троллоп не был ею доволен. Но кроме Токвиля, никто из евро-
пейцев XIX века не писал о Соединенных Штатах столь здраво.
7. ФЭТ это мягко обходит. Вторая жена Тома понимала произведе-
ния Троллопа гораздо лучше, чем ее муж.
8. Диккенс всячески старался скрыть свои отношения с Эллен от
Тома Троллопа и его жены и верил, будто это ему удалось. Но
они прекрасно о них знали, как и большинство его знакомых.
9. В частном разговоре Хеннесси высказал полную уверенность,
что это так и было. В тот момент автор настоящей книги не спро-
сил о причинах его уверенности, но Хеннесси тесно соприкасался с
миром искусства и не имел обыкновения верить сплетням.
10. Авт., с. 262.
13. Творчество Троллопа I
1. Критическое наследие, с. 394—427. Приводится целиком ряд ре-
цензий — почти все отрицательные.
2. Цитируя отзыв Толстого о Троллопе, Сноу допустил неточность.
Эта запись в дневнике Толстого относится к роману «Бертрамы»
(см.: Л. Н. Толстой. Поли. собр. соч., т. 48—49. М., 1952, с. 64).
Роман же «Премьер-министр» Толстой охарактеризовал словом
«прекрасно» в письме к брату (там же, т. 62, с. 302).— Прим. пер.
3. Критическое наследие, с. 467—474.
4. Гарольд Макмиллан (в частном разговоре).
5. Леди Дороти Макмиллан (в частном разговоре).
6. Это доставило Троллопу редкое удовольствие. Авт., с. 122—123.
7. Авт., с. 194—195.
8. «Норт Америкен ревью», 1883 г. Переработан и опубликован
снова в «Пристрастных портретах» (Partial Portraits, 1888).
9. Джеймс высмеивал псевдонаучный детерминизм Золя и его еди-
номышленников.
10. Авт., с. 300.
11. См. гл. 18.
206
14. Личное
1. Ее биография написана ЛиЛйан Уайтинг е большим благогове*
нием и простодушным красноречием.
2. Письма, № 380 от 8 июля 1868 года.
3. Ее письма друзьям полны восторга. В первом его письме не-
сколько строк вырезано (возможно, из чрезмерной осторожности).
4. Они, несомненно, оказали друг на друга некоторое влияние.
Джордж Элиот говорила миссис Линн Линтон, что, если бы не
Троллоп, она, возможно, не смогла бы спланировать «Мидлмарч»
с такой широтой. Ей особенно нравилась «Ферма Орли>.
5. В то время, когда он писал «Автобиографию» (Авт., с. 205), он
считал ее первой из живущих английских романистов.
6. Уайтинг, с. 67.
7. Уайтинг, с. 190—194.
8. Письма, № 178 от 23 августа 1862 года.
9. Уайтинг, с. 191—193.
10. Письма, № 186 от 3 декабря 1862 года (Кейт Филд от Роз).
11. Письма, № 178 от 23 августа 1862 года (цит. в прим. 9).
15. Отставка.
1. Комментарий, с. 282 и далее.
2. Иетс, «Воспоминания и пережитое», 2, с. 231—232.
3. Письма, № 225 от 2 марта 1864 года.
4. АПВ. Протоколы от 15 марта 1864 года.
5. АПВ. Протоколы от 17 марта 1864 года.
6. АПВ. Книга личных писем. Джон Тилли от 1 июля 1864 года.
7. Скьюдемор был инициативным администратором, в этом смысле
значительно превосходя Троллопа, и провел в почтовом ведомстве
целый ряд реформ. Кроме того, он писал стихи. Когда он оскорб-
ленно ушел из почтового ведомства, то вскоре получил пост глав-
ного инспектора турецкой почтовой службы и окончил дни в вели-
колепной вилле на берегу Черного моря.
8. АПВ. Протоколы «Инспектора» от 8 апреля 1864 года.
9. АПВ. Протоколы от 18 апреля 1864 года.
10. АПВ. Протоколы «Инспектора» от 21 апреля 1864 года.
11. АПВ. Протоколы «Инспектора» от 11 июля 1864 года.
12. АПВ. Книга личных писем. Джон Тилли от 9 июля 1864 года.
13. АПВ. Протоколы от 11 июля 1864 года.
14. АПВ. Протоколы «Инспектора» от 18 июля 1864 года.
15. АПВ. Книга личных писем. Джон Тилли от 10 февраля 1865 года.
16. Письма, № 697 от 18 апреля 1878 года.
17. По-видимому, ни это прошение, ни официальный ответ не сохра-
нились. Троллоп с большим удовлетворением приводит текст ответа
в «Автобиографии» (Авт., с. 234—235).
18. Возможно, не имеет особого смысла указывать, что сэр Генри
Тейлор, хотя он занимал в министерстве колоний только третий по
важности пост (правда, с особым доступом к своему министру),
был сделан кавалером ордена св. Михаила и св. Георгия. Уильям
Грегори получил сан рыцаря, когда стал губернатором Цейлона.
16. Отец и сыновья
1. Гордон Хейт, «Джордж Элиот», с. 335 (Gordon, Haight, George
Eliot, London, 1968).
207
2. От Генри Сэдлер получил много Материала и в письменной и в
устной форме. Генри дожил до восьмидесяти, но пережил свою
мать всего на девять лет.
3. Авт., с. 289.
4. Троллоп, вне всяких сомнений, часто писал Фреду, но ни одно
из этих писем, по-видимому, в Австралии не сохранилось.
5. Авт., с. 284.
6. См. выше, прим. 4.
7. Хотя Троллоп впоследствии был вынужден покинуть дом на пло-
щади Монтегю, это место в «Автобиографии» он не поправил —
возможно, потому, что рукопись хранилась у Генри. Возможно
также, что Троллоп забыл отдельные подробности, содержащиеся
в «Автобиографии». Генри, по-видимому, не вносил в нее поправок.
8. Это единственный из домов Троллопа, который сохранился почти
точно в прежнем виде. На нем помещена мемориальная доска.
9. Авт., с. 292.
10. Джулиан Хоторн, «Впечатления и критика».
17. Исповедь шестидесятилетнего человека
1. Комментарий, гл. 10.
2. Критическое наследие было опубликовано через много лет после
смерти Сэдлера. Конечно, он мог бы сам ознакомиться с газетными
подшивками, но, если не считать библиографии, его исследования
были относительно поверхностными.
3. Неизвестно, насколько хорошо Толстой говорил по-английски, но
читал он по-английски свободно. Книжные полки в Ясной Поляне
забиты английскими книгами, включая такие раритеты, как перепле-
тенные тома «Кептейна». В то время, когда Толстой читал «Премь-
ер-министра», роман этот еще не мог появиться на русском языке,
хотя в России Троллопа переводили шире, чем где-либо еще.
4. Авт., с. 50—51.
18. Творчество Троллопа II
1. См. гл. 13.
2. Генри Джеймс употребил именно это выражение.
3. Еще в 30-х годах нашего века глубокие старики употребляли
слово absolutely с тем же значением, что и Троллоп.
4. «Улисс», с. 101 — 102.
5. Ср. Эдуард Дюжарден, «Лавры сорваны» (Edouard Dujardin, Les
Lauriers Sont Coupés, Paris, 1887).
6. «Оллингтонский Малый дом», гл. 7.
7. «Оллингтонский Малый дом», гл. 17.
19. Конец сто и к а
1. Письма, № 919 (не датировано).
2. Письма, № 924 (не датировано).
3. Письма, № 866 и 867 от 15 и 16 февраля 1882 года.
4. Там же.
5. Письма, № 853 от 4 января 1882 года.
6. Письма, № 905 от 10 октября 1882 года.
7. Письма, № 878 от 30 марта 1882 года.
8. Эти письма хранятся в собрании Морриса Пэрриша в Принстоне.
„Троллоп"-
это живой портрет
одного большого
писателя,
написанный другим;
дань одного большого
худож ника-реалиста
другому,
писавшему
за много лет до него,
но в высшей степени
ему близкому.