/
Text
Научно-публицистическая серия "Третий путь"
Э. Мандел
ВЛАСТЬ И ДЕНЬГИ
Москва
Экономическая демократия
1992
Главный редактор научно-публицистической серии ’’Третий путь
А. Бузгалин.
Эрнест Мандел
Власть и деньги. М.: Экономическая демократия. 1992. 277 с.
Предлагаемая читателю книга принадлежит перу одного из известнейших ученых-
экономистов Бельгии, Э. Манделу. Автор в остро полимической форме дает научный анализ
бюрократии в условиях рыночной и псевдо-социалистической экономики с левых
демократических позиций.
Для интересующихся социально-экономическими проблемами современности,
экономистов и социологов.
Книги ТОО "Экономическая демократия” издаются за счет спонсоров и авторов.
Товарищество свои услуги по подготовке книг к печати оказывает бесплатно!
© Э. Мандел.
© Перевод на русский язык, ТОО "Экономическая демократия”, 1992.
Моей дорогой Анне,
чьи вдохновение,
любовь и забота
вносят во все еще
больше солнца.
Введение
I
В 1989 г. предсмертная агония бюрократических режимов в
Восточной Европе, наряду с глубоким системным кризисом в Советском
Союзе, самым острейшим образом поставили проблему их социальной
природы и места в истории - проблему, в значительной степени
идентичную проблеме специфической природы бюрократии в этих
обществах.
События явились довольно жесткими по отношению к большинству
теорий, предложенных для ответа на этот вопрос. Например, правые
идеологи - и псевдолевые идеологи, такие, как Корнелиус Касториадис -
последовательно утверждали, что сталинистские и постсталинистские
режимы были ’’тоталитарными” в том смысле, что они не могли быть
потрясены изнутри, и будут воспроизводить себя в течение
неопределенного периода времени. 1991 год ’’позаботился” об этом тезисе.
С другой стороны, ряд марксистов, таких как Поль Суизи, утверждали,
что невозможно назвать ’’переходным” режим, просуществовавший
семьдесят лет. Ну, а как быть с режимом, который все же был потрясен до
основания после 72 лет существования? Разве он в конце концов не
оказался переходным?
Вопрос о реставрации капитализма в настоящее время стоит в
странах Восточной Европы - и именно так эта проблема понимается всеми
общественными и политическими силами как на национальном, так и на
интернациональном уровнях. Таким образом, защитники теории
государственного капитализма поставлены в весьма затруднительное
положение: как можно реставрировать капитализм при капитализме?
Бесполезно спорить о том, что государственный капитализм отличается от
частного капитализма. Таким образом, если это различие носит
качественный характер, какой смысл называть обе эти системы
капитализмом? А если это различие лишь количественное, то
представляется невозможным объяснить, как такие незначительные
изменения могли привести к глубокому системному перевороту в ряде
стран Восточной Европы. Едва ли покажется незначительным различие,
состоящее в том, управляется или нет экономика законом стоимости, но в
том, что касается экс-ГДР, Польши или Венгрии, именно этот вопрос
стоит во главе угла при переходе от одной системы к другой.
Все, кто характеризует бюрократию как новый правящий класс,
выглядят еще более растерянными в свете событий, происходящих в
Восточной Европе. Что это за новый правящий класс, который доходит
даже до самоликвидации, который с молниеносной быстротой отрекается
от значительной части своей власти в Польше и Венгрии, причем даже не
под давлением революционного массового движения? Новый правящий
класс, который оказывается неспособным воспроизводить свое господство,
просуществовав три четверти столетия? Новый правящий класс, который
4
правит без какой-либо ярко выраженной формы присвоения прибавочного
общественного продукта?
Историю СССР после 1923 г. никоим образом нельзя понять, не
характеризуя ее как трехстороннюю борьбу между бюрократией, рабочим
классом, а также мелкой буржуазией совместно с пробуржуазными
силами. Ни во время кризиса в 1928-1933 гг., ни в 1941-1942 гг. Сталин
не осуществлял реставрацию капитализма, не поддерживал он его и в
Восточной Европе в 1947-1948 гг.
Перефразируя Троцкого, мы могли бы сказать, что бюрократия
боролась по-своему, причем варварскими средствами за то, чтобы не было
построено ни социалистическое бесклассовое общество, ни реставрирован
капитализм, но стремилась защищать и расширять свою собственную
власть и привилегии. Хотя у нее не было ни социальных, ни исторических
корней или экономической функции правящего класса, она обладала
относительной автономией, дающей ей возможность защищать себя при
условии, что это не бросает непосредственный вызов массовому
революционному подъему. Реальной исторической базой ее власти было
вначале понижение, а затем и исчезновение автономной массовой
активности. Пока такое условие преобладало, могла сохраняться эта
относительная автономия.
С точки зрения последних событий советской истории бюрократия
действительно выступила в качестве приводного ремня для
капиталистического давления на Советский Союз. Но это не означает, что
в переходный период она действует во время каждого серьезного кризиса,
отражая прямые интересы международной буржуазии.
В этой марксистской интерпретации нет ничего апологетического.
Наоборот: удары, которые бюрократия в различные моменты истории
наносила буржуазии и пробуржуазным силам, имели место после тех
периодов, во время которых она сама ослабляла СССР и советский
пролетариат, и они сопровождались дальнейшими тяжелыми ударами,
наносимыми рабочим и крестьянам. Ужасные ненужные потери и жертвы,
в конечном счете, ослабили массы и страну, делая невозможными какие-
либо новые продвижения в направлении бесклассового общества.
Глобальная контрреволюционная природа этой бюрократии с любой точки
зрения представляется бесспорной.
Только революционная марксистская интерпретация СССР и
советская бюрократия остаются нетронутой важнейшими переворотами
последних нескольких лет. Советский Союз являлся
посткапиталистическим обществом, замороженным на переходной стадии
между капитализмом и социализмом в результате, с одной стороны, его
международной изоляции от наиболее развитых индустриальных стран и, с
другой стороны, негативных последствий бюрократической диктатуры во
всех областях социальной жизни. Оно могло бы регрессировать в
направлении капитализма. Оно могло бы, если бы власть бюрократии была
свергнута политической революцией, сделать значительные шаги в
направлении социализма. До сих пор не было предложено никакого
последовательного альтернативного объяснения этого общества и
диктатуры.
5
На поставленный вопрос: ’’Почему стал возможным этот развал?”
мы предлагаем ясный ответ: ’’Потому что власть была узурпирована
обладающей материальными привилегиями бюрократией, а не потому что
у власти были плохие люди, руководствующиеся неправильными идеями,
а также в силу взаимодействия экономических, политических,
культурных, идеологических и психологических сил”. Анализу этих
явлений и посвящена настоящая книга.
Точка зрения на бюрократию, как на определенную общественную
прослойку, оправдывает недифференцированное использование этого
термина для правящего слоя в СССР в такие, следующие друг за другом
моменты, как 1930, 1937, 1945, 1956, 1970, 1986 и 1990 гг. Но
политические условия в Советском Союзе были весьма различны до и
после кровавых чисток Сталина, до и после победы во 2-ой мировой
войне, до и после первоначальной десталинизации Хрущева, при
Брежневе, в начале правления Горбачева и в настоящее время. Они
отражают различные политические формы правления тем же самым
общественным слоем. Подобным образом правила германская буржуазия
при Бисмарке в 1880 г., во время Веймарской республики в 1920 г., при
нацистах в 1935 г. и в Федеративной республике после 1948 г., но это
осуществлялось весьма различными политическими системами.
Кроме того, степень внутреннего единства бюрократии в 1950-
1970 гг., была значительно выше, чем в 1930-1939 гг. или позднее, в 80-е
годы. Относительная степень этого единства отражает относительную
стабильность общества как такового и, в свою очередь реагирует на нее.
Усилившийся распад бюрократии на конфликтующие слои ускорил ритм
дезинтеграции советского общества и Советского Союза как государства.
II
Когда мы говорим, что революционная марксистская
интерпретация советской бюрократии является единственным подходом,
который выдержал серьезное испытание в ходе последних событий, мы не
хотим этим сказать, что она дает ответ на каждый вопрос. Это отнюдь не
так. В нашем подходе к переходному характеру советского общества и к
специфической природе советской бюрократии центр внимания
сосредоточен на подъеме этого социального слоя и относительной
стабильности, его власти и привилегий. Но проблема, возникшая сегодня,
состоит в падении и даже в существенном распаде этой самой социальной
прослойки. Диалектика падения не идентична диалектике подъема. В
связи с этим следует подчеркнуть два момента.
Относительное положение мировой буржуазии и советской
бюрократии весьма отличалось в 1930 г. (мировой экономический кризис!)
от ситуации в 1990 г. Во время подъема сталинизма, особенно после
1928 г., бюрократия вела себя как выскочка, неожиданно получившая
большой успех. Даже когда Хрущев пришел к власти после Сталина, он
все еще чувствовал себя способным объявить буржуазии США: ”Мы
похороним вас”. Сегодня, однако, советская бюрократия, равным образом
как и китайская, действует в мировом контексте, когда геополическая
расстановка сил с ведущими империалистическими странами фактически
ухудшается. Она остро ощущает это ухудшение, даже преувеличивая его
глубину и продолжительность. Она уже утратила всю свою дерзость
выскочки, скорее всего, она характеризуется старческим отчаянием.
Таким образом, в силу объективных и субъективных причин она
оказывается в большей степени уязвимой для империалистического
давления и значительные силы в ее собственных рядах готовы связаться с
международной буржуазией.
Кроме того, после второй мировой войны в результате
объективного усиления США, распространения революций и последствий
многих преступлений советской бюрократии, империализму удалось
установить международные связи, что явилось резким контрастом по
сравнению с глубокими трещинами в отношениях периода 1929-1945 гг.
Хотя межимпериалистическое соперничество сохраняется, оно
осуществляется в рамках этого союза. Раздробленный мировой рынок 30-х
и 40-х годов предоставил возможность для существования реакционной
утопии строительства "социализма в одной стране”. Объединенный
мировой рынок за последние несколько десятилетий нанес этой утопии
целую серию сокрушительных ударов.
С другой стороны, свержение бюрократической диктатуры
победоносной политической революцией сегодня выглядит как некая почти
упущенная возможность, которую трудно будет реализовать в ближайшем
будущем. Объективное соотношение сил между пролетариатом,
бюрократией и прореставрационными силами, несомненно, складывалось
для рабочего класса, весьма благоприятно, по крайней мере, в СССР,
ГДР, Чехословакии и даже в Югославии и Польше в конце 80-х годов.
Уровень активности и мобилизации рабочего класса в этих странах
повышался. Однако победоносный исход также требует высокого уровня
классового сознания, самоорганизации и политического руководства со
стороны рабочего класса с явным содержанием и динамикой классовой
власти - условий, которые отсутствовали в странах Восточной Европы и, в
меньшей степени, в самом СССР.
Именно по этой причине мы были свидетелями того, как в ГДР
происходил процесс, характеристика которого в некоторых отношениях
напоминала Марксов анализ Франции в 1848 г., а именно - резкий
поворот от политической революции к социальной контрреволюции.
Именно поэтому реставрационные силы выступили на передний план и в
других странах Восточной Европы и в СССР. Реставрация капитализма,
хотя и произошла во всех странах, нигде не была неизбежным следствием
и не окончательна. Этот процесс следует классическому образцу в три
этапа. За первой фазой общей демократической эйфории следует второе
реакционное контрнаступление в условиях глубокой политической
неразберихи и дезориентации рабочего класса. Но затем, на третьей
стадии, рабочие, несмотря на отсутствие у них политической ясности и
задач, начинают защищать свои непосредственные материальные интересы
не только против явно реставрационных сил, но также против
’’демократических” правительств, которые они сами помогали выбирать.
Этот этап уже начался в Польше. Будет он развиваться и в других
странах.
7
Реставрация капитализма окончательна, только когда это
сопротивление потерпит поражение или, по крайней мере, будет так
раздроблено, что практически станет неэффективным. Однако такой исход
ни в коем случае не является определенным. Особенно невероятно это в
экс-СССР, располагающем сегодня самым сильным, наиболее
квалифицированным и образованным рабочим классом в мире.
Пробуждение этих мощных социальных сил с их первыми шагами
независимого вмешательства представляет собой один из наиболее
положительных итогов мирового развития за последние годы, который мог
бы в значительной степени нейтрализовать и даже обратить вспять
негативные тенденции в Восточной Европе.
Остается фактом, что низкий уровень классового сознания,
социалистических ориентаций восточноевропейского и советского рабочего
класса является главным препятствием на пути победоносной
политической революции.
Мы должны признать, что революционные марксисты серьезно
недооценили разрушительное долгосрочное воздействие сталинизма и
бюрократической диктатуры на средний уровень сознания. Итоговый
вывод, который громадное большинство трудящихся в этих странах
извлекли из своего опыта, состоит в том, что бюрократическая диктатура
оказалась полностью неспособной обеспечить тот уровень свободы и
потребления, к которому они стремились. Поскольку на протяжении
десятилетий существования сталинской доктрины, поддерживаемой
буржуазным идеологическим наступлением, говорилось, что
бюрократические режимы являются социалистическими, банкротство
сталинизма представлялось в их глазах как банкротство коммунизма,
марксизма и даже просто социализма. Это создало в их рядах огромный
идеологический и моральный вакуум. А поскольку общество, подобно
природе, не терпит пустоты, идеологические течения, отличные от
социализма и противоположные ему - от прокапиталистической социал-
демократии и буржуазного либерализма до религиозного
фундаментализма, расистского шовинизма и откровенного фашизма -
смогли проникнуть в эти общества и получить значительное развитие.
Для того, чтобы вновь обрести уровень сознания адекватный
задаче взятия и прямого осуществления государственной власти - то есть
проведения победоносной политической революции, - советскому и
восточноевропейскому рабочему классу придется пройти целую серию
практических шагов в массовой борьбе. Никакая пропаганда или
образование, как бы необходимы они ни были, не смогут заменить этот
единственный реальный источник коллективного массового сознания.
Любые попытки сделать быстрые прорывы в этом длинном и болезненном
процессе - например, на основе новых экспериментов в замене одних
положений и идеалов другими - приведут лишь к новым катастрофам.
III
Во всем мире практически все течения и тенденции левых сегодня
ставят ту же самую серию вопросов. Как могла произойти эта катастрофа?
Каковы ее более глубокие исторические причины? Как можно
8
предотвратить ее повторение? Имеет ли социалистический проект еще
какое-либо будущее? Сможет ли он пережить крушение сталинизма и
постсталинизма?
Невозможно дать убедительный ответ на эти вопросы, не
представив систематическую теорию рабочей бюрократии - бюрократии,
возникающей из организаций рабочего класса и рабочего государства. Это
и является целью настоящей книги.
Бюрократия - это многоликий монстр, и именно такой ее и следует
воспринимать. Она имеет экономические и институциональные корни.
Процесс ее развития включает политико-стратегические этапы. Это
находит свое отражение в процессах идеологического самооправдания и
дегенерации. Ее восхождение к власти осуществлялось через механизмы
’’отрицательного” подбора кадров. Все эти аспекты бюрократизации
анализируются в первых трех главах, где путеводной нитью является
определение бюрократии как новой социальной прослойки,
приобретающей административные функции, ранее осуществляемые
самими массами. Это явилось результатом введения в рабочее движение,
включая правящую партию в рабочем государстве, общественного
разделения труда. С этого времени рабочими будут управлять и
’’командовать” выходцы из их же собственных рядов. Трудящиеся
становятся угнетаемыми и эксплуатируемыми своими же собственными
функционерами.
Экономические причины и последствия этого угнетения в
Советской России повсеместно начали изучаться марксистами после 1920-
х годов. Институциональные причины и последствия были обнажены
Розой Люксембург в 1918 г., Левой оппозицией и блестящим анализом X.
Раковского в 1920-е годы, а также впечатляющим исследованием Троцкого
в 1930-е годы. Много сенсационных откровений и открытий о советском
термидоре было опубликовано в СССР в новых условиях гласности,
однако они не добавили к этому фундаментальному анализу ничего
действительно нового.
В экс-СССР и в подобных странах двойственный и гибридный
характер рабочей бюрократии может быть ясно выражен в отношениях
между административной властью и денежным богатством.
Некапиталистическая природа этой бюрократии выражается тем фактом,
что, по существу, она правит не посредством денег, а посредством
монополии политической власти. Ее несоциалистическая природа, с другой
стороны, выражается в ее неспособности освободиться от влияния денег и
денежного богатства. Тот факт, что это не новый правящий класс,
доказывается ее неспособностью освободиться от детерминации
комбинацией монополии власти и монополии денег и основывается на
принципиально новых механизмах правления.
Неопровержимый рост государственных, полу государственных и
частных бюрократий в капиталистических странах, о которых речь пойдет
в четвертой главе, следует рассматривать в реальных рамках классовой
власти. Нигде никакой сектор буржуазной бюрократии не был в состоянии
поколебать решающую власть денежного богатства. Наоборот: в то время,
как в посткапиталистических обществах денежное богатство, в конечном
9
счете, подчиняется политической власти, в капиталистических обществах
политическая власть есть производная денежного богатства. Когда она
достигает необычно высокой степени автономии, это становится ареной
первоначального накопления частного денежного богатства или средством
проникновения в высшие слои буржуазного класса.
Таким образом, идея о ’’бюрократизации мира” основана на
ложном восприятии капиталистического общества. Это предполагает слом
контроля со стороны большого бизнеса над основными механизмами
производства и распределения материального богатства и поэтому над
обществом в целом, когда в действительности такой процесс даже и не
начинался в какой-либо из развитых капиталистических стран.
Действительно, существуют два общих источника для
параллельных - хотя и не идентичных - процессов бюрократизации
массовых организаций рабочего класса, рабочих государств, буржуазных
государств и частного крупного бизнеса, а именно: возрастающая
сложность общественной и экономической жизни после упадка
капитализма ’’свободной конкуренции”; и растущая потребность всех
правящих классов и социальных слоев удерживать рабочих и всех
’’подчиненных” людей под более строгим контролем, чем ранее, учитывая
большую объективную силу мирового пролетариата и его более высокий
потенциал в отношении дестабилизации и свержения существующих
структур власти. Бюрократии, хотя в других отношениях и имеющие
различную природу, соответствуют этому двойственному критерию и
парадоксально, не столько то, что не какая-либо основная слабость
рабочего класса, но наоборот, его относительная сила, и частичные
победы, порождают бюрократии, сколько то, что эти победы остаются
лишь частичными и приводят к частичным поражениям. Феномен
бюрократизации выражает непрочное равновесие классовых сил,
характеризовавшее положение в мире после 1917 г. Мировому
пролетариату не удалось распространить Октябрьскую революцию на
ведущие индустриальные страны и поставить общество под сознательный
контроль производителей и потребителей. Империализму же не удалось
восстановить свое господство во всем мире и решительно сломить рабочее
движение в капиталистических странах. Это шаткое равновесие не может
продолжаться вечно. Судьба бюрократий будет решена конечным исходом
классовой борьбы во всемирном масштабе.
IV
Перспективы нового прорыва к социализму зависят от снижения
значения бюрократий в массовом движении и в будущих рабочих
государствах, а также в экс-СССР. Возможности отмирания бюрократии,
рассматриваемые в заключительной главе, очевидно, усилятся благодаря
более глубокому теоретическому пониманию всего явления. В этом смысле
стремлением автора было внести своей вклад в историческую задачу
предотвращения повторения и воспроизводства ужасов сталинизма.
Однако, в конце концов, марксисты должны разделить собственное
мнение Маркса о том, что будущее социализма неразрывно связано с
борьбой действительно существующего рабочего класса, то есть с его
10
непосредственными интересами, как он сам их видит. Они также должны
разделять убеждение Маркса в том, что возможность строительства
социализма возникает из противоречий капитализма, что составляющие
элементы нового общества развиваются в недрах самих развитых
капиталистических обществ. Социалистическая революция в значительной
степени означает освобождение этих составных элементов.
В этом смысле как процесс бюрократизации зависит от ослабления
контроля рабочего класса над своими собственными организациями и
рабочим государством, так и отмирание бюрократии зависит от
радикального увеличения самодеятельности и самоорганизации
трудящихся - при объединении производственных трудящихся (’’синих
воротничков”) и служащих (’’белых воротничков”) - и их способности
взять реорганизацию общества в свои руки при относительно
благоприятных условиях материального благосостояния. Это не
умозрительный вопрос. Это вопрос, на который должен быть дан ответ на
основе эмпирических доказательств, в свете реально развертывающихся
исторических тенденций. Все это можно обобщить следующим образом:
хотя фактом остается то, что до сих пор трудящиеся не смогли
основательно предотвратить бюрократизацию своих массовых организаций,
они смогли время от времени бросать ей вызов в целом ряде стран, что
явилось функцией массовой мобилизации и качественно возросшей
самодеятельности. Аналогичный процесс развертывался в экс-СССР в
эпоху перестройки.
Хотя и верно то, что трудящиеся массы рабочих и служащих нигде
еще не смогли надолго и прочно стать непосредственными ’’правителями”
общества, они периодически предпринимали крупные шаги в этом
направлении в результате мощных взрывов массовой борьбы. Эта
тенденция никогда не прекращалась. Имеется много признаков того, что в
предстоящие годы она повысится, а не ослабится.
Одним из важным показателей является рост массовой
внепарламентской мобилизации по целому ряду важных политических
вопросов: борьба против войны и милитаризма; кампании против ядерной
энергии; защита окружающей среды; вопросы, поднимаемые активизацией
феминизма; новые перспективы для непосредственной демократии;
расширение прав рабочих; проблемы, связанные с ’’качеством жизни”
вообще. Все эти движения на данном этапе отделены одно от другого,
расширены на основе ’’монопроблемности”, они не имеют общей
политической перспективы, цельного видения альтернативной модели
общества. По этой причине они могут быть, по крайней мере, частично
восстановлены и вновь вовлечены в политику традиционного
истэблишмента. И все-таки они действительно выражают инстинктивное
стремление трудящихся к другому способу осуществления политики. Более
непосредственная, прямая демократия - против исключительной,
косвенной, представительной демократии, все более ассоциирующейся с
авторитарными репрессивными чертами, не говоря уже об откровенной
диктатуре. Это течение начинает развиваться как политическая
альтернатива для предстоящих лет. Просматривается также тесная связь с
социально-политической ориентацией: ни государственный, ни рыночный
11
деспотизм. Пусть производители сами решают, что производить, как
производить и как распределять продукцию. Такое видение будет все
больше распространяться в экс-СССР, равно как и в различных
капиталистических странах. Это соответствует логике третьей
технологической революции, требующей отмирания трудовых процессов,
иерархически организуемых сверху донизу. Будущее социализма и
человеческой свободы, будущее, более того, физическое выживание
человечества зависит от сознательного и организованного слияния этих
тенденций.
Глава 1
Бюрократия и товарное производство
Гипертрофия государства являлась основной характеристикой
СССР и подобных ему обществ. Экономика страны в последнее время
описывалась исключительно как ’’командная экономика”.
Историческим фактом является то, что государственный контроль
над всеми секторами общественной жизни стал результатом почти
шестидесяти лет бюрократической диктатуры. Отсюда возникает прежде
всего следующий вопрос: на какой материальной базе зиждется
государство и каково его место в человеческих обществах?
Общие отношения между недостатком товаров, общественным
разделением труда, отчуждением определенных общественных функций
отдельными группами людей (бюрократией) и происхождением и
продолжающимся существованием государства были установлены Марксом
и Энгельсом:
Очевидно, что пока человеческий т^уд был еще настолько мало
производителен, что обеспечивал лишь небольшой излишек над
необходимыми средствами существования, любое увеличение
производительных сил, расширение торговли, развитие государства и права
или формирование искусства и науки было возможным лишь посредством
большего разделения труда. А необходимой базой для этого было крупное
разделение труда между массами, выполняющими простой ручной труд, и
немногими привилегированными лицами, осуществляющими торговлю и
управление общественными делами и, на более позднем этапе,
занимающимися искусством и наукой [ 1 ].
Второй отличительной чертой государства является установление
публичной власти, которая больше не идентичная власти вооруженного
народа. Эта особая публичная власть необходима, поскольку самодеятельная
вооруженная организация населения стала невозможной вследствие раскола
общества на классы. [...] Эта публичная власть существует в каждом
государстве. Она состоит не просто из вооруженных людей, но также из
материальных элементов, тюрем и разнообразных институтов принуждения,
о которых клановое общество ничего не знало [2].
1.1 Общественное разделение труда, государство и недостаток предметов
жизненной необходимости
Отмирание государства и общественных классов - что Маркс и
Энгельс рассматривали как параллельные процессы - предполагает своей
основой такой уровень производительных сил, при котором может быть
преодолена нехватка предметов жизненной необходимости, а каждая
отдельная личность имеет возможность достичь своего наивысшего
развития и не подвергаться тирании общественного разделения труда.
Или, перефразируя Энгельса, ’’общие дела общества” могут отныне
13
управляться всеми мужчинами и женщинами, а не специальным
аппаратом.
Только огромный рост производительных сил, достигнутый
современной промышленностью, дал возможность распределять труд среди
всех членов общества без исключения и, таким образом, ограничивать
рабочее время каждого его отдельного члена до такой степени, чтобы у всех
оставалось свободное время для участия в коллективных - как
теоретических, так и практических - делах общества [3].
Энгельс ясно заявляет, что эти ’’общие дела общества” включают
все функции, которые в классовом обществе выполняются государством.
Отмирание государства, таким образом, суть возврат к осуществлению
этих функций самим обществом без какой-либо нужды в специальном
аппарате или бюрократии.
В ’’Немецкой идеологии” (1845-1846 гг.) Маркс и Энгельс уже
осознали, что предпосылкой коммунизма является ’’большой рост” и
’’универсальное развитие производительных сил”, потому что ’’без этого
нужда лишь станет всеобщей, с нищетой обязательно станут
воспроизводиться борьба за средства к существованию и весь старый
грязный бизнес...” [4]. Из этого фундаментального тезиса исторического
материализма следует, что отсутствие социализма (то есть первой, стадии
коммунизма) в бывшем Советском Союзе и в других таких обществах
связано с тремя материальными причинами: (1) недостаточным уровнем
развития производительных сил; (2) изоляцией этих обществ от главных
индустриальных стран; и (3) возобновлением борьбы за удовлетворение
материальных потребностей с ее неизбежными последствиями и возвратом
к ’’старому грязному бизнесу”.
В ’’Преданной революции” Троцкий выразил это яснее:
Если государство не отмирает, но становится все более
деспотичным, если уполномоченные представители рабочего класса
бюрократизируются, а бюрократия становится выше нового общества, это
происходит не в силу каких-то второстепенных причин, таких, как
психологические пережитки прошлого и т.д., но является результатом
железной необходимости породить и поддерживать привилегированное
меньшинство, коль скоро невозможно гарантировать действительное
равенство. [...] Основой бюрократического правления является острая нужда
общества в предметах потребления, в результате чего каждый борется против
всех. Коцца в магазине достаточно товаров, покупатели приходят, когда им
угодно. Когда товаров мало, покупатели вынуждены стоять в очереди. Когда
очереди очень большие, необходимо поставить полицейского следить за
порядком. Таков исходный момент власти советской бюрократии. Она
’’знает”, кто должен что-то получить, а кому следует подождать [5].
Государство, как орган, который контролирует и управляет
’’общими делами общества” (то есть накоплением части прибавочного
общественного продукта, военными делами, соблюдением правил
общежития граждан, созданием и содержанием инфраструктуры и т.д.), в
отличие от непосредственной экономической деятельности по производству
14
и распределению, олицетворяется особым аппаратом, который, как
Энгельс показывает в ’’Анти-Дюринге”, завоевывает свою собственную
автономию в обществе, становясь скорее его хозяином, нежели слугой.
В этом смысле государство всегда выполняло двойную функцию:
оно гарантировало господство правящего класса над эксплуатируемыми
классами и обеспечивало общие интересы правящего класса относительно
частных интересов отдельных его членов. Это верно в отношении всех
стабильных классовых обществ, но прежде всего это касается
капитализма, где нельзя пренебречь частными экономическими
интересами. Частные капиталисты, например, не могут эффективно
принять на себя роль центрального банка, поскольку они не в состоянии
абстрагироваться от своих частных интересов. Государственная
бюрократия, в отличие от частных рабовладельцев, феодалов или
капиталистических предпринимателей, действует через жесткую систему
формальных, иерархических организованных правил, несмотря на
негативные последствия, которые они могут иметь по отношению к
выполняющим их людям. Эти правила могут меняться лишь на основе
коллективного решения господствующего класса, и неспособность
применять их не является частью ’’игры”, а есть результат таких фактов,
как коррупция или некомпетентность отдельных функционеров. Армия с
ее железными ’’уставами”, с ее слепым подчинением командам часто
воспринимаются как карикатурная идеальная модель государственной
бюрократии. Предполагается, что армия совершенно не связана со
стремлением к частным финансовым выгодам, и хотя грабеж и коррупция
сопровождали существование армий во всех классовых обществах,
господствующие классы, как правило, были в состоянии удерживать под
контролем эти ’’эксцессы”.
С проницательностью, удивительно близкой марксизму, Гегель
признавал в постоянном доходе и безопасности владения материальную
основу бюрократии. Им он противопоставлял колеблющийся доход и
небезопасность ’’гражданского общества” (то есть основных классов
буржуазного общества) [6]. Если к этому добавить, как делал Гегель,
иерархическую природу бюрократии (то есть перспективу повышения
дохода путем продвижения по службе), то получим три различных
социальных столпа бюрократии, в отличие от соответствующих основ
буржуазии или пролетариата [7].
Но общественное положение бюрократии определяется не только
ее отличием от окружающих социальных классов. Оно также определяется
ее одновременным погружением в ’’гражданское общество”. Когда Гегель
преувеличивает и превозносит ’’беспристрастный” характер
государственного должностного лица (основанный на гарантированном
доходе и безопасности владения), он, похоже, забывает о том, что в
обществе, где правит богатство, власть денег, привлекательность
коррупции, весьма велика, особенно в верхних эшелонах, где
государственные чиновники стремятся открыть мириады способов стать
частью ’’эгоистического”, голодного на прибыль буржуазного класса [8].
Мы можем сказать, что специфика советской бюрократии состоит именно
в том, что она погружена в общество, в котором денежное богатство,
15
частное богатство вообще, хоть и не отсутствуют, но играют качественно
меньшую роль, чем в других обществах, будь то буржуазное, феодальное,
зрелое рабовладельческое или классическое общество ’’азиатского способа
производства”.
Как бы то ни было, очевидно, что государство в Советском Союзе
даже не начинало отмирать. Наоборот, оно продолжало расширяться как
мощная независимая сила, установленная над обществом в целом, а
руководство КПСС - что можно было видеть и в последней партийной
программе 1986 г. - вполне открыто поддерживало его дальнейшее
укрепление. Это доказывает, что мы еще далеки от бесклассового
общества, что все еще существует сильная социальная напряженность, что
управление этими противоречиями требует гипертрофии органов
государства, то есть бюрократии. Как выражается Энгельс, ’’Государство,
поэтому, никоим образом не является властью, навязанной обществу
извне [...]. Скорее, это продукт общества на определенной стадии
развития, это означает признание того, что общество запуталось в
неразрешимом противоречии с самим собой, что оно раскололось на
непримиримые антагонизмы, которые оно бессильно рассеять” [9].
Революционные марксисты не обвиняют сталинскую фракцию и ее
наследников по власти в том, что они явились ’’причиной” чудовищного
роста государства и бюрократии на основе их ’’предательства” и
’’политических ошибок”. В действительности дело обстоит наоборот.
Революционные марксисты объясняют победу, политическую линию и
идеологию сталинской фракции и ее последователей на основе
материальных и общественных условий, представленных выше. Упреки,
которые можно было бы направить в адрес последних, в той степени, в
какой они служат какой-либо цели в контексте научного социализма,
являются следующими:
1. Они скрывают социальную действительность и порождают
’’фальшивое сознание”, предлагая особое идеологическое оправдание
бюрократии. Этим отходом от марксизма и историко-материалистической
интерпретации общества они обманывают рабочий класс своей собственной
страны и всего мира в целом, играя на руку международной буржуазии и
ее идеологам [10].
2. Во имя ’’коммунизма” и ’’марксизма” они развязывают
крупномасштабные процессы эксплуатации и угнетения рабочих,
молодежи, крестьян, женщин и национальных меньшинств, что является
преступлением против социализма и пролетариата.
3. Их политика на практике привела к условиям, которые не
только не сокращали нехватку товаров и не ограничивали
бюрократические эксцессы, но наоборот в значительной степени
способствовали их развитию. Таким образом, они не действовали в
интересах социализма и пролетариата как класса, но они подчинили эти
интересы определенным интересам привилегированной буржуазии.
Этот марксистский анализ гипертрофии государства и бюрократии
в Советском Союзе, ставит принципиальный исторический вопрос. Не
были ли, в конце концов, правы меньшевики, когда, в противоположность
Ленину и Троцкому, они выступали против Октябрьской революции на
16
том основании, что Россия-де не созрела для социализма, и что любая
попытка ’’перепрыгнуть” через капиталистическое развитие является
’’волюнтаристской” и ’’бланкистской”? Не была ли Русская революция
исторической ошибкой, если развитие производительных сил после 1945 г.
показало, что капитализм еще не реализовал все свои экономические
возможности во всемирном масштабе [И]?
Ответ на этот вопрос состоит в том, что процесс мировой
социалистической революции следует отличать от иллюзии завершения
строительства социалистического общества с одной стране. Нет сомнения в
том, что Россия не ’’созрела” для строительства такого общества, и до
1924 г. это мнение разделяли все революционные марксисты, не только
Ленин, Троцкий, Люксембург, Бухарин, Зиновьев, Лукач, Грамши,
Тальхаймер, Корш или Радек, но также и сам Сталин. И однако мир
созрел для социализма. Это различие и эту определенность объяснил уже
Энгельс в своем ’’Анти-Дюринге”, и то, что было верно в 1878 г., стало
несравненно вернее в 1917 году.
Итак, присвоение средств производства рабочим государством
является политическим актом, связанным не только с уже
преобладающими материальными условиями, но также с существующими
политическими и субъективными условиями. Основываясь на открытии
закона о неравномерном и смешанном развитии, Троцкий смог уже в
1905-1906 гг. предсказать, что в рамках империалистического лица
пролетариат менее развитой страны, подобной России, может использовать
уникальное сочетание социально-экономической отсталости и
политической зрелости для свержения государственной власти Капитала до
того, как нечто подобное произойдет в более развитых индустриальных
странах.
В одно и то же время империализм препятствует полному
развитию как объективных условий для социализма в отсталых странах
(то есть полному развитию капитализма), так и субъективных условий для
социализма в высокоразвитых промышленных странах (то есть полному
развитию пролетарского классового сознания). Именно сочетание этих
двух процессов определяет конкретную форму мировой социалистической
революции. Она может начаться в таких странах, как Россия, но она
приведет к полному развитию социалистического общества, лишь если
распространится на наиболее развитые в промышленном отношении
страны. Вся трагедия XX столетия содержится в этом утверждении.
То, что Октябрьская революция действительно была движущей
силой мировой социалистической революции, а не просто средством
’’развития социализма в одной стране”, с самого начала было
историческим оправданием, приписываемым ей Лениным, Троцким,
Люксембург и их товарищами. Давайте на какой-то момент послушаем
Розу:
Пусть германские правительственные социалисты кричат, что власть
большевиков в России является искаженным выражением диктатуры
пролетариата. Если это и было или есть так, то лишь потому, что это
является продуктом поведения немецкого пролетариата, а последнее, в свою
очередь, - искаженным выражением социалистической классовой борьбы. Все
17
мы подвержены законам истории, и социалистический порядок в обществе
может быть реализован лишь в международном масштабе. Большевики
показали, что они способны на все, что может сделать настоящая
революционная партия в пределах своих исторических возможностей. Они
не призваны совершать чудеса. Ибо идеальная, безупречная пролетарская
революция в изолированной стране, истощенной мировой войной, удушаемой
империализмом, преданной международным пролетариатом, была бы чудом.
[...] Надо различать в политике большевиков существенное от
несущественного, суть от случайных наростов.
Это не вопрос того или иного второстепенного элемента тактики, но
речь идет о способности пролетариата к действию,- о силе действовать, о
воле овладеть социализмом как таковым. В этом Ленин, Троцкий и их
друзья были первыми, теми, кто пошел вперед как пример для пролетариата
всего мира, и до сих пор они все еще единственные, кто может крикнуть
вместе с Готтепом: ”Я смел” [12].
Первая мировая война, углубившая и обострившая внутренние
противоречия империализма и капиталистического способа производства,
завершилась буквально непрерывной серией революций. Хотя эти
революции получили значительный импульс от русской революции и
основания Советского государства, они составляли действительный
мировой процесс, несущий с собой перспективу революционной победы в
таких промышленно развитых странах, как Германия, Италия и
Финляндия. В течении этого периода возможность достижения социализма
во всемирном масштабе развивалась, несмотря на трудность реализации
социализма в России. Таким образом, с этой точки зрения Октябрьская
революция полностью оправдана.
Русская революция стала результатом конфликта массовых
общественных сил, стихийно вырвавшихся наружу, не удержанных под
контролем умеренными или ’’благоразумными” либеральными
миротворцами. При этой крайней поляризации реальной альтернативой
была не либеральная демократия - или ’’большевистская диктатура”, а
скорее, диктатура пролетариата - или смертоносная диктатура крайне
правой, полуфашистской природы [13]. Так, украинский
контрреволюционе. Петлюра, отнюдь не самый правый из активных поли
тических лидеров гражданской войны уничтожил сто тысяч евреев во
время погромов в 1919 г., что составило наибольшее число жертв правого
террора до появления лагерей смерти Гитлера. Даже до того, как
произошла Октябрьская революция, имела место попытка
государственного переворота генерала Корнилова, когда
контрреволюционеры были готовы привлечь немецкую армию для
оккупации Петрограда. Это могло бы привести к массовому уничтожению
петроградского пролетариата в масштабах, представление о которых может
дать правая бойня, устроенная германским милитаризмом и силами
Маннергейма во время финской гражданской войны [14].
Нам нет нужда спекулировать относительно цены, которую
пришлось бы заплатить, если бы Октябрьская революция не произошла -
историки, которые тщательно подсчитывают, во что обошлась революция,
почти никогда не учитывают такие ’’контрфакты”. Однако мы можем
опереться на трагический пример Германии. Когда началась немецкая
18
революция в 1918 г., социал-демократия пыталась подавить ее с помощью
рейхсвета и зародышей будущих штурмовых отрядов и частей СС, тем
самым начиная процесс постепенной контрреволюции, которая в конце
концов завершилась в 1933 г. приходом Гитлера к власти и привела к
уничтожению десятков миллионов людей. Мы можем сказать, что цена
победоносной социалистической революции в 1918 г. в Германии была бы
несравненно меньшей, и это могло бы помочь избежать сталинистского
вырождения России с его огромными жертвами. Приговор истории таким
образом, красноречиво подтверждает преимущества Октябрьской
революции в свете германского ’’альтернативного пути”.
Что касается приспособляемости международного капитализма,
выраженной в новой ’’длинной волне” развития после Второй мировой
войны, то за это была заплачена чрезвычайно высокая цена: 20 миллионов
погибших в результате первой мировой войны, 80 миллионов - в
результате второй, и даже еще большее число - в результате ста сорока
’’локальных войн”; нищета трети населения мира и различные
технологические катастрофы после 1945 года. Разве это не доказывает
правильность марксистского тезиса о том, что в отличии от периода до
1914 г. негативные результаты капитализма в настоящее время намного
превышают его позитивный эффект? И опять разве не измеримо выше
цена, заплаченная человечеством за неосуществленную революцию, той
цены, которую эта революция потребовала бы, если бы состоялась?
1.2 Дефицит и товарное производство
Исследуя экологические нормы бюрократии, лежащие в
недостаточности производимых благ и услуг, обратимся к вопросу о
товарном производстве. Противоречие между товарным производством и
обществом свободно ассоциированных производителей (то есть
социалистическим обществом как первой стадией коммунизма) является
одним из основных положений исторического материализма. Для Маркса и
Энгельса область товарного производства ни коим образом не
ограничивалась капиталистическим способом производства. ’’Политическая
экономия начинается с товаров, с момента, когда продукты обмениваются
либо отдельными лицами, либо примитивными сообществами” [15]. Но в
главе 1 первого тома ’’Капитала” Маркс утверждает, что и продукты
становятся товарами только тогда, когда они являются результатом
различного частного труда, осуществляемого независимо от других. С
момента, когда труд теряет свой частный характер, становясь немедленно
и непосредственно общественным, его распределение среди различных
секторов деятельности определяется не спонтанными решениями
отдельных лиц, производственных единиц или фирм, а на основе
априорных решений всего обществом в целом. Товарное производство
исчезает, когда:
внутри кооперативного общества основанного на общей
собственности на средства производства, производители не обменивают свои
продукты, труд, затраченный на производство продуктов, больше не
19
проявляется как стоимость этих продуктов ибо сейчас, в отличие от
капиталистического общества, индивидуальные единицы труда являются не
просто косвенной, по непосредственной составной частного всеобщего труда.
[...] Мы в данном случае рассматриваем коммунистическое общество не так,
как если бы оно развивалось на своей собственной основе, но наоборот так,
как оно только возникает из капиталистического общества. В любом
отношении: экономически, морально, интеллектуально - оно, таким образом,
еще сохраняет родимые пятна старого общества, из лона которого оно
вышло. Соответственно, индивидуальный производитель получает от
общества - после вычитаний - именно то, что он дал ему [16].
Таким образом, с марксистской точки зрения частичное
существование товарного производства, имевшего место в Советском
Союзе и подобных ему общественных формациях, наряду с гипертрофией
бюрократического государственного аппарата, служит убедительным
доказательством того, что там не было социалистической экономики,
полного обобществления средств производства, производственных
процессов или процессов труда.
Разумеется, Маркс и Энгельс рассматривали распределение
общественного труда ”в определенных пропорциях” как правило,
применимое для всех обществ, имеющее силу ’’естественного права”. Но
когда Маркс анализировал этот вопрос, он тут же добавлял:
В исторически различных обстоятельствах измениться может лишь
(Ьорма проявления этих законов. Л формой, в которой это пропорциональное
распределение труда проявляется в социальной системе, где
взаимозависимость общественного труда выражена через частный обмен
индивидуальными продуктами труда, есть именно меновая стоимость этих
продуктов. [...]
Сущность буржуазного общества состоит как раз в том, что
априорно не существует сознательного общественного регулирования
производства. Рациональное и естественно - необходимое утверждается лишь
как некая вслепую действующая средняя [17].
И еще более ясно в ’’Основах политической экономии”: ’’Таким
образом, экономия времени наряду с плановым распределением рабочего
времени среди различных отраслей производства, остается первым
экономическим законом на базе общественного производства. Там это
становится законом даже в еще большей степени. Однако это существенно
отличается от измерения стоимостей (труда или продуктов) рабочим
временем” [18].
Товар и стоимость суть специфические категории, в которых
размещение количеств труда происходит в слепой, анархической форме
”за спиной производителей”. По определению, это не дает производителям
возможности выявлять свои собственные предпочтения, контролировать
свои условия труда и быта.
Попытки советской бюрократии пересмотреть эти
фундаментальные аспекты марксисткой теории начались с известной
статьи, появившейся в 1943 году в журнале ’’Под знаменем марксизма” и
подписанной редактора ми, по написанной, вероятно, академиком
20
Леонтьевым. ”В социалистическом обществе, - утверждалось в ней, -
продукт труда является товаром; он имеет потребительную стоимость и
стоимость [...]. Стоимость товара в социалистическом обществе
определяется не числом единицу труда, фактически затраченных на его
производство, а количеством труда, общественно необходимого для его
производства и воспроизводства” [19]. Если бы это было верно, то не было
бы никакой фундаментальной разницы между социализмом и
капитализмом. Ибо, повторим, существенная рациональность товарного
производства состоит частном характере труда.
Сам Сталин узаконил эту ревизию марксизма в 1952 году в своей
работе ’’Экономические проблемы социализма в СССР”. В ней он
категорически утверждал, что в Советском Союзе ’’закон стоимости
существует и действует” [20]. Один из наиболее изощренных
неосталинистских теоретиков, восточно-германский экономист Фриц
Бэхренс, после этого пытался развить более утонченное обоснование
’’Социалистического товарного производства”, которое он рассматривал
как связанное с недостаточным абсолютным уровнем развития
производительных сил, частной собственностью на рабочую силу и
растущей сложностью отношений между производственными единицами.
Если мы оставим в стороне прагматический и ненаучный характер
некоторых формулировок (’’отношения товар/стоимость сохраняются,
потому что их следует использовать для более эффективного
планирования”), тезис Бехренса сводится к допущению, что труд еще не
является непосредственно общественным трудом. Так что это еще в
некоторой мере частный труд [21]. Но не подтверждает и этот простой
факт то, что мы еще не имеем дело с социалистическим обществом?
Некоторым может показаться, что вся эта полемика носит по
существу догматический, если не откровенно схоластический характер.
Зачем столько внимания уделять тому, что Маркс и Энгельс писали, или
тому, как эти писания интерпретируются? Не будет ли предпочтительней
сконцентрировать внимание на том, что действительно произошло и
происходит в экс-СССР? Однако подобное возражение упускает из виду
то, что является ключом спора. Вопрос не касается лишь изображения
экономических явлений и процессов, происходящих в Советском Союзе и
подобных ему обществах, как бы существенно это ни было. Задачей
является понять их и объяснить. А это невозможно без аналитико¬
теоретического инструментария. И именно поэтому необходимо
обращаться к Марксу и марксизму [22].
Апологеты советской бюрократии, поддерживаемые
благосклонными улыбками буржуазных и мелкобуржуазных идеологов,
стремятся опровергнуть эту линию аргументаций двояким образом. С
одной стороны, они утверждают, что Маркс и Энгельс ошибались,
рассматривая ’’реальное движение” социализма, который показал на
практике свою несовместимость ни с ’’сильным государством” ни с
товарным производством. Более того, утверждается, что оба учителя
никогда не уставали повторять, что коммунизм не является целью,
которой следует достичь, но он представляет собой реальное движение,
упраздняющее ’’существующее положение вещей”, а именно частную
21
собственность. Эта позиция основана на откровенном толковании одного
из отрывков ’’Немецкой идеологии”:
[...] С упразднением основы частной собственности, с
коммунистическим регулированием производства (и подразумеваемым этим
уничтожением отношения отчужденности между людьми и тем, что они сами
производят) власть отношения предложения и опроса растворяется в ничто и
люди вновь обретают контроль над обменом, производством и способом их
взаимоотношения. Коммунизм для нас не является положением вещей,
которое должно быть установлено, неким идеалом, к которому
действительность должна будет приспособиться. Мы называем коммунизмом
действительное движение, которое упраздняет существующее положение
вещей. Условия этого движения возникают из существующих в настоящее
время предпосылок [23].
Таким образом, Маркс и Энгельс ясно утверждают, что
упразднение ’’существующего положения вещей” не должно
ограничиваться исключительно частной собственностью на средства
производства. Оно должно включать, по крайней мере, следующее: (1)
упразднение товарного производства и постепенное исчезновение денег
(’’власть отношения предложения и спроса должна растворится в ничто”);
(2) упразднение торговли потребительскими товарами, по крайней мере
внутри общины; (3) контроль со стороны свободно ассоциированных
производителей над продуктом их собственного труда и над условиями
труда, включая доступ к потребительским товаром; (4) контроль людей
над ’’способом их взаимоотношения”, исключающим репрессивный
аппарат, изолированный от общества. Опыт Советского Союза и других
стран показывает, что еще не было действительного движения, которое
упразднило бы ’’существующий порядок вещей”. Социалистического
общества нет и не было нигде.
Другим обвинением, которое апологеты бюрократии предъявляют
революционным марксистам и ’’левым критикам”, является то, что они-де
преднамеренно завышают требования социализма таким образом, чтобы
показать, что действительность в Советском Союзе и в других странах ”не
дотягивает” до этого идеала [24]. Это, утверждается в таких
рассуждениях, представляет собой симптом замены категорий
исторического материализма ’’историческим идеализмом”, "нормативной
утопией” или ’’морализмом”.
Нашим ответом будет следующее: одним из центральных
положений исторического материализма является именно то, что научные
категории (равно как и ’’идеалы”) являются продуктом действительных
общественных отношений, а не ’’фальшивых рассуждений” лиц некоего
демонического ’’антикоммунизма”. Выживание таких ’’категорий”, как
товар, стоимость и деньги, в бывшем Советском Союзе и подобных ему
обществах имело материальную основу в недостаточном обобществлении
производства. Труд не стал полностью и непосредственно общественным
по своему характеру. Производители, которые не составляли свободную
ассоциацию, не имели прямого доступа к средствам производства и к
22
потребительским товарам. Соответственно ни частный труд, ни частная
собственность полностью не были упразднены.
Иными словами, общественные условия в СССР являлись
’’плохими” и несоциалистическими не потому, что они не соответствовали
марксистским ’’идеалам”. Такое рассуждение действительно было бы
идеалистическим и ’’нормативным”. Нет, эти условия несоциалистические
потому, что они еще и эксплуататорские, чрезвычайно репрессивные и
отчуждающие, потому что они не соответствовали действительным
критериям социализма. Эти критерии, как их определил Маркс и другие,
не являются ни идеалистическими прожекторами, ни утопическими
концепциями, они представляют собой объективные условия, необходимые
для прихода неэксплуататорского, нерепрессивного бесклассового
общества. ’’Реально существующий социализм” оказался фактически
несуществующим ни в Советском Союзе, ни где-либо еще.
Бюрократия и ее идеалы утверждают противоположное, ибо в их
интересах так поступать, скрывать или предавать забвению неравенство,
материальные привилегии и монополию на власть в экс-СССР. Со своей
стороны международная буржуазия лишь счастлива была подыгрывать в
этом направлении, представляя Советский Союз как социалистическое
государство, с тем чтобы доказать рабочим на Западе и в других местах,
что ’’социализм” - действительно очень плохая форма общества.
Другим аргументом, который иногда можно услышать в менее
информированных кругах, является то, что ’’левооппортунистские”
критики советского общества смешивают социализм с коммунизмом, и то,
что ими требуется от социалистического общества, возможно лишь в
высшем коммунистическом обществе. Однако эти апологеты забывают
недвусмысленное описание Лениным того, что обычно называют
социализмом:
Именно это - коммунистическое общество - общество, которое
только что возникло, родившись из лона капитализма, и которое во всех
отношениях носит родимые пятна старого общества - то, которое Маркс
определяет термином ’’первая” или низшая стадия коммунистического
общества. Средства производства больше не являются частной
собственностью отдельных лиц. Средства производства принадлежат всему
обществу. Каждый член общества, выполняющий определенную часть
общественно необходимой работы, получает от общества удостоверение в
том, что он выполнил такое-то количество работы [25].
Апологеты также забывают, что это определение социализма
содержится в отрывках, которые мы уже цитировали из работ Маркса и
Энгельса, и что вся марксистская традиция с 1875 г. по 1928 г. его
повторяла, даже сам Сталин [26].
Но разве это вопрос одних определений? Разумеется нет.
Утверждать, что товарное производство и закон стоимости продолжают
господствовать в социалистическом обществе, можно лишь, отвергая весь
первый том ’’Капитала” Маркса, его анализ стоимости (формы стоимости)
и закон стоимости. Это означало бы не только отказ от определения
социализма Марксом, но также и от его анализа капитализма,
23
происхождения классов и государства. Это означало бы полностью
покинуть почву марксизма и исторического материализма.
Положение Маркса, изложенное в ’’Критике Готской программы”,
о том, что буржуазное право продолжает господствовать при социализме
(первой, низшей стадии коммунизма), ни в коем случае не может
восприниматься, как означающее сохранение товарного производства и
закона стоимости. Наши предыдущие цитаты из этой ’’Критики”
недвусмысленно утверждают противоположное. Несмотря на исчезновение
товарного производства и стоимости при социализме, ’’буржуазное право”
продолжает доминировать, поскольку там существует еще лишь
формальное равенство. Идентичные количества индивидуального труда,
немедленно признаваемого как общественный труд, приводят к
идентичным долям в фонде потребления. Но коль скоро различные
индивидуумы имеют различные потребности и различные способности
производить количества труда, одни из них в состоянии удовлетворять
свои потребности, а другие - нет [27].
То, что существовало в Советском Союзе, представляло собой
совершенно не то формальное равенство при распределении
потребительских товаров, на которое Маркс ссылался при употреблении
термина ’’буржуазное право”, но скорее огромное и все еще растущее
формальное неравенство. В обмен на восемь часов труда
неквалифицированный рабочий физического труда получает X
потребительских товаров, в то время как за те же самые восемь часов
высокопоставленный бюрократ, получающий не только свой оклад, но
также предметы роскоши и услуги в натуральном выражении, имеет 10х
или 20х потребительских товаров. Это буржуазное право выходит далеко
за пределы представления Маркса о первой, социалистической фазе
коммунизма. В сталинской апологетике это выглядит, как ’’норма
распределения”: ’’каждому по количеству и качеству труда”, которая
призвана отличать социализм от коммунистической нормы - ’’каждому -
по его потребностям”. Но это опять же находится в вопиющем
противоречии с марксовыми собственными формулами, изложенными в
’’Критике готской программы”, где нет никакого упоминания о ’’качестве
труда” или каком-либо подобном понятии, и с полемической разработкой
того же вопроса Энгельсом в ’’Анти-Дюринге” [28]. Что касается
сталинских нападок на ’’эгалитаризм”, рассматриваемый как форма
’’мелкобуржуазного аскетизма”, то они порвали со всей социалистической
традицией и с четкими позициями, занимаемыми Лениным [29].
Из этого режима распределения в экс-СССР следует, равно как
это следует из продолжения существования товарного производства и
стоимости, что ’’борьба за существование”, общее стремление к личному
обогащению, эгоизм, карьеризм и коррупция продолжали доминировать в
Советском обществе, даже если это и принимало меньшие масштабы, чем
в капиталистическом обществе. Эта социальная динамика не происходит
прежде всего из ’’пережитков капиталистической идеологии” или
’’влияния Запада”, но она, в основном, являлась результатом
существовавшей в СССР социально-экономической структуры.
24
Здесь мы еще раз встречаемся с феноменом, той самой
’’недостаточности” развития производительных сил, которая уже служила
для объяснения выживания и гипертрофии государства и бюрократии. Нет
другого пути, при котором отношения распределения, закон, легальность и
власть могут действовать на качественно более высоком уровне, чем тот,
который обеспечивается развитием производительных сил. Организация
распределения, способ и органы его регулирования, в конечном счете,
зависят от наличного количества, то есть от того, сколько было
произведено [30]. Сколько бы ни было благих намерений,
волюнтаристских усилий или идеалистического рвения - они не смогут, в
конечном счете, изменить это требование. Так как общество в Советском
Союзе было неспособно объединиться с потенциалом наиболее развитых
промышленных секторов в Западной Европе, Северной Америке и Японии,
социализма там не могло быть. Судьба социализма продолжает зависеть от
судьбы международного капитализма, от победы или поражения мирового
пролетариата - другими словами, от будущего мировой революции.
Это дает нам возможность рассеять другое недоразумение. Когда
революционные марксисты утверждали, что сохранение рыночных
отношений в Советском Союзе и в других странах доказывает, что
социалистического общества еще нет, гем самым они не ’’требовали”,
чтобы ’’партия” или рабочий класс немедленно покончили с товарным
производством и деньга ми, и не несли какую-то другую подобную
’’левацкую” чушь. Товарное производство и стоимость, равно как и
государство, не могут быть произвольно ’’отменены”, они могут лишь
’’постепенно отмирать”. Тот факт, что они продолжал ? процветать и
распространяться в СССР вместо того, чтобы отмирать, существенен для
научного марксистского объективного анализа советского и подобных ему
обществ. Но зто не дает основания для безответственных и
иррациональных предложений. При существующих внутренних и внешних
условиях ’’упразднение” одним махом товарного производства и денежного
обращения фактически способствовало бы даже еще более быстрой
дезинтеграции существующих производственных отношений, причем не в
пользу социализма, а, в конечном счете в пользу реставрации
капитализма.
Ни в предложениях Левой оппозиции относительно реформы
советской экономики и общества в период с 1922 г. по 1933 г., ни в
программе политической революции, разработанной революционными
марксистами в экс-СССР, никогда не говорилось о медленном
прекращении товарного производства. Скорее они призывали к его
включению и даже расширению в рамках системы обобществленного
производства и планирования, направленных на оптимальное долгосрочное
развитие как производительных сил. так и действительно
социалистических производственных отношений. Одно не может быть
произвольно отделено от другого [31].
Без развития производительных сил, основанного на другой
технологии, уважающей человечество и природу, не может быть никакого
социализма. Но, равным образом, невозможно построить социализм при
отсутствии действительно социалистических производственных отношений.
25
Не может быть целью производство ’’прежде всего” такого-то и
такого-то количества стали и цемента или автомобилей и домов, в то
время как оставлен на будущее день, когда производители неожиданно
(чудом?) станут хозяевами и хозяйками своих условий труда и жизни.
Должен осуществляться одновременный процесс на основе постоянного
взаимодействия как на фронте производства и производительности труда,
так и в области роста социального равенства, рабочего самоуправления и
социалистической демократии в экономике и государственном управлении.
В противном случае источники дальнейшего развития производительных
сил постепенно, один за другим, иссякнут.
Кроме того совершенно неуместно предположить, как это делал
Лукач, что революционные марксисты стоят лишь перед единственным
выбором между ’’социализмом через революционную войну или возвратом
к тем условия, которые доминировали до 7 ноября; другими словами,
перед дилеммой авантюризма и капитализма”. ”В свете этой дилеммы, -
сделал вывод Лукач, - реабилитация Троцкого не является исторически
оправдан ной. С учетом стратегических проблем того времени, Сталин был
совершенно прав” [32].
Такое искажение истории принимает за чистую монету легенды
бюрократии, которые непосредственно были опровергнуты документами,
касающимися дискуссий внутри ВКП(б) и Коминтерна в период между
1923 г. и 1933 г. Отнюдь не будучи пленниками дилеммы, описанной
Лукачем, Троцкий и Левая оппозиция утверждали - сначала против
Сталина и Зиновьева, затем против Сталина и Бухарина и наконец, когда
ВКП(б) стала полностью монолитной, лишь против фракции Сталина, -
что у коммунистов две ключевые задачи, которые необходимо выполнять
вместе. С одной стороны, они должны были ускорить постепенную
индустриализацию Советского Союза, вводя экономическое планирование,
повышая технические условия сельского хозяйства и реорганизуя его -
хотя лишь с добровольно данного согласия крестьянства - на
кооперативной основе. Но в то же самое время они должны были также
расширять революцию на интернациональном фронте в соответствии с
внутренними законами и требованиями классовой борьбы в каждой стране
(а не в согласии с соответствующими экономическими и
дипломатическими потребностями Советского Союза в определенное
время). Эта линия представляла собой отказ как от капитуляции, так и от
авантюризма, на что указывал сам Троцкий в своей ’’Критике проекта
программы Коммунистического Интернационала”:
Во время Третьего конгресса [Коминтерна] мы десятки раз
объявляли нетерпеливым левым: ”Не очень-то уж торопитесь спасать нас.
Тем самым вы лишь разрушите себя, и поэтому также придете к своему
собственному краху. Систематически следуйте путем борьбы за массы, что и
будет, таким образом, борьбой за власть. Нам нужна ваша победа, а не ваша
готовность бороться при неблагоприятных условиях. Мы сможем удержаться
в Советской республике с помощью НЭПа, и мы пойдем вперед. У вас еще
будет время прийти нам на помощь в нужный момент, если вы соберете
ваши силы и используете благоприятную обстановку [33].
26
Наконец, в рамках теории перманентной революции и
неравномерного, смешанного развития очевидно, что это не тот случай,
когда народы менее развитых в промышленном отношении стран не могут
предпринимать шагов в направлении своего собственного освобождения,
ожидая победы пролетариата в промышленно развитых странах для
создания основ успешного строительства социализма. Наоборот, Троцкий
пришел к выводу, что социалистическая революция в отсталых странах
является единственным средством освобождения их от варварского
наследия прошлого, так тяжело довлеющего над ними.
В эпоху империализма буржуазия уже неспособна вычистить
авгиевы конюшни прошлого в третьем мире, как, по большей части, она
сделала на Западе. Одно это является полным и достаточным оправданием
социалистических революций в Третьем мире, поскольку только они могут
решить незавершенные задачи национально-демократической революции и
начать социалистическое развитие. Тем не менее, этот процесс не может
быть завершен на основе скудной экономической и социальной базы этих
стран; он должен быть распространен на ведущие промышленно развитые
страны, где существующее состояние классовой борьбы позволяет это.
1.3 Гибридная комбинация рыночной экономики и бюрократического
деспотизма
Можно задаться вопросом, следует ли из нашего анализа в
предыдущих разделах, что бюрократия превратилась либо в
’’государственно-капиталистический класс”, либо в ’’новый правящий
класс”? Ответом на этот вопрос будет: нет, ни в коей мере. Но для того,
чтобы опровергнуть такие механистические представления, мы должны
более пристально рассмотреть противоречивое сочетание, с одной стороны,
товарного производства и действия закона стоимости, и, с другой стороны,
деспотическую власть бюрократии. Это, в свою очередь, следует увязать с
более общей проблематикой обществ, находящихся на переходном этапе
между ’’прогрессивными” историческими способами производства,
используя известное выражение Маркса.
Как мы уже отмечали, ограничивать функционирование товарного
производства эпохой капитализма означало бы противоречить одному из
важнейших положений исторического материализма. Обмен, меновая
стоимость и товарное производство, и, следовательно, также игра закона
стоимости существовали многие столетия до появления
капиталистического способа производства. Капитализм отличается от
различных форм мелкотоварного производства тем, что производство
товаров и стоимости становится всеобщим: только в рамках этого способа
средства производства и рабочая сила, в общем, становятся товарами. Хотя
капитал, капитализм и другие противоречия уже присутствуют в
зародышевом состоянии при мелкотоварном производстве, однако там они
выступают именно и не больше, как зародыши. Для их полного развития
необходимо, что бы была создана целая серия дальнейших экономических
и социальных условий. На Западе и в великих цивилизациях Востока этот
27
процесс занимал тысячи лет. В менее развитых странах он еще не
завершен и по сей день.
Препятствия на этом пути действительно колоссальны. Мы
назовем лишь одно, а именно, необходимость отделения крестьянских
производителей от всякого прямого доступа к земле, их элементарным
средствам производства и существования, и превращения их в наемных
работников. Очевидно, это требует огромной трансформации отношений
собственности в сельской местности - ликвидация рабовладельческих
плантаций и земли, которой владеет государство, а также оригинальных
сельских общин, где крестьяне де-факто используют землю (будь то в
рамках ’’азиатского способа производства” или в рамках ’’чисто
феодализма”) [34].
Необходимы также дополнительные экономические, социальные и
политические изменения в производстве и в торговле как в городе, так и в
сельской местности. Медленные темпы этого развития привели к тому, что
даже в развитых районах Западной Европы имели место длительные
периоды сосуществования мелкотоварного производства, преимущественно
некапиталистических производственных отношений, и постепенно
возникающих капиталистических отношений [35]. Эта фаза перехода от
феодализма к капитализму породила гибридное сочетание товарного
производства, и простого производства, основанного на меновой стоимости.
Закон стоимости на самом деле действовал в товарной сфере в форме,
свойственной этому переходному обществу. Но на уровне деревни в
течение длительного периода он либо действовал в незначительной
степени, либо вовсе не действовал.
Европейский крестьянин в период раннего Средневековья,
индийский или китайский крестьянин в 18-м веке, мексиканский или
африканский крестьянин в середине 19-го столетия не меняли объем или
характер своего производства в зависимости от колебаний рыночных цен,
пока вы пуск продукции предназначался прежде всего для обеспечения
своего собственного существования. Земельная рента, налоги, войны или
голод могли сокращать, в ряде случаев весьма значительно, долю общих
меновых стоимостей, остающихся для своего собственного потребления. Но
это обстоятельство не превращало его в производителя товаров,
зависящего от рынка, то есть от закона стоимости. Чтобы это произошло,
было необходимо изменение в отношениях собственности в деревне -
отношениях собственности, понимаемых не в узкоправовом, а в
экономическом смысле. Требовалось отделение де-факто крестьянина от
свободного доступа к земле.
Логика гибридного общества подобного рода может быть выражена
утверждением, что закон стоимости здесь действует, но не Является
господствующим. Распределение имеющихся в наличии у общества
производственных ресурсов среди различных секторов определяется,
прежде всего, на основе обычая и традиции, крестьянских потребностей и
привычек, технологии их производства, организации их общностей,
деспотическими посягательствами со стороны государства и т.д. Анализ
Маркса этого положения вещей хорошо известен.
28
Такие смешанные производственные отношения не обязательно
приводят к застою производительных сил и общества. Противоречия
между переходной экономикой и товарным производством разворачивается
постепенно, причем одним из его элементов является разбухание
ростовщического и торгового (позднее и производственного) капитала. В
конечном счете это может образовать экономическое и социальное
движение, которое в конце концов, приводит к господству закона
стоимости и капиталистического способа производства. Тем не менее, мы
имеем дело с постепенным историческим процессом, который необходимо
изучать конкретно, и чья действительность должна быть эмпирически
продемонстрирована. Она не может быть выведена посредством
абстрактных силлогизмов типа: появление товарного производства =
автоматическое господство закона стоимости = капитализм = господство
капиталистического класса, буржуазии.
Аналогия с экономической и социальной структурой бывшего
Советского Союза и других подобным образом организованных обществ
поразительна. Как и в докапиталистических обществах, товарное
производство сохраняется и при переходе от капитализма к социализму.
Но в обоих случаях налицо не всеобщая, а лишь частичная форма
товарного производства. Потребительские товары и средства производства,
которыми обмениваются сельскохозяйственные кооперативы и
государственные предприятия, являются товарами, равно как и продукты
производства, направляемые во внешнюю торговлю. Но основная масса
крупномасштабных средств производства не является товаром, равно как и
большая часть рабочей силы: для них нет рынка в собственном смысле
этого слова [36]. По данной причине эти экономики не могут по существу
называться ’’капиталистическими'’, поскольку основные законы движения
капиталистического способа производства здесь не применимы. Техника и
рабочая сила здесь не переходят из секторов с более низкой к секторам с
более высокой ’’нормой прибыли”. Цены и ’’прибыли” (которые в любом
случае служат, в основном, для целей отчетности, поскольку цены
устанавливаются в административном порядке), не являются
показателями, которые формируют или направляют инвестиции. Не закон
стоимости, а государство, то есть в конечном счете бюрократия
определяет, какая часть общественного продукта будет направлена на
развитие производства, и какая пойдет на потребление, а также решает,
по какому пути должна развиваться экономика в целом. Таким образом
советская экономика не представляла собой всеобщую рыночную
экономику. Это была экономика централизованного размещения ресурсов,
централизованная плановая экономика.
Однако это не ’’чистая” экономика централизованного
распределения ресурсов, а гибридное сочетание распределительной и
товаропроизводительной экономики, при которой закон стоимости хоть и
действует, но не господствует безраздельно. И это влияние закона
стоимости в конечном счете устанавливает жесткие пределы
бюрократическому деспотизму. Это как раз то, что теоретики
’’бюрократического коллективизма” от Бернхэма и Шахтмана до
Касториадима, неспособны увидеть.
29
Во-первых, масштаб произвольных действий бюрократии
ограничивается внутренними сдерживающими факторами, не слишком
большими материальными ресурсами, которыми располагает экономика с
целью их размещения. Бюрократия может приказать, чтобы определенные
секторы промышленности пользовались особым приоритетом при
распределении скудных ресурсов в области, скажем, высокоразвитой
технологии. Таким образом она может последовательно предоставлять его
тяжелой промышленности, производству оружия, аэрокосмической
промышленности, строительству газопровода в Европу и так далее. Но она
не может освободиться от законов расширенного воспроизводства [37].
Каждое диспропорциональное размещение ресурсов в пользу одного
сектора при водит к еще большим диспропорциям в экономике в целом, в
конечном счете подрывая производительность труда и в самом
приоритетном секторе. Это означало, например, что часть советских
экономических ресурсов в этом случае отвлекалась на импорт продуктов
питания вместо закупки оборудования и современной технологии [38].
Более того, нерыночные секторы бесчисленными путями оказываются
вовлеченными в товарно-денежные отношения, несмотря на весь террор,
давление и деспотизм бюрократии.
Во-вторых, произвол бюрократического поведения ограничивается
давлением, оказываемым со стороны мирового капиталистического рынка,
где, в конечном счете, существует лишь одна ценовая структура, а закон
стоимости господствует безраздельно. Вся внешняя торговля советского
блока (даже в рамках СЭВа), в конце концов, осуществлялась на основе
цен мирового рынка.
Гибридная природа переходного общества в СССР отчетливо
отражалась в двойственной структуре внутренних цен, одна часть которых
определялась законом стоимости, а другая произвольно устанавливалась
плановыми органами. Именно эта вторая группа ’’цен” преобладала, и по
этому это была все еще экономика централизованного размещения
ресурсов, защищаемая государственной монополией на внешнюю
торговлю. Однако, чем больше доля валового национального продукта
связана с внешней торговлей, тем больше влияние закона стоимости на
’’плановые” цены и распределение ресурсов внутри государственного
сектора. Область для маневра плановой экономики, то есть
централизованного размещения ключевых материальных ресурсов, таким
образом явно сокращается. А конфликты между ’’политическим” и
’’технократическим” крылом бюрократии, между центральными
планирующими органами деловыми менеджерами, в конце концов,
являются отражением этих объективных противоречий.
По той же самой причине каждая ’’национальная” правящая
бюрократия, разделяющая большую часть характеристик советской
бюрократии, сочетает их с рядом национальных особенностей. Эти
последние отражают момент и способ прихода ее к власти, историю ее
страны и рабочего движения, существующую до нее социально-
экономическую и политическую структуру, политические традиции
правящего и среднего классов и - что наиболее важно - специфический
30
для данной страны способ включения в мировой рынок. События 1989-
1990 гг. красноречиво подтверждали эти положения.
Хотя и сохранение товарного производства, и деспотического
господства бюрократии объясняется изоляцией социалистической
революции в одной части мира, которая является относительно отсталой в
промышлен ном отношении, этот деспотизм остается привязанным к
коллективной собственности на средства производства, к плановой
экономике и к государственной монополии на внешнюю торговлю.
Товарное производство и действие закона стоимости не могут в конечном
счете стать всеобщими без уничтожения деспотизма бюрократии.
Здесь мы видим главную причину того, что бюрократия не была
правящим классом. Она не может осуществить это, эволюционируя в
направлении нового правящего класса, - но лишь превратившись в
классический капиталистический класс. Для того, чтобы возник ’’новый”,
’’бюрократический” некапиталистический способ производства, советская
бюрократия должна была освободиться раз и навсегда от влияния закона
стоимости. Однако это потребовало бы не только исчезновения отношений
распре деления, основанных на обмене в самом Советском Союзе, но
также полного освобождения СССР от мирового рынка, то есть
освобождения от капитализма во всемирном масштабе или, по крайней
мере, в наиболее важных промышленно развитых странах [39]. Это, в
свою очередь, зависит от конечного исхода борьбы между трудом и
капиталом во всемирном масштабе, а победа мировой социалистической
революции была бы крайне неблагоприятной для превращения советской
бюрократии в правящий класс.
Новый правящий класс предполагает новый способ производства, с
его внутренней логикой, его собственными законами движения. До сих пор
никто еще не смог сделать больше, чем в общих чертах представить
законы движения ’’нового бюрократического способа производства”, по той
простой причине, что никакой такой способ не существует. С другой
стороны, имелась возможность определить законы движения, присущие
советской экономике, и многочисленные эмпирические данные за
последние тридцать лет красноречиво подтверждают действие
последних [40].
Частично позитивные аспекты анализа Советского государства
революционными марксистами вытекали как раз из того факта, что это
было все еще рабочее государство, хотя и в высшей степени
бюрократизированное. Что касается непролетарских аспектов, всего, что
относится к особым интересам и специфической природе бюрократии как
социального слоя - ее враждебное отношение к рабочему классу,
присвоение его части прибавочного продукта, ее консервативная роль на
международной арене - все это глубоко и полностью реакционно [41].
В историческом плане правящие классы могли сохранять свое
господство, в конечном счете, только на основе собственности в
экономическом смысле слова, то есть власти размещать общественный
прибавочный продукт и средства производства. Судьба государственных
деятелей при азиатском способе производства в высшей степени
показательна в этом отношении.
31
В Китае на ранних этапах каждой династии объективной функции
бюрократии было защищать государство и крестьянство от притязаний
земельной знати для обеспечения расширенного воспроизводства
(ирригационные работы, централизация прибавочного продукта, гарантии
достаточной производительности труда в деревнях и так далее). Это, в
свою очередь, обеспечивало - часто чрезвычайно щедрое - вознаграждение
бюрократии государством за счет централизованного прибавочного
продукта. Однако бюрократ оставался зависимым от капризов государства
в лице двора и императора. Его положение никогда не было
стабильным [42]. Он никогда не мог иметь каких-либо гарантий
относительно того, что его сын получит такое же хорошее положение в
бюрократии, которое он занимал сам.
Именно поэтому во второй половине каждого династического
цикла имела место общая тенденция земельной знати (или
мелкопоместного дворянства) слиться с бюрократией. Бюрократы
постепенно становились владельцами сначала денег и движимости, а затем
и земли, что по сравнению с присвоением запасов сырья и готовой
продукции бюрократами в бывшем Советском Союзе представляется
’’незаконным” процессом.
В той мере, как государственные бюрократы сливались с земельной
знатью, подрывалась централизация присвоения прибавочного продукта.
Государство становилось слабее, давление на крестьянство усиливалось и
его доходы сокращались. Производительность сельскохозяйственного труда
резко падала. Миграция из деревни, крестьянские бунты, бандитизм и
мятежи становились всеобщими явлениями. Династия теряла ’’мандат
всевышнего”, то есть свою законность и, наконец, падала. Новая
династия, часто возникающая из крестьянских корней, восстанавливала
впоследствии относительную самостоятельность государства и его
бюрократии по отношению к земельной знати.
Одной из лучших работ по традиционному китайскому обществу
является ’’Небесная буржуазия” Этьена Балаша. Хотя Балаш иногда
называет мандаринов классом, это общее определение не соответствует ни
конкретным характеристикам, которые он последовательно дает, ни его
замечательному конкретному анализу социального поведения мандаринов
и их социальной нестабильности.
Длительный и болезненный процесс имел место во время господства
династии Жоу, наиболее значительным последствием которого явилось
рождение нового промежуточного социального слоя между знатыо и
простыми людьми. [...]
Этот новый, достаточно бысоко образованный, трусливый и
честолюбивый слой, едва осознающий свою собственную роль и свою
будущую самостоятельность, стремился спасти все общество и, прежде всего,
самого себя от преобладающей общей нестабильности. [...]
Высокообразованные чиновники, отвечающие за управление
объединенной империей, основанной ’’Первым императором” Кином
Шихуанди (221-210 до н.э.) и унаследованной династией Хан, были, в
общем говоря, также владельцами собственности. Однако - и это весьма
важно для понимания имперского Китая - источником их власти являлась не
их собственность, а их должность, активное осуществление обязанностей
32
которой определяло их привилегии. Этот факт объясняет перманентный
характер двух противоречивых аспектов аграрной истории Китая. С одной
стороны, привилегированный класс образованных чиновников (владельцев
собственности), принявший как свое верное выражение патерналистскую
конфуцианскую доктрину, резко выступал против формирования
латифундии и власти крупных землевладельцев, поскольку излишества
знати, поведение феодальных баронов подрывали единство и даже
существование империи. В то же самое время те же самые чиновники,
естественно, были склонны вкладывать свои состояния в землю, торговлю и
промышленность, хотя эти занятия теоретически были несовместимы с
достоинством благо родного человека. Отсюда продолжительные колебания в
аграрной политике [43].
можем наблюдать здесь трехстороннюю борьбу между
землевладельцами, мандаринами и крестьянами, и
если включить нарождающуюся городскую
Мы
крупными
четырехстороннюю,
буржуазию.
И опять здесь наблюдается поразительная аналогия с экс-СССР,
где три стороны были представлены рабочими, бюрократами и
нарождающейся буржуазией в городе и деревне, а четвертая сторона была
представлена трудящимся крестьянством.
Разумеется, аналогия - это не тождество. Частная собственность и
личное обогащение играли “
значительную роль, чем
номенклатуры. Но в обоих случаях мы имеем дело с гибридным
социальным слоем, сочетающим денежный и неденежный доступ к
общественному прибавочному продукту. Гибридная, а следовательно
фундаментально непрочная природа этого социального слоя отражает
гибридный характер самих общественных производственных отношений,
то есть социальной структуры в ее целостности.
Поскольку абсолютная нехватка потребительских товаров в
Советском Союзе, говоря в целом, продолжалась с 1928 г. до начала 1950-
х годов, необходимость удовлетворения своих собственных первейших
потребностей вынудила бюрократов заставлять рабочих трудиться в два
или в три раза интенсивнее. Но как только немедленные потребности
были удовлетворены, советское общество встало перед проблемой, которая
была характерной чертой всех докапиталистических обществ. Когда
у мандаринов Древнего Китая более
у сталинистской и постсталинистской
основном, ограничиваются сферой частного потребления, они не имеют
объективного долгосрочного интереса в постоянном росте
производительности труда. Поэтому рост производства и потребления
предметов роскоши сопровождается разбазариванием средств,
бессмысленной экстравагантностью и личной деградацией (алкоголизм,
оргии, наркомания). В этом отношении поведение знати Римской
империи, французского двора XVIII века, Османской империи XIX века и
царской империи накануне революции, при всех их различиях, идентично.
Параллель между высшей прослойкой советской бюрократии и
паразитической имущей прослойкой при монополистическом капитализме
очевидна. Только класс капиталистических предпринимателей вынужден
33
под давлением конкуренции (то есть когда частная собственность и
товарное производство становятся всеобщими) вести себя существенно
иным образом. Если конкуренция ослабевает, указывал Маркс,
капитализм проявляет тенденции к загниванию. Но конкуренция является
производной от частной собственности (в экономическом смысле этого
термина) и теряет при ее отсутствии все свое значение.
В пятидесятые годы критики нашего тезиса, в соответствии с
которым СССР рассматривался все еще как переходное общество,
громогласно утверждали, что там господствует ’’производство во имя
производства” и что это приведет к постоянно высокому уровню роста.
Наш собственный анализ дал нам возможность предсказать, что
произойдет нечто противоположное. Сейчас история разрешила эту
проблему. Чем в большей степени замедлялся рост советской экономики,
тем активнее сектор бюрократии выступал за децентрализацию контроля
над средствами производства и общественным прибавочным продуктом на
том основании, что ’’объективно” необходимо предоставить большие права
менеджерам и узаконить присвоение ресурсов для частного потребления и
частной прибыли. Эта ’’либерализация” постепенно вытесняла
центральное планирование. Она привела к более мощному действию
закона стоимости и, в конечном итоге, к реставрации капитализма.
Параллельно идет процесс раздробления бюрократии и усиления
оппозиции ей со стороны рабочего класса.
Рабочие наблюдают на практике, что частная собственность может
решающим образом распространиться лишь за счет полной занятости и
еще большего неравенства, и многие забастовки 1988-1990 гг.
подтверждают, что они готовы бороться за свои права самым решительным
образом. Некоторые называют это ’’консерватизмом”. Точно таким же
образом можно назвать ’’консервативным” мышление рабочих в
капиталистических странах, где они оказывают сопротивление снижению
зарплаты и увольнениям [44J!
По этим причинам рабочее самоуправление югославского типа, где
оно сочетается с так называемой ’’социалистической рыночной
экономикой”, просто маскирует, а не разрешает это противоречие.
Истинная власть рабочих коллективов принимать решения, а,
следовательно, и настоящее самоуправление отсутствуют, если закрытие
фабрики может быть навязано им законом стоимости. Настоящая
’’рыночная экономика” отсутствует, если рабочие коллективы могут
эффективно предотвращать колебания в области занятости.
В настоящее время в бывшем Советском Союзе и в других
подобных обществах можно наблюдать преобразование части бюрократии в
капиталистический класс. Такой процесс требует всеобщего
распространения товарного производства - то есть превращения средств
производства и рабочей силы в товар. Для своего завершения ему придется
уничтожить коллективную собственность на средства производства,
институциональные гарантии полной занятости, господство
централизованного планирования и государственную монополию на
внешнюю торговлю. Это также будет включать дальнейшее историческое
34
поражение советского рабочего класса на социальном и экономическом
уровнях. Однако такое поражение еще не окончательно [45].
Октябрьская революция и бюрократическое господство, явившееся
результатом ее изоляции, могут быть объяснены лишь сочетанием, с одной
стороны ограничений русского ’’внутреннего развития” (варварский
капитализм в полуфеодальном государстве, подверженном сильному
империалистическому влиянию извне, где существует более
сконцентрированный и более сознательный рабочий класс) и, с, другой
стороны, ускоренным развитием мирового капитализма и мирового
пролетариата в империалистическую эпоху. По этой самой причине
русская бюрократия не может превратиться в ’’новый правящий класс” до
тех пор, пока не будет так или иначе решена судьба капитализма в
международном масштабе. Тот ’’старый грязный бизнес”, который
возродился в СССР после победы революции, не мог принять форму
нового классового общества, но он получил свое воплощение в бюрократии
общества в переходный период от капитализма к социализму.
1.4 Современное воздействие бюрократической политики на социальные
реалии
Революционный марксистский анализ Советского Союза не
основан на ’’объективистском” и тем более ’’экономическом” взгляде на
историю. Нигде мы не утверждаем, что субъективный фактор - классовое
сознание рабочих и политическая линия, проводимая государством и
партийным руководством - был второстепенным по своему воздействию.
Объективные обстоятельства - прежде всего степень развития
производительных сил очевидно и безусловно строго ограничивали
варианты политики, имеющиеся в распоряжении государства и партии.
Даже наиболее ортодоксальные революционеры в Советском Союзе к
концу его существования (не говоря уже о 1920, 1927, 1933 или 1953 гг.)
не смогли полностью упразднить товарное производство, роль денег,
государство и бюрократию. Тем не менее в рамках этих объективных
ограничений выбор возможных вариантов политики был и остается гораздо
более широким, чем принято считать.
В каждом обществе, где в той или иной степени осуществляется
более или менее постоянное расширенное воспроизводство, общественный
продукт разделяется на три, а не на два основных сектора: (1) фонд
производительного потребления (А), обеспечивающий возможность
восстановления затраченных в процессе производства рабочей силы и
средств производства; (2) фонд накопления (В), охватывающий
совокупность средств производства и средств потребления для
дополнительных производителей, что становится возможным благодаря
расширенному производству, . выраженному в потребительных
стоимостях [46]; и (3) фонд непроизводительного потребления (С),
включающий производство оружия и не вносящий какого-либо вклада в
будущее расширенное производство, выраженное, опять же, в категориях
потребительной стоимости.
35
Экономическая идеология бюрократии, поддерживаемая
бесчисленными западными идеологами и различными псевдо- и
полу марксистами, настаивает на том, чтобы фонд производительного
потребления ограничивался для обеспечения высокого уровня накопления,
необходимого для обязательности экономического роста и, в конечном
счете, для ’’оптимального роста” потребления. Видимо, это объясняет
высокую норму накопления, характерную для бывшей экономики - в
среднем 25% годового национального дохода. Однако как в теории, так и
на практике этот тезис ошибочен по следующим двум причинам.
Во-первых, он не учитывает, что фонд потребления для
непосредственных производителей представляет собой фонд косвенных
средств производства. Каждое неудовлетворение ожиданий основного
потребления непосредственных производителей приводит к
относительному или даже к абсолютному падению производительности
труда. Дополнительное капиталовложение, которое стало возможным
благодаря относительному или абсолютному снижению потребления
производителями, приводит поэтому к снижению темпов роста конечной
продукции. Норма накопления в 25% вначале преобразуется в 7%
годового роста, затем в 5%, 4% и, наконец, во всего лишь 3%. Западные
экономисты в этом отношении говорили о ’’растущем коэффициенте
капитала” в СССР. Официальные советские экономисты, говоря о том же
явлении, употребляли термин ’’замедление оборота основных
фондов” [47].
Во-вторых, эта идеология совершенно не учитывает тот факт, что
производители, потребляющие меньшее число товаров или товары худшего
качества, неудовлетворенные условиями труда и быта (включая отсутствие
гражданских и политических прав) также проявляют равнодушие к своей
работе и могут даже преднамеренно замедлять ее темп. Поскольку они
отказываются нести какую-либо ответственность за работу, их приходится
заставлять работать.
В настоящее время в капиталистической экономике это
принуждение осуществляется, по существу, через рынок труда,
посредством колебания уровня зарплаты, нестабильной занятости,
периодического роста массовой безработицы и т.д. Однако в Советском
Союзе эти ограничения не функционировали вовсе либо играли
второстепенную роль: именно по этой причине он не являлся
капиталистическим обществом. Вместо рыночных законов
принуждающими факторами здесь являлись административный контроль,
давление и репрессии - иными словами, ‘деспотизм бюрократии. Именно
этими обстоятельствами объясняется гипертрофия официальшйны,
репрессивных аппаратов и фонда непроизводительного потребления
(категория С), о которой говорилось выше. Таким образом (В) снижается
в большей степени, чем это имело бы место, если бы (А) повышалось
разумными темпами. Расширение непроизводительных затрат сокращает
или сводит на нет те дополнительные преимущества, которые, как
предполагалось, могли бы быть достигнуты на основе сдерживания
потребления производителей. Следующая таблица дает примерную оценку
распределения национального дохода по этим трем категориям [481.
36
Первоначальное
положение
А
55%
В
15%
С
30%
Начало бюрократи¬
ческой индустриа¬
лизации
35%
30%
35%
Долгосрочный
результат
35%
20%
45%
В этом таким образом, вот в чем состоит тайная сущность
политической и экономической истории бюрократии, ее первоначальных
успехов и ее все более грубых ошибок. Вместо ’’производства для
производства” и ’’постоянного стремления к расширению накопления
капитала” мы обнаруживаем огромный рост категории (С) и растущее
безразличие к расширению, не говоря уже об оптимизации категории (В).
В силу внутренних противоречий ее правления и планирования
бюрократия все в большей степени превращается в препятствие на пути
развития производительных сил - препятствие, которое должно быть
устранено для возобновления процесса. После откровений гласности
трудно отрицать это общепринятое суждение.
В бывшем Советском Союзе размеры и размах бюрократии, равно
как и динамика товарного производства имели большие масштабы, чем это
объективно являлось неизбежным. Фактически взаимодействие между
объективной неизбежностью и действительной бюрократической политикой
(то есть продуктом специфических бюрократических интересов)
определяло динамику советской действительности. Последствия этого
взаимодействия могут быть обобщены единственной формулой:
колоссальное расточительство. Бывший глава бюрократии Юрий Андропов
подсчитал, что одна треть годового рабочего времени затрачивается
впустую. В последствии Горбачев подтверждал эту оценку. Едва ли можно
найти более изобличающее обвинение бюрократического управления
советской экономикой.
Выявление источника власти бюрократии в ’’центральном
планировании как таковом” представляет типичный случай
овеществляющего фетишистского мышления, когда не задается вопрос:
какие социальные силы осуществляют планирование и в чьих
интересах [49]? Кроме того, оно оставляет в стороне главный аспект
советской экономики, а именно гибридную комбинацию центрального
инвестирования и частичного сохранения товарного производства. Начиная
с первого пятилетнего плана, мы наблюдаем лишь частичное и поэтому в
значительной степени искаженное планирование, концентрацию ресурсов
на ’’авральных” проектах наряду с огромными внутренне присущими
диспропорциями.
37
Наиболее поразительные из этих диспропорций можно наблюдать
в колоссальной недоразвитости сектора обслуживания в самом широком
смысле этого термина (торговля, транспорт, складирование, банковское
дело и так далее), составляющего всего лишь 15 - 20% национальных
затрат по сравнению с 40-50% в промышленно развитых и даже
среднеразвитых капиталистических странах? Этот последний процент,
однако, следует значительно снизить, если учитывать накладные расходы
капиталистического производства, капиталистического распределения и
капиталистического накопления в финансах и торговле, которые также
являются в высшей степени расточительными. Пресловутые очереди в
советских городах, поглощающие столько времени у женщин и мужчин,
являются, по крайней мере, следствием как этого долгосрочного
недоинвестирования в сектор услуг, так и недостатков в выпуске
продукции. Например, хотя СССР был самым крупным производителем
картофеля в мире, 75% его производства не достигало конечного
потребителя.
Такие диспропорции тяжело сказывались на условиях жизни и
производительности труда в Советском Союзе, но их никоим образом
нельзя представлять как иманентно присущие или неизбежные
последствия центрального планирования. Наоборот: значительное
нарушение функционирования и расточительство, которое они
предполагают, противоречат элементарной логике планирования, которое,
в конце концов, представляет собой попытку обеспечить
пропорциональное развитие экономики. Они лишь отражают предпочтения
бюрократии, деспотически навязываемые массам производителей и
потребителей.
Что касается тезиса о порождении центральным правлением
бюрократии ”в себе и посредством себя” и о тождестве: ’’марксов
социализм” - распространение бюрократии + деспотическая власть
бюрократии, то он это никогда логически не было доказано. Впервые оно
было сформировано Максом Вебером и затем подхвачено Мизесом. Это, в
основном, тавтология, предполагающая, что единственной возможной
формой планирования является планирование сверху, посредством в
значительной степени расширенного государства, что также олицетворяет
сильную степень предубеждения элиты, предполагающей, что массы
производителей (граждан) не способны сознательно координировать, то
есть планировать свои предпочтения снизу.
Если обратиться за историческим свидетельством, то следует
перевернуть всю причинную цепь. Не внутренняя природа планирования
вызвала гипертрофию советской бюрократии, а власть бюрократии
произвела на свет специфические формы планирования в СССР и
подобных обществах.
То же самое замечание относится к тезису, в настоящее время
широко распространенному с экс-СССР: предполагается, что
бюрократический деспотизм являлся результатом ’’казарменного
коммунизма”, введенного уже в период военного коммунизма. Он
несколько спал при НЭПе, но вновь распространился, начиная с 1928 года
38
и далее, в силу ’’левацкого волюнтаристского” стремления Сталина
модернизировать Россию любой ценой посредством оказания давления.
На самом деле при военном коммунизме едва ли существовала
какая либо бюрократия. Бюрократия поднялась к власти лишь при НЭПе.
А рассмотрение планирования после 1928 года приняло чудовищную
бюрократическую форму. Именно потому, что оно было навязано
бюрократией с целью расширить свою власть и привилегии [50].
Несмотря на свой частичный характер советское планирование
содержит твердый стержень действительного планирования. Изображение
советской экономики лишь как ’’расточительной экономики”, как делали
некоторые авторы, не объясняет, как по существу аграрная страна смогла
за период менее, чем в два поколения, стать второй индустриальной
державой мира. Значительное число американских и японских фабрик в
настоящее время применяют советские патенты. Все это - результат
’’расточительства” [51]?
В системе со свободным и демократическим процессом принятия
решений массами, с демократически централизованным самоуправлением
возможности для бюрократических искажений планирования были бы
значительно сокращены. Но ряд авторов с различных точек зрения
утверждают, что самоуправление невозможно без господства рынка, что
единственно возможным ’’реальным” социализмом является рыночный
социализм. Исторический опыт Югославии уже опроверг это утверждение,
поскольку радикальные рыночные реформы 1971 года привели не к
укреплению рабочего самоуправления, а к его постепенной
самоликвидации. Если рынок навязывает рабочим массовую безработицу
или даже закрытие целых предприятий в большинстве случаев не по их
’’вине” - как можно их считать свободными или самоуправляемыми в
каком-либо имеющем смысл значении этих слов, за исключение того, что
они свободны увольнять самих себя?
Таким образом, Марксов анализ неизбежных последствий
преимущественно рыночной экономики полностью подтвердился, несмотря
на целый ряд недавних попыток найти квадратуру круга. Петер Рубен,
например, пытается совместить защиту ’’рыночного социализма” -
включая предпринимательские прибыли и огромные обязательные
колебания занятости - с Марксовым видением освобождения рабочих
путем замены классового общества ассоциацией свободных личностей. Но
при этом совершенно не учитывается то обстоятельство, что никаких
’’свободно ассоциированных производителей” не существует, если они
подчинены и отчуждены законом стоимости, если их экономическая
судьба навязывается им за их спиной, независимо от их сознательного
выбора [52].
Михаил Горбачев выразил это противоречие еще более ясно. С
одной стороны он правильно вспоминает, что для Маркса социализм
означал свободное развитие всех индивидуумов, люди должны были
обеспечить контроль над материальным производством, сама сущность
социализма зиждится на свободе. Но затем происходит сальто-мортале: По
мысли Горбачева свобода и контроль сводятся к присвоению
производителями средств производства (вместо ’’монополистических” -
39
диверсифицированные отношения собственности). Социальная
справедливость соотносится с экономической эффективностью, то есть с
определением долгосрочной динамики развития экономики, конкуренцией
и экстенсивными рыночными механизмами. Но как производители могут
контролировать свое материальное производство и условия труда, если
последние навязываются законами рынка и конкуренции вопреки их
собственной свободной воле [53J ?
В этом отношении политика руководства КПСС не определялась
объективно и не могла не оказывать влияния на эволюцию страны: она
могла либо способствовать распространению товарного производства и
экспансии бюрократии, либо бороться против этого. До сих пор она, в
значительной степени, ускоряла оба процесса, тем самым еще больше
обостряя общественные противоречия. Далеко не будучи оружием
пролетарских масс (пролетариата как класса) в борьбе против бюрократии,
как Ленин надеялся и желал, партия сама превратилась в институт
бюрократической диктатуры. Вместо того, чтобы поднять пролетариат до
положения непосредственно правящего класса во время диктатуры
пролетариата, партия все в большей степени превращалась в отдельный
бюрократический аппарат, далекий от рабочего класса. Бюрократизация
партии слилась с бюрократизацией государства, в результате чего
пролетариат вновь оказался в угнетенном положении.
Очевидно, что вся эта проблематика тесно связана с вопросом о
Термидоре, что было предметом анализа Троцкого. Менее известно то, что
уже в 1921 году Ленин сам ставил вопрос о возможности Термидора в
своих записках Х-ой партийной конференции: "Термидор? Разум
безусловно диктует, что мы должны допустить эту возможность. Дойдет до
этого или нет покажет лишь время” [541.
Следует подчеркнуть еще раз, что результат не являлся
автоматическим следствием ’’объективных обстоятельств" или
’’соотношения сил”, а в значительной степени определялся целой серией
решений, принятых во-первых, большинством членов руководства ВКП(б),
затем Сталиным и его фракцией во главе Советского государства, и
впоследствии, во время третьей стадии после смерти Сталина, верхушкой
бюрократической диктатуры. Следующие события, представленные в более
или менее хронологическом порядке, были особенно чреваты
последствиями:
- отказ выполнять резолюцию 1923 года о внутрипартийной
демократии, подавление дискуссий и критики, а также консолидация
партийного режима, основанного на господстве неизбираемого и, как
правило, неизменного аппарата, чудовищно разросшегося после 1921 г.;
- разрушение возможности самовыражения рабочих и остатков
советской демократии;
- отставание в постепенно ускоряющейся индустриализации в
период между 1923 г. и 1927 г. и, особенно, при создании
тракторостроительной промышленности в качестве основы для
добровольного роста кооперативов производителей в сельском хозяйстве;
40
- подчинение Китайской коммунистической партии буржуазному
Гоминьдану после переворота Чан Кайши - политика, которая привела к
поражению Китайской революции в апреле 1927 года;
- возвращаясь в СССР: принудительная коллективизация сельского
хозяйства и массовое переселение так называемых кулаков после 1928 г.;
- после 1928 г. - поспешная индустриализация без подсчета ее
издержек, сопровождаемая резким падением реальной зарплаты, грубым
законодательством против рабочего класса и репрессиями;
- теория и практика ’’социального фашизма”, которые помогли
Гитлеру придти к власти и укрепить ее в 1933-1934 гг.;
- подавление Испанской революции в 1936-1937 гг.;
- в СССР массовая чистка ВКП(б) и Красной Армии между 1934 г.
и 1938 г., институционализация террора;
- Пакт Гитлера-Сталина 1939-1941 гг. с его разрушительными
политическими и военными последствиями;
- попытки подавить массовый подъем национального освобождения
в Индии и Индонезии между 1942 г. и 1946 г. и массовый подъем рабочего
класса в капиталистической Европе в 1943-1948 гг.;
- структурная ассимиляция восточно-европейской ’’буферной
зоны” в сталинскую Россию методами, отвергаемыми большинством
трудящихся масс в этих странах;
- разрыв с Тито и Мао на государственном уровне;
- военная интервенция против политической революции в Венгрии
в 1956 г. и против Пражской весны в 1968 г.
Всех этих событий можно было бы избежать, они могли быть
другими, они могли бы изменить ход истории. Это не гарантировало бы
победу мировой революции, но это наверняка создало бы мир, который
развивался бы после 1924 года по-другому.
1.5 Противоречия фабричной организации бюрократии
Гибридное сочетание в Советском Союзе деспотического
центрального планирования с частичным действием закона стоимости
также ясно отразилось на уровне фабричной организации.
В результате Октябрьской революции отмечалось большое
стремление к самоорганизации рабочего класса на фабриках [55]. Однако
отсутствие координации экономической системы не было таким образом
стихийно преодолено, а большевистское правительство пыталось сочетать
инициативы рабочих снизу с централизацией сверху [56]. Давление
гражданской войны и ’’военного коммунизма” действовало в том же самом
направлении. С введением НЭПа в 1921 г. это новое равновесие
окончательно установилось на основе системы разделения власти
(’’тройка”) между директором, профсоюзным и партийным
секретарями [57]. Профсоюзы функционировали как основные защитники
и приводные ремни рабочих интересов, которые ни в коем случае не
приносились систематически в жертву интересам администрации. На
самом деле хотя в период НЭПа неравенство наряду с ростом безработицы
усилилось, уровень жизни рабочих значительно повысился [58].
41
Укрепление Термидора, бюрократической диктатуры, грубо
нарушило это равновесие. Профсоюзные права были сведены к нулю.
Административное единоначалие стало железным правилом на фабрике.
Примитивный ’’продуктивизм”, по существу связанный с валовым
натуральным выпуском продукции вне зависимости от экономических и
социальных издержек, стал целью, которой телом и душой должны были
посвятить себя профсоюзные и партийные организации на предприятии.
Забастовки и любые другие формы сопротивления рабочего класса были
запрещены как акты ’’саботажа”.
Объединенная оппозиция с самого начала решительно выступала
против этих тенденций. 21 сентября 1926 года Троцкий указывал, что
’’меры военного коммунизма и интенсивное давление” могут быть
эффективными лишь в течении ограниченного периода времени и что ”в
условиях долгосрочного строительства социализма дисциплина рабочих все
в большей степени должна опираться на самодеятельность рабочих и на их
заинтересованность в результатах своего труда” [59].
Система бюрократического управления была в значительной
степени основана на грубом Тейлоризме, низкой квалификации части
рабочей силы [60]. Ускорение темпов и сдельная работа наряду с
радикальной, стахановского типа фрагментацией рабочего класса в
соответствии с техническим разделением труда, быстро превратились в
норму. Вопреки первоначальному сопротивлению Луначарского, народного
комиссара образования, профессиональное обучение было реорганизовано с
тем, чтобы заменить общие политехническое и культурные знания
постоянно возрастающей специализацией и узкими профессиональными
горизонтами [61].
На первый взгляд может показаться - и это один из аргументов
выдвигаемых теоретиками ’’государственного капитализма” (или
’’государственного социализма”) - что новая ориентация представляет
собой лишь полную имитацию капиталистической фабричной
организации. Не следует думать, что здесь нет зерна истины: симметрия
между американским и советским тейлоризмом неоспорима. Но помимо
симметрии существует также и асимметрия, что опять подтверждает
специфику производственных отношений в СССР.
Капиталистический предприниматель не заинтересован в
микроэкономической максимизации прибавочного труда. Под кнутом
конкуренции максимизация реализованной прибыли в денежной форме
является абсолютной предпосылкой накопления капитала, и нет никакого
смысла увеличивать прибавочный труд, если это ведет к снижению
прибыли. С другой стороны, одним из ключевых механизмов
максимального увеличения прибыли является замена производства
абсолютной прибавочной стоимости расширенным производством
относительной стоимости. Тенденциозный подъем производительности
труда и периодические революции в этой области на основе
усовершенствованной технологии и ’’рационализированной” организации
труда позволяют производить эквивалент заработной платы рабочих
(включая выросшую реальную зарплату) в течении все более сокращаемой
42
части рабочего дня. Это один из главных аспектов экономического роста
при капитализме.
При бюрократической диктатуре фабричные администраторы не
действуют под таким давлением. Кнута конкуренции не существует. Нет и
неизбежного стремления снизить издержки производства на
микроэкономическом уровне предприятия. Нет никакого обязательства
максимально наращивать прибыль. Единственный основной обязывающий
элемент носит политический характер. При Сталине ценой за плохую
работу могло быть лишение свободы либо даже самой жизни [62]. После
смерти Сталина такие внеэкономические санкции постепенно теряли свое
значение и администраторы в настоящее время относительно безопасно
занимают свои должности. Если член номенклатуры будет уволен с одной
работы, его почти автоматически вновь ’’восстанавливают” где-либо в
другом месте.
Поэтому общая безответственность и безразличие к работе
предприятия являлись характерной чертой этой системы и привели СССР
к застрою и упадку [63]. Фактически, поскольку единственным
существенным критерием экономической рациональности являлось
выполнение плановых физических показателей, администрация имела
тенденцию по существу подрывать эффективность, аккумулируя
чрезмерные запасы материалов, снижая качество продукции,
расточительно потребляя энергию и сырье, занимаясь операциями ’’серого
рынка” и т.д.
Могут возразить, что система бюрократического планирования,
хотя и в значительной степени отстающая от капиталистической
конкуренции (капиталистической рыночной экономики) с точки зрения
микроэкономической эффективности, тем не менее превосходит ее с точки
зрения макроэкономических результатов. Разумеется, неоспорим тот факт,
что в течение десятилетий средние темпы роста советской экономики
превосходили западные. Но даже если мы оставим в стороне двойственный
вопрос ’’Какой ценой?” и ’’Почему это не продолжалось?”, эта линия
рассуждения избегает рассмотрения ключевой проблемы - специфического
отличия советской экономики с точки зрения человеческих ресурсов и
оборудования (технологии).
Именно потому, что извлечение прибавочного труда советского
рабочего не связано и микроэкономической максимизацией прибыли, эта
система одновременно является и худшей, и менее жесткой, чем при
капитализме. По сравнению со своими коллегами в Северной Америке или
Западной Европе советские рабочие вынуждены проводить больше рабочих
часов на фабрике за гораздо более низкую зарплату, но фактически они
затрачивают на саму работу гораздо меньше времени.
Общая затрата экономических ресурсов, вероятно, выше при
капитализме, чем была в СССР: в районе 50% против 40-45%. В
основном это выражается в непроданных товарах, неиспользованных
средствах производства и продаже бесполезных или вредных продуктов. В
Советском Союзе это, главным образом, принимало форму фактически
неотработанных рабочих часов.
43
В сфере технологии, где не имеется никакого эквивалента
постоянному давлению на капиталистических предпринимателей [64],
крупные шаги в фундаментальных исследованиях и соответствующих
прототипных областях не привили к их массовому внедрению в
производство. На самом деле этому противятся бюрократы, считающие это
вредным для цели выполнения плана, который был разработан до того,
как были сделаны нововведения [65].
Советский менеджер стремится сочетать поведение типичного
бюрократа и будущего предпринимателя [66]. С одной стороны, он будет
строго следовать правилам, какими бы ни были экономические результаты
для ’’его” фабрики (именно потому, что это не его фабрика) и для всей
экономики в целом. С другой стороны он будет пытаться ’’выполнить
план” за счет рабочих, совсем или почти не уделяя внимания
благосостоянию последних и нарушая многие правила.
Со своей стороны рабочие защищают как свои права потребителей
(реальная зарплата, реальное потребление, реальные общественные
услуги), так и свое положение производителей при всех очевидных
противоречиях между этими двумя ипостасями. Равно как для
бюрократического администратора нет кнута конкуренции, так и нет для
рабочего кнута возможной безработицы [67]. В результате имеется
фабричный режим, (то есть реальные производственные отношения даже
”в точке производства”, не говоря уже об экономике в целом),
значительно отличающийся от капиталистических отношений. Несмотря
на все иерархии рабочего контроля, изменившиеся отношения на цеховом
уровне наряду с мышлением в духе ’’все - рады спокойной жизни”
означают, что советские менеджеры в большинстве случаев будут быстро
уступать требованиям рабочих [68].
Отличительной чертой бюрократии является стремление работать
на основе формальных правил. Но ’’работать по правилам” в
государственном секторе капитализма означает буквально дезорганизацию
экономики, осуществление определенной формы забастовки [69]. Это
совсем не то, что означает ’’работать для извлечения прибылей”. Кто не
осознает этого, не понимает специфики капитализма.
Само собой разумеется, этот анализ не следует понимать ни как
апологию бюрократического управления, ни как защиту
капиталистической эксплуатации. Они оба являются угнетающими с точки
зрения рабочего класса. Оба они расточительны в отношении размещения
материальных ресурсов, защиты единства труда и природы. Но дело в том,
что между ними имеются различия.
Наиболее фундаментальная параллель между капиталистическим и
советским бюрократическим управлением состоит в том, что своими
различными путями оба имеют тенденцию к сочетанию технологических
нововведений с методами обеспечения или усиления контроля за трудом
на уровне производства. Вальтер Зюсс убедительно показал, как
механическое и некритическое введение тейлоризма в СССР, особенно
после начала выполнения первого пятилетнего плана, было направлено
именно на осуществление частичной потери квалификации трудящихся,
на усиление контроля за рабочим временем и ослабление сопротивления
44
ускоренным темпам работы [70]. В идеологии крайних сторонников
’’советского тейлоризма”, таких как Гастев, Это нашло свое отражение в
видении такого соцреализма, при котором пролетариат не только выживет
как класс, но превратится (мы бы сказали, дегенерирует) в ’’социальные
автоматы”. С другой стороны Троцкий, следуя традиции Маркса и
Энгельса, резко выступал против таких концепций. Для него социализм
означал не увековечение, а исчезновение пролетариата как класса [71].
1.6 Государственно-товарный фетишизм - ядро бюрократической
идеологии
Эволюция сталинистской и постсталинистской идеологии остро
отразила гибридную и противоречивую социальную действительность
СССР. У бюрократии нет своей собственной идеологии. Она продолжает
полагаться, в качестве ее заменителя, на систематически деформируемую
версию марксизма, ядро которого постепенно выкресталлизовывалось на
основе циничной политики, приведшей к тому, что в идеологии
допускались многочисленные зигзаги по указанию Кремля.
Первым элементом является Фетишизация государства, доведения
до крайности. В своей ’’Критике доктрины Гегеля о государстве” Маркс
уже показал, что фетишизация представляет собой основную
идеологическую черту любой бюрократии. Его блестящее и глубокое
описание с точностью до буквы применимо к идеологии советской
бюрократии:
Бюрократический ум весь насквозь является иезуитским,
теологическим. Бюрократы являются иезуитами и теологами государства.
Бюрократия суть религиозная республика. [...] Бюрократия рассматривает
себя как конечную цель государства. По мере того, как бюрократия
обращает свои "формальные” цели в их содержание, это вступает в
конфликт с "реальными” целями на каждом уровне. Поэтому она вынуждена
выдавать форму за содержание, а содержание за форму. Цели государства
трансформируются в цели ведомств и наоборот. Бюрократия - это волшебный
круг, из которого никто не может вырваться. Ее иерархия - это иерархия
знания. Верхушка доверяет рассмотрение отдельных частностей нижним
эшелонам, в то время как низшие эшелоны полагаются на верхушку в
анализе универсальных вещей, и, таким образом, одни обманывают
других. [...]
Бюрократия удерживает государство, духовную сущность общества,
как свою частную собственность. Всеобщим духом бюрократии является
секретность, эта таинственность сохраняемая внутри ее средствами
иерархической структуры. Для внешнего мира она представляется
герметической корпорацией. Открыто проявляемый общественный дух, даже
патриотические чувства предстают для бюрократии как раскрытие ее
таинственности. Принципом ее знания поэтому является авторитет, а ее
патриотизм представляется восхвалением авторитета. Внутри нее. однако,
духовность дегенерирует в крайний материализм, материализм пассивного
повиновения, боготворение авторитета, в механизм жесткого формального
действия, жестких принципов, взглядов и традиций. Что касается
индивидуального бюрократа, цель государства становится его частной целью.
стремлением добиться повышения по службе, карьеризмом. [...]
45
В то время как в одном отношении бюрократия представляет собой
законченный материализм, в другом отношении ее абсолютная духовность
проявляется в ее желании осуществить все. То есть она превращает волю в
первейшую причину, поскольку она представляет собой лишь активное
существование, получает свое содержание извне и может поэтому
подтвердить свое собственное существование путем формирования и
ограничения этого содержания. Для бюрократа мир является лишь объектом,
на который он воздействует, не более того [72].
Посмотрим, как это выглядит в работах идеологов советской
бюрократии. Прежде всего мы обнаруживаем доктрину, которая отрицает
паразитическую природу и исторически ограниченный переходный
характер государства. Л. С. Мамут, например, пишет:
Рассматривая в ретроспективе реальность государства, следует
заметить, что в масштабе всемирной истории оно развивает все более
высокий уровень политической свободы для общества и своих подданных.
[...] По Марксу, свобода может быть создана лишь с помощью
[государственных] учреждений; для этой цели они претерпевают
фундаментальную трансформацию и, что гораздо более важно, должны быть
поставлены под эффективный контроль рабочих нового общества. [...] После
победы революционного пролетариата над буржуазией свобода общества
будет включать свободу каждого рабочего. Коллективная свобода, не
имеющая в виду в качестве непременного предварительного условия свободы
для каждого ассоциированного индивидуума, по Марксу и Энгельсу
представляет собой просто абсурд. Общество не может стать свободным, не
освобождая каждого отдельного человека [73].
За исключением последних двух предложений, которые были
написаны Марксом и Энгельсом, этот отрывок теоретически и
Эмпирически является абсурдным. ’’Победа революционного пролетариата
над буржуазией” произошла в России в 1917 г. Имел ли каждый советский
рабочий при Сталине, Хрущеве, Брежневе и Андропове свободу основать
профсоюз, политическую организацию или ежемесячный печатный орган
без предварительного разрешения государственного органа? Пользуется ли
он этой свободой даже сегодня? Осуществляет ли рабочий класс
эффективный контроль за тайной полицией (экс-КГБ)? Где? Как? Когда?
Как могут интеллектуальные циники без стыда излагать подобный взгляд
на бумаге? Где тот контроль советских рабочих над центральными
органами государства, теми самыми, которые призваны гарантировать ’’все
более высокий уровень политической свободы для общества и его
граждан”?
Даже если бы рабочие и осуществляли эффективный контроль над
государственными учреждениями, это не превратило бы государство в
средство обеспечения ’’все большей свободы”. Насколько далеки подобные
концепции от точки зрения Маркса и Энгельса, можно убедиться на
основании следующей цитаты из работы Энгельса, которая дает четкое
обобщение их теории бюрократии:
46
Обладая публичной властью и правом облагать налогами, чиновники
теперь, как органы общества, стоят выше общества. Свободное, добровольное
уважение, которое оказывалось органам дворянского [кланового] состава, не
удовлетворяет их, даже если они могут добиться его; поскольку они
являются проводниками власти, которая становится чуждой обществу,
уважение к ним должно обеспечиваться по средством исключительных
законов, в силу которых они обладают особой святостью и
неприкосновенностью. Самый невзрачный полицейский, служащий в
цивилизованном обществе, обладает большей "властью”, чем все органы
дворянского общества вместе взятые; но самый могущественный принц и
величайший политический деятель, или генерал могут лишь позавидовать
тому неограниченному и неоспоримому уважению, которое оказывается
самому незначительному дворянскому предводителю [74].
Кроме того, Энгельс фактически написал Бебелю нечто прямо
противоположное рассуждениям Мамута относительно государства как
гарантии свободы: ’’Пока пролетариат еще использует государство, он
использует его не в интересах свободы, а для подавления своих
противников, и как только становится возможным говорить о свободе,
государство прекращает существовать” [75].
Что касается марксистской концепции различий между
буржуазным государством (или государством всех предыдущих правящих
классов) и пролетарским государством (диктатурой пролетариата), то
Ленин здесь был даже еще более радикален. Обобщая опыт Парижской
Коммуны в ’’Государстве и революции”, он писал следующее:
Все еще необходимо подавлять буржуазию и разрушить ее
сопротивление. [...] Но органом подавления теперь является большинство
населения, а не меньшинство, как было всегда при рабстве, крепостничестве
и наемном рабстве. И поскольку большинство людей само подавляет своих
угнетателей, то ’’особая сила” для подавления больше не нужна! В этом
смысле государство начинает отмирать. Вместо особых институтов
привилегированного меньшинства (привилегированное чиновничество,
начальники регулярной армии), само большинство может непосредственно
выполнять все эти функции, и чем больше функций государственной власти
передается народу в целом, тем меньше необходимости для существования
самой этой власти. [...] Это более ясно, чем что-либо другое, показывает
поворот от буржуазной демократии к пролетарской демократии, от
демократии угнетателей к демократии угнетаемых классов, от государства
как ’’особой силы” подавления определенного класса к подавлению
угнетателей общей силой большинства народа [76].
Позднее Ленин характеризовал Советское государство подобным
образом: ’’Советская власть представляет собой новый тип государства, без
бюрократии, без полицейской силы, без регулярной армии” |77]. Ирония
состоит в том, что если бы между 1928 и 1986 гг. кто-либо публиковал или
распространял эту цитату Ленина, он был бы приговорен к тюремному
заключению на срок от пяти до десяти лет принудительного труда в
ГУЛАГе за преступления, состоящее в ’’антисоветской пропаганде” или
’’клевете на советские органы власти”. Что еще хуже, его могли бы на
долгие годы упрятать в психиатрическую больницу и подвергнуть курсу
47
лечения по ’’чистке мозгов”. Ибо воистину надо быть сумасшедшим -
таким, каким был Ленин - чтобы вообразить Советское государство без
бюрократии, без полицейской силы и без регулярной армии!
Сталин без каких-либо колебаний вполне открыто защищал
необходимость и функции бюрократии. Откровенное заявление на этот
счет содержалось уже в его организационном докладе XII съезду партии в
апреле 1923 года:
Как только определится правильная политическая линия, главной
задачей будет выбор функционеров таким образом, чтобы посты занимали
люди, которые понимают как выполнять директивы, как воспринимать эти
директивы, рассматривать их как свои собственные и превращать их в
реальность. [...] Это является причиной, почему огромное значение
приобретает отдел регистрации и назначения, орган центрального комитета,
задачей которого является регистрировать и назначать наиболее важных
функционеров [то есть список будущей номенклатуры!] [78].
Фетишизм государства иногда доходит до грани гротеска. Идеологи
бюрократии, проявляя себя в конечном счете как идеологи полиции,
спокойно предусматривали, что КГБ будет продолжать существование
даже в ’’полностью развитом” коммунистическом обществе без
государства. ’’Государство отмирает, но органы сохраняются!”
Действительно, как можно представить себе свое собственное
исчезновение, как определенной и привилегированной социальной группы,
без отрицания самого себя?
Однако это лишь одна часть истории. В идеологии бюрократии
фетишизация государства сочетается с классической фетишизацией
товаров - чертой, которой характеризуется любое общество со
значительной степенью товарного производства, частичного или всеобщего.
Было сказано, что закон стоимости господствует в СССР в силу
’’объективной необходимости”. Иногда в этом контексте делается ссылка
на формулу Энгельса: ”свобода может быть лишь осознанием
необходимости”. Но не было при этом упомянуто, что Энгельс здесь
говорил недвусмысленно о законах природы. В то время как для
сталинистских и постсталинистских идеологов ’’закон стоимости”
принимает силу "закона природы”, для Маркса и Энгельса это был закон,
который как раз не был ни естественным, ни вечным. Он был строго
связан с особыми, временно ограниченными социальными условиями,
теми, которые господствуют в обществах, где производители работают
изолировано друг от друга в силу наличия частной собственности и
вступают во взаимные отношения, главным образом, через обмен
продуктов своего частного труда.
Вполне логично, что фетишизация государства и фетишизация
товаров принимает специфическую форму оправдания роли и функции
самой бюрократии. Бюрократия призвана использовать (молодой Маркс
говорил "превращать в каменные”) ’’объективные законы” для того, чтобы
руководить экономикой. Деспотическое государство манипулирует
’’законом стоимости”, иными словами, нарушает его на каждом шагу. Но
в то же самое время бюрократическое планирование вынуждено кланяться
48
^материальному приобретательству” производителей (фактически,
бюрократов) и оно не может основываться на потребностях рабочих,
демократическим образом определенных на основе ’’потребительных
стоимостей”, поскольку ’’закон стоимости запрещает это”. И таким
образом этот закон ’’господствует”, несмотря на государственный
деспотизм.
Сталин объединил и выразил вышеупомянутое противоречие в
своем неподражаемом стиле:
Где бы ни существовали товары и товарное производство, там
должен также существовать закон стоимости. В нашей стране сфера
действия закона стоимости распространяется, прежде всего, на товарное
обращение, на обмен товаров путем купли и продажи, обмен, главным
образом, предметов личного потребления. Здесь, в этой сфере, закон
стоимости сохраняется, разумеется, в определенных пределах, функцию
регулятора.
Но действие закона стоимости не ограничивается сферой товарного
обращения. Оно также охватывает производство. Верно, что закон стоимости
не имеет никакой регулирующей функции в нашем социалистическом
производстве. Но тем не менее он оказывает влияние на производство, и
этот факт нельзя игнорировать при управлении производством [79].
Все ясно, не так ли? Закон стоимости ’’влияет” на производство,
но не ’’регулирует” его при ’’социализме”. Но это вообще не ясно. Ибо
Сталин тут же добавляет:
Говорят, что некоторые экономические законы, действующие в
нашей стране при социализме, включая закон стоимости,
’’трансформировались" или даже "коренным образом трансформировались”
на основе плановой экономики. Это также неверно. Законы не могут
"трансформироваться" и еще в меньшей степени "трансформироваться
коренным ооразом”. Если они могут быть трансформированы, значит их
можно упразднить и заменить другими законами. Тезис о том, что законы
могут быть "трансформированы", является пережитком неверной формулы о
том, что законы могут быть "упразднены” или ’’образованы” [80].
И это невозможно. Ибо закон стоимости как ’’естественный закон”
проявляется как при социализме, так и при капитализме, а ’’естественные
законы” не могут быть упразднены: они действуют ’’независимо от воли
человека”. Здесь налицо товарный фетишизм в его самой чистой форме.
Закон стоимости является ’’естественным” законом, который не
может быть трансформирован. Поэтому он господствовал в СССР. В то же
время закон стоимости не регулировал производство в СССР. Так что он в
конце концов был ’’трансформирован”, поскольку он очевидно, регулирует
производство при капитализме. Вывод? Товарный фетишизм +
государственный фетишизм в полная бессмыслица на уровне идей,
выражающая огромное нарушение экономического функционирования на
уровне практики.
49
Менее значительные ’’последователи” великого вождя, такие как
профессор Малых, высказывались в таком же духе пятнадцать лет спустя,
хотя и в несколько более ясной форме:
Не следует становиться жертвой другой крайности: если товарное
производство преобладает, значит, анархия рынка, стихийное действие
закона стоимости и производство на неизвестный и свободный рынок будут
неизбежны, учитывая регулирующую роль этого закона и т.д. Стихийность
предотвращается социалистическим государством, поскольку оно в состоянии
обуздать негативные аспекты [!] товарно-денежных отношений и подчинить
их инструменты [...] сознательно планируемым целям. Благодаря
марксистско-ленинской теории и практике строительства социализма и
коммунизма был открыт [!] и продемонстрирован великий экономический
потенциал социалистического государства как субъекта и организующей
силы экономического механизма. Однако было бы ошибкой полагать, что
при социализме определение меры труда и потребления зависит
исключительно [!] от государства. В весьма значительной степени эта
функция выполняется законом стоимости [81].
По Марксу, закон стоимости действует в рыночной экономике
объективным образом, совершенно независимо от воли человеческих
существ. Он определяет в среднем исчислении - а не на повседневной
основе - цены товаров и, следовательно, также товара рабочая сила, в той
степени, в какой она является товаром. А как насчет социалистического
общества? Определяется ли здесь фонд потребления производителей
сознательным решением посвятить, скажем, 35%, а не 65% производства
потребительским товарам? ’’Нет”, - отвечает наш профессор.
Социалистическое государство (нет, конечно, не свободно ассоциируемые
производители) не свободно само определять размер этого фонда: ”в
весьма значительной степени” эта функция выполняется законом
стоимости.
Это подразумевало бы, что рабочая сила все еще является товаром!
Ибо иначе, как могла бы ее цена определяться законом стоимости? Но
если рабочая сила является товаром как и средства производства, как в
таком случае ’’социалистическое государство” может помешать закону
стоимости - закону, действующему независимо от человеческой воли -
определять цену всех товаров и, следовательно, инвестиции и структуру
экономического роста? ’’Нет”, - говорит Малых, - ’’социалистическое
государство в состоянии ’’обуздать" этот закон”.
Если все эти рассуждения вообще имеют какое-либо значение, то
оно заключается в том, чтобы продемонстрировать, что беспорядок в
"теории” бюрократии соразмерен с беспорядком в ее действительном
экономическом управлении. Кульминация при этом достигается в
концепции сохранения государства не только при социализме, но даже при
полном коммунизме - независимо от исчезновения классового общества.
Какой цели будет служить это страшное государство? Отмирание
государства будет прежде всего зависеть от того, насколько успешно
пережитки капитализма будут изглажены из сознания людей” [82].
Иными словами, существует необходимость в аппарате принуждения,
’’вооруженных групп людей” единственно для того, чтобы укреплять
50
идеологическую дисциплину (монолитизм). Полиция ограничивается
слежкой за умами, поскольку ей больше нечем заниматься. Но все-таки ей
необходимо выжить для того, чтобы осуществлять эту жизненную
функцию.
Разве не очевидно, что в данном случае мы имеем дело с
идеологией самооправдания, отражающей материальное существование
бюрократии? Что должно выжить любой ценой - это аппарат,
присвоивший себе функции, ранее исполняемые обществом без какой-либо
необходимости в нем, функции, которые общество и завтра сможет
осуществлять таким же образом без того, чтобы его ’’уполномочивали”
делать это.
Эта фетишизация товарно-денежных отношений также
проскальзывает в анализе наиболее способных теоретиков бюрократии.
Так, Леонид Абалкин, директор Института экономики Академии наук,
бывший вице-премьер-министр и один из ключевых советников Горбачева,
написал: ’’Опыт показывает, что социалистическая природа
производственных отношений сама по себе не гарантирует то, что
общество будет избавлено от негативных явлений” [83]. Затем он
продолжал цитировать слова Горбачева, сказанные им на XXVII съезде
КПСС, в соответствии с которыми ’’существующие в настоящее время”
формы производственных отношений создавались в контексте
экстенсивного развития экономики и более не отвечают требованиям
интенсивного развития”. Абалкин подчеркивает в этой связи, что
существующая система финансовой автономии и экономических стимулов,
цен, финансов и кредитных механизмов ”не обеспечивает в свете научного
и технического прогресса подходящих условий для быстрого темпа
производства. Предприятия, производящие повседневные и часто
устаревшие товары, находятся в лучшем положении, чем те, которые
осуществляют нововведения” [84].
Тем не менее, если финансовая независимость предприятий,
которую происходившие в период перестройки, реформы намеревались
укрепить, предоставляет им право частично решать вопросы, связанные с
масштабом и содержанием производства, именно это демонстрирует, что
они обладают частичным контролем над средствами производства, которые
поэтому не являются полностью обобществленными. Тот факт, что на
предприятиях и на уровне всего общества именно буржуазия
(государство), а не свободно ассоциированные производители, принимает и
санкционирует решения, лишь подтверждает, что производственные
отношения, господствовавшие в СССР, не являлись социалистическими по
своей природе.
Историческая роль антибюрократической политической революции
и ее объективная необходимость могут быть постигнуты, если мы
одновременно поймем объективную роль бюрократии и объективную
функцию социалистической бюрократии в экс-СССР. Это не тот случай,
когда применяются ’’идеалистические критерии”. Роль идет о социально-
экономических императивах, которые проистекают из присущих
советскому обществу противоречий.
5!
Как только государство берет в свои руки контроль над всеми
крупномасштабными средствами производства, присваивает общественный
прибавочный продукт и распределят его централизованным образом,
вопрос об управлении различными стадиями этого процесса становится
решающим для динамического развития общества, включая главнейшее
распределение ресурсов: между тремя основными подразделениями. Если
нет никакой эффективной связи с твердо признанными и демократически
выраженными потребностями и предпочтениями крупных масс
производителей и потребителей, социальный деспотизм (то есть
угнетение) и нарушение функционирования экономики становятся
неизбежными. По этой причине произвольно-деспотическая природа
экономики централизованного распределения в Советском Союзе не
отражала некоторую умозрительную ’’сущность” коллективной
собственности и, в еще меньшей мере, экономического планирования. Для
корректировки этого произвола бюрократия может осуществлять реформы,
прибегая к инъекции в экономику дополнительных доз рынка. Но
бюрократический централизм обречен быть деспотичным и
расточительным.
Бюрократическому произволу есть лишь одна некапиталистическая
альтернатива: система управления и планирования, при которой массы
рабочих сами централизованным образом разрушают ресурсы и при
помощи демократической процедуры определяют приоритеты. Система
такого рода требует, чтобы массы соизмеряли собственные потребности,
присущие им как одновременно производителям, потребителям,
гражданам; иными словами, чтобы они взяли на себя контроль над
условиями своего труда и быта, чтобы они освободились от деспотизма как
бюрократии, так и рынка (’’тирании кошелька”).
Такое освобождение, однако, может быть лишь постепенным. В
течение всего переходного периода как сознательное демократическое
планирование, так и использование рыночных механизмов будут
возрастать параллельно. По этому вопросу безошибочно высказался
Троцкий:
Неисчислимые живые участники экономики, государственной и
частной, коллективной и индивидуальной, должны заявлять о своих
потребностях и о своей относительной силе не только через посредство
статистических определений плановой комиссии, но также путем прямого
давления спроса и предложения. План контролируется и в значительной
степени реализуется через рынок. [...] Программы, разработанные
ведомствами, должны демонстрировать свою экономическую эффективность
через торговое обращение [85].
Только таким образом безответственность и некомпетентность
бюрократии может быть преодолена на практике. Удовлетворительное
решение отношений между производством и потребностями предполагает
демократическую централизацию - то есть самоцентрализованное
управление экономикой, планируемое и осуществляемое самими
рабочими. Это возможно лишь, когда товарное производство не играет
решающей роли и, в конечном счете, постепенно отмирает.
52
Глава 2
Организация и узурпация власти
2.1 Генезис рабочей бюрократии
Проблема бюрократии внутри движения рабочего класса возникает
из того факта, что освобожденные административные работники и
мелкобуржуазные интеллектуалы начинают занимать средние и высшие
посты в постоянном аппарате. Пока организации рабочего класса
ограничиваются небольшими чертами, нет никакого аппарата,
освобожденных штатных работников, и такое явление не возникает. Самое
большее, что может возникнуть - это проблема отношения с
мелкобуржуазными интеллектуалами, оказывающими помощь в
формировании зародышевого движения.
Однако невозможно представить развитие массовых политических
или профсоюзных организаций без какого-либо аппарата освобожденных
работников и функционеров. На самом первичном уровне невозможно
собирать, централизовать и управлять членскими взносами миллионов
членов организации на чисто добровольной основе. Уже Парвус в конце
XIX столетия указывал на эту тенденцию:
Очевидно, что политическая партия, насчитывающая почти два
миллиона членов по всей территории страны, имеет почти полсотни
депутатов лишь только в Рейхстаге, располагает десятками газет и проводит
тысячи собраний ежегодно. Такой партии нужно еще больше
пропагандистских сил, гораздо более многочисленный и сложный механизм
для организации и агитации. Было бы преступным безрассудством
стремиться строить такое движение, основываясь всего лишь на
самоотверженной преданности индивидуальных пропагандистов, которые при
всем своем желании могут предоставить в распоряжение партии не больше,
чем свое свободное время. Таким образом, средний слой агитаторов,
насчитывающий несколько сот человек, становится реальностью, без которой
партия в ее современных размерах не сможет больше даже
существовать [86].
Развитие аппарата придает рабочим организациям одну из
ключевых характеристик классового общества - общественное разделение
труда. При капитализме оно определяет для рабочего класса выполнение
работы по текущему производству, в то время как создание и овладение
культурой, а также все задачи по накоплению, являются почти полной
монополией других социальных классов и слоев. Природа его труда,
истощающего его физическую и нервную систему, и прежде всего,
поглощающего много времени, не позволяет большинству пролетариата
приобретать и осваивать научные знания в их наиболее прогрессивной
форме или даже заниматься продолжительно политической и
общественной деятельностью вне сферы производства и текущего
материального потребления в прямом значении этого слова. При
господстве капитала статус пролетариата невысок с точки зрения
53
развитости и культуры. Традиционно это общественное разделение труда
нашло отражение в концепции разделения ручного и интеллектуального
(умственного) труда.
С созданием аппарата профессиональных функционеров, чьи
специализированные знания необходимы для заполнения пробелов,
вызванных культурой слабо развитого совместного пролетариата,
появляется опасность, что организации рабочего класса сами будут
разделены на слои, выполняющие различные функции. Специализация
может в результате привести к растущей монополии на знание и
централизованную информацию. Знание - это власть, а монополия на нее
приводит к власти над людьми. Таким образом, тенденция к
бюрократизации, если ее не контролировать, может означать
действительное разделение на начальников и массу людей, которыми они
командуют.
Парвус признавал эту опасность, однако, не видя ее материальной
основы, сводил ее к вопросу рутинности:
Это - бюрократический аппарат, часть которого, фиксируется как
такового на основе получения депутатских пособий, но это
бюрократический аппарат, который вознаграждается в гораздо меньшей
степени, чем любой другой аппарат в лице, и в то же время он перегружен
работой самого разнообразного и многостороннего характера, достигающей и
фактически превышающей границы человеческих возможностей. [...]
Но именно поэтому, что этот политический средний слой является в
такой степени зависимым, он наиболее точно отражает общую политическую
ситуацию.
Он немедленно реагирует, если на него оказывается давление
сверху или снизу. Но если ни то, ни другое не происходит, устанавливается
рутина [871.
Главное, что упускает здесь Парвус, это дополнительная
тенденция к автономизации слоя пролетарских функционеров, то есть
зарождающихся бюрократов. Но эти опасности носят потенциальный
характер, в них нет ничего неизбежного. Мощные контртенденции могут
действовать и действительно действуют.
Коллективные организации рабочего класса являются также
средством частичного самоосвобождения отдельных личностей [88]. С
самого начала рабочие создавали эти организации не только для того,
чтобы защищать себя от безжалостных притязаний буржуазного общества
и улучшать свои условия труда и быта, но также для того, чтобы
образовывать себя и поднимать свой общий уровень культуры. Эта борьба
за то, чтобы завоевать элемент человеческого достоинства, была одной из
характерных идей молодого рабочего движения, которая поражала всех
объективных наблюдателей [89]. Она не исчезла с превращением
небольших само обороняющихся группировок в массовые организации
скорее наоборот.
Культурные организации рабочего класса, охватывающие тысячи,
позднее десятки или сотни тысяч человек, развивались бок о бок с
массовыми профсоюзными организациями и партиями, в то время как
54
газеты, брошюры и, в значительно меньшей степени, книги читало
возрастающее число рабочих. Оформилась целая контркультура как
средство классовой независимости от буржуазии и индивидуального
культурного освобождения [90]. Генриэтт Роланд-Хольст в своем
памфлете о массовой политической забастовке прекрасно обобщила этот
аспект самоорганизации:
Пролетарская организация собирает людей, лишь стоящих на одной
и той же позиции, имеющих одинаковые интересы и цели. Они
объединяются на добровольной основе в организацию, осознавая, что они
нуждаются друг в друге. Ее сила состоит в духе самоотверженности и
энтузиазма, в любви масс, ничего другого, на что можно было бы опереться
у них нет. Именно по этой причине они несокрушимы. Их форма может
быть разрушена, но сознание общности судьбы, единства цели не может быть
отнято у масс. [...]
Вся сила и уверенность в себе современного пролетариата
основывается на организации. Она дает ему то, что давало оружие
феодальной знати, то, что дают деньги буржуазии, - способность
сопротивляться, гордость и достоинство. Неорганизованный рабочий
представляет собой самое слабое существо на земле, он дрожит при каждой
угрозе, чувство зависимости слишком часто подрывает его моральную
основу, делает его трусливым и раболепным.
Организация воспитывает пролетариат не только для классовой
борьбы, но также для общественной жизни во всей ее совокупности. В
организации он учится как управлять собой [91].
Роза Люксембург развивая Марксову концепцию о ’’нравственно¬
историческом” компоненте заработной платы, продолжала создавать
формулу ’’культурно-социального минимального” уровня жизни:
Главной функцией профсоюзов является то, что впервые на основе
расширения потребностей рабочих и их морального развития они
устанавливают культурно-социальный минимум выживания вместо
минимального уровня физического выживания, то есть они выдвигают
определенный культурно-социальный уровень жизни рабочих, ниже
которого заработная плата не может снижаться, не вызвав немедленно
объединенную борьбу, движение сопротивляться. Здесь также содержится
огромное экономическое значение социальной демократии: на основе
интеллектуального и политического подъема широких масс рабочих она
повышает их культурный уровень и, следовательно, их экономические
потребности [92].
Еще более важным, чем это культурное развитие, является
завоевание уверенности в себе для отдельных частей класса и для
отдельных личностей, из которых он состоит. Успешная классовая борьба
направлена на то, чтобы превратить деморализованных, раболепных и
подавленных людей в дерзких, активных, уверенных в своих силах
деятелей, способных противостоять любому, кто попытается их унизить и
подавить. Эта трансформация в сильной степени проявляется в самих
организациях рабочего класса. Таким образом Бебель, когда его
спрашивали в Рейхстаге о якобы существующем в немецкой социал-
демократии авторитаризме, мог со всей искренностью ответить:
55
[...] огромным преимуществом [которым мы располагаем] является
то, что мы не признаем никаких авторитетов. Если в наших рядах и имеется
какой-либо авторитет, это авторитет, завоеванный отдельными лицами [...]
благодаря их деятельности, их способности, самоотверженности, их
преданности делу. Никакой другой власти в наших рядах нет, мы не
признаем какую-либо искусственную или навязанную власть. Члены
партии, считающие, что перед ними имеется кто-либо, полностью
представляющий их интересы естественно, выражают ему определенную
степень доверия, получают некоторую власть. Но поскольку она
незначительна в действительности, можно наблюдать на каждом съезде
нашей партии. Если мы сделаем что-либо, что кому-то не понравится,
Либкнехт и я должны подвергнуться опросу и нападкам со стороны даже
самого последнего из наших товарищей, если можно так выразиться, таким
путем, который не встречается в какой-либо другой партии. [...] Как могли
бы мы пытаться быть тиранами по отношению к любому из наших
товарищей? Это вызвало бы настоящий взрыв возмущения. У нас имеются
ясные прагматические принципы по этому вопросу и ясно выраженные
организационные поэмы [положения], которые мы должны соблюдать как
все остальные члены партии. Любой, кто попытался бы действовать в
нарушение этих норм и совершить что-либо, на что он не уполномочен,
оказался бы перед большими неприятностями. Нет никакой другой партии, в
которой тиранические тенденции отвергаются так энергично, как в социал-
демократической партии, которая по самой своей сути и внутренней природе
является полностью демократической партией и должна быть таковой, если
ей суждено добиться своих целей [93].
В конце тех же самых дебатов Вильгельм Либкнехт с такой же
степенью искренности мог утверждать, что сила социал-демократии
состоит в том, что "лидеры являются лишь простыми солдатами, которые
должны идти с широкими массами во всех случаях” [94].
Другими словами, зародышевые тенденции бюрократизации,
возникающие в результате развития профессионального аппарата, могли
бы быть остановлены посредством повышения уровня культуры,
уверенности в себе и самоутверждения членов при условии, что
внутренняя демократия ("поэмы", о которых говорит Бебель) будет
уважаться, а функционирование организации будет оставаться в рамках
социалистической цели. Есть еще одно важное условие, а именно,
сознательное стремление социалистических лидеров бороться с
зарождающейся бюрократизацией, обеспечивая и последовательно
применяя соответствующие контрмеры.
С самого, своего появления как политической тенденции,
марксисты, начиная с самих Маркса и Энгельса, прекрасно осознавали
опасность, которой могут подвергнуться рабочие организации со стороны
процесса бюрократизации даже после свержения капитализма. В
"Гражданской войне во Франции" Маркс определил мероприятия,
гарантирующие, что "коммуна-государство” будет основательно
отличаться от буржуазного государства. Она будет характеризоваться
максимально широкой гласностью всех процедурных процессов,
свободными демократическими выборами всех должностных лиц рядовыми
членами, возможностью немедленного отзыва всех делегатов и
ограничением их дохода уровнем дохода рабочего средней квалификации.
56
Он также добавил: ’’Модное словечко буржуазных революций о дешевом
правительстве Коммуна превратила в реальность, разрушив две
крупнейшие статьи расходов - постоянную армию и государственный
аппарат функционеров” [95].
В предисловии к этой работе Маркса Энгельс вполне
недвусмысленно утверждал:
С самого своего начала Коммуна была вынуждена признать, что
рабочий класс, как только он придет к власти, не может продолжать
управлять посредством старой государственной машины; что для того, чтобы
не потерять только что захваченную власть, этот рабочий класс должен, с
одной стороны, покончить со всем старым репрессивным механизмом,
используемым ранее против него, а с другой стороны, обеспечить себе
защиту от своих собственных депутатов и чиновников, объявляя всех их, без
исключения, подлежащими отзыву в любой момент [96].
На этой основе Ленин смог сделать следующие выводы:
В социалистическом обществе ’’вид парламента”, состоящий из
рабочих депутатов, разумеется, ”выработает рабочие положения и будет
осуществлять контроль за управлением” ’’аппарата” - но этот аппарат не
будет ’’бюрократическим”. Завоевав политическую власть, рабочие несут
старый бюрократический аппарат, расшатают его до основания, разрушат
его до самых корней; они заменят его новым аппаратом, состоящим из тех
же самых рабочих и административных служащих, против превращения
которых в бюрократов будут немедленно приняты меры, подробно
определенные Марксом и Энгельсом [97].
После Октябрьской революции Ленин добавил еще одно
мероприятие, на котором мы сегодня настаивали бы даже еще больше,
поскольку оно является центральным для успешной борьбы против
бюрократизации, а именно, радикальное сокращение рабочего дня.
Формула Ленина состояла в следующем: 6 часов работы + 4 часа
административной деятельности, с тем, чтобы все имели возможность
участвовать как в том, так и в другом, и внутри рабочих организаций,
включая Советы, не должно возникать никакого общественного
разделения труда. Эквиваленты этой формулы сегодня могло бы быть: 4
часа + 4 часа (само) управления.
В начале этого столетия Карл Каутский опубликовал
замечательную работу ’’Происхождение христианства”, в предисловии к
которой он выразил мнение о возможности того, что движение рабочего
класса и рабочее государство могут подвергнуться процессу
бюрократизации, схожему с испытанным католической церковью после
того, как она превратилась в часть правящего истэблишмента в IV веке
н.э. при Константине Великом [98]. Конечно, он осознавал, что аналогия
не должна проводиться слишком далеко, но он рассматривал это как
наводящий на размышления способ решения реальной проблемы, стоящей
перед социалистическим движением.
Ответы Каутского, несомненно, весьма интересны сами по себе,
поскольку они выходят за рамки исключительной концепции внимания
57
Маркса на институциональных мерах и указывают на мероприятия,
позднее предположенные Троцким. Каутский утверждал, что эта
параллель была бы абсолютно справедлива, если бы исторические условия,
в которых рабочий класс пришел к власти, католикам то время, когда
одержала победу церковь - время, отмеченное застоем и снижением
уровня развития производительных сил. Но в действительности условия
захвата власти рабочими сегодня представляют этому полную
противоположность. Ибо социализм означает огромное развитие
производительных сил. Что в свою очередь, закладывает основу для
отмирания разделения труда и революционного подъема культурного
уровня масс. Победа бюрократии поэтому исторически представлялась
непостижимой.
В свете последующего опыта, однако, на ум приходят два
возражения. Что если рабочий класс должен будет прийти к власти в
условиях резкого снижения уровня развития производительных сил, как
это было в России [99]? Что если он останется изолированным в отсталой
в культурном отношении стране в результате неспособности революции
распространиться за ее пределы [100]? И что если глубокий процесс
бюрократизации уже охватил массовые организации рабочего класса, что
предотвращает приход их власти (и обрекает общество на ’’параллельное
падение обоих соперничающих классов”, в чем Энгельс усматривал
объяснение гибели Древней цивилизации) или создает для их чрезвычайно
неблагоприятные субъективные условия [101]?
В то время как Ленин сосредоточивал свое внимание на
политическом оппортунизме правого толка в международной социал-
демократии [102], Троцкий уже в 1905-1906 гг. настаивал на наличии
социального консерватизма, лежащего в основе этого направления [103].
Роза Люксембург более четко связывала этот консерватизм с явлением
бюрократии, особенно в профсоюзах:
Специализация профессиональной деятельности в лицее
профсоюзных лидеров, равно как и естественно ограниченный горизонт,
связанный с разрозненной экономической борьбой в мирный период,
слишком быстро приводит в среде профсоюзных чиновников к бюрократизму
и определенной узости мировоззрения. [...]
Чрезмерная лесть и безграничный оптимизм считаются
обязанностью каждого ’’друга профсоюзного движения”. [...]
В тесной связи с этими теоретическими тенденциями находятся
лидеры революции и ее рядовые члены. Вместо коллективного руководства,
когда люди работают без оплаты по идейным соображением, получается
следующее: основная масса членов профсоюза лишь пассивно соблюдает
дисциплину; инициатива же и власть по принятию решений передается так
называемым профсоюзным специалистам. Эта темная сторона
бюрократического аппарата также безусловно скрывает значительную
опасность для партии. На основе последних нововведения учреждены
местные партийные секретариаты, которые могут остаться лишь органами
для выполнения решений, а не будут рассматриваться как уполномоченные
носители инициативы и координации местной партийной жизни, если только
социал-демократические массы не окажутся начеку [104].
58
Таким образом, одна из предложенных Бебелем мер
предосторожности против бюрократизации массовых организаций, а
именно, внутренняя демократия, полная независимость и свобода критики
со стороны членов организации оказалась серьезно подорванной.
На основе более передового опыта итальянской классовой борьбы
1919 г. Грамши при определении профсоюзной бюрократии в качестве
особого социального слоя, пошел еще дальше, употребляя даже термин
’’каста”, который Троцкий впоследствии применял по отношению к
советской бюрократии.
Выбор профсоюзных лидеров никогда не осуществлялся на основе
производственной компетенции, а скорее всего лишь на основе юридической,
бюрократической и демагогической компетенции. И чем больше
расширялись организации, тем чаще они вмешивались в классовую борьбу и,
чем более массовой и распространенной становилась их деятельность, тем в
большей степени они считали необходимым свести свою штабквартиру к
чисто административному и бухгалтерскому центру, тем в большей степени
техническое и производственное мастерство становилось излишним, а
бюрократические и коммерческие способности преобладающими. Таким
образом, появилась настоящая каста профсоюзных функционеров и
журналистов со своей групповой психологией, совершенно ничего общего не
имеющей с психологией рабочих. В конце концов она начала занимать
такую же позицию по отношению к рабочим массам, как правящая
бюрократия по отношению к парламентскому государству, а именно:
бюрократия господствует и правит [105].
2.2 Организационный фетишизм
Рост нового разделения труда между аппаратом и членами
организации почти неизбежно порождает на уровне мышления
(идеологии) явление организационного фитишизма. Учитывая крайнее
разделение труда, господствующее в буржуазном обществе в целом, тот
факт, что люди оказываются заключенными в крошечном секторе
деятельности, имеет тенденцию найти свое выражение в понимании этой
деятельности в качестве самодовлеющей цели. Это особенно верно по
отношению к тем, кто отождествляет себя с аппаратом, кто постоянно
живет в нем и извлекает из него средства к существованию, иными
словами, к освобожденным работникам, потенциальным бюрократам.
Этот процесс питает еще один источник социального
консерватизма в массовых организациях - диалектику частичных
завоеваний. Известное изречение в ’’Коммунистическом манифесте”,
утверждающее, что пролетариату нечего терять, кроме своих цепей, верно
в прямом смысле лишь по отношению к лишенным средствам
существования неорганизованным рабочим середины 19-го века. Хотя это
и сохраняет свою историческую ценность, сегодняшний организованный
пролетариат действительно имеет что терять в конъюнктурном отношении,
а именно, экономические, социальные и политические завоевания,
вырванные им у правящего класса в ходе длительной борьбы. По своему
опыту он знает, что может утратить эти завоевания в результате
59
целенаправленных действиях буржуазии. ”3а” и ’’против” каждой борьбы
в настоящее время следует тщательно взвешивать в рамках отдельных
массовых организаций и всего рабочего класса в целом, причем в большей
степени среди неорганизованных рабочих. Ибо всегда есть опасность, что
такая борьба приведет к потере уже завоеванного.
Следует подчеркнуть, что диалектика частичных завоеваний
отражает действительные проблемы, а не некое логическое противоречие,
которое можно разрешить просто на основе правильной аргументации. Не
является это также и просто вопросом ’’предательства со стороны
руководства”, что прямо привело бы нас к заговорщической теории
истории.
Тем не менее мы можем увидеть здесь фундаментальные корни
бюрократического консерватизма, наблюдаемого в социал-
демократическом движении еще до первой мировой войны и в Советском
Союзе еще до наступления сталинистской эпохи. Причина, по которой мы
употребляем термин ’’консерватизм” - и считаем его вредным для
интересов пролетариата и поэтому для социализма, - состоит в том, что
такое мышление диктует отказ вести и поддерживать более прогрессивную
борьбу, предполагая априорно, что любой революционный скачок вперед,
будь то на национальном или интернациональном уровне, подвергнет
опасности завоевания рабочего класса.
Диалектика частичных завоеваний, связанная с явлением
фетишизации, характерной для общества со всеобщим товарным
производством и доведенным до крайности разделением труда, присуща
развитию движения рабочего класса на этапе исторического упадка
капитализма и перехода к социалистическому обществу. Однако ее
действие имеет тенденцию подрывать вторую, по Бебелю меру
безопасности против бюрократизации - преданность массовых организаций
социалистической цели.
На самом деле, организованный фетишизм означает что партия
или профсоюз все в большей и большей степени становятся самоцелью, а
освобождение рабочего класса отождествляется с защитой и укреплением
’’организаций”, которая сама все чаще идентифицируется со своим
аппаратом. Известная формула Бернштейна ’’Движение - это все,
конечная цель - ничто”, которую он провозгласил во время
ревизионистского противостояния в конце столетия, сохраняется как
наиболее ясное выражение этого мышления [106].
Идеологическое выражение этого процесса представляет собой
многомерное явление, нечто гораздо большее, чем уловка, упражнение в
сознательном предательстве или обмане рабочих. Фактически появление
’’фальшивой совести” включало сильный элемент самообмана. По крайней
мере, первое поколение лидеров бюрократизированных массовых
организаций искренне полагало, что они работают для социализма или
защищают революцию, когда они отождествляли защиту аппарата с
борьбой за эти возвышенные цели. Сознательное предательство и
двуличие вкрались позднее - и даже тогда они оставались смешанными с
самообманом.
60
Лидер СНГ Носке предоставил одну из самых ярких демонстраций
этого организованного фетишизма, когда он посетил Брюссель после
вступления туда германской оккупационной армии в 1914 году. ’’Почему
вы так враждебно относитесь к немецкой оккупации?” - спросил он лидера
Бельгийской социалистической партии Анзееле. ’’Наша организация в
Германии сильнее, чем в Бельгии. Если Бельгия будет включена в
Германию, организация станет еще сильнее. Рабочие станут
сильнее” [107]. Таким образом все политические, экономические,
социальные, культурные и национальные аспекты либо игнорировались,
либо подчинялись ключевому вопросу ’’организации”. Не было понимания
того факта, что рабочий класс, лишенный некоторых из своих основных
демократических прав, таких как национальное самоопределение и,
возможно, даже право голоса, будет гораздо слабее, а не сильнее, чем
раньше; не было понимания того, что чудовищное заявление Носке
превратило его в рупор германского империализма. Нет, он действительно
верил в то, что ’’укрепление организации” является альфой и омегой
социалистической мудрости.
Суждено было случиться и еще более худшему. После того как
Гитлер стал главой правительства, профсоюзные лидеры отчаянно
пытались спасти ’’организацию” путем жалких идеологических и
политических уступок нацистам. Утверждая, что они приветствуют и
желают участвовать в ’’национальном возрождении”, они даже
присоединились к организованной нацистами демонстрации 1 мая 1933
года, которая извратила день борьбы рабочих, превратив его в общее
’’празднование германского труда” с предпринимателями, рабочими и
фашистскими палачами, которые все ’’объединились” вокруг нацистских
лозунгов [108]. В ответ на эту капитуляцию нацисты распустили
профсоюзы на другой же день, заняли их помещения и конфисковали
имущество. Пленники их патетики верили в ’’законность” и ’’поддержание
организации любой ценой” социал-демократические лидеры даже
голосовали в поддержку внешней политики Гитлера на сессии Рейхстага
17 июня 1933 года - последней сессии, в которой еще могли участвовать
социал-демократы. Рабочие оказались столько дезориентированы и
деморализованы социал-демократическими (и сталинистскими)
бюрократами, что этому разрушению не было оказано никакого серьезного
сопротивления, - в то время как создание партии ушло более полувека
кропотливого труда. Организованный фетишизм привел к разгрому
организации.
Когда Сталин в 1927 году сделал свое известное заявление: ’’Кадры
решают все”, - он предоставил основу существованию и самосознанию
бюрократии. Правящая бюрократия может прекрасно сосуществовать со
всякого рода комбинациями плановых и рыночных механизмов (хотя и не
со всеобщей рыночной экономикой, то есть не с капитализмом). Но она не
может поддерживать себя, если правила кадров, то есть аппарата,
коренным образом пересматриваются и упраздняются.
Организационный фетишизм означает не только отождествление
цели со средствами, но также подчинение цели средствам. Это достаточно
очевидно проявилось в случае со сталинизированным коммунистическим
61
движением, когда борьба за революцию вне СССР, укрепление прав и
власти советского рабочего класса подчинялись защите бюрократического
аппарата КПСС и Советского государства. Однако подобная логика может
действовать иногда и в крайних формах, в любой массовой организации
рабочего класса. Рассмотрим следующие примеры.
Профсоюзы аккумулируют деньги как потенциальный
забастовочный фонд для того, чтобы сделать более эффективной борьбу
своих членов за повышение зарплаты и удовлетворение других насущных
материальных интересов. Это совершенно естественно и законно.
Профсоюзный аппарат затем вкладывает эти деньги в сберегательное
учреждение, чтобы дать им возможность расти за умеренный процент, и
пока они остаются там в полуликвидной форме, ничего в этой операции
не представляется предосудительным. В наличии будет больше средств для
финансирования длительной забастовки. Однако, если это вложение
потеряет полуликвидность, решение об объявлении забастовки или, по
крайней мере, о времени ее объявления не будет больше зависеть
исключительно от воли и объективных потребностей большинства членов
или от объективного анализа соотношения сил с работодателями.
Сковывание забастовочного фонда будет оказывать влияние на конечный
результат таким образом, который ничего общего не имеет с
фундаментальными интересами рабочих или с первоначальными целями и
функциями профсоюзов.
И все-таки несмотря на все давление диалектики частичных
завоеваний, классово-осознающие себя рабочие, по крайней мере
периодически, будут склонны выступать против такого извращения целей
их профсоюзов. Отсюда стремление зарождающейся бюрократии
постепенно ликвидировать рабочую власть и рабочую демократию внутри
массовых организаций, созданных для самоосвобождения класса. Только
таким образом можно трасформировать их в организации, которые все
больше и больше уводят эту цель на задний план. Но с другой стороны,
узурпация власти по принятию решений превращает зарождающуюся
бюрократию в полнокровную. Наконец получает оформление Новый
социальный слой - бюрократия рабочего класса.
Приводимые доводы Каутского, Бебеля, Люксембург, Троцкого или
Грамши о путях преодоления тенденции к бюрократизации сохраняют
свое значение, хотя последующий опыт в этом отношении носит скорее
отрицательный характер. Уже в 1906 году Роза Люксембург могла видеть,
как этот процесс разворачивается в немецком профсоюзном движении:
Концентрация где-либо всех нитей движения в руках профсоюзного
функционера (как правило, присылаемого туда из-за пределов города)
превращает способность судить о профсоюзных делах в профессиональную
специальность. Большинство членов низводится до статуса массы,
неспособной на суждение, чьей главной обязанностью становится долг
’’дисциплины”, то есть пассивное повышение. [...]
Одним из последствий данной концепции является аргумент, на
основе которого превращается в тубу любая теоретическая критика
перспектив и возможностей профсоюзной практики, и которая предполагает,
что это представляет опасность по отношению к ’’набожному”
62
профсоюзному чувству масс. Отсюда получала развитие точка зрения,
согласно которой только на основе слепой детской веры в эффективность
профсоюзной борьбы можно завоевать трудящиеся массы и приобщить их к
организации. [...]
Это перевернутая теория о неспособности масс на критику и
решения. ’’Необходимо поддерживать веру у людей” - таков
фундаментальный принцип, действуя на основе которого, многие
профсоюзные чиновники клеймят любую критику объективного
несовершенства профсоюзного движения, рассматривая ее как покушение на
жизнь самого движения [109].
Здесь весьма поражает параллель между рациональным
объяснением профсоюзов и советской бюрократии: большинство
формулировок Розы Люксембург могли бы практически буквально быть
применены к обоим.
Однако узурпация власти вызывает сопротивление со стороны
рабочих, и поэтому она неотделима от репрессий, принудительных мер,
угроз, или фактических исключений, расколов и глубоких разделений
рабочего движения. Во времена кризиса это может даже включать доносы
буржуазным властям, увольнения с работы, обеспечение прикрытия для
полицейских репрессий или даже убийство товарищей [110]. Послужной
список немецкой социал-демократии в этом отношении представляет собой
трагическую, хотя и более мягкую репетицию истории сталинизма.
Почему же в таком случае узурпация власти привилегированными
бюрократиями сохраняется в течение столь длительного времени внутри
массовых организаций и государств, созданных рабочим классом? Почему
все это еще доминирует сегодня, по крайней мере, в большинстве стран
мира? Причину следует искать в диалектическом взаимодействии между
объективным развитием и ’’субъективным фактором”.
Когда бюрократический аппарат пользуется для усиления своей
власти над учреждениями класса временным ослаблением деятельности
рабочих, он содействует поражению рабочего движения, что в последствии
культивирует дезориентацию, беспорядок, скептицизм и деморализацию
рабочего класса. Появление новых надежд, новой уверенности в себе,
новых перспектив для стимулирования более высоких форм деятельности -
все это становится еще более трудным для всех, за исключением
ограниченного меньшинства рабочего класса [111]. Это еще больше
укрепляет процесс самой бюрократизации [112].
Рабочие не глупы. Они замечают, что происходит. Они видят, что
организации, которые они создали и защищали ценой огромных усилий и
жертв, оборачиваются против них по самым животрепещущим проблемам
их повседневного существования. Поэтому они чувствуют себя
обманутыми. В их голове возникает вопрос: ’’Действительно, стоила ли все
это начинать?”
Их ответ не является решительным и четким ’’нет”. Они
продолжают частично отождествлять себя с этими организациями,
особенно когда оказываются перед наступлением классового врага [113].
Время от времени отряды рабочих оказывают давление для возврата себе
некоторой власти по принятию решений в этих учреждениях [114]. Но их
63
основное отношение остается скептическим. Нельзя продолжать оставаться
обманутым два, три или четыре раза подряд без того, чтобы не прийти к
определенным негативным выводам. Никто не захочет быть обманутым в
пятый раз.
Относительная пассивность рабочих в массовых организациях - в
значительной степени являющаяся результатом политики и практики
бюрократии - предоставляет этому аппарату дополнительный шанс для
самооправдания. ’’Видите ли, - утверждают они, - рабочие пассивны. Они
отстали. Если за них не делать работу, профсоюз, партия или
’’социалистическое государство” распадутся” [115]. Софистика,
примененная здесь, вскоре становится очевидной, когда рабочие
действительно становятся активными, даже сверхактивными, особенно в
массовой забастовке или в период предреволюционного взрыва. Тогда -
бюрократы, отнюдь не позволяя этой самодеятельности развернуться,
делают все, что в их силах, для нажатия на тормоза. Они разделяют
рабочий класс, они сотрудничают с классовым врагом с тем, чтобы
заключить или даже подавить эту борьбу, обнаруживая свою, по
существу, консервативную контрреволюционную природу во всей ее красе.
И все-таки только на основании опыта, исчез новый цикл социальной
напряженности и классовой борьбы, чьи парни восходят, в конце концов,
к кризису экономических и политических структур, можно преодолеть всю
диалектику бюрократической узурпации и рабочей пассивности.
2.3 Бюрократические привилегии
Для любого сторонника материалистической интерпретации
истории очевидно, что появление нового социального слоя - бюрократии
массовых рабочих организаций - не может быть отделено от его
специфических материальных интересов. Ментальность бюрократических
лидеров включает растущий консерватизм по отношению к
существующему социальному порядку. Но она также включает
углубляющееся желание сохранить привилегированное общественное
положение со всеми преимуществами, властью и авторитетом, которыми
наделяют их соответствующий статус. В первых организациях рабочего
класса, в профсоюзах и социал-демократических массовых партиях в этом
отношении действовали два различных процесса.
Во-первых, покинуть место на производстве и стать
освобожденным работником - особенно в условиях 12-часового дня,
полного отсутствия социального обеспечения и так далее - несомненно
представлялась для рабочего как определенная степень индивидуального
социального продвижения. Ошибочно было бы приравнивать это к
обуржуазливанию или созданию привилегированного социального слоя.
Первые секретари таких организаций жили в скромных материальных
условиях, часто проводя значительную часть своей жизни в тюрьмах. Но
тем не менее с общественной точки зрения они жили лучше, чем
остальные рабочие того времени.
Во-вторых, на психологическом уровне для социалистических или
коммунистических активистов проводить все свое время в борьбе за свои
64
идеи, бесконечно более привлекательно, нежели быть привязанными к
механической работе на фабрике, особенно когда знаешь, что плоды
твоего труда заведомо служат лишь обогащению классового врага.
Итак, явление индивидуального общественного продвижения
несомненно содержит в себе потенциальные семена бюрократизации. Те,
кто занимает посты освобожденных работников, вполне естественно хотят
сохранить их и в дальнейшем. Они будут защищать свой статус против
любого, кто пожелает ввести ротационную систему, в соответствии с
которой каждый член организации какое-то время будет занимать эти
посты. Вначале социальные привилегии не очень ощутимы, но они
становятся значительными, как только организация займет прочное
положение в капиталистическом обществе.
Кроме того, в настоящее время становится необходимым отбирать
муниципальных советников, парламентских депутатов и профсоюзных
секретарей, способных вести прямые переговоры с предпринимателями и,
таким образом, в некоторой степени сосущестовать с ними. Приходится
назначать редакторов газет, а также управляющих деятельностью такого
рода через посредство которой рабочее движение включается в жизнь
общества.
Это опять же порождает настоящее диалектическое, а не просто
тривиальное противоречие. Например, когда рабочее движение учреждает
газету, оно встает перед дилемой, следует ли применять Марксово правило
о том, что зарплата освобожденного работника не должна превышать
зарплату квалифицированного рабочего. Наиболее политически
сознательные активисты примут логику такого положения, но многие
талантливые журналисты, способные заработать гораздо больше в другом
месте, постоянно будут испытывать соблазн пойти на более высоко
оплачиваемую работу. Пока они не достаточно вовлечены в общее дело,
сохраняется опасность, что они приспособятся к буржуазной среде, и
поэтому будут потеряны для рабочего движения.
Подобным образом в городах, управляемых рабочим движением,
строгое применение Марксова правила в большинстве случаев привело бы
к исчезновению освобожденных архитекторов, инженеров, врачей и других
специалистов, чье политическое сознание является недостаточно
развитым, но профессионализм высок. Опять таки это отнюдь не легкий
ответ. Если посредственность становится нормой для общественной
занятости без каких-либо материальных преимуществ, это тоже может
стать питательной почвой для конформизма и повиновения.
В обществе, где господствуют капиталистические нормы и
ценности, невозможно построить совершенную систему социалистических
человеческих отношений - даже внутри рабочего движения. Это могло бы
быть жизнеспособным лишь для ядра высоко сознательных
революционеров. Но широкое рабочее движение объективно более глубоко
интегрировано в буржуазное общество и коммунистические принципы
гораздо труднее практиковать в его рядах. Следовательно, всегда имеется
опасность, что специфические барьеры по предотвращению
бюрократизации будут прогрессивно ослабляться.
65
На фазе истории, характеризующейся ул.щтч капитализма,
диалектика частичных завоеваний существует в своей развитой форме
сознательной интеграции в буржуазное общество с логикой и политикой
классового сотрудничества. Все препятствия для бюрократизации внутри
реформистских или неореформистских массовых организаций исчезают.
Социал-демократические лидеры больше не отдают часть своего
парламентского жалованья в организацию. Действительно, партийные и
профсоюзные функционеры перерождаются в клиентуру буржуазии
внутри рабочего класса, трудовых лейтенантов Капитала, если повторить
формулу американского социалиста Даниэля Де Леона. Бюрократическая
деформация огромными скачками продвигается к бюрократической
дегенерации.
2.4 Рабочая бюрократия у власти
Действие подобного трехэтажного процесса можно было
обнаружить в Советском государстве. Во-первых, там существовали лишь
привилегии авторитета и политические преимущества, вытекающие из
монополии на осуществление власти. Затем следует социально-
экономические привилегии материального и культурного характера. В
конце концов воцаряется полная деградация. Партийно-государственные
бюрократии сливаются с бюрократическими администраторами в области
экономики, в результате чего формируется затвердевший и неподвижный
социальный слой (Троцкий называл его настой), и который использует
свою монополию власти для сохранения и расширения своего
материального и социального положения. Тот факт, что рабочая
бюрократия до последующего времени осуществляла государственную
власть, в десятикратном размере приумножает все антирабочие,
консервативные и паразитические черты, просматривающиеся в
профсоюзных и партийных бюрократиях массового рабочего движения.
В последнее время на свет появилось много информации о росте
бюрократического аппарата, расширении его привилегий и его почти
абсолютной власти в Советской России, начиная с начала 20-х годов [31].
Аппарат освобожденных функционеров в Коммунистической партии
подскочил от едва ли 700 человек д 1919 году до 15300 человек несколько
лет спустя. В то время как первые 700 человек избирались рядовыми
членами, следующие тысячи были назначены в клиентурную структуру,
будучи обязанными и преданными за безопасность своих постов
партийному секретариату и его генеральному секретарю И. В. Сталину.
Незаконно нарушая принцип ’’партийного максимализма”, Сталин
начал распределять иерархически дифферицированные денежные и
неденежные привилегии членам аппарата, чье общее вознаграждение к
1923-1924 гг. в десять раз превышало зарплату среднего рабочего [117].
Начиная с годов эти материальные привилегии возросли и стали
институциональными: чудовищным образом - раздутые доходы,
специальные магазины, дома для отдыха в выходные дни (дачи), личные
платы в больницах, специальное образование, замаскированное как
’’школы для особо одаренных”, зарезервированный доступ к поездкам за
66
границу и так далее. Какие бы мифы не распространяли маоисты и
неомаоисты в Китае и в других местах, общая сумма привилегий при
Сталине была, конечно, больше, чем при Хрущеве.
Борис Ельцин в его автобиографии несколько страниц посвящает
образу жизни высшей номенклатуры. Приведем лишь несколько
значительных отрывков:
Низкопоклонность и покорность вознаграждаются, в свою очередь,
привилегиями: специальными больницами; спецсанаториями; прекрасной
столовой Центрального Комитета; равным образом чудесным обслуживанием
по поставке домой бакалейных и других товаров; закрытой телефонной
сетью кремлевской линии; бесплатным транспортом. Чем выше взбираешься
по служебной лестнице, тем больше комфорта тебя окружает и тем тяжелее
и болезненней становится терять его. [...] Все было тщательно продумано:
начальник сектора не имеет персональной автомашины, но он имеет право
заказать машину из автобазы Центрального Комитета для себя и для своих
ближайших сотрудников. Замначальника управления уже имеет свою
персональную ’’Волгу”, в то время как у начальника имеется другая
’’Волга”, снабженная телефоном.
Но если вы пробьетесь на вершину пирамиды истэблишмента, тогда
это уже ’’полный коммунизм”. [...] Даже на моем уровне кандидата в члены
Политбюро мой домашний персонал состоял из трех поваров, трех
официанток, горничной и садовника с его собственной командой
помощников. [...] Но, как это ни странно, вся эта роскошь не могла создать
ни комфорта, ни удобства. Какая может быть теплота в отделанном
мрамором доме? [...]
На даче имеется свой собственный кинотеатр и каждую пятницу,
субботу и воскресенье приезжал киномеханик с набором фильмов. Что
касается медицинского обслуживания, то все лекарства и оборудование
импортные, и все представляют собой последнее слово в области научного
исследования и технологии. Палаты ’’кремлевской больницы” - являются
огромными люксами, опять же окруженные роскошью: фарфор, хрусталь,
ковры и люстры. [...]
’’Кремлевский паек”, специальное пособие в виде обычно
недоступных товаров, приобретается представителями наивысшего эшелона
за половину его себестоимости и состоит из продуктов наивысшего качества.
В Москве всего около 40000 человек пользуются привилегией получения
этих спецпайков [118].
Подобным образом, в ГДР, в то время как страна страдала от
нехватки иностранной валюты, необходимой для импорта жизненно¬
важных запчастей, 10 миллионов марок (более 5 миллионов долларов по
официальному обменному курсу) откладывалось ежегодно лишь для того,
чтобы вводить предметы роскоши для 23 членов Политбюро. Практика в
Польше, не говоря уже о Румынии Чаушеску, была еще хуже.
Конечно, мы никогда не должны забывать, что такие привилегии
являются действительно незначительными по сравнению с богатствами
верхушки монополистов и ганкстеров в капиталистических странах. Здесь
имеются миллиардеры, а там всего лишь миллионеры или лица,
владеющие даже меньшей суммой, чем эквивалент одного миллиона
долларов. Тем не менее с психологической точки зрения эти различия
едва ли снижают возмущение и чувство того, что их предали, которое
67
испытывали трудящиеся в посткапиталистических обществах. Как давно
указывала Анжелика Бабанова, одно дело, когда капиталист, никогда не
выступавший за защиту социального равенства и справедливости, цинично
наслаждается, роскошью среди массового лишения. И совсем другое дело,
когда люди, утверждающие, что они социалисты или коммунисты, не
менее цинично пользуются выгодами, более или менее крупными, среди
еще гораздо большей нужды [119].
Это приводит нас к пониманию важного исторического различия
между советской бюрократией и капиталистическими правящими
классами. В период прихода буржуазии к власти это был уже
экономически и культурно привилегированный и самоуверенный класс,
агрессивно утверждающий свою идеологическую гегемонию над
обществом, хотя и остающийся еще политически угнетенным. Поэтому в
результате победоносных революций он мог с относительной легкостью
захватить аппарат абсолютистского государства и переделать его в своих
собственных интересах. С помощью всепроникающей власти денег и
богатства он смог создать особые отряды государственных функционеров,
подчиненных ему в силу этого. Другими словами, используя выражение
Каутского, он мог править, непосредственно не управляя.
После победоносной социалистической революции рабочий класс
оказывается в совершенно другой ситуации. Он не обладает опытом
управления. Он не имеет идеологической гегемонии в обществе. В
культурном отношении он менее развит, чем бывшие правящие классы,
чье влияние он продолжает испытывать в течение длительного периода.
Он не может использовать буржуазный государственный аппарат в целях
самоосвобождения. Будучи изолированным в одной или нескольких
странах - особенно, если они относительно отстали - он постоянно
испытывает ’’потребительское”, технологическое и культурное давление
мирового рынка, в первую очередь со стороны ведущих индустриальных
держав мира.
Рабочий класс может править, лишь осуществляя управление. Он
должен осуществлять власть одновременно на предприятии и на уровне
отрасли, муниципалитета и региона, а также на уровне совокупности
государства и национальной экономики, если ему суждено ’’править” в
действительном и прямом смысле этого слова: принимать ключевые
решения, касающиеся экономических, социальных и культурных
приоритетов при размещении скудных ресурсов. Таким образом
функциональное разделение пролетариата на тех, кто ’’профессионально
осуществляет власть”, и остальную массу класса приводит в движение
общественный процесс, который подавляет прямое коллективное
правление класса, как такового.
Хорошо известно, что в условиях России в конце гражданской
войны целый ряд неблагоприятных обстоятельств резко ускорил этот
процесс. С точки зрения конкретных механизмов, однако, это выразилось
в подъеме независимости аппарата, назначаемого, контролируемого и
централизованного сверху донизу, и стремящегося укреплять стабильность
своего положения, что привело к тому, что рабочий класс, как таковой,
68
перестал осуществлять власть в Советской рабочей России. Вот как
Раковский описывает эту бюрократическую узурпацию:
Определенные функции, ранее осуществляемые партией в целом,
всем классом, в настоящее время превратились в атрибуты власти, реальные
лишь для определенного числа лиц в партии и в этом классе. [...]
Эти функции изменили сам организм: иными словами, психология
тех, кому были поручены различные административные задачи по
управлению экономикой и государством, изменились до такой степени, что
не только объективно, но и субъективно, не только материально, но также и
в моральном отношении они перестали быть частью этого самого рабочего
класса. Так, например, директор завода, выступающий как сатрап, несмотря
на то, что он коммунист, несмотря на свое пролетарское происхождение,
несмотря на то, что несколько лет назад он сам был заводским рабочим, не
будет в глазах рабочих являться воплощением лучших качеств
пролетариата [120].
Оглядываясь назад, нельзя не переоценить четкость "Декларации
46” - первого, осуществленного "Левой оппозицией” анализа имевшего
место исторического отступления, которая была сформулирована в октябре
1923 года:
[...] партия в значительной степени перестает быть тем живым
независимым коллективом, который широко охватывает живую
действительность, поскольку он тысячами нитей с ней связан. Вместо этого
мы наблюдаем постоянно растущее и сейчас едва скрываемое разделение
партии на секретарскую иерархию и "тихих людей”, на профессиональных
партийных деятелей, рекрутируемых сверху, и общую партийную массу, не
участвовавшую в общественной жизни.
Это факт, который известен каждому члену партии. Партийные
члены, не удовлетворенные тем или этим решением центрального комитета,
сомневающиеся, замечающие ту или иную ошибку, непоследовательность
или беспорядок, боятся говорить об этом на партийных собраниях или даже
упоминать об этом в частных разговорах, если только партия не будет
полностью надежным с точки зрения "благоразумия”. Свободная дискуссия
внутри партии практически исчезла. Общественное мнение партии
задушено.
Сегодня не партия, не ее широкие массы выдвигают и выбирают
членов провинциальных комитетов и Центрального Комитета РКП.
Наоборот: секретарская иерархия партии все в большей степени набирает
членов конференций и съездов, которые все быстрее превращаются в
исполнительные ассамблеи этой иерархической власти.
Режим, установившийся внутри партии, совершенно невыносим. Он
разрушает независимость партии, заменяя партию набираемым
бюрократическим аппаратом, который действует беспрекословно в обычные
[сравни "рутинные”, по формуле Парвуса] времена и который угрожает
стать совершенно неэффективным перед лицом надвигающихся серьезных
событий [121].
Все это широко и повсеместно признавалось и повторялось
Горбачевым и его сторонниками, но пятьдесят шестьдесят пят лет спустя.
69
Григорий Водолазов пишет: ’’Зрелый, развитый сталинизм,
который имел место в середине 30-х годов, - это идеология
бюрократической элиты...
Речь шла о бесспорном выражении объективных интересов
бюрократического слоя... Учитывая мощный рост военно¬
коммунистических и бюрократических тенденций командования, Ленин в
начале 20-х годов с беспокойством писал, что если нам суждено
погибнуть, виной этому будет бюрократия. Он серьезно размышлял тогда
об опасностях ’’термидора” [122].
Но признание этого пришло слишком поздно. Ибо совокупным
результатом узурпации власти бюрократией, разобщения и деполитизации
рабочих является ужасное недоверие, питаемое массами по отношению к
коммунизму, марксизму и социализму. Дело не в том, что массы
продолжают оставаться пассивными - на самом деле они, наконец,
просыпаются и действуют более смело. Но они осуществляют это на
качественно более низком уровне и с глубокой враждебностью по
отношению к партии, которая отождествляется с привилегированной
бюрократией. Как давно предсказывала оппозиция, вместо того, чтобы
гарантировать ’’ведущую роль партии”, бюрократический режим привел к
потере доверия и устранил любую возможность руководства со стороны
партии [ 123], а затем и смену партии - добавим мы.
Иногда говорят, что осуществление власти после эксплуатации
капиталистов, является в основном вопросом экономики, и бюрократия
осуществляет правление в той степени, в какой она контролирует
распределение общественного прибавочного продукта. Но
сконцентрировать на этом внимание - означает упустить главное.
При капитализме буржуазный класс правит, главным образом,
экономическими средствами, поэтому его правление сохраняется при
режиме ограниченного голосования, в условиях всеобщего избирательного
права, и при парламентских социал-демократических правительствах, и в
условиях военных или фашистских диктатур.
Докапиталистические правящие классы наоборот осуществляли
власть в основном на почве скорее внеэкономического, нежели
экономического принуждения, и это верно также относительно советской
бюрократии. Но это внешнеэкономическое принуждение может
действовать лишь, если оно совпадает с распылением и пассивностью
трудящихся масс. Если последние бросят вызов бюрократическому
контролю на политическом уровне, этот контроль за общественным
прибавочным продуктом растает, как снег под солнцем. Роль буржуазии
совместима с расширением (в определенных пределах) демократических
прав масс. Правление бюрократии несовместимо со значительным
расширением этих прав.
Таким образом, проблема власти в посткапиталистическом
обществе, в основном есть политическая по своей природе проблема.
Задача осуществления власти социал-демократами включает вопросы:
1) Решительный контроль за государством со стороны трудящихся
масс;
70
2) Такую форму принятия решений, при которой разрушается
автономия аппарата, сокращаются ее масштабы;
3) Меняющийся выборный характер должностных лиц, что должно
быть использовано против сопротивления бюрократии.
Главная альтернатива нашему марксистскому объявлению подъема
и роли советской бюрократии выражается в идеалистическо-нравственных
категориях, таких как ’’ошибки”, ’’неправильное поведение”, ’’личная
жажда власти”, ’’отсутствие коммунистической морали”, ’’плохие
привычки”, ’’фракционность”, ’’групповщина”, ’’неправильный стиль
руководства” и так далее. Это верно даже в отношении Лукача, например,
по крайней мере, до последнего периода в его жизни. Свой анализ XX
съезда КПСС он начинает с откровенного отказа от того, что ’’культ
личности” является объяснением сталинизма, вместо чего он делает
первые робкие шаги к социальной и материалистической точке зрения:
Моя первоначальная, почти немедленная реакция на XX съезд была
направлена поверх личности, против организации, против бюрократического
аппарата, который породил культ личности и который затем придерживался
его в виде постоянного и расширяющегося воспроизводства [124].
Однако отклонение к историческому идеализму следует
немедленно. Вместо того, чтобы объяснять анатомию аппарата на основе
конфликта социальных интересов, пользуясь методом исторического
материализма, Лукач объясняет огромные преступления Сталина,
ссылаясь на его ошибочные идеи: ”Я еще не полностью исследовал
предмет, но эти мимолетные и фрагментарные наблюдения достаточны для
того, чтобы показать, что относительно Сталина это был, разумеется, не
вопрос изолированных, случайных ошибок, как в течение длительного
времени многие предпочитали считать. Это скорее был вопрос системы
ошибочных представлений, развивающихся в течение определенного
периода времени” [125].
Иными словами, не бюрократия действовала активно, чтобы
установить ’’культ личности” (и свою монополию власти) в интересах
материальных интересов, которые противопоставляли ее рабочему классу
как чуждую социальную силу. Нет, ’’ошибочные идеи” Сталина
(возникшие в особой ситуации Советского Союза в ЗО-е годы) привели к
тотальной и произвольной власти бюрократии.
Жан-Поль Сартр, когда он находился в своей апологетической
фазе по отношению к сталинизму, также применял идеалистические или
фетишистские формулировки:
С момента, когда СССР, окруженный и одинокий, предпринял свои
гигантские усилия по индустриализации, марксизм [?] оказался
неспособным вынести удары этой новой борьбы, практических задач и
ошибки, не отделимые от нее [126].
СССР в общем и в абстракции? Не конкретное общество со
структурой социальных классов и слоев, имеющих противоречивые
интересы? Что это за ’’практические задачи”? Может быть,
71
принудительная коллективизация? И какой ’’марксизм” пострадал в
результате этих задач? ’’Марксизм” Сталина?
Другой стороной медали идеалистических тезисов Лукача является
’’объективистское” объяснение в духе Элленштейна, обосновывающее
сталинистский феномен историческими условиями того времени. Это вновь
оставляет в стороне специфическую социальную природу бюрократии и
воздействие сталинистской политики на обстоятельства обслуживаемого
вопроса [127].
Только революционный марксистский анализ полностью
задействует диалектику объективного и субъективного в конкретном
историческом процессе, вызванном к жизни сталинизмом.
2.5 Бюрократическая теория труда
Точно так же, как мы наблюдали укрепление власти бюрократии,
выраженное в определенных взглядах на государство и товарное
производство, так и существование слоя находит свое отражение в
характерной деформации марксистской теории труда.
Несколько лет назад в ГДР проходила интересная дискуссия по, на
первый взгляд кажущемуся абстрактным, философскому вопросу об
основной природе труда. В соответствии с определением официальных
партийных идеологов труд - это ’’целенаправленная деятельность”, то есть
деятельность, имеющая определенную цель. Верно, что Маркс
высказывается в таком же смысле в первой главе первого тома
’’Капитала”, и отрицать такое определение труда означало бы впасть в
механическую материалистическую концепцию. Но уже в ’’Немецкой
идеологии” и в их более поздних произведениях Маркс и Энгельс также
подчеркивают тот факт, что труд материально воспроизводит как
человеческое выживание (существование), так и человеческую
сущность [128]. Действительно, мы должны понимать труд в марксистской
концепции как диалектическую комбинацию, противоречивое единство
материального и целевого компонента человеческой активности,
производства и общения, определяющих друг друга и зависящих друг
друга.
Как только выяснится это нерастворимое отношение, тут же
возникнет следующий вопрос. Кто устанавливает цели труда, ’’цель
производства”? Когда Маркс говорит, что в голове даже самого плохого
архитектора образ того, что он хочет построить, существует до его
материальной реализации, - этот пример явно предполагает чистый
индивидуальный труд. Никто серьезно не мог бы утверждать, что
конечная форма небоскреба, не говоря уже о конечной модели самолета,
существует в голове каждого индивидуального работника, прямо или
косвенно участвующего в его производстве. Очень часто он или она даже
не знают, в производстве конечного продукта фактически участвует их
труд. Весьма часто они являются лишь звеном в сложной цепи живого и
мертвого труда - рабочих и механизмов, чей конечный продукт осознается
лишь небольшой группой ученых, конструкторов, плановиков и
технократов.
72
Каждые продвижение вперед в объективном обобществлении труда,
то есть в массовом производстве и крупномасштабной промышленности,
сопровождается параллельным прогрессом в техническом разделении труда
на уровне предприятия и экономики в целом, что отделяет замысел от
фактического производства. Социальные силы, отличные от
непосредственных производителей, определяют цели производства.
Социализм не обязательно подразумевает полное исчезновение
технического разделения труда (хотя, как мы увидим в последней главе,
его сокращение на основе радикальной революции в технологии
необходимо по причинам как человеческой, так и природной экологии).
Однако есть и то, что социализм действительно предполагает, - это
отмирание общественного разделения труда между теми, кто
устанавливает, и теми, кто реализует цели производства, между
администраторами и производителями; между теми, кто командует, и
людьми, которыми командуют. И тем не менее, если мы проследим логику
их положения, именно это как раз и отрицается официальными
идеологами бюрократии, то заметим, что она продолжает сводить
творческую деятельность к ’’умственному труду”, отделенному и
изолированному от материальной деятельности или ручного труда [129].
Такая точка зрения предполагает, что ’’мыслители”, ’’плановики”,
’’администраторы” или ’’бюрократы” действуют и существуют отдельно от
непосредственных производителей - или, по выражению Харальда Беме,
’’деятельность функционеров” находится "выше труда” [130]. Таким
образом неогегельянская, неолукачевская концепция труда,
исключительно целенаправленного, отделенного и изолированного от его
материально-чувственного содержания, подразумевает увековечение
общественного разделения труда при социализме; это типичное
самооправдание бюрократии.
Беме также правильно указывает на связь между этой
односторонней концепцией труда и бюрократической идеологией товарного
производства при ’’социализме”. Ибо теоретическое отделение
подразделения I и подразделения II, как существующих независимо друг
от друга, предполагает, что при государственной собственности на средства
производства или даже при более высоких формах общественной
собственности сила, отличная от непосредственных производителей,
представляет государство, общину, ’’коллективного производителя”,
общество в его совокупности. В противном случае, ’’обмен” между двумя
подразделениями (то есть сохранение товарного производства) не имеет
никакого смысла. Вы не будете производить обмен с самим собой.
Опять-таки существование бюрократии в качестве отдельного
социального слоя оправдывается ее идеологами как соответствующее
"объективным экономическим законом”, как необходимое и полезное. Но
тогда бюрократия предполагает, что разделение общественного продукта
между подразделениями I и II продолжает принимать стоимостную форму
и приводит к обмену, считается само собой разумеющимся, что
непосредственные производители примут их подчиненное положение в
общественном разделении труда, несмотря на то, что их материальные
интересы противоположны материальным интересам бюрократов. Весьма
73
мягко выражаясь, не существует эмпирического свидетельства
долгосрочной достоверности подобного предположения [131].
Бюрократия просто не может себе представить, что в бесклассовом
обществе массы непосредственных производителей (включая, разумеется,
ученых, изобретателей или техников, поскольку они остаются
представителями отдельных профессий в рамках совокупной рабочей силы,
необходимых для обеспечения непрерывного производства) могли бы
свободно и демократически определять как цели, так и организацию
трудового прогресса. И тем не менее, таково значение концепции
планового рабочего самоуправления, сочетающегося социалистической
демократией. Вот что в конечном счете означает отмирание товарного
производства, общественного разделения труда и государства.
Даже независимые исследователи в восточноевропейских странах
хранят иногда любопытное молчание на этот счет. Так, венгр Ференц
Тэкен является опытным марксистским историком. Но в своем
фундаментальном труде по теории общественных форм - по существу это
расширенный комментарий к ’’Grundrisse” Маркса, посвященный
докапиталистическим формациям, - он пытается в академической манере
свести предисторию и историю человечества к диалектической
взаимозависимости между трудом, собственностью и личностью [132]. Он
совершенно оставляет в стороне функционирование государства и даже не
упоминает личные специфические ссылки Маркса по этому вопросу в его
первоначальном плане ’’Капитала”.
С началом гласности, однако, ряд советских авторов, вслед за
Бутенко, признали природу бюрократии как социального слоя со
специфическими интересами [ 133], и в настоящее время это широко
распространенное мнение в бывшем СССР.
2.6 Бюрократическая власть и контроль за трудом
Специфическая природа советской бюрократии еще более
проясняется в свете ее отношения к труду и контролю за трудом. Венгр
Андраш Хегедус, бывший сталинистский премьер-министр, дал
замечательный анализ этой проблемы:
По-моему, отношения господства и подчинения при социализме
возникают непосредственно из различий в положении, занимаемом в
разделении труда, и из того факта, что бюрократическое отношение, как
существенное отношение, сохранилось в социалистическом обществе (хотя
оно играет роль, существенно отличную от роли, которую оно играет при
капитализме), главным образом потому, что дальнейший рост и сохранение
иерархически построенного административного аппарата представляет
общественную необходимость [134].
Мы уже выразили нашу точку зрения относительно границ этой
’’общественной необходимости”. Хегедус обращает также некоторое
внимание на социальные и политические последствия материальных
привилегий бюрократии. Но, продолжая, он делает интересное замечание,
которое смыкается с мнением Беме, уже приводимые нами:
74
[...] определяя положение, занимаемое в общественном разделении
труда, как важнейшую независимую переменную в социалистическом
обществе, мы не должны отождествлять его просто с занимаемой
должностью. На самом деле в общественном разделении труда представляет
собой определенный тип производственного отношения, которое никогда не
характеризует просто индивидуальную работу, но всегда включает
существенные отношения к другим лицам и к обществу. [...]
Существуют различные типы работы в рамках общественного
разделения труда, определяемые со степенью, в которой они позволяют
осуществлять контроль над своей собственной работой и работой других.
Число раоочих, занимающихся неручным трудом, возросло как в
абсолютном, так и в относительном отношении, особенно за последние
десять лет. Современная цифра составляет в среднем 29,3 работника
неручного труда на каждые 100 работников ручного труда.
Однако такое разделение является грубым, лежащим на
поверхности, и не удовлетворит того, кто пожелал бы осуществить
тщательное изучение социальной структуры социалистического общества,
поскольку ни одна из этих групп не может быть названа однородным слоем.
(...)
Работники научного труда в статистическом отношении, по-моему,
могут быть разделены по крайне мере, на пять групп (для социологических
целей):
1. Работники, занимающие исполнительные должности, которые не
только осуществляют относительно высокую степень контроля за работой
других, но также контролируют свой собственный труд (...)
2. Работники, занимающие исполнительные должности, которые
контролируют работу других, в основном, в рамках иерархических и
стандартизированных систем (...)
3. Работники, занимающиеся прежде всего умственным трудом,
которые не контролируют работу других, но обязательно осуществляют
контроль за своей собственной работой (...) Сюда входят врачи, учителя и
юристы.
4. Работники, занимающиеся прежде всего умственной работой, но
не контролирующие ни свой, ни чужой труд (...)
5. Работники, выполняющие работу, требующую внимания, но не
умственной деятельности высшего порядка, которые не могут
контролировать ни свою работу, ни труд других, например, бухгалтеры,
клерки или младшие научные сотрудники [135].
Мы могли бы обобщить в нижеследующей таблице это
общественное разделение труда в бюрократизированных обществах,
находящихся на переходе от капитализма к социализму:
75
Социальный
слой
Контроль за
своим собствен¬
ным трудом
Контроль
за трудом
других
Высший эшелон
бюрократов,
ведущие ученые,
художники и т. д.
+
+
Средний уровень
бюрократов и
интеллектуалов
+
-
Мелкие бюрократы,
мастера и т. д.
-
+
Простые рабочие
и крестьяне
-
-
Как указывал восточно-германский философ Петер Файст,
существует также другое измерение проблемы контроля за трудом. Труд
представляет собой в самом общем значении этого слова деятельность,
являющуюся основной физико-психологической потребностью
людей [136]. Пассивность или бездеятельность, с другой стороны, является
источником глубокого чувства разочарования и безысходности; оно
включает чувство личной бесполезности и ненужности. Кроме того, чем в
меньшей степени труд или деятельность вообще выглядят как
самоконтролируемые и имеющие определенное значение в глазах тех, кто
занимается ими, тем в большей степени растет это чувство разочарования.
При бюрократическом управлении обобществленной (государственной)
экономикой это чувство безысходности неизбежно пронизывает почти все
слои общества [ 137].
Разочарование в работе питает желание скрыться в
потребительстве, что подстегивается бюрократией, как меньшее зло по
сравнению с самоуправлением. Но поскольку плохо управляемая
экономика не может удовлетворять потребительские нужды, возникает
порочный круг, что рано или поздно должно привести к взрыву гнева.
Гарри Брейверман справедливо настаивал на значении
капиталистического контроля за процессом труда в качестве
существенного условия функционирования капиталистического способа
производства [138], в то время как Андре Горц подчеркивал, что именно
эта необходимость контроля - в большей степени, чем стремление
получить все большие прибыли - является главной причиной массовой
фрагментации труда при капитализме XX века [139]. Другие авторы
76
пошли даже еще дальше, изобретя формулу ’’политические
производственные отношения”. Пирамида контроля, охватывающая
табельщиков, мастеров, контролеров качества, сотрудников безопасности
на предприятии и другой персонал, усиливает эти постоянные попытки
подчинить труд не только механизмам, но также живым агентам
капитала. Отделение труда от знания - что является одной из
характеристик классового общества, получающей свое полное развитие
при капитализме,- выражается в сети учреждений, ограничивающих труд
механическими и повторяющимися функциями.
Итак, во всех своих крупнейших работах, от ’’Немецкой
идеологии” и ’’Grundrisse” до ’’Капитала”, Маркс, в частности,
утверждал, что в бесклассовом обществе массы производителей
контролируют свой собственный труд. Нет никакого разделения между
теми, кто контролирует и управляет, и теми, кто вкладывает труд
непосредственно в процесс производства. Общественное разделение труда
исчезает: ’’Всесторонне развитые личности, чьи общественные отношения,
так же как и их собственные общинные отношения, подчиняются их
собственному общинному контролю...” [140].
Маркс не предвидел полного исчезновения всех форм
профессионального разделения труда - это было бы утопией, за
исключением высокороботизированного общества. Но он провел четкое
различие между профессиональным общественным разделением труда,
каковое несовместимо с правлением свободно ассоциированных
производителей [141]. Он не рассматривал вопрос о контроле над трудом в
переходный период между капитализмом и социализмом. Но здесь также
его мышление, очевидно, развивается в том же самом направлении.
Освободившись от власти капитала, производители должны стать, и они в
состоянии это сделать, хозяевами самих себя в том числе и на рабочих
местах [142].
2.7 Структура бюрократии
В предыдущем разделе мы обсуждали общее значение привилегий
при формировании бюрократии в рабочих государствах. Сейчас следует
рассмотреть более подробно порождаемую этим социальную структуру.
В типично демагогической манере Егор Лигачев, представитель
наиболее консервативного крыла советской бюрократии, отрицал всю
проблему привилегий, утверждая на заре перестройки, что средний доход
партийных и государственных функционеров несколько ниже дохода
рабочего средней квалификации: 200-250 рублей в месяц. Формально
говоря, он прав. В Советском Союзе имелось 18 миллионов функционеров,
и, очевидно, каждый из них не мог зарабатывать в десять раз больше, чем
простой рабочий. В США также не найдется восемнадцати миллионов
семей, зарабатывающих в десять раз больше, чем полностью занятый
квалифицированный рабочий в промышленности. Тем не менее, Лигачев
прекрасно знает, что многочисленные рабочие и интеллектуалы,
осуждавшие привилегии, имели в виду не мелких функционеров, а
номенклатуру. Именно у этой элиты, насчитывавшей 300000 - 400000
77
человек, денежные и другие поступления несомненно превышали доход
среднего рабочего в десять раз и больше.
Следует ли нам в таком случае ограничить концепцию бюрократии
рассмотрением ее высшего слоя, номенклатуры? Никоим образом. Было бы
ошибочно, как с аналитической точки зрения, не включать в эту
категорию среднее звено партийных, государственных и профсоюзных
функционеров, а также офицеров в милиции и армии. Номенклатура была
бы не в состоянии полвека и более управлять таким современным
индустриализированным и урбанизированным обществом, как СССР,
Чехословакия, Польша, Югославия или Венгрия - даже такой в некоторых
отношениях отсталой страной, как Китайская Народная Республика,- с
помощью всего лишь нескольких сотен тысяч человек. Ей нужны
промежуточные инструменты, скрепляющие социальную ткань, и
повсеместно эту функцию именно средние слои бюрократии, около двух
миллионов человек осуществляли.
В буржуазном обществе эта роль выполняется средними классами,
включающими так называемый ’’новый средний класс”, которой со строгой
научной точки зрения представляют собой верхнюю часть пролетариата,
не владеющую достаточной собственностью, чтобы освободиться от
экономического принуждения продавать свою рабочую силу. Среди всех
этих слоев приобретение, защита и идеология частной собственности
имеют ключевое значение, что вынужден признать каждый, кто не
ослеплен невежеством или самообманом.
В Советском Союзе дело обстояло несколько по-другому.
Разумеется, тенденция к личному обогащению не исчезала, фактически
после установления сталинистской диктатуры она постоянно усиливалась.
Но было бы неверно предполагать, что человек, стремящийся стать
мелким партийным, государственным или профсоюзным функционером,
стимулируется к этому лишь желанием приобрести частную собственность
и денежное богатство. Скромные привилегии, получаемые вследствие
занимаемого положения, почти всегда находятся вне чисто денежной
сферы. Исключение составляет бюрократия распределительной системы,
связанная с местной и региональной мафией. В общем, наиболее
значительные привилегии включают доступ к определенным товарам и
услугам, надежность карьеры, спокойную жизнь, удовлетворение от
командования другими людьми и так далее.
Кроме того, равно как никакая бюрократия не может управлять
массовыми профсоюзами без посредничества хотя бы со стороны части ее
членов, так и сталинистская бюрократия не может управлять
бюрократизированными рабочими государствами без посредничества со
стороны меньшинства рабочего класса. Когда мы говорим
”посредничество”, мы не обязательно имеем в виду открытое или
сознательное ’’сотрудничество”, хотя и это существует. Равным образом,
невозможно создать какие-то общие образцы для всех этих обществ.
Румынская бюрократия при Чаушеску, например, несомненно, была более
изолирована от рабочего класса, чем бюрократия в ГДР, в то время как
чехословацкая бюрократия имела большие связи с массами во время
Пражской весны, чем при Новотном или Якеше. В Югославии
78
национально-освободительная борьба, послевоенный революционный
подъем, успешное сопротивление Сталинизму и эксперимент с
самоуправлением означали, что в течение длительного периода времени
отношения партии с рабочим классом были более глубокими, чем в любой
другой восточно-европейской стране.
В качестве общего правила можно сказать, что ни одно из этих
направлений не рассматривалась как инструмент защиты [ 143], но лишь в
качестве государственных партий, орудий ’’новых хозяев” чем они в
действительности и были.
Однако отсюда не следует, что разрыв с рабочими был полным.
Место этих партий в обществе, в том числе и на предприятии, делало
такое положение объективно невозможным. Ибо партия не состояла лишь
из управляющих и мастеров: в ее рядах насчитывалось большое число
функционеров, к которым рабочие вынуждены были обращаться для
рассмотрения их жалоб, преодоления затяжки при выплате пособий по
болезни или пенсий, для получения путевки в профсоюзный дом отдыха и
так далее. Она насчитывала также миллионы непосредственных
производителей - от семи до восьми миллионов человек в СССР, и такая
же пропорция в Восточной Европе,- огромное большинство которых
вступили в партии не из страха или откровенного карьеризма. Нелепо
было бы представить этих рабочих как простых марионеток или
прихвостней бюрократии КП.
Таким образом, правящие коммунистические партии отражали
более сложное и диалектическое общественное отношение, чем то, которое
существует между эксплуатирующими предпринимателями и
эксплуатирующими предпринимателями и эксплуатируемыми наемными
работниками. Это различие, а также специфическая природа бюрократий
рабочих государств, проявлялось в традиционно относительно высокой
степени вертикальной мобильности [144].
В капиталистических странах, в частности, при
монополистическом капитализме, эволюция социальных структур, как
правило, определяется растущей централизацией капитала и
пролетаризацией труда. Разумеется, эти тенденции не действуют
прямолинейно или механически, особенно в периоды экспансий, когда
действуют также и значительные контртенденции. Но, в конечном счете,
доля зависимого (наемного) труда в активной части населения возрастает,
в то время как доля независимых мелких предпринимателей падает. Доля
мелких и средних буржуа, которые ’’вышли в люди”, то есть стали
некрупными капиталистами, также в исторической перспективе
снижается. Что касается тех, кто достиг вышины, кто стал долларовыми
миллиардерами и остаются таковыми на протяжении нескольких
поколений с конца XIX столетия, то их число сводится к небольшой
кучке.
В Советском Союзе, наоборот, рабочий с уровнем умственных
способностей выше среднего и обладающий инициативой, мог стать
бюрократом среднего слоя. Фактически бюрократия прилагала все усилия,
чтобы поглотить таких людей в своих рядах, особенно если они были
также критически настроены. Средние слои бюрократии быстро росли, а
79
не сокращались [145]. Любой бедный местный бюрократ мог еще стать
ключевым членом номенклатуры, если он сочетал вышеуказанные
качества наряду с тактичным проявлением способностей и отсутствием
угрызений совести, завоевать доверие тех, с кем и считаются на местном,
региональном и национальном уровне, и оказаться на высоте в ряде
критических ситуаций. В конце концов именно так Михаил Горбачев
поднялся на вершину иерархической лестницы.
Действительно, в наши дни уже едва ли можно было найти среди
верхних слоев номенклатуры сыновей или дочерей работников
физического труда. Но с другой стороны, лишь меньшинство из них были
сыновьями и дочерьми бывших высших бюрократов. Ни один член
Политбюро или Совета министров не являлся отпрыском бывшего члена
Политбюро или Совета министров. Разница с буржуазным обществом
здесь, несомненно, огромная.
Тем не менее необходимо учитывать следующую характеристику
советской бюрократии, если мы хотим понять ее природу и динамику
развития: это не ’’чистая” рабочая бюрократия, но такая, которая с самого
начала переплеталась с непролетарскими, мелкобуржуазными и даже
буржуазными слоями равно как и остатками царского бюрократического
аппарата.
Как указывает Э. X. Карр, ’’управление промышленностью
переходило обратно в руки бывших буржуазных управляющих и
специалистов, и все большая их доля приобретала достоинство и
безопасность партийного членства” [146]. Ленин настойчиво подчеркивал
элемент преемственности прошлого в некоторых из своих последних работ,
а Троцкий позднее писал:
[...] армия советского термидора набиралась, в основном, из
остатков бывших правящих партий и их идеологических представителей.
Бывшие помещики, капиталисты, юристы, их сыновья - то есть те из них,
кто не бежал за границу,- принимались в государственную машину, а
довольно большое число их - даже в партию. Весьма значительное число тех,
кто принимался в государственный и партийный аппарат, ранее были
членами мелкобуржуазных партий - меньшевиками и эсэрами. К ним
следует добавить огромное число нейтральных и простых обывателей,
дрожавших от страха на обочине во время штормовой эпохи революции и
гражданской войны. Затем они, убедившись наконец в стабильности
Советского правительства, посвятили себя с необычайной страсть
’’благородной” цели добывания ’’постоянных тепленьких местечек [147].
Но в конечном счете соотношение сил внутри бюрократии
изменится - предсказывал Троцкий в ’’Переходной программе”:
Революционные элементы внутри бюрократии [составляли бы] лишь
незначительное меньшинство. А ... контрреволюционные элементы, растущие
непрерывно, выражают со все большей последовательностью интересы
мирового империализма. Эти кандидаты на роль компрадоров считают, не
без основания, что новый правящий слой может обеспечить им их
привилегированные позиции лишь путем отказа от национализации,
коллективизации и монополии на внешнюю торговлю во имя ассимиляции
80
’’западной цивилизации”, то есть капитализма. Между этими двумя
полюсами располагаются промежуточные меньшевистско-эсэровские
тенденции, которые тяготеют к буржуазной демократии.
включающая
бюрократия;
организаций
бюрократия;
Последняя из
Написанные более пятидесяти лет назад, эти строки представляют
пророческую картину того, что произошло в последние годы жизни СССР.
Если мы теперь обратимся к современному функциональному
расслоению внутри советской бюрократии, то ее ряды можно разбить на
следующие категории: а) государственная бюрократия,
центральные экономические администрации; б) военная
в) полицейская бюрократия; г) бюрократия массовых
молодежи, женщин и так далее; д) ’’культурная”
е) профсоюзная бюрократия и ж) партийная бюрократия.
них осуществляла определенную степень конечного контроля над всеми
остальными, хотя и в меньшей степени, чем это общепринято считать.
Можно рассматривать ее как железный обруч, стягивающий всю бочку.
’’Ведомстветизация”- некоторые используют формулу
бюрократии укреплялось. В каждой из
ветвей ’’внутреннее продвижение по службе”
Вмешательство партийной бюрократии еще могло
’’феодализация ” -
вышеперечисленных
являлось правилом,
способствовать или препятствовать сделать карьеру, но это делалось в
рамках установившихся иерархий и почти никогда - путем
катапультирования аутсайдеров на посты генералов, высокопоставленных
плановиков, секретарей объединений, профсоюзных боссов и так далее. Не
стоит говорить, что каждая часть номенклатуры ’’присматривала за
своими”, иногда со значительными последствиями [148].
Татьяна Заславская предложила другой критерий для
подразделения бюрократии по уровню образования и отношению к
изменениям [149]. Среди двенадцати ’’ключевых социальных групп”,
которые она перечисляет, четыре можно считать частью бюрократии:
хозяйственные руководители, ведущие кадры в торговле,
высокопоставленные функционеры в партии и государстве, а также
политические деятели. ’’Культурная и педагогическая интеллигенция” и
’’мелкие предприниматели” анализируются как отдельные группы.
Заславская добавляет некоторые соображения относительно различий в
отношениях в соответствии с возрастной группой, делая замечание -
подтвержденное потом опытом в экс-Г'ДР, - что управленческая
бюрократия делится на сторонников и противников реформ в соответствии
с уровнем компетентности и способности изменяться. Хотя ее выводы
интересны, они не оправдывают теоретического преуменьшения значения
ключевой структурной дифференциации.
2.8 Шизофреничное самосознание бюрократии
Очевидно, из нашей дискуссии следует, что бюрократия не смогла
обрубить все нити, связывающие ее с рабочим классом, хотя она
продолжала вести себя как паразитический, расточительный,
предательский, угнетающий материально привилегированный слой этого
81
класса. Точно так же она не смогла обрубить все свои связи с теорией
Маркса и Ленина, в то же время извращая этот критический,
освободительный набор идей и методов исследования, превращая его в
серию диких разнокалиберных догм. Ее главным приходом к марксистской
традиции был схоластический отбор цитат с единственной целью:
оправдывать существующие социальные и политические структуры в
государствах, которыми она управляет, и различные, часто
противоречивые, политические мероприятия, которые она проводит одно
за другим. Тем самым бюрократия превратила науку в инструмент, в
служанку конъюнктурных политических целей и интересов, защищаемых
ею.
При всем том догмы все же отбирались из работ Маркса, Энгельса
и Ленина, хотя иногда с сильным элементом искажения или даже
фальсификации, а не из опусов светил типа Сталина, Хрущева или
Брежнева [150]. Это не может быть случайным, а результаты такого
подхода не могут быть полностью предвидены.
В главе 1 мы указывали на чрезвычайно важный аспект идеологии
бюрократии: комбинацию государственного товарного фетишизма.
Дальнейшим существенно важным измерением является ее неспособность
достичь самосознания и открытого самоутверждения, сформулировать с
какой-нибудь степенью последовательности мировоззрение, которое можно
было бы назвать ее собственным. Эта слабость, которая предоставляет
вопиющий контраст с поведением всех правящих классов на протяжении
истории, еще раз подтверждает, что бюрократия фактически не была
правящим классом. Едва ли можно себе представить Сьейе,
провозглашающего: ’’Что такое третье сословие? Оно не
существует” [151]. Равным образом нельзя себе представить южных
рабовладельцев в послевоенных США, отрицающих существование этого
’’особого института”, или европейских аристократов, утверждающих, что
наследственной знати, наделенной особыми правами, нет. И тем не менее
именно в таком духе номенклатура высказывалась в отношении самой
себя на протяжении более полувека.
Это идеологическое самоотрицание, очевидно, представляет собой
просто мистификацию. Оно полно взрывоопасных противоречий. Это
бросается в глаза каждому, кто обладает малейшей степенью восприятию
и замечает это изо дня в день в реальной жизни. Поэтому оно вызывает
огромное сомнение и интеллектуальное отторжение. Оно может быть
навязано неподатливому обществу лишь на основе
институционизированной ложи, что опять-таки вызывает справедливое
негодование [152]. Требуется высокая степень репрессивных мер для
поддержания этой идеологии, причем не только, или даже главным
образом, не против интеллектуалов, но против рабочих. Преступления,
выражающиеся в провозглашении ’’чуждых идей” (’’клеветы на Советский
социалистический строй”, ’’антисоциалистической пропаганды” и так
далее), должны были быть вписаны в уголовный кодекс и сурово
наказываться заключением в тюрьму или трудовой лагерь [153]. Усилия
бюрократии по отрицанию социальной действительности как таковой,
сопровождаемому эс]х])ективным удушением всей социальной науки.
82
оставался официальной
может быть чисто
как хотелось бы
Тот факт, что весь этот процесс происходил не в вакууме, а в
рамках, все еще насыщенных ссылками на марксизм, делал его
восприимчивым и взрывоопасным. Воздействия бюрократической
диктатуры дискредитировали марксизм в глазах широких масс как
’’государственную религию”, но пока работы Маркса, Энгельса и Ленина
остаются широко доступными, всегда будут те, кто извлечет из них
аналитические орудия для объяснения тайны бюрократии: как она была
порождена, что она означает, как можно ее преодолеть. Критическая
марксистская мысль - это как гидра для бюрократии. Можно отрубать ей
одну голову за другой. Ибо всегда будут отрастать новые.
Такова цена, которую бюрократия заплатила за постоянные
ссылки на марксизм. С самых первых дней советского термидора она так и
не нашла выхода. Кроме того, когда апологетическое искажение
социальной науки достигает определ иного порога, она начинает иметь
объективные последствия, превращающие ее из опоры диктатуры в
часовую бомбу, направленную против нее. Мистификация становится
самомистификацией. Бюрократия становится все менее и менее способной
увидеть или осознать процессы социальных изменений, происходящие у
нее прямо под носом. Она больше не знает своей собственной
страны [154]. Но поскольку это уменьшает ее способность защищать
собственную власть, она вынуждена ослабить железную хватку, которой
она сдерживала науку. Это одна из причин появления гласности
Горбачева.
И именно потому, что марксизм
идеологией, возрождение социальной науки не
эмпирическим или прагматическим,
’’модернизирующему” крылу бюрократии, то оно становится все в большей
степени переплетенным с возрождение марксистской критической мысли и
анализа. В Советском Союзе в эпоху перестройки развернулась дискуссия
о бюрократии как социальном явлении - в отличие от проблем
бюрократических привычек и мышления,- которая была более глубокой и
всесторонней, чем дебаты 20-х годов. Хотя она продолжалась недолго, по
глубине она не уступала пятидесятилетней теоретической традиции на
Западе, если фактически не превзошла ее.
Но это еще не все. По мере того, как возрождение марксистской и
другой критической социальной мысли сочеталось с новыми
общественными движениями и массовыми действиями, выступающими
против существующего порядка, оно породило глубокий и постоянный
кризис бюрократии. В частности, оказавшись перед фактом
противодействия рабочего класса, ряд бюрократов вынуждены были
задавать себе мучительные вопросы: ’’Кто мы? Коммунисты или всего
лишь члены партии, называющие себя коммунистами? Чему мы, в
основном, преданы - партии или рабочему классу, освобождению и
марксизму [155]? Если партия сейчас признает, что она не всегда права,
должны мы или решать сами, на основе нашей личной совести, что
правильно, а что нет в данной ситуации? Действительно ли мы свободны
обсуждать все это? Внутри формальных партийных структур, или также
83
вне их? Только лишь с членами паргии или также с другими рабочими и
критически мыслящими интеллигентами?
Таким образом, все ключевые вопросы, которые ставились, когда
начиналась бюрократизация и подавление рабочей бюрократии, вышли на
поверхность, в головах, по крайне мере, части бюрократии и ее идеологов.
И не только в головах. Ужасное чувство вины начало жечь сердца
поколения сталинистских и постсталинистских бюрократов, идеологов и
попутчиков. Они виновны в чудовищных преступлениях, или в
систематическом сокрытии их, ведь немало преступлений было совершено
против своих же собственных товарищей по партии. Каинова печать
проступила на их лбах.
Вчера все объяснялось как необходимое, неизбежное, как
наименьшее зло или досадная ошибка [156]. Сегодня отвратительные
преступления, направленные против тех или иных интересов рабочего
класса и социализма, называются своими именами. Только наиболее
циничные и нравственно низкие люди продолжают отрицать или
преуменьшать эту вину [157].
Значительно, что у тех, против кого было направлено крупнейшее
восстание рабочего класса в Восточной Европе, также развилось в какой-
то степени искреннейшее признание вины и потребность в самокритике:
мы имеем в виду венгерских сталинистов. Уже до начала революции 1956
года Имре Надь, который был честным коммунистом, написал работу, в
которой давал переоценку всему периоду Ракоши, где он определял
существование бюрократии КП как ключевой элемент вырождения
партии:
Преобладание аппарата и снижение роли выборных органов,
сопровождаемое усилением административных методов в партийном
руководстве, отнюдь не является чем-то новым в жизни нашей партии. Это
было типичным для доиюньских методов партийного руководства. Мы не
смогли изменить это, что было особенно плохо, потому что советские
товарищи, и особенно товарищ Хрущев, неоднократно обращали наше
внимание на эту опасность: на тот факт, что аппарат ведет нас и берет верх
над партией. [’’Советские товарищи” забыли упомянуть, однако, что это уже
имело место в СССР еще в 1923 году.- Э. М.] Растущее давление, терроризм
и запутывание в области внутрипартийной демократии тесно связаны с
господствующей ролью, которую взял на себя аппарат, и возросшим
использованием административных механизмов во внутренней жизни
партии. [...]
Обвинения во фракционности исходит из искаженного взгляда на
правила внутренней жизни партии. Каждое политическое заявление членов
партии представляется как фракционность в глазах тех, кто отрицает
фундаментальное право членов партии обсуждать партийные проблемы,
обсуждать мнения и обмениваться ими; кто полагает, что члены партии могу
обсуждать партийную жизнь, политические, экономические, культурные или
международные вопросы только в присутствии партийного секретаря или под
контролем членов аппарата; кто чувствует, что дискуссии должны
проводиться в соответствии со специальными правилами или на основе
заранее определенной точки зрения и в определенных границах - иными
словами, только в условиях, которые готовы допустить ’’левые” экстремисты
и партийная бюрократия [158].
84
Имре Надь не поколебался назвать вещи своими именами. То, что
сталинизм создал в Венгрии, представляло собой настоящее вырождение
рабочего государства:
Вырождение власти серьезно угрожает судьбе социализма и
демократической основе нашей общественной системы. Власть все в большей
мере отрывается от народа и резко направляется против него. Народная
демократия, как тип диктатуры пролетариата, при котором власть
осуществляется рабочим классом и зависит от партнерства двух крупных
трудящихся групп - рабочих и крестьян - явно заменяется партийной
диктатурой, опирающейся не на членов партии, а на личную власть, и
пытающейся превратить партийный аппарат, а через него и членов партии, в
простое орудие этой диктатуры. Ее власть проникнута не духом социализма
или демократизма, а бонапартистским духом диктатуры меньшинства. Ее
цели определяются не марксизмом, не учениями научного социализма, а
автократическими взглядами, поддерживаемыми любой ценой п любыми
средствами [159].
Предвидя дискуссии, которые будут проводиться в широком
масштабе в СССР и Китае тридцати лет спустя, и откликаясь на то. что
Левая оппозиция в КПСС провозгласила уже в 1923 году, Надь правильно
установил связи между данным набором морально-этических норм - мы бы
сказали этико-политических норм - и борьбой против бюрократического
вырождения рабочей власти. Ибо укрепление материальных привилегий
бюрократии наряду с давлением, чтобы не сказать репрессиями,
осуществляемыми по отношению к членам партии и широким массам,
создают социальную атмосферу всепоглощающего цинизма, при которой
коррупция становится чем-то обыденным:
Несовместимо с общественной моралью, чтобы руководящие посты
занимали директора и организаторы массовых судебных процессов [то есть
показных судилищ - Э. M.J, или ответственные за пытки и убийство
невинных людей, или организаторы интернациональных провокаций, или
экономические саботажники, или расхитители общественной собственности,
которые злоупотребляя властью, либо сами совершали серьезные
преступления против народа, либо принуждают других совершать эти
преступления. Общественные, партийные и государственные органы должны
быть очищены от подобных элементов.
Существует некий тип материальной зависимости, который
вынуждает людей отказаться от своей индивидуальности и своих убеждений,
что несовместимо с моралью общественной жизни. К сожалению, это
приобрело массовый характер здесь и должно рассматриваться, фактически,
как болезнь нашего общества. Чрезмерная централизация экономической и
политической структуры является неизбежным сопутствующим
обстоятельством личной диктатуры. Какой вид политической морали имеется
в общественной жизни, где противоположные мнения не только
подавляются, но наказываются фактическим лишением средств к
существованию; где те, кто выражает иные мнения, исключаются из
общества, причем грубо нарушаются человеческие и гражданские права,
зафиксированные в Конституции; где те, кто в принципе выступает против
правящей политической тенденции, лишены возможности работать по своей
специальности? [...]
85
Это не социалистическая мораль. Скорее это современный
макиавеллизм. Эта всемогущая материальная зависимость, эта забота о
хлебе убивает самые благородные человеческие добродетели, добродетели,
которые как раз и должны были бы развиваться в социалистическом
обществе: смелость, решительность, искренность и откровенность,
последовательность принципов и сила. Вместо них руководители создали
добродетель самоуничижения, трусости, лицемерия, беспринципности и лжи.
Дегенерация и коррупция общественной жизни, падение морали
происходящие в обществе по вышеприведенным причинам, являются
наиболее серьезными проявлениями этического кризиса, проходящего перед
нашими глазами. [...] Фальш и карьеризм опасно распространяются в нашей
общественной жизни и глубоко затрагивают человеческую мораль и честь;
воцаряется недоверие; а атмосфера подозрения и мстительности изгоняет
фундаментальную черту социалистической морали - гуманизм. Вместо него
в нашей общественной жизни появляется холодная бесчеловечность.
Шокирующую картину являет моральная ситуация нашей социальной
жизни [160].
Кризис подлинной сущности бюрократов, которые не порвали
своих пролетарских связей, наиболее ярко выразил начальник
будапештской полиции Шандор Копати, бывший рабочий и сын рабочего,
который перешел на сторону революции в октябре 1956 года и стал
предметом особой ненависти КГБ. Он еле избежал смертного приговора,
вынесенного Имре Надю [161]. Когда его допрашивали после ареста и
спросили, кто он и какова его профессия, он не знал, что сказать:
Я открыл рот. Затем, к моему огромному изумлению, я осознал, что
я больше не знаю. Начальник полиции Будапешта? Нет. Молодой рабочий-
металлург, бродящий по лесам севера? Нет. Верный сын своего отца?
Обожаемый отец своей дочери? Шпион, оплачиваемый Алленом Даллесом?
Последовательность Хрущева и Имре Надя? Или же, может быть, Яноша
Кадара? Пустая ракушечья скорлупа? Снежинка, сестра той, которая только
что опустилась мне на лоб [ 162] ?
Три хорошо известных писателя в ГДР дали литературное
выражение этой шизофрении. Наиболее патетическим является случай с
бывшим министром культуры Иоганнесом Р. Бехером, который позволил,
чтобы его вовлекли в провокацию против Лукача, с которым он дружил на
протяжении всей жизни, против еще одного друга, Йенеса, а также
Вольфганга Хариха, осужденного на длительный срок тюремного
заключения. В скандально раболепном письме центральному комитету
СЕПГ он объяснял, как он обожал Сталина и как он прославлял его в
своих стихах, как он был потрясен откровениями Хрущева на XX съезде
КПСС, но не извлек каких-либо отрицательных выводов о
’’беспрекословной партийной дисциплине” [163]. В то же самое время,
однако, он тайно написал целую серию резких стихов, осуждающих тех
писателей, которые доносили полиции на своих собственных товарищей,
убивая их несколькими строчками. Одно из стихотворений заканчивается
самоубийством такого доносчика: ’’После этого нельзя дальше жить как
человеческое существо. И он застрелился из охотничьего ружья.” [164].
86
Второй случай касается романиста Стефана Гермлина, который в
ответе на вопрос интервьюера после XX съезда объявил, что он не знал,
что московские судебные процессы были основаны на фабрикациях, но
если бы и знал, не осудил бы их, поскольку это было бы на руку врагам
СССР, единственного оплота в борьбе против Гитлера. Позднее Гермлин
признал, что только правда революционна и что ее нужно говорить, чего
бы это не стоило, в том числе внутри партии, даже рискуя быть
исключенным [ 165].
Наиболее ярким примером шизофрении служит случай с самым
талантливым немецким сталинистским писателем Бертольдом Брехтом. В
его ужасной пьесе ’’Мероприятие” он как бы заранее пытался оправдать
убийство невинных товарищей. Много лет спустя он не стал критиковать
публично грубое подавление восстания рабочих Восточной Германии 17
июня 1953 года. Однако одновременно он сделал известную
саркастическую запись в своем дневнике: ’’Если люди не следуют
правильной линии партии, партия вправе уничтожить людей.” И написал
тайный стих, клеймящий Сталина как ’’выдающегося убийцу
народа” [166]. Следует добавить, что он все-таки опубликовал несомненно
анти-сталинистскую пьесу ’’Галилео”, значительно лучшую, чем другие,
где он выступает с защитой свободы мысли и науки, в то время как ее
герой маневрирует принципами для того, чтобы выжить в атмосфере
репрессий.
2.9 Является ли бюрократизация массовых рабочих партий неизбежной?
Со второй половины XIX века столетия две различные тенденции
поставили вопрос о том, является ли неизбежной бюрократизация
массовых партий рабочего класса. С одной стороны, Роберт Майкелз,
воодушевленный теорией ’’циркуляции элит” Моска и Парето, выдвинул
’’железный закон” олигархии, воздействующий на все партии [163]. С
другой сторены, анархисты разработали подобную идею еще со времени
борьбы Бакунина в рамках Первого Интернационала, и это в какой-то
степени была воспринято различными левыми оппозиционерами внутри
социал-демократии (такими, как немец Иоганн Мост, впоследствии
перешедший к анархистам). Обе эти традиции подчеркивали неизбежность
’’авторитарного” характера партийных вождей, что делали также KAPD и
’’коммунисты совета” вокруг Паннекэка и Гортера после Первой мировой
войны [164]. Но затем их дороги разошлись. В то время как, по крайне
мере, однако крыло анархистов (анархо-синдикалисты), а также
’’коммунисты совета” подчеркивали решающее значение массовых
действий и организации, школа Парето-Майкелза провозгласила
внутреннюю неспособность масс рабочего класса добиться своего
освобождения [165].
Здесь мы действительно попали in media ге1). Если утверждается
неизбежность бюрократического вырождения массовых рабочих партий, то
в середину вещей (лат.).
87
тем самым одновременно ставится вопрос о том, что массовая деятельность
и самоорганизация неизбежно придут упадку или, по крайне мере, будут
пребывать на постоянно низком уровне. Очевидно, речь идет о чем-то
большем, нежели проблема бюрократизации. Судьба всего современного
пролетариата, более того, судьба всего человечества стоит под вопросом.
Обо без самоосвобождения рабочего класса никакой социализм
невозможен. В лучшем случае остается как путь к лучшему обществу
лишь реформирование капитализма. Но в конечном счете капитализм
производит одну катастрофу за другой. Одни лишь реформы капитализма
не помешали Гитлеру захватить власть не заблокировали путь к
Освенциму и Хиросиме; не смогут они также предотвратить подобную
опасность и завтра. Если все это так, то неизбежно варварство или самое
настоящее самоуничтожение [166].
Исторический опыт наглядно демонстрирует, что акцентирование
внимания на специфике ’’партий”, как это делают анархистам и
коммунисты советов, практически означает уход от проблемы [167].
Профсоюзы, включая руководимые анархо-синдикалистами, склонны к
еще более быстрой бюрократизации в условиях ослабления массовой
активности. То же самое можно сказать относительно учреждений
советского типа. Фактически революционные партии нередко
сопротивляются этой тенденции в течение более длительного периода
времени, частично потому, что большинство их членов имеют большой
опыт, и частично потому, что они обычно в большей степени осознают эту
опасность.
В конечном анализе проблема может быть правильно поставлена и
разрешена, если упрощенное противопоставление ’’черного”
(бюрократизации) и ’’белого” (рабочего самовластия) заменить
диалектическим пониманием противоречивых и смешанных процессов.
Первоначальная тенденция к бюрократизации массовых организаций
рабочего класса действительно является неизбежной, равным образом как
и периодические спады массовой активности. Но периодические подъемы
уровня массовой деятельности суть неизбежные продукты внутренних
противоречий капитализма и буржуазного общества: они неоднократно
принимали форму революционной деятельности.
Чем больше разворачивается этот процесс, тем в большей степени
можно контролировать тенденцию к бюрократизации и ликвидировать ее
последствия. Выдающимся примерами тому в ходе XX столетия является:
Россия 1917-1919 гг.; Германия 1917-1920 гг.; Италия 1917-1921 гг.;
Испания 1934-май 1937 гг.; Бельгия 1956-1962 гг.; Италия 1969-1973 гг.;
Чехословакия 1968-1969 гг.; Чили 1970-1973 гг.; Португалия 1974-
1975 гг.; Польша 1980-1981 гг.; Бразилия 1985-1990 гг. и, в более
ограниченных масштабах, Франция 1934-1937 гг., США 1934-1939 гг. и
Аргентина 1973 г. Подобный процесс имел место в последние несколько
лет и в СССР.
Таким образом реальной задачей для социалистов или
коммунистов, преследующих цель самоосвобождения рабочих, является:
организовать себя и проповедовать свои идеи и цели внутри рабочего
класса; участвовать с большей отдачей, преданностью и ясностью во всех
88
эксплуатируемых и угнетенных; и действовать таким образом, чтобы
стимулировать самодеятельность и самоорганизацию класса как такового
или, по крайне мере, большей его части. История показала, что это
чрезвычайно трудная, но также выполнимая задача.
Другое реальное и не "логичное” противоречие характерно для
циклов массовой активности. С одной стороны, наемные рабочие не могут
выжить в капиталистическом обществе, не продавая свою рабочую силу.
Они не могут начать свое самоосвобождение, не пытаясь продавать свой
единственный товар, которым они владеют, по более высокой цене. Тем
самым, используя денежную зарплату для покупки товаров, они
становятся ключевым элементом воспроизводства капиталистического
способа производства, то есть своей собственной эксплуатации. Это не
может не оказывать определенное воздействие на их сознание. И в то же
время отказ от борьбы за повышение зарплаты не может являться
альтернативой. Пауперизованный рабочий класс, как считал Маркс,
слишком деморализован, чтобы быть способным свергнуть капитализм.
С другой стороны, наемные рабочие являются также
производителями, страдающими от ярма капиталистической эксплуатации
и угнетения на рабочих местах.
С самых первых дней рабочее движение боролось не только за
сохранение и увеличение заработной платы, но также за сокращение
рабочей недели и установление некоторых форм контроля за трудовым
процессом. Действуя таким образом, рабочие не содействуют
воспроизводству капитализма: объективно они бросают ему вызов, причем
все более и более сознательно. Как активные потребители товаров,
рабочие могут быть интегрированы в буржуазное общество. Как
производители, активно обсуждающие количество извлекаемого из них
прибавочного труда и даже механизм и социальную суть извлечения
прибавочной стоимости, они не могут быть интегрированы в буржуазное
общество. Они подрывают сами его основы.
Это двойственное положение рабочего класса отражается в
различных формах действительного (не идеального или
идеализированного) сознания. Ряд теоретиков писали, в этом отношении о
противоречии между повседневным сознанием рабочих и классовым
сознанием в традиционном, более высоком смысле этого термина -
сознанием общих, коллективных интересов всех членов класса как
такового. Здесь уместно напомнить также о различии Лениным тред-
юнионистского классового сознания и социалистического классового
сознания. И мы добавили также третий промежуточный уровень,
имеющий очевидное историческое значение: а именно, политическое
классовое сознание, которое еще не является социалистическим, но
выражает понимание необходимости для рабочих организоваться и
голосовать независимо от капиталистов и их партий.
Другая линия анализа, впервые выдвинутая Хендриком Де Маном
и наиболее отчетливо изложенная Рудольфом Гильфердингом,
концентрирует внимание на различий между ’’общими” и ’’частными”
интересами в области идей. С этой точки зрения, классовое сознание не
просто замечает первое вторым. Оно также идет дальше непосредственных
89
материальных интересов (включая интересы рабочего класса) для
развития комплекса идей, необходимых для освобождения
производительных сил от пут существующих производственных
отношений. Эти идеи, возникающие у интеллигенции, в силу
диалектического развития идеологий могут даже вступать в противоречие
с материальными интересами большинства класса.
Став на этот путь, Де Ман, старший Сорел или Гильфердинг
поставили вопрос о том, почему значительное число рабочих так часто
отказывается от правильных идей. Помимо давления со стороны
буржуазной идеологии каков, иррациональный источник их мотиваций в
страстях, мифах, инстинктивных побуждениях, желаниях ’’ценностей”
более высоких, чем материальные интересы, и так далее [168]?
Основное различие между двумя подходами - которые, разумеется,
не являются совершенно определенными друг от друга и в определенной
степени могут сочетаться,- логично определить весьма кратко. Для одного
основное препятствие на пути к более высоким уровням классового
сознания состоит в непосредственных личных интересах рабочих, как они
сами понимают их в повседневной жизни. Для другого сопротивление
более высокому сознанию имеет место несмотря на эти воспринимаемые
непосредственные личные интересы. По нашему мнению, первая школа
значительно более правильна, хотя некоторые ценные проникновения в
сущность дела могут быть почерпнуты и из ’’психологического” течения.
Многие теоретики рассматривают эти препятствия как
подтверждение того, что бюрократизация массовых организаций рабочего
класса является неизбежной; что рабочий класс имеет организации и
вождей, которых он заслуживает. В фаталистской интерпретации
исторического материализма Отто Бауэра, например, история и не могла
двигаться каким-то другим путем. Если все пошло не так в России и
Восточной Европе, это случилось, потому что объективные условия не
позволили массовому подъему стать достаточно мощным [169]. Иными
словами: недостатки пролетариата были коренной причиной
бюрократизации.
Проблема с такого рода рассуждением состоит в том, что, пытаясь
доказать слишком много, оно доказывает очень мало. Если массы всегда
получают то руководство, которого они заслуживают, то как объяснить,
что во многих ситуациях целый ряд соперничающих руководств и партий
борются друг против друга внутри рабочего движения? Почему
соотношение сил между этими тенденциями так сильно различается
иногда в течение всего лишь нескольких месяцев? Почему в странах с
практически одинаковыми условиями проявляется такое большое
расхождение в степени рабочей демонстрации в рамках рабочего
движения?
Вывод: Реальные противоречия в сознании могут быть разрешены
лишь на практике, через развитие, в реальном движении класса.
Прогрессивные формы массовой активности и организации и параллельное
завоевание более высоких уровней классового самосознания будут
стремиться преобразовать массовые действия в прямой вызов буржуазному
порядку. Но строительство авангардных партий является существенным,
90
если не достаточным компонентом этого процесса и самоосвобождению
рабочего класса.
Отказываться от всех централизованных рабочих организаций на
том основании, что-де они могут обюрократиться, или, что еще хуже,
отвергать любую организацию вне индивидуальных рабочих мест означало
бы предполагать лечение, которое хуже самой болезни [170]. Как бы его
сторонники ни рассматривали его, такой возврат к примитивизму отрицает
саму возможность самоосвобождения рабочих, которое может быть
достигнуто лишь на уровне общества во всей его совокупности. По
крайней мере некоторые из теоретиков анти-организации логически
заканчивают свой особенный путь, интегрируясь в буржуазное общество.
Если кто-либо начинает говорить: ” Прощай, пролетариат” (или
пролетарская организация), то скоро обнаруживается, что он начинает
говорить: ’’Привет, реформированный капитализм!”
Глава 3
Подмена понятий - реальная политика (политика рабочих
бюрократий)
3.1 Корни подмены понятий
Как мы видели в предыдущей главе, появление нового
общественного разделения труда в движении рабочего класса приводит к
меркантилизации мышления и полной перестановке полюсов в диалектике
средств/целей между, по крайней мере, части его профессиональных
функционеров. Для подведения фундамента под этот фетишизм
организации была выдвинута целая серия аксиом, некоторые из которых
провозглашались открыто, другие лишь молчаливо вводились в течение
достаточно длительного периода времени. Они образуют более или менее
связанный свод рассудков и софизмов, на которых бюрократические
лидеры основывают свои действия и которые они стремятся навязать
членам организации в качестве общих норм.
Этих аксиом в профсоюзных и социал-демократических
бюрократиях меньше, чем у их сталинистских или пост-сталинистских
коллег, но и там они не менее реальны. Все их можно свести к следующим
семи пунктам:
а) Укрепление традиционных массовых организаций (профсоюзов
и социал-демократических партий) является абсолютной предпосылкой
для освобождения рабочего класса.
б) Это может быть достигнуто лишь на основе уважения
законности ("правил игры”) при всех условиях, с выборами,
парламентской деятельностью и коллективным ведением переговоров с
предпринимателями, что время от времени подкрепляется законными
забастовочными акциями [171].
в) Массовая организация рабочего класса, в основном, должна
иметь двойственный характер. Политическая деятельность по существу
резервируется для партии с учетом требований выборных кампаний, в то
время как профсоюзы должны организовывать свою деятельность ведением
коллективных переговоров с предпринимателями за повышение зарплаты
и улучшение условий труда.
г) Абсолютная приоритетность достижения результатов на выборах
(’’электорализм”) и уважение (буржуазной) законности подразумевает, в
основном, положительное отношение к (буржуазному) государству.
Принятие "государственных интересов" предполагает постановку
’’национальных интересов” выше интересов рабочего класса. Отсюда -
принятие полиции и армии, одобрение "национальной обороны", войн, в
том числе за сохранение колоний.
д) Единство и дисциплина, укрепляемые при необходимости
репрессиями по отношению к предполагаемым правонарушителям,
являются жизненно необходимыми для усиления организации рабочего
класса.
92
е) Авторитет и власть руководства чрезвычайно важны для
укрепления организации, и должны обеспечиваться любой ценой, включая
использование санкций и исключения тех, кто подрывает их путем
очернения личностей (или кто грешит против ’’социалистического
братства” как это иногда называется).
ж) Любая практика, включая массовую деятельность, угрожающая
этим правилам или ставящая их под сомнение, должна всячески
пресекаться, даже если это производит глубокий раскол внутри рабочего
класса. Примерами такой деятельности являются массовые политические
забастовки, открытый вызов в адрес законных правил, устанавливаемых
буржуазным государством, и создание рабочих (народных) советов.
Этот набор принципов постепенно утвердился в период до Первой
мировой войны, перейдя точку необратимости в августе 1914 года, когда
большинство руководства подавляющей части социал-демократических
партий и почти все профсоюзы объединились вокруг политики классового
сотрудничества с буржуазией во имя национальной обороны [2].
Традиционные ’’центристы” в этих организациях выступили довольно
неэффективным протестом в период с 1917 г. по 1923 г. и затем еще
позднее в Австрии. Но к концу 20-х годов эти семь предписаний
распространились повсеместно, что и продолжалось впредь.
Когда мы обратимся к сталинистской фракции, вначале в
Российской коммунистической партии, и затем в Коммунистическом
Интернационале, мы обнаружим более сеть густую аксиом, которые
постепенно навязывались в 20-е годы и достигли ’’полной зрелости” в
середине 30-х годов.
В докладе Хрущева 20 съезду некоторые второстепенные аспекты
были подвергнуты сомнению. Однако, существенное ядро этих догм
продолжало господствовать среди сталинистских и пост-сталинистских
партий (за исключением Югославской коммунистической партии) в
течение более полувека, до второй фазы гласности в СССР в конце 80-х
годов. Ужасная смирительная рубашка, навязанная честным коммунистам,
откровенным простофилям, необразованным рабочим, попутчикам и
циничным соучастникам, представляла собой набор из следующих
компонентов:
а) Социальная революция и даже социальный прогресс
основываются на утверждении ведущей роли рабочего класса в обществе.
Рабочий класс может достичь этого лишь через ведущую роль
коммунистической партии.
б) Диктатура пролетариата, устанавливаемая после победы
социалистической революции, может осуществляться поэтому лишь на
основе правления коммунистической партии.
в) При диктатуре пролетариата государство и партия в
значительной степени сливаются (некоторые полагают - полностью,
однако это никогда не заявлялось прямо).
г) Коммунистическая партия всегда права, поскольку она
олицетворяет научную истину ’’марксизма-ленинизма” и выражает
коллективный опыт рабочего класса.
93
д) Только коммунистическая партия представляет рабочий класс.
” Марксизм-ленинизм” предполагает однопартийный принцип при
диктатуре пролетариата. Там, где легально допускаются другие партии,
они являются представителями так называемых прогрессивных
социальных сил вне рабочего класса, и им разрешается действовать лишь
в рамках ’’национальных фронтов”, жестко контролируемых
коммунистами.
е) Все другие партии, объявляющие себя партиями рабочего
класса, социалистическими или даже революционными, представляют
собой чуждые классовые силы, просочившиеся в рабочее движение для
того, чтобы расколоть, ослабить и уничтожить его. Их следует
безжалостно громить, если рабочему классу суждено продвигаться
вперед [173].
ж) Чтобы осуществлять свою ведущую роль в государстве и
обществе, коммунистическая партия должна поддерживать свое единство
любой ценой, прежде всего путем введения ’’железной дисциплины” для
всех своих членов и руководителей. Ни в каком случае не следует
предавать гласности внутренние разногласия по вопросам политики.
з) Поскольку коммунистические партии, находящиеся у власти (а
некоторые и до ее захвата), насчитывают большое число членов, любое
разглашение внутри партии разногласий по вопросам политики неизбежно
приведет к утечке информации, серьезно угрожая единству партии и ее
авторитету, и, тем самым, подрывая ее ведущую роль и саму диктатуру
пролетариата. Поэтому все меньшинства в высших руководящих органах
должны защищать позиции большинства внутри органов власти вопреки
своим собственным убеждениям, то есть действовать единогласно не
только в глазах общественности или в ходе классовой борьбы, но даже
внутри партии.
и) Следовательно, не может быть и речи о праве формирования
тенденций на основе различных платформ в коммунистической партии.
Это было бы равносильно ’’фракционности”. Все фракции или тенденции
являются потенциальными ’’другими партиями” - то есть агентами
классового врага - и должны быть уничтожены так же, как и
контрреволюционные организации. Выражение разногласий должно
ограничиваться органами, осуществляющими текущую повседневную
политическую деятельность (Политбюро) [174]. Перед членами партии все
члены органов текущего руководства обязаны даже в периоды,
предшествующие созыву конференций, выражать лишь мнение
большинства руководства [175].
к) Кроме того, все различия в точках зрения внутри руководства
объективно (и чаще всего субъективно) выражают ’’чуждые классовые
интересы”. Предоставление свободы слова меньшинствам внутри партии,
не говоря уже о том же внутри рабочего класса или, шире во всем
обществе, означало было предоставление свободы выражения классовому
врагу.
л) Правящие коммунистические партии действуют в чрезвычайно
враждебной международной обстановке при постоянных попытках
империализма засылать шпионов, саботажников, вредителей, агентов и
94
тому подобное в ’’социалистические страны” и коммунистические
партии [176]. Для пресечения этих усилий требуется максимальная
бдительность и секретность, а также постоянный рост полицейских
методов в партии и обществе [177].
м) Ведущая роль партии во всех случаях влечет за собой
поддержание авторитета и единства центрального руководства с сильной
тенденцией сформировать культ вокруг его верховной фигуры. Поставить
это под сомнение - означает ослабить диктатуру пролетариата.
н) Полная верность партии означает полную верность партийному
руководству. Хороший коммунист должен избегать всяческой критической
мысли, всегда проявляя лишь слепое повиновение.
о) Поскольку все виды идеологической, культурной,
художественной и научной деятельности при строительстве социализма
политизированы, они должны осуществляться с точки зрения всеобщих
интересов партий (партийности). Любой критический дух в искусстве
угрожал бы авторитету партии и диктатуре пролетариата.
Вдова Мао, Цян Цин заходила так далеко, что утверждала, что
если ’’капиталистическая линия” будет преобладать в театре, реставрация
капитализма станет неизбежной. После Венгерской революции 1956 года
сталинистские лидеры восточно-германской СЕПГ утверждали, что если
раз и навсегда не покончить с ’’ревизионистскими” идеями Георга Лукача,
то восторжествует контрреволюция. А во время сталинистской реакции на
Пражскую весну 1968 года недвусмысленное осуждение Кафки стало
чрезвычайно важной задачей по предотвращению контрреволюции.
п) ’’Кадры” решают все. Эти кадры могут быть смещены лишь
посредством гражданской войны”. Эти известные слова Сталина кажутся
вполне логичными в контексте предшествующих событий, ибо только
’’кадры” способны осуществлять диктатуру пролетариата, которая, в свою
очередь, может быть свержена лишь социальной контрреволюцией.
р) Что касается международного рабочего класса, его основной
задачей является защита ’’социалистической крепости”. ’’Пролетарский
интернационализм” - защита Советского Союза. Защита Советского
Союза - безусловная поддержка всей текущей политики Советского
правительства. Любая другая позиция ’’объективно” помогает
империализму, классовому врагу.
После завоевания власти другими коммунистическими партиями
наряду с Российской компартией эта догма неизбежно приводит к расколу
внутри, так называемого ’’мирового коммунистического движения”.
Защита других ’’крепостей” начинает заменять защиту ’’крепости” СССР:
особенно это касается Китая, после разрыва между Мао и Хрущевым,
затем, в виде фарса, Албании и (или) Северной Кореи.
Конечным результатом этой кошмарной логики были массовые
репрессии рабочих на том основании, что они подвержены буржуазной
идеологии. Репрессия рабочих ”в действительности” означает репрессию
буржуазии. Таким образом, аксиома ’’партия - рабочий класс” приводит к
выводу, что при определенных обстоятельствах ’’реально существующий
рабочий класс = буржуазия”.
95
Кровавые массовые чистки в СССР в период между 1934 г. и
1939 г., среди которых были позорные Московские судебные процессы
стали завершающим моментом этой внутренне присущей сталинизму
логики. Отношение лидеров компартий и попутчиков к этим чудовищным
преступлениям было пробным камнем их верности сталинизированным
коммунистическим партиям. Тем самым это стало испытанием принятия
этой имманентной логики и моральной развращенности, к которой она
вела.
В какой степени ведущие представители и попутчики
сталинизированных компартий были наивными жертвами, то есть
насколько искренне они верили в то, что жертвы кровавых чисток 1934-
1939 гт. в СССР, 1949-1953 гг. в Восточной Европе и предполагаемые
жертвы, которым угрожали вновь начатые чистки в СССР (’’убийцы в
белых халатах”), были контрреволюционными предателями, шпионами и
империалистическими полицейскими агентами? В какой степени они были
соучастниками, приписывающими эти преступления, клевету и ложь на
основе рассуждений, что после 1933 года можно было выбирать лишь
между Гитлером и Сталиным, а после 1945 года между Сталиным и
империализмом США? Следует рассмотреть каждый конкретный случай и
прочитать, что впоследствии стали говорить сами люди, вовлеченные в
этот процесс.
В лучшем случае можно сделать вывод, что им, печальным
образом, не хватало политической зрелости. Во всех остальных случаях
следует признать отсутствие воли, характера и элементарной
пролетарской, гуманитарной модели, то есть преданности делу
освобождения всех эксплуатируемых и угнетенных.
Французская журналистка и идеолог компартии Доминик Дезанти
объясняет как случилось, что она написала позорный памфлет ’’Маски и
лица Тито и его компании”. Ее мотивацией были сомнение в себе,
опасение поддаться ’’естественной троцкистской” (то есть оспаривающей)
склонности всех интеллектуалов (формула исходит от Лукача), желание
любой ценой сохранить свою принадлежность к ’’партии” и, конечно,
солидарность: в то время как враг использует дела Тито-Райна-Костова
для дискредитации Сталина и СССР с целью укрепить свои собственные
грязные дела, мы безусловно вынуждены защищать Сталина и
СССР [178].
Более наивно и проще заявляет голландский лидер компартии
(позднее ставший оппозиционером) Хенк Горцак: он, естественно, верил
всем тем обвинениям, которые были выдвинуты против жертв московских
судебных процессов, поскольку люди в его собственной стране, в честность
которых он верил,- помимо Сталина и советских лидеров, в честности
которых он равным образом не сомневался, убедили его в полной
обоснованности этих обвинений. Он лишь был ’’поражен” тем, как такие
люди, как Троцкий, чье революционное прошлое нельзя было отрицать,
могли пасть так низко.
В своей тошнотворной апологии Сталина лидер Британской
компартии J. Т. Мэрфи оправдывает московские судилища и массовые
чистки, как выражающие борьбу революции против контрреволюции. Он
96
выдвигал невероятный довод, что-де показательные судебные процессы
были направлены против лиц, чья ’’вина” была уже доказана (где? на
основании чего?), и поэтому они выполняют лишь политическую
пропагандистскую функцию. Не к своей чести, сэр Стаффорд Криппс
написал положительное ’’предисловие” к этой книге. Равным образом,
ведущие интеллектуалы, такие как Д. Н. Притт, Ромен Роллан, Лион
Фейхтвангер, и либеральные журналисты, такие как Уолтер Дюранби,
публично оправдывали московские процессы, иногда вопреки своим
собственным внутренним убеждениям [179].
Интеллектуальный мазохизм, подсознательное чувство вины
людей, которые поставили себя в ’’привилегированное” положение по
сравнению с рабочим классом, подсознательная потребность в
самоуничижении, чем католическая церковь могла манипулировать в
течение столь длительного времени в своей практике исповедания и
искупления - играют существенную роль в качестве опосредующего звена
между интеллектуальным ’’разумным сомнением” и публичным
отрицанием какого-либо сомнения в отношении к сталинистским
преступлениям и клевете. Вероятно, наиболее впечатляющим является
случай с Францией, где значительное большинство интеллигенции после
1944 г. поддерживало компартию и раболепно подчинялось ’’промыванию
мозгов” со стороны полуграмотных партийных бюрократов по вопросам,
касающимся ’’гитлеро-троцкизма” [180]. Патетическим образом выразил
такую сталинистскую логику Рудольф Геррнштадт. Он был единственным
талантливым в теоретическом плане членом высшего руководства
Восточно-германской СЕПГ. Его книга о происхождении классовой
концепции ’’Открытие класса” (Die Entdeckung der Klassen, Berlin, 1965)
интересна и ценна. Он был главным редактором центрального органа
партии ’’Newes Deutschland” и являлся автором большинства
политических документов Политбюро в период с 1952 г. по 1953 г. После
восстания рабочих 17 июня 1953 года Ульбрихт по совету Кремля сделал
его и Цайссера, главу секретных служб, козлами отпущения этих событий,
вероятно, из-за того, что Геррнштадт проводил систематическую
кампанию внутри Политбюро против диктаторских тенденций Ульбрихта.
Существование ’’фракции Геррнштадта-Цайссера” с ’’социально¬
демократической капитулянтской платформой”, якобы связанной с Берией
(I), было придумано от ”а” до ”я” абсолютно без каких-либо реальных
оснований.
Однако на решающем заседании Центрального комитета 24-25
июля 1953 года сам Геррнштадт голосовал за фальшивую и
клеветническую резолюцию, осуждающую его и Цайссера. ’’Для меня
было непостижимым даже представить себя голосующим против
Пленума”. Он не был готов сказать правду Пленуму, ’’поскольку это
означало бы риск ослабления Советского Союза”. Он сказал главному
инквизитору партийного аппарата, Герману Матерну: ”3а свою жизнь я
выполнил много задач, порученных мне партией. Если бы партия сказала
мне ’’прыгай в воду и не задавай вопросов”, я бы прыгнул. Если бы
партия сказала мне после 17 июля, что нам нужно ’’дело Гсррнштадта, я
бы принял это”. Когда его ближайшие сотрудники протестовали против
97
этой клеветы, он напомнил им: ”Мы пели вместе: ’’Партия всегда права”.
Мы не можем изменить это”.
Его вдова правильно обобщает его отношение в следующем
анализе: ’’для обвиняемых в ’’деле” Геррштадте-Цайссера партийная
дисциплина играла особую, но не самую фатальную роль. Закаленные в
годы борьбы антифашистского сопротивления, оба они всегда подчиняли
себя интересам партии. Даже в значительной степени оправданный разрыв
с организацией был для них невозможен. Это означало бы, что три
десятилетия их личной деятельности оказались бессмысленными” [181].
Атмосфера истерического страха перед лицом
’’империалистических заговорщиков” должна была поддерживаться внутри
партии для того, чтобы оправдывать этот террор. Типичные примеры
можно найти в известных Смоленских архивных материалах, которые
впервые проанализировал Мерл Фейнсод и затем Николас Уэрт [182].
Процитируем всего лишь один пример из отчета партийного секретаря для
ячейки регионального трибунала: ’’Докладчик заявляет, что
капиталистические страны, чувствуя приближение победы социализма,
имеют лишь одно стремление: засылать шпионов и саботажников в нашу
страну для ослабления нашей экономической силы и разрушения
диктатуры пролетариата, установившего социализм на одной шестой части
планеты. Не случайно, как сказал товарищ Сталин на Февральском
пленуме, проявив свою гениальность, каждая капиталистическая страна
засылает самое большое число саботажников в нашу Советскую страну,
больше, чем в какую-либо другую страну” [183].
Политические предпосылки подмены рабочей власти бюрократией
на практике привели в конце Второй мировой войны к насаждению
режимов кремлевского типа в Восточной Европе (кроме Югославии) на
основе военно-полицейского давления сверху против воли непокорного,
если не откровенно враждебного населения [184]. Все последующие
события, включая полный крах этих режимов, начиная в 1989 году,
вытекают из этого первоначального условия. Они доказывают
невозможность ’’строительства социализма” против воли большинства
трудящихся масс.
3.2 Марксистское отречение от идеологии и практики подмены понятий
Марксисты рассматривают все эти аксиомы без исключения, и всю
эту ’’логику” как теоретически необоснованные, политически вредные
приспособления к бюрократическим интересам.
Разумеется, их не следует рассматривать в качестве причин
происхождения бюрократической диктатуры: диктатура, установленная в
СССР и позднее распространенная на Восточную Европу, появилась не
потому что лидеры сталинистской фракции желали применить свою
версию ’’марксизма-ленинизма” [185]. Только post festumD, спустя
некоторое время после советского термидора обратились они к этому своду
после праздника (лат.) впоследствии.
98
идей в качестве теоретического обоснования своей монополии на власть.
Мы могли бы сказать, что ряд путаных ’’зиновьевистских” концепций о
партии, имевших хождение после смерти Ленина, облегчил победу
впоследствии Сталина. Но ни в коем случае они не явились его причиной.
Общественные классы неоднородны. Отдельные слои имеют
различные исторические корни, опыт и уровень образования, поэтому они,
как правило, склонны формировать не одну, а несколько партий.
Многопартийная система соответствует классовой действительности. Ее
упразднение означает политическое подавление, по крайней мере, части
рабочего класса, а не просто других социальных классов. Действительно,
авангардная партия может наилучшим образом представлять исторические
интересы рабочего класса, а также более последовательно бороться за его
непосредственные интересы [186]. Но соответствующий потенциал будет
реализован лишь только тогда, когда эта партия глубоко укоренится в
рабочем классе, сконцентрирует действительный опыт ключевых секторов
класса и будет критически пересматривать программу и принципы на
основе научного анализа вечно меняющейся действительности. Это
невозможно без свободы исследования и дискуссии как внутри партии, так
и на уровне всего общества [187]. Никакая партия, никакая группа
лидеров, и, конечно, никакие отдельные личности не являются
безупречными. Все неизбежно совершают ошибки. Единственное
преимущество авангардной партии, - если она действительно является
таковой, - состоит в том, что она делает меньше ошибок и исправляет их
более гладко и быстро, постоянно опираясь на стимул внутренней и
общественной демократии [188]. Не раболепное отношение к
’’руководству”, а способность критически мыслить, выносить независимые
суждения о политике и политических разногласиях является ключевым
условием для того, чтобы быть ’’хорошим социалистом или
коммунистом” [189]. Право на выделение фракций внутри партии и право
на свободное публичное обсуждение предстают необходимыми следствиями
многопартийной системы. Возможно, наиболее важным моментом является
то, что строительство социализма представляет собой исторически новый
опыт, ’’правила” которого или ’’законы” не могут быть вычитаны в каком-
либо учебнике. Общество и общественный опыт становятся огромной
лабораторией, в которой различные проекты и политические действия во
всех социальных сферах должны обсуждаться на самых широких
демократических условиях и подвергаться проверке [190]. Особенно
существенной является область экономического планирования,
политической демократии и возможности выбора между различными
платформами, если общество хочет добиться большей эффективности и
сократить излишние расходы и диспропорции.
Освобождение рабочего класса означает самоосвобождение и
самоуправление [191], а это предполагает прямое осуществление власти
через выборные органы рабочих масс, то есть строгое разделение между
партией и государством. Авангардная партия стремится завоевать ведущую
роль в государственных органах рабочей власти, не прибегая к
административным или репрессивным методам, а путем убеждения
большинства в правильности ее предложений. Все ограничения рабочего
99
самоуправления являются антипродуктивными, они вызывают
деморализацию и деполитизацию рабочего класса и делают строительство
социализма гораздо более трудным, если не невозможным.
Подобным образом борьба против внутреннего и внешнего
классового врага будет тем более успешной, чем более рабочий класс
будет объединен в процессе этой борьбы, чем больше он будет
политически осведомленным и активным. И опять многопартийная
система и полные политические права масс являются sine qua non2) для
создания такого объединенного классового фронта [ 192].
Марксистское видение диалектического взаимоотношения между
рабочей самоорганизацией и авангардной партией диаметрально
противоположно сталинистской концепции единственной и монолитной
партии [193]. Продвижение к социализму, бесклассовому обществу не
может быть навязано реально существующим рабочим против их воли; в
конечном счете такие методы правления оказываются лишь на руку
классовому врагу. Они являются выражением чуждых классовых сил,
привилегированной рабочей бюрократии. Последнее слово по этим
вопросам принадлежит Розе Люксембург, решительно следующей
традиции Маркса и Энгельса: ”Но с подавлением политической жизни в
стране в целом, жизнь в Советах также должна все больше и больше
урезаться. Без всеобщих выборов, без неограниченной свободы прессы и
собраний, без свободной борьбы мнений жизнь в каждом общественном
институте замирает, превращается в подобие жизни, при котором лишь
бюрократия остается в качестве активного элемента” [194].
Практика служит конечным арбитром истины познания.
Решающим критерием для оценки партийных решений и политики - и,
таким образом, характера самой партии - являются практические
результаты классовой борьбы. Это особенно верно в весьма непостоянных
условиях дореволюционных или революционных подъемов. Как утверждал
сам Ленин:
В революционную эпоху, такую, как настоящая, все теоретические
ошибки и отклонения партии самым безжалостным образом критикуются
самим опытом, который просвещает и образовывает рабочий класс с
невиданной скоростью. В такое время долгом каждого социал-демократа
является стремление обеспечить, чтобы идеологическая борьба внутри
партии по вопросам теории и тактики проводилась как можно более открыто,
широко и свободно, но это никоим образом не должно расстраивать или
затруднять единство революционной деятельности социал-демократического
пролетариата [195].
Со своей стороны Маркс и Энгельс часто выражали внутреннюю
связь между борьбой за социализм, самоосвобождением реально
существующего рабочего класса и рабочей демократией. Ограничимся
лишь несколькими цитатами.
непременное условие (лат.).
100
Комментируя проекты уставов, составленные лассальянцами для
находящихся под их контролем союзов, Маркс писал Швейцеру в 1868
году:
Централистская организация, будучи весьма полезной для тайных
обществ и сектантских движений, противоречит природе профсоюзов. Даже
если бы это и было желательно (я прямо заявляю, что это невозможно), -
это было бы невозможно и, прежде всего, в Германии. Здесь, где жизнь
рабочего с детства регулируется бюрократией и он сам верит во власть, в
органы, назначенные над ним, он должен прежде всего научиться ходить
сам [196].
Рассматривая американское рабочее движение, Энгельс в 1886 году
писал:
Гораздо важнее, чтобы движение распространялось, развивалось
гармонически, пускало корни и как можно шире охватывало весь
американский пролетариат, чем чтобы оно с самого начала двигалось вперед
на основе совершенно правильной теоретической линии. Нет лучшего пути
для прояснения теоретического знания, чем обучение на своих собственных
ошибках, когда ’’через неудачи становишься умнее”. А для целого класса
нет иного пути. [...] Главное, чего нужно достигнуть - это чтобы рабочий
класс действовал как класс [197].
Наиболее ясным представляется следующий отрывок, написанный
Энгельсом в 1890 году:
Партия настолько велика, что абсолютная свобода дискуссий внутри
нее является необходимостью. За последние несколько лет в нее пришли
многие новые элементы, еще весьма сырые и зеленые, совсем не готовые к
ассимиляции и культивированию. [...] Крупнейшая в стране партия не
может существовать без того, чтобы каждый нюанс не нашел в ней
отголоска, и даже появление диктатуры Швейцеровского стиля должно
избегаться [198].
Подобным образом вся стратегия, которая сводит основные
механизмы общественного прогресса к органам косвенной,
представительной демократии, оказывает демобилизующее и, в конечном
счете, деполитизирующее влияние на широкие массы. Тем самым они
неизбежно попадают в возрастающую зависимость от капиталистов,
’’поставляющих товары”, и государства, гарантирующего их
перераспределение”.
Таким образом подрывается самостоятельность и самоуверенность
масс. Их приверженность к демократическим процессам подвергается все
большему давлению.
101
3.3 Является ли Ленин теоретическим источником происшедшей
подтасовки?
Вот уже в течение многих десятилетий буржуазные идеологи,
социал-демократы и анархисты пытаются возложить на Ленина
ответственность за подмену понятий, концепцию монолитной партии и за
сталинизм. Сегодня это обвинение также все громче раздается в пост¬
сталинистских коммунистических партиях как Востока, так и Запада, и
даже в бывшем Советском Союзе [199]. Какая истина, если вообще
таковая имеется, скрывается за этим?
Фактически впервые обвинение в подтасовке было выдвинуто
против Ленина Аксельродом, Мартовым, Троцким и Розой Люксембург в
первые годы этого столетия, когда после Второго съезда Российской
социал-демократической рабочей партии разгоралась фракционная борьба
между большевиками и меньшевиками. В своем памфлете "Наши
политические задачи” Троцкий сделал следующее известное предложение:
’’Эти методы приводят, как мы еще увидим, к следующему: партийная
организация подменяет партию, Центральный комитет подменяет
партийную организацию и, наконец, ’’диктатор подменяет Центральный
комитет” [200]
Такое обвинение было глубоко несправедливо по отношению к
Ленину. Его первоначальная борьба с меньшевиками была сосредоточена
на проблеме укрепления партийной организации в условиях
нелегальности, с тем чтобы она могла сохранить и расширить
политическую самостоятельность рабочего класса перед лицом буржуазии.
Однако для ситуации, при которой массовая деятельность легальна,
выдвигались другие идеи.
Действительно, в ’’Что делать?” Ленин иногда слишком ’’перегибал
палку”, как сам и признавал в 1908 году. Фактически, в 1907 году в
предисловии к новой публикации работы он ясно заявил:
В основном, разумеется, их успех [то есть революционных
организаций - Э. М.] имел место благодаря тому, что рабочий класс, лучшие
представители которого построили социал-демократическую партии, в силу
объективных экономических причин обладает большей способностью к
организации, чем любой другой класс в капиталистическом обществе. Без
этого условия организация профессиональных революционеров была не
больше, чем игрушкой, авантюрой, простой вывеской. В ’’Что делать?” это
постоянно подчеркивается и указывается, что предлагаемая организация не
имеет никакого значения без ее связи с ’’действительно революционным
классом [201].
Ленин противостоял экстремистским течениям в партии,
недвусмысленно утверждая, что принцип демократического централизма и
самостоятельности местных партийных организаций подразумевает
всеобщую и полную свободу критики, коль скоро это не нарушает
единства определенного действия. Мы все пришли к соглашению
относительно принципов демократического централизма, гарантий прав
всех меньшинств и всей лояльной оппозиции, автономии каждой
партийной организации и признания того, что все партийные
102
функционеры должны избираться, быть подотчетными партии вплоть до
возможности отзыва [202].
Это весьма далеко от сталинского ’’Кадры могут быть смещены
лишь путем гражданской войны!” Ленин не поколебался также поставить
точки над ”и”: ’’Критика в рамках принципов партийной программы
должна быть вполне свободной [203] не только на партийных, но и также
на общих собраниях” [204].
Ленин был настолько далек от какой-либо бюрократической
концепции освобождения рабочего класса, что в его главной работе по
этим вопросам (’’Государство и революция”) ничего не говорится о
’’ведущей роли партии”. То же самое относится и к первой Советской
Конституции - Конституции Российской Советской Федеративной
Социалистической Республики, послужившей моделью для Конституции
СССР 1923-1924 гг. Идея, что каждый рабочий, каждая домохозяйка - не
только партийные члены или ’’кадры” - должны ’’решать все”,
пронизывает все ленинские работы периода с 1917 г. по 1919 год [205].
Равным образом устав и организационные принципы большевиков,
принятые в ноябре-декабре 1905 года, не свидетельствуют о
фундаментальной преемственности между Лениным и Сталиным:
РСДРП должна быть организована в соответствии с принципом
демократического централизма. Все члены партии должны принимать
участие в выборах в партийные органы. Все партийные органы избираются
на [определенный] срок, могут быть отозваны и обязаны отчитываться о
своей деятельности как периодически, так и в любое время по требованию
выбравшей их организации.
Решения руководящих коллективов являются обязательными для
членов тех организаций, органом которых является этот коллектив.
Проблемы, касающиеся организации в целом (то есть съезды,
организации) должны решаться всеми членами организации. Решения
нижестоящих организаций не должны выполняться, если они противоречат
решениям вышестоящих организаций [206].
Признавая в качестве основополагающего принцип
демократического централизма, конференция считает необходимым: широкое
применение условия выборности; при наделении выборных центров полной
властью в вопросах идеологического и практического руководства они,
вместе с тем, должны подвергаться возможности отзыва; их деятельность
должна предаваться широкой огласке и они должны быть строго подотчетны
в своей работе [207].
Фактически в 1906 году Ленин даже разработал идею об
учреждении внутри партии референдума по ключевым политическим
вопросам. Сравните это с ’’официальным” заявлением сталинистской
позиции:
Для того, чтобы функционировать должным образом и
систематически направлять массы, партия должна быть организована по
принципу централизма, имея набор правил и единую партийную
дисциплину, один руководящий орган - Съезд партии, и в период между
съездами - Центральный комитет партии; меньшинство должно подчиняться
большинству, различные организации должны подчиняться центру, а
103
нижестоящие организации - вышестоящим. При отсутствии этих условий
партия рабочего класса не может быть настоящей партией и выполнять свои
задачи по руководству классом [208].
Демократический централизм в сталинистском смысле - лишь
участие членов партии в выборах ведущих органов [209]. Вопреки всему
опыту большевистской партии запрет фракций и платформ, отличающихся
от генеральной линии, представляется сталинистами и постсталинистами
как организационный принцип. Принципы критики и самокритики - сама
сущность внутренней демократии - полностью подчиняются защите
авторитета и единства партийного руководства, несмотря на то
воздействие, которое оказывает его политика на классовую борьбу:
’’Партия считала, что под прикрытием свободы критики выражаются идеи,
целью которых является дискредитировать и ослабить партийное
руководство, подорвать принципы партийного духа” [210].
Ленинские принципы отчетности и отзыва всех партийных
функционеров, свободы критики и дискуссии внутри и вне партии,
автономии местных органов, права образовывать альтернативные
платформы - все это полностью исчезло.
Приятно отметить, что развернувшаяся в бывшем Советском
Союзе дискуссия о корнях сталинизма и о связи между организационными
формами и бюрократической диктатурой установила фундаментальное
различие между демократическим и бюрократическим централизмом.
Например, Лев Оников, занимавший ответственный пост в аппарате
Центрального Комитета, утверждал:
[На 17 съезде] в Устав партии были внесены четыре пункта,
объясняющие демократический централизм по Сталину. [...] Во-первых, он
узаконил свою концепцию этого принципа, в соответствии с которой
централизм ставится выше демократии. Во-вторых, он обеспечил освящение
этого принципа, с тем чтобы исключить необходимость гибко варьировать
отношения между демократией и централизмом в свете постоянно
меняющейся обстановки. В период между 17 и 26 съездами [...]
сталинистская интерпретация демократического централизма господствовала
повсеместно. [...] После 17 съезда партия полностью взяла на себя функции
государственной администрации и экономического управления. Будучи
закрепленным в уставе партии, дух сталинской интерпретации
демократического централизма был механически распространен на
деятельность и Советов, и органов управления. Окончательная победа
бюрократического централизма была отмечена кровавой вехой: 1937
годом [211].
Или даже еще более ясно:
До сих пор партия применяла нормы и принципы, провозглашенные
Сталиным: во-первых, в отношении ее организационной структуры, где
абсолютная власть аппарата сочетается с полным отсутствием прав для
большинства активистов; во-вторых в отношении качеств, ожидаемых от
коммуниста в наше время (конформист, уступчивый, не склонный проявлять
какую-либо независимость суждений или действий, без инициативы иди
гражданского мужества, неспособный на сметос действие). Результат:
партия, являющаяся пленником системы, которую она сама создала;
системы, которая, как только у партии отберут административные функции,
окажется неспособой функционировать нормальным образом [212].
Другими словами, бюрократический централизм и господство
всемогущего неизбираемого и неконтролируемого аппарата превращают
партию в полного пленника, неспособного осуществлять какую-либо
’’ведущую роль” в истинном смысле этого слова, что Ленин отмечал уже в
1992 году и ’’Левая оппозиция” подхватила это в октябре 1923 года [213].
Со своей стороны А. П. Бутенко осознает, что идеологические
концепции, преобладающие в СССР до 27 съезда партии, включая те,
которые касаются ’’демократического централизма”, ’’имели тенденцию к
теоретическому обоснованию и интеллектуальной защите
бюрократического централизма [...] - естественного продукта
повседневной деятельности бюрократии [...], совокупности ее постоянных
позиций, связанных с сущностью ее профессиональных и социальных
устремлений, того комплекса идей, за пределы которого ее повседневная
деятельность обычно не выходит” [214].
3.4 1920 - 1921: темные годы Ленина и Троцкого
К концу гражданской войны экономическое положение России
находилось на грани катастрофы. Промышленное производство
сократилось до 18% по сравнению с уровнем 1914 года и до 24% по
отношению к уровню 1917 года [215]. Общая численность промышленного
пролетариата от 3 миллионов в 1917 году сократилась до 124300 в 1921-
1922 гг. [216]. Верно, что численность наемных работников, особенно
гражданских служащих, резко возросла и что к середине 1920 г.
численность членов профсоюзов возросла до цифры более чем 5
миллионов по сравнению с 700000 в 1917 году [217]. Однако общая
численность городского населения снизилась более, чем на 30% [218].
Свирепствовали голод, холод и эпидемии. Нищета и, как следствие,
деморализация тяжелым бременем давили на рабочий класс.
В этих условиях большевистское руководство решило повернуть от
Военного коммунизма к Новой экономической политике (НЭП),
допускающей частичное введение рыночных отношений. Промышленное и,
особенно, сельскохозяйственное производство проявило определенную
тенденцию роста, равно как и численность рабочих [219]. Однако это
отступление на экономическом фронте сопровождалось политическим
поворотом, который привел к запрету всех политических партий и
группировок вне РКП (б), а вскоре также и к запрету фракций внутри
РКП (б).
В этих мероприятиях было нечто парадоксальное. В то время как
правительство ранее пыталось поддерживать максимум демократии,
насколько позволяли условия войны [220], как только война была
выиграна, оно полностью изменило этот курс. Мы нисколько не
сомневаемся в том, что это была трагическая ошибка со стороны Ленина и
всего большевистского Центрального комитета. Троцкий, который не был
105
исключением в этом отношении, впоследствии, к концу своей жизни,
написал в явно самокритическом духе: ’’Запрещение оппозиционных
партий привело после этого к запрету фракций. Запрещение фракций
закончилось запретом думать иначе, чем непогрешимые лидеры.
Построенная полицейскими средствами монолитность партии привела к
бюрократической безнаказанности, явившейся источником всякого рода
произвола и коррупции” [221].
Виктор Серж заострил внимание на этом же в своей работе ’’Один
год Российской революции”: ”С исчезновением политических дебатов
между партиями, представляющими различные социальные интересы
через разнообразные оттенки их мнений, советские учреждения, начиная с
местных Советов и кончая ВЦИК и Советом народных комиссаров,
укомплектованными исключительно коммунистами, теперь
функционируют в вакууме: поскольку все решения принимаются партией,
все, что они могут сделать, это механически утвердить их” [222].
В основе объяснения большевиками этого поворота лежат два
предположения, одно из которых неверно полностью, а другое частично
(то есть в конъюнктурном отношении оно верно, но неверно с
перспективной точки зрения). Явно ошибочным суждением был вывод о
том, что, несмотря на победу в гражданской войне, экономические
условия (голод), а затем последствия НЭПа создадут опасность
контрреволюции. Такая позиция более чем отмечена ’’экономизмом” с его
недооценкой относительной самостоятельности политического фактора в
истории и классовой борьбе - что, выражаясь весьма мягко, странно,
поскольку все учение Ленина и большевистской партии клонило совсем в
другую сторону. Не только сейчас, с точки зрения ретроспективы, но даже
в то время было очевидно, что кулаки, разбросанные по всей России,
имеющие лишь зачаточную политическую централизацию, не представят
большей угрозы для Советской власти, чем армии Колчака, Врангеля,
Деникина или Пилсудского, поддержанные французским империализмом.
Второй аргумент, на первый взгляд, был более обоснованным.
Конец войны привел к расслаблению энергии, желанию более спокойной
жизни среди масс, включая и рабочих-большевиков. Кроме того рабочий
класс в огромной степени численно сократился, а также деклассировался в
результате войны, тяжести производства и поглощения его лучших
элементов армией и государственным аппаратом. Поэтому предполагалось,
что массы будут политически более пассивными, в меньшей степени
готовыми подняться однажды против контрреволюционной угрозы. Защита
революции должна была бы опираться в большей степени, чем ранее, на
обладающие классовым сознанием партийные кадры, которые, в свою
очередь, должны были в большей степени, чем раньше, опираться на
специализированный аппарат [223].
Описание положения в Советской России накануне НЭПа
несомненно было, в общем, точным, но этот анализ оставлял без внимания
ключевой структурный вопрос о том, в каком направлении развивались
или могли развиваться события, и какими будут последствия мероприятий,
ограничивающих советскую и внутрипартийную демократию.
Действительно, социальный крах был быстро предотвращен после
106
введения НЭПа. Численность наемных работников достигла, а затем
превысила уровень 1916 года. Реальная заработная плата возросла.
Культурная жизнь процветала. Выросла численность квалифицированных
работников, повысился качественный уровень. Таким образом были
созданы материальные условия для более активного участия рабочего
класса в непосредственном осуществлении власти. К 1924 году, и в еще
большей степени к 1927 году, было совершенно неверно описывать
Российский рабочий класс, как объективно деклассированный. Тенденцию
к политической пассивности начала 20-х годов можно было бы обратить
вспять.
Однако такое политическое оживление произошло не в климате
растущих ограничений и власти аппарата; оно требовало радикального
расширения советской и внутрипартийной демократии. Поэтому нельзя
отрицать, что меры, принятые в 1920-1921 гг. большевистским
руководством, путем их воздействия на уменьшение уровня рабочей
самодеятельности способствовали укреплению процесса бюрократизации.
К сожалению, в тот же самый момент Ленин превратил этот
конъюнктурный анализ в ошибочную общую теорию. Он писал:
Но диктатура пролетариата не может осуществляться организацией,
охватывающей весь этот класс, поскольку во всех капиталистических
странах (а не только здесь, в одной из наиболее отсталых) пролетариат все
еще так разделен, так деградирован и так развращен [...1, что организация,
включающая весь пролетариат, не может непосредственно осуществлять
пролетарскую диктатуру. Она может осуществляться авангардом, впитавшем
в себя революционную энергию класса [224].
Подобные формулировки можно найти в сочинениях Троцкого в
тот период - прежде всего в ’’Терроризме и коммунизме”, несомненно
худшей из его книг. В речи на Втором конгрессе Коминтерна, например,
Троцкий сказал:
Сегодня мы получим предложение от Польского правительства
заключить мир. Кто решает такие вопросы? У нас имеется Совет народных
комиссаров, но он также должен подвергаться определенному контролю.
Контролю со стороны кого? Контролю рабочего класса как бесформенной,
хаотичной [sic!] массы? Нет. Центральный комитет партии созван для того,
чтобы обсудить это предложение и решить, стоит ли отвечать на него. А
когда мы вынуждены вести войну, организовывать новые дивизии и находить
для них наилучшие элементы - куда мы обращаемся? Мы обращаемся к
партии, в Центральный комитет. И он издает директивы для каждого
местного комитета о направлении коммунистов на фронт. То же самое
относится к аграрному вопросу, вопросу о снабжении и все [!1 другим
вопросам [225].
И даже еще хуже:
Рабочая оппозиция выступила с опасными лозунгами. Они
превратили в фетиш демократические принципы. Они поставили право
рабочих выбирать представителей как бы выше партии, как если бы партия
не была уполномочена устанавливать свою диктатуру, даже если эта
107
диктатура временно и вступает в противоречие с преходящими настроениями
рабочей демократии. Необходимо создать у нас осознание этого
исторического неотъемлемого права партии [226]. ’’Партия вынуждена
поддерживать свою диктатуру несмотря на временные колебания стихийных
настроений масс, несмотря на временные колебания даже в рабочем классе.
Осознание этого для нас является необходимым объединяющим элементом.
Диктатура не основывается в каждый данный момент на формальном
принципе рабочей демократии, хотя рабочая демократия, разумеется,
является единственным методом, с помощью которого массы можно все
больше и больше вовлекать в политическую жизнь [227].
Поражает тот факт, что Троцкий использует термин ’’временные
колебания”, в то время как Ленин говорит о долгосрочном разделении и
коррупции рабочего класса. Но как бы то ни было, оправдание Троцким
подмены вещей похоже на подобное утверждение Ленина в то время:
власть должна осуществляться олигархией de facto партийных лидеров.
Такие фальшивые теоретические обоснования распространяются по
мере того как и кому это выгодно. Но они более двусмысленны, чем может
показаться на первый взгляд, поскольку Ленин не уточняет, кого он имеет
в виду под ’’авангардом”, который ’’впитал в себя революционную
энергию класса”: - конечно же не ’’Ленинский центральный комитет”,
’’внутренне ядро” партийного руководства. Представить несколько
десятков или даже несколько сотен индивидуумов как ’’авангард класса”
было бы слишком смехотворно для такого образованного марксиста, каким
был Ленин. Возможно, он имел в виду членов партии или весь ее
пролетарский компонент несколько сотен тысяч рабочих. Но если они
должны были ’’осуществлять пролетарскую диктатуру”, несомненно нужна
была широкая внутрипартийная и советская демократия. А может быть, он
думал о слое между ’’внутренним ядром” и массой членов партии? Ничто
не свидетельствует об этом и такая концепция в любом случае имела бы
весьма небольшую объективную базу. Или, может быть, он расширил
концепцию ’’авангарда” за пределы партии и включил в него
определенные промежуточные слои например, представителей
профсоюзов, избираемых их товарищами-рабочими? Это, похоже,
вписывается в текст, который продолжается ссылками на ’’винтики в
колесе” и ’’передаточные ремни”.
Одно ясно: Ленин никогда бы не использовал термин ’’классовый
авангард” для обозначения партийного аппарата, не говоря уже о
невыбираемом партийно-государственном аппарате. С начала 1922 года и
вплоть до смерти в 1924 году он выказывал все признаки того, что
бюрократия его ужасала, и был полон решимости бороться против
нее [228]. В своей речи на 11 съезде партии 28 марта 1922 года он уже
настаивал на том, что ’’партийный механизм должен быть отделен от
советского правительственного механизма” [229]. Восемь месяцев спустя
он заявил в докладе 4 конгрессу Коминтерна:
Мы взяли старую государственную машину, и в этом состояла наша
беда. Очень часто эта машина действует против нас. В 1917 году, после того
как мы захватили власть, правительственные чиновники саботировали нас.
Это нас очень напугало, и мы попросили: ’’Пожалуйста, вернитесь”. Они все
108
вернулись, но в этом состояло наше несчастье. Сейчас у нас огромная армия
правительственных служащих, но нет достаточно образованных сил для
осуществления реального контроля над ними. На практике часто случается
так, что здесь, наверху, где мы осуществляем политическую власть, этот
механизм еще как-то действует, но внизу правительственные чиновники
осуществляют произвольный контроль и часто используют его таким
образом, чтобы противодействовать нашим мерам. ’’Наверху” у нас имеется,
я не знаю сколько, но во всяком случае, я думаю, не более чем несколько
тысяч, максимум несколько десятков тысяч наших людей. Внизу же, однако,
имеются сотни тысяч старых чиновников, доставшихся нам от царя и от
буржуазного общества, которые частично сознательно и отчасти невольно
действуют против нас [230].
В своей последней статье ’’Лучше меньше, да лучше” он
жаловался: ’’Наш государственный аппарат настолько жалкий, чтобы не
сказать никудышный, что мы должны вначале очень тщательно
продумать, как бороться с его недостатками...” [231]. Это отразило его
хорошо известный отрывок из его доклада 11 съезду:
Если мы возьмем Москву с ее 4700 коммунистами, занимающими
ответственные посты, и если мы возьмем эту огромную бюрократическую
машину, эту гигантскую массу, мы должны спросить: кто же кем управляет?
Я весьма сомневаюсь в том, можно ли с достоверностью сказать, что
коммунисты управляют этой массой. По правде говоря, они не управляют, а
ими управляют. Здесь случилось нечто подобное тому, о чем нам говорили
на уроках истории, когда мы были детьми: иногда одна нация побеждает
другую. Нация, которая побеждает, является победителем, а покоренная
нация является побежденной. Это просто и понятно всем. Но что происходит
с культурой этих наций? Здесь далеко не все так просто. Если побеждающая
нация более культурна, чем покоренная нация, первая навязывает свою
культуру второй, но если дело обстоит наоборот, то побежденная нация
навязывает свою культуру победителю. Разве нечто подобное не произошло
в столице РСФСР? Попали ли 4700 коммунистов (почти целая армейская
дивизия, и все - самые наилучшие) под влияние чуждой культуры [232]?
В ’’Завещании” беспокойство Ленина достигает высшей точки:
[...] фактически мы взяли старую государственную машину у царя
и буржуазии и [...] теперь, когда наступил мир и устранена угроза голода,
вся наша работа должна быть направлена на улучшение административного
механизма.
Я думаю, несколько десятков рабочих, будучи членами ЦК, лучше,
чем кто-либо другой, справятся с работой по контролю, улучшению и
реконструкции нашего государственного аппарата. Рабоче-крестьянская
инспекция, которой с самого начала была поручена эта функция, оказалась
неспособной справиться с ней . [...] Предпочтительно, чтобы рабочие,
принятые в Центральный Комитет, не были из тех, кто долго служил в
советских органах [...], поскольку эти рабочие уже приобрели те самые
традиции и те самые предрассудки, против которых желательно бороться.
Члены ЦК, представляющие рабочий класс, должны быть в
основном рабочими из более низкого слоя, чем те, кто за последние пять лет
был выдвинут на работу в советских органах; они должны быть людьми,
стоящими ближе к рядовым рабочим и крестьянам, которые, однако, не
попадают в категорию прямых или косвенных эксплуататоров [233].
109
Некоторое время до этого в частном письме он был менее
сдержанным, произнеся эти ужасные слова: ’’Все мы потонули в этом
тухлом бюрократическом болоте ’’ведомств”. Большой авторитет, здравый
смысл и сильная воля необходимы для ведения повседневной борьбы
против этого. Ведомства - это дерьмо; декреты - дерьмо” [234].
Когда Ленин в своем ’’Завещании” критиковал Рабоче-
крестьянскую инспекцию, он также выступал против Сталина, который
возглавлял ее [235]. Это обозначило отход от его предыдущей защиты
Сталина, которого, как главу Инспекции, критиковал также
Троцкий [236], и от его рекомендации XI Съезду избрать Сталина
Генеральным секретарем партии. После ряда горьких разочарований его
борьба против бюрократии все в большей степени концентрировалась на
схватке со Сталиным, которая, в конце концов, вышла на передний план в
’’грузинском вопросе” [237].
Когда Ленин рассматривал это в своем ’’Завещании”, он
употреблял слова, которые он никогда до этого в своей жизни, не
произносил, говоря, что он был ’’глубоко виноват в глазах российского и
международного пролетариата”, поскольку не начал раньше борьбу с
бюрократической кликой Грузии, возглавляемой Сталиным и
Орджоникидзе. В ходе этой борьбы он с ужасом осознал, что оказал
содействие в выращивании чудовища: центрального аппарата партии,
сосредоточенного вокруг Сталина. Он отчаянно пытался обрезать ему
крылья в массированной атаке на XIII партийном съезде, призывая
Троцкого на помощь [238].
Ленин вызвал меня в свой кабинет в Кремле, говорил об
угрожающем росте бюрократизма в нашем советском аппарате и о
необходимости найти решение для этой проблемы. Он предложил создать
специальную комиссию Центрального комитета и попросил меня принять в
ней активное участие. Я ответил: ’’Владимир Ильич, я убежден, что в
настоящей борьбе против бюрократизма советского аппарата мы не должны
терять из виду что происходит: весьма особый отоор чиновников и
специалистов, членов партии и беспартийных в центре и в провинциях, даже
в районных и местных партийных органах осуществляется на основе
лояльности к определенным доминирующим партийным личностям и
руководящим группам внутри самого Центрального Комитета. Каждый раз,
когда Вы выступаете против какого-то незначительного чиновника, Вы
сталкиваетесь с важным партийным лидером... При данных обстоятельствах
я не мог бы взять на себя эту работу.
Ленин подумал какое-то время и - я цитирую его буквально -
сказал: ’’Иными словами, я предлагаю начать кампанию против
бюрократизма в советском аппарате, а вы предлагаете расширить эту борьбу,
с тем чтобы она включала борьбу с бюрократизмом Оргбюро партии?”
Я засмеялся, поскольку это было весьма неожиданно и в то время в
моей голове не было такой законченной формулировки этой идеи. Я ответил:
’’Полагаю, что так”.
”Ну что ж, очень хорошо” - сказал Ленин, - я предлагаю блок”.
’’Очень приятно образовать блок с хорошим человеком”, - ответил я.
Мы договорились, что Ленин внесет предложение о создании этой
комиссии Центрального комитета по борьбе с бюрократизмом ’’вообще” и в
Оргбюро, в частности. Он пообещал продумать ’’дальнейшие”
организационные детали этого вопроса [239].
110
Сталину с (сознательной или бессознательной) помощью
секретарей Ленина и соучастием всех партийных лидеров, за исключением
Троцкого, удалось обезвредить бомбу Ленина, приготовленную для XII
съезда. Когда делегаты собрались, наконец, в мае 1924 года, Ленин уже
четыре месяца находился в Мавзолее на Красной площади. Его письмо
съезду было представлено как, вследствие болезни, письмо ’’ненастоящего”
Ленина [240]. Главы основных делегаций выступали за замалчивание его
’’Завещания”. Мы можем сказать, что Ленин умер буквально как пленник
сталинской машины, лишенный возможности действовать как
политический лидер - или даже как политический деятель - внутри
партии.
В свои последние месяцы Ленин так и не определил в
удовлетворительной степени, кто мог бы возглавить борьбу против
бюрократии. Конечно, не партийный аппарат, сам глубоко
бюрократизированный; и не Центральный комитет, который он хотел
расширить, превратив его в орган, включающий несколько сот рабочих,
все еще занятых в производстве, а не освобожденных функционеров.
Большевистские рабочие - члены партии? Широкие массы рабочих? Он
рассматривал проблему со всех сторон, но не мог найти определенного
ответа.
Бухарин отказался апеллировать к членам партии против
руководства, это означало его гибель. В период с 1923 г. по 1927 г.
Троцкий колебался, иногда обращая прямой призыв к членах партии,
иногда апеллируя только к руководящим органам. Только после 1927 года
его позиция стала выражаться в ясном и последовательном обращении ко
всему сознательному пролетариату, и сегодня не может быть никакого
сомнения в том, что тогда еще не абсолютная победа термидорианской
реакции допускала какой-либо другой курс. Единственным вопросом
является, не следовало ли ввести его уже в 1923 году?
Те авторы, которые рассматривают ошибки Ленина в 1921 году как
решающие для победы сталинской фракции, фатально недооценивают
сдвиг в социальном соотношении сил, который произошел в Советской
России. Ни Ленин, ни Троцкий, ни какая-либо фракция в партии не могла
добиться политического оживления активности масс - Российского
рабочего класса в 1923 году, а без этого нельзя было ликвидировать ту
мертвую хватку, которой бюрократия сковала все общество, возможность
для чего появилась сегодня. Только если бы вся партия в целом
мобилизовалась против бюрократии, тогда имелась бы возможность для
успеха. Вот как Троцкий позднее рассматривал этот вопрос:
Многочисленные критики, публицисты, корреспонденты, историки,
биографы и различные социологи-любители время от времени упрекали
Левую оппозицию за ошибки в ее деятельности, утверждая, что стратегия
левой оппозиции была недостижимой с точки зрения борьбы за власть.
Однако сам подход к вопросу был неправильным. Левая оппозиция не могла
добиться власти и даже не надеялась на это - во всяком случае, ее наиболее
мыслящие лидеры. Борьба за власть Левой оппозиции, революционной
марксистской организации, была реальна лишь в условиях революционного
111
подъема. [...] Но в начале 20-х годов и позднее в России не было никакого
революционного подъема, совсем наоборот [241].
Эти строки заранее опровергают отличный в другом отношении
обзор борьбы данной фракции в ВКП(б) в 1922-1923 гг., составленный
Виктором Даниловым, в котором он пишет: ’’Борьба против персональной
власти всегда должна быть также борьбой за власть (хотя, разумеется, не
за личную власть) ” [242]. Пролетарский революционер может бороться за
власть своего класса лишь на основе его активной мобилизации. В
противном случае ’’борьба за власть” является либо обреченным
путчизмом, либо, что еще хуже, попадает в плен чуждых классовых сил, в
данном случае, бюрократии.
Содействовали ли ошибки Ленина и Троцкого в 1920-1921 гг.,
несмотря на их последующую борьбу против бюрократии, развитию общей
идеологии, которая привела к краху большевистской партии? В
определенной степени несомненно да, но в гораздо меньшей, чем часто
принято считать. Ибо партийный руководители и кадеты имели выбор
между позициями 1920-1921 гг. и 1922-1923 гг., которые, в конце концов
соответствовали большевистской традиции, имевшей место вплоть до 1919
года. Многие старые большевики вступили в Оппозицию в 1923 году.
Бухарин, по крайней мере, колебался до начала 1923 года. Черту подводит
тот факт, что большинство кадетов приняли неправильные решения в силу
своих внутренних причин, а не потому что они были сбиты с толку
Лениным.
Фактически новый свет в отношении Ленина был пролит
архивными материалами, недавно впервые обнаруженными,
опубликованными и распространенными. Похоже, что в отношении
основных вопросов рабочей демократии Ленин постоянно колебался, в том
числе и во время поворота X съезда. Общеизвестно, что вопреки неофиту
Рязанову он защищал право членов партии формировать тенденции и
избирать делегатов съезда на базе различных платформ, в то же время
выступая за запрещение фракций. Подобным образом он хотел включить в
Центральный комитет представителей оппозиционных тенденций и
запрещенных фракций. Когда Шляпников выразил опасение, что это
вызовет репрессии, Ленин ответил, что платформа Рабочей оппозиции
была опубликована тиражом в 250 000 экземпляров и обсуждалась во всей
партии.
Кроме того, как сообщает Андрей Сорокин, Ленин якобы заявил в
раннее неопубликованной части своего выступления на том же съезде:
Появление кулаков и развитие мелкобуржуазных отношений
очевидно приводит к возникновению соответствующих политических партий.
[...] Для нас выбор состоит не в том, позволять или не позволять этим
партиям расти - они неизбежно порождаются мелкобуржуазными
экономическими отношениями. Единственный выбор, который мы имеем, и
тот весьма ограниченный, заключается в выборе форм концентрации и
координации деятельности этих партий.
112
Представляется при этом, говорит Сорокин, что Ленин вот-вот
предпримет еще один шаг и признает объективную необходимость
многопартийной системы как формы ’’концентрации” политических сил:
’’Однако он тут же немедленно подчеркнул, что меньшевикам и
социалистам-революционерам - российским социалистическим партиям,
менее радикальным, чем большевики, - следует позволить заниматься
лишь экономическими вопросами в кооперативах и при условии наличия
’’систематического влияния и контроля” по отношению к ним со стороны
коммунистов. [...] Но в свои последние годы Ленин настойчиво уделял
внимание идее изменения политической системы Советского государство.
В проекте плана, написанном в 1922 году для статьи, которая должна
была называться ’’Заметки публициста”, он неоднократно говорит о
’’меньшевиках и их легализации” [243].
Самуэль Фарбер в книге ”До сталинизма” (Samuel Farber, Before
Stalinism, Polity Press, 1990) более критически рассматривает отношение
Ленина и Троцкого к советской демократии непосредственно с 1918 года.
Он утверждает, что Ленин выступал против легализации других партий,
предложенной одним из ведущих чекистов. Но недавно увидевшие свет
материалы, а также свидетельства самого Фарбера являются еще более
противоречивыми. Он сам утверждает, что Каменев и Бухарин в 1921 году
выступали за такую легализацию. И он также подтверждает, что Ленин
занимал довольно критическую позицию по отношению к ЧК еще в 1918
году.
Тенденция ЧК стать самостоятельной и теоретически обосновать
свою автономию - наиболее ясно выраженная Лацисом - практически
появилась с самого своего начала в сопровождении серьезного явления
материальной коррупции (см. весьма резкое осуждение В. А. Жданова 11
июля 1918 г., воспроизведенное в ’’Московских Новостях” от 2 апреля
1989 г.). Эту критику Ленин часто поддерживал.
Действительная трагедия Российской революции в тот момент
истории состоит в том, что ведущие кадры большевистской партии в конце
концов осознали опасность сталинистского бонапартизма и
деспотизма [244], но не вместе и не одновременно, скорее позднее, чем
раньше, когда уже нельзя было предотвратить движение к террору
середины и конца 30-х годов. По-существу это опоздание было
результатом отсутствия понимания нового социального феномена, подъема
к власти привилегированной бюрократии в рабочем государстве.
Почти все эти кадры дорого, своей жизнью, заплатили за роковое
опоздание.
3.4 Подтасовки в других марксистских течениях
Мы уже подчеркивали, что реформистская социал-демократия
очевидно пользовалась подменой понятий задолго до того, как Ленин и
Троцкий, сделали свой ложный шаг в 1920-1921 гг. Важно также
осознавать, что такое отклонение отнюдь не является монополией - лишь
большевиков в справедливо так называемом марксистском лагере, к
которому современные социал-демократы более не принадлежат. Оно
113
присутствовало также в мышлении двух главных западноевропейских
марксистов, Отто Бауэра и Антонио Грамши.
Зерна оправдания замены рабочей власти бюрократией можно
обнаружить уже в ранних работах Отто Бауэра о русской революции,
которые одновременно тем не менее обнаруживают глубокое видение
опасностей бюрократизации, превзойденное лишь Розой
Люксембург [245]. Но наиболее четкие формулировки этих идей
появляются после поражений 1933 г. и 1934 г., особенно в его последней
крупной работе ’’Нелегальная партия” [246] и в его лекциях по
политической экономии в Венском рабочем университете.
Как и Ленин в ’’Что делать?”, начиная с партийно¬
организационных проблем, возникающих из условий нелегальности
(безопасности, секретности, конспирации и так далее), Бауэр
теоретически обосновывает форму демоафатического централизма без
какой-либо автономии для местных организаций или широких
демократических процессов, но и без такой чрезмерной степени
авторитаризма, которая грозила бы привести в конце концов к ’’личной
диктатуре” [247]. Однако в своем анализе перехода от капитализма к
социализму Бауэр идет гораздо дольше. Он осознает опасность того, что
руководство государственной промышленностью обюрократится, и
критикует чрезмерную власть заводской администрации в СССР [248]. Но
он настаивает на необходимости двойственности функций в рамках
’’социалистической фабрики”: с одной стороны производители, с другой -
администраторы. ’’Промышленная демократия” должна принять форму
соуправления, а не самоуправления. Если одни рабочие будут управлять
предприятиями, это неизбежно приведет к ’’фабричному эгоизму”
(корпоративизму) и углубит внутренние разрывы, ’’конкуренцию и
противоречия внутри рабочего класса [249]. Хозяйственная
администрация необходима как инструмент ’’арбитража” по отношению к
различным интересам рабочего класса.
Учитывая, что эта апология весьма похожа на классическую
буржуазную апологию бюрократии вообще, следует ожидать проведения
дальнейших мероприятий. Для начала следует запретить забастовки.
Рабочие ’’должны понять” требования эффективного фабричного
управления [250]. Действительно, теперь ’’глупо возмущаться
деспотизмом, господствующим на русских фабриках” [251]. Имеется даже
частичная апология сталинского террора и московских судебных
процессов: ”Мы прошли долгий путь от осуждения опасностей бюрократии
в 1918-1920 гг. ’’Промышленная эффективность” (причем микро¬
экономическая) должна стать превыше всего” [252].
Не заходя так далеко, как Отто Бауэр, Грамши в его ’’Тюремных
записках” также впадает в определенные формы апологии бюрократии,
откровенно противореча положениям, которые он развивал ранее в
’’Новом порядке”. Таким образом, он считает, что все политические
партии также ’’выполняют полицейскую функцию” и что она направлена
не только против реакционных классов, но даже против отсталой части
масс [253]. Грамши устанавливает связь между ’’позиционной войной”,
подобной ’’Ermattungsstrategie” лишением рабочих власти Каутского:
114
Позиционная война требует огромных жертв со стороны
неисчислимых масс людей. Так что беспрецедентная концентрация
гегемонии [власти] является необходимой, а следовательно, и нужно
’’интервенционистское” правительство, которое будет более открыто
наступать на оппозиционеров и постоянно организовывать ’’невозможность”
внутренней дезинтеграции - со всеми видами политического,
административного и другого контроля, с укреплением гегемонистских
’’позиций” доминирующей группы и так далее [254].
партийных лидеров, диктует
исторически ’’необходимо” и
По мысли как Отто Бауэра, так и Грамши, временное отступление
массового движения преобразуется в стратегию, которая исключает
возможность новых подъемов и, следовательно, широкой самодеятельности
и самоорганизации масс во имя своих собственных насущных интересов.
Партия, если не небольшая группа
неподатливому пролетариату то, что
’’неизбежно” [255].
В основе
лежит
скорее
идеалистическая, нежели
материалистическая концепция партии, тем более удивительная в случае с
Бауэром, который один из первых опровергал именно такую деформацию,
то время как Бауэр скатывается к
основе своей тенденции к грубому
Грамши сбивается с пути в своем
теории и практики, в
Интересно отметить, что в
теотетической подмене на
механическому детерминизму,
волюнтаристском провозглашении тождества
котором отрицаются потенциальные и реальные противоречия между
ними.
3.5 Реальная политика и теоретические подтасовки
Связь между концепциями ’’стратегии измора” и ’’осадной
стратегии” Каутского, Отто Бауэра и Грамши, с одной стороны, и
теоретическими подтасовками - с другой, является фундаментальной. Они
основаны на самой сущности оппортунистической реальной политики. Эта
специфическая концепция объединяет, так сказать, социал-
демократическую и сталинистскую (неосталинистскую) форму подмены
демократии бюрократией.
Проблема изменения отношений власти, завоевания ’’кусочков
власти” лежит в самом центре политики вообще. Вся политическая
деятельность оказывает влияние на отношения власти внутри общества.
Консервативная политика стремится сохранить их, а революционная
политика направлена на их ликвидацию. Реформистская политика имеет
тенденцию частично изменить их, не затрагивая основы.
Возможно ли такое фундаментальное изменение или нет,
немедленно или через какое-то время - этот вопрос несомненно лежит в
основе политических решений. Поэтому политика так часто определялась
как искусство (или искусство и наука) возможного. Но некоторые
противоречия, содержащиеся в этой избитой формуле, немедленно
приходят на ум.
Являются ли границы между возможной и невозможной
реальностью столь жесткими? А как насчет еще не совсем ясного (или
115
полностью), но уже фактически растущего возможного [256]? Как насчет
возможности преобразования невозможного, в возможное на основе
сознательной революционной массовой деятельности? Как насчет
временных рамок? Что представляется невозможным в краткосрочной
перспективе, может быть вполне возможным в долгосрочной перспективе
(например, кампания Социалистического интернационала за
восьмичасовой рабочий день; массовая агитация за всеобщее право голоса
и т. д.).
А как насчет долгосрочных перспектив краткосрочной политики?
Разве не возможно, что успешная краткосрочная оппортунистическая
реальная политика фактически снизит перспективные возможности
радикальных изменений, которые могли бы появиться в результате другой
практики? А как насчет положительных долгосрочных воздействий на
массовое сознание массовых действий, не являющихся немедленно
успешными? И так далее, и тому подобное.
Эти вопросы, и многие другие, разумеется, не дают полного ответа
на то, какой должна быть социалистическая классовая политика в
нереволюционных объективных условиях (это, в конце концов, было
основной проблемой, стоящей перед рабочим движением, к которой
Каутский, Бауэр и Грамши обращались в определенные исторические
моменты). Но они, по крайней мере, обнаруживают недостатки
оппортунистической, чтобы не сказать вульгарной, реальной политики:
чрезмерно концентрируя внимание на том, что представляется немедленно
возможным и желательным, она либо игнорирует, либо отрицает
долгосрочные эффекты и противоречия. А эти эффекты весьма часто
негативны, если не разрушительны [257].
Когда акты реальной политики противостоят тому, что широкие
массы (не важно, представляют ли они ’’большинство” или ’’значительное
меньшинство” класса) осознают в качестве своих интересов, их
приходится навязывать против воли последних. Поскольку реальная
политика подразумевает высокий уровень сохранения status quo,
эксплуататорского и угнетающего по отношению к широким массам, это
противоречие почти неизбежно. Поэтому некоторые виды практики
замены, если не сама она в своем чистом и простом виде, неизбежно
связаны с оппортунистической реальной политикой.
Не следует смешивать реальную политику с борьбой за реформы.
Вполне возможно сочетать решительную борьбу за проведение
немедленных реформ с систематическим антикапиталистическим
образованием и пропагандой. Но невозможно сочетать такое образование и
пропаганду, по крайней мере если они достоверны, с разделением власти,, с
правящим классом и защитой истеблишмента, то есть с политикой
соглашательства [258].
Отношение между борьбой за реформы и борьбой за конечную
цель, за коренное преобразование общества, несомненно носит
диалектический характер. Это означает, что сектантское воздержание от
борьбы за немедленно реализуемые задачи - или даже ’’принципиальный”
отказ от каких видов борьбы - столь же вредны для дела социализма, как
и оппортунистическая реальная политика.
116
Без завоевания таких частичных реформ трудящиеся рискуют
превратиться в массу деморализованных пауперизованных элементов,
возможно, способных на периодические голодные бунты, но неспособных
бросить серьезный вызов существующему порядку. Без опыта широкой
массовой борьбы трудящиеся неспособны достичь уровня самоорганизации
и сознания, необходимого для ведения успешной борьбы за новое
общество. А без участия в такой борьбе и без попыток завоевать
политическую гегемонию в такой борьбе социалисты не смогут оказывать
серьезное воздействие на исторический процесс.
Но именно вследствие всех этих причин соблазны реальной
политики являются реальными соблазнами; противоречия частичных
завоеваний, анализ которых дан в главе 2, являются реальными
противоречиями. Усвоение всех исторических уроков конкретной
классовой борьбы и их обогащение на основе критического анализа
текущего опыта являются крайне необходимыми для избежания
параллельных ошибок оппортунизма и сектантства. Это одна из основных
причин необходимости наличия авангардных партий и авангардного
Интернационала.
Последнее слово и здесь также принадлежит Карлу Марксу. В 1865
году он писал своему другу Людвигу Кугельманну:
Я верю, что Швейцер и другие искренне так считают, но они
"реальные политики”. Они желают учитывать существующее отношение и
не хотят уступить эту привилегию "реальной политики” одним лишь
господам Микель и компании... Они знают, что рабочие газеты и рабочее
движение в Пруссии (и поэтому в других частях Германии) существуют
лишь из милости полиции. Они также желают принимать обстоятельства
такими, какими они есть, чтобы не раздражать правительство и так далее,
точно так же, как и наши ’’республиканские” реальные политики желают
’’смириться” с высокими пошлинами кайзера. Но поскольку я никакой не
’’реальный политик”, я счел необходимым в открытом заявлении... вместе с
Энгельсом объявить о разрыве с ’’Социал-демократом” [259].
3.6 Психологические масштабы подтасовки
В главах 2 и 3 мы часто упоминали психологические аспекты
процесса бюрократизации массовых рабочих организаций. Подмена
рабочего класса аппаратом в качестве объекта само собой разумеющейся
лояльности также включает определения на уровне индивидуальной
психологии. Сектантское мировоззрение привлекательность
принадлежности к структуре власти, чувство вины мелкобуржуазной
интеллигенции по отношению к ’’партии, олицетворяющей рабочий
класс”, также могут составлять характерную структуру, которой легко
могут манипулировать профессиональные бюрократы. Витторию Видали,
будущий сталинистский убийца троцкистов и анархистов в Испании,
однажды дал леденящее выражение этим наполовину скрытым
мотивациям в письме, где он декларировал свою преданность партии и
готовность стать ’’железным революционером” и ’’палачом
справедливости ”:
117
Если в первые дни я еще испытывал некоторое небольшое,
краткосрочное разочарование при соприкосновении с действительностью,
позднее я почувствовал, что это было следствием того, что мелкобуржуазный
дух еще не исчез из моей души, [sic...] Но затем даже этот голом из
прошлого [...] исчез, оторванный более широкими горизонтами. И я увидел
красных солдат, марширующих со своими повстанческими песнями, с
гордыми, умными лицами, и вооруженную молодежь, и детей, обсуждающих
политику. Мне нравятся серьезные люди. Новое общество, великое,
чудесное, воздвигает свои великолепные башни над старым и одряхлевшим.
[.]
Марксист должен обладать холодным рациональным умом. Ленинист
должен идти прямо к своей цели... Пишите в нашу газету... Жертвуйте своей
точкой зрения в пользу мнения партии... Заслужите любовь товарищей, это
не трудно. Через несколько месяцев вы увидите, что все [sic] двери будут
открыты [260].
Через несколько месяцев ”вы” будете иметь тюрьмы, наполненные
не буржуазными или империалистическими шпионами, а обычными
рабочими и крестьянами [261]. Через несколько месяцев ”вы” будете
заняты, убивая своих товарищей.
Мы можем заключить тем, что режимы бюрократических
организаций, не говоря уже о бюрократических диктатурах, развязывают
процесс отрицательного отбора, при котором лица, не обладающие
сильным характером, силой воли, независимостью суждений и
способностью противостоять давлению, или даже выказывающие
раболепие и конформизм с оттенками низких наклонностей, неизбежно
выйдут на передний план [262]. Но какие бы психологические механизмы
ни были связаны с ними, эти процессы бюрократизации и сталинизации в
основе своей являются социальным явлением. Садо-мазохистские
элементы присутствуют в обществе во все исторические периоды. Конечно,
в России, их было не меньше в 1917 г. или в 1918 г., чем в 1929 г. или в
1937 г. Если они начали занимать ключевые позиции власти скорее в
более поздние, чем в более ранние периоды, то это было следствием
соотношения социальных сил, которое претерпело фундаментальное
изменение. Определенные типы характеров выходят на авансцену во
время революционных подъемов и всеобщей массовой активности; другие
выдвигаются вперед лишь в контексте массовой пассивности, когда
побеждает контрреволюция. Не ’’плохие” личности привели к
вырождению ИИСС и СССР, а скорее бюрократическая дегенерация,
питающая систематически ’’негативный отбор” лидеров.
Вильгельм Рейх, когда еще был марксистом, пытался найти ответ
на вопрос: почему люди заканчивают тем, что действуют в полной
противоположности с идеями, ценностями и нормами, которые они
принимали первоначально? Почему часть рабочего класса соглашается
приспособиться к интересам своих самых худших врагов? Более
качественно и глубоко чем Рейх, к этим проблемам обращался также
Берифельд, пытающийся соединить марксизм с психоанализом.
По отношению к широким массам такие явления не могут быть
объяснены - воистину, прямо противоположными - социальными и
материальными интересами тех, кого они затрагивают. Что касается
118
лидеров: в то время как материальные привилегии лидеров действительно
играют определенную роль в принятии подменных теорий и практики,
постепенная природа идеологической трансформации подтверждает, что
дело не только в этом.
Берифельд и Рейх прелагают три вида отсвета. Во-первых, они
указывают на машиноподобные аспекты многих форм массового
поведения. Это насаждается властью и дисциплиной таких иерархических
организаций, как армии, со всеми вытекающими отсюда последствиями
риска для личности, отказывающейся подчиняться. Но это также
удовлетворяет примитивную потребность отдельных лиц, стремящихся к
отождествлению с ’’лидером” (отцом?), что якобы восходит к самым
истокам происхождения человека как вида. Такие процессы, однако,
означают глубокое расстройство идентификации в отдельных лицах,
неспособных рассматривать себя как действующих вне тесно
организованной структуры. Не только raison de part; или ’’партийный
интерес”, но партийное существование, существование в партии и
посредством ее, отражает этот страз перед столкновением с враждебным
миром.
Психоаналитики считают, что бюрократы управляются неврозом
принуждения, который в своей начальной форме наблюдается у
бесчисленного контингента лиц. Но бюрократический режим (система)
институционализирует это принуждение. Это он придает внешнюю
конкретную форму этой внутренней патологии в виде формальных правил,
которые человек принужден выполнять беспрекословно. (Эти формулы
были предложены Эрнестом Федерном). Это расстраивает ’’нормальное”
соотношение между непатологическими и патологическими мотивировками
поведения.
Во-вторых, существует иррациональное измерение человеческого
поведения, которое восходит к ранним стадиям очеловечивания приматов.
Оно подразумевает некую форму бунта или индивидуального отвержения
правил общественного поведения, сопровождающих подъем
цивилизации [263]. Правители или демагоги, стремящиеся к завоеванию
власти (будь то в массовых организациях или на уровне государства),
склонны преднамеренно играть на этом иррационализме. И если их
оппоненты не знают об этом и пытаются реагировать лишь с помощью
логической аргументации, им не удастся привлечь на свою сторону, по
крайней мере, часть интересующих их людей.
В-третьих, борьба за развитие массового сознания и классовой
политики означает не только борьбу за правильную программу или
политическую линию. Строительство социалистических массовых
организаций и позднее - самого социализма может быть успешным лишь
тогда, когда все более индивидуализированные массы и ’’кадры” в
состоянии перевести абстрактное в конкретное, отождествить
политические обобщения с личным опытом и потребностями [264]. Если
этого не произойдет в достаточной степени, массы и кадры - включая
центральных руководителей - будут становиться все более
разочарованными и пассивными. Тогда ’’машина”, требующая слепого
повиновения, вновь сможет овладеть ими.
119
Вышеприведенный анализ, несомненно, содержит значительное
зерно истины [265], но как и все попытки объяснить исторические
явления индивидуальной психологией или, что еще хуже, биологией, он
страдает тем основным недостатком, что не может объяснить, почему
перманентно действующие оперативные силы приводят к различным
результатам. История - это изменение, в то время как иррациональные
компоненты человеческого поведения не меняются на протяжении, по
крайней мере, тысячелетий. Те же самые массы, которые проявили
элементы иррационализма во время восхождения Гитлера к власти, вели
себя великолепным рациональным образом всего лишь за десять лет до
этого, когда они ликвидировали путч Капп-фон-Люттвица в 1920 году. Те
же самые массы, которые столь унизительно приняли войну и кровавую
бойню в августе 1914 года, с такой же страстностью выступили против
этого в 1917-1918 гг., по крайней мере в России, Германии и Австрии.
Такие ’’мистерии” индивидуальной и коллективной психологии
становятся понятными лишь в постоянно изменяющихся рамках
исторических реалий, таких как жизненные условия масс, соотношение
сил между крупнейшими общественными классами и внутри них,
значение и влияние различных течений мысли и мнений и так далее.
Подобным образом только во взаимодействии всех этих сил можно найти
объяснение подъему рабочих бюрократий, укреплению оправдывающих их
теории и практики и личному перерождению социалистических и
коммунистических лидеров в бюрократов.
3.7 Подмена власти и выбор политики: трагедия Бухарина и старых
большевиков
В период, когда сталинистский аппарат усиливал свою власть над
партией и Советским государством, ряд видных старых большевиков -
прежде всего Бухарин, Зиновьев, Каменев, Рыков и Томский -
сосредоточили свое внимание на том, что им представлялось борьбой за
руководство экономической и интернациональной политикой. При этом
они не смогли осознать ключевую проблему бюрократического
вырождения и играли на руку Сталину. Ибо гениальный секретарь по сути
дела был заинтересован не в той или иной политической ориентации, а в
осуществлении тотальной власти внутри партии, с единством и
целостностью освобожденного аппарата в качестве приоритетной задачи
номер один. Он был настоящим идеологическим представителем
бюрократии, что очевидно следует из следующей его ’’вспышки”:
Оппозиция, возглавляемая Троцким, выдвинула лозунг разрушения
партийного аппарата и пыталась перенести центр тяжести с борьбы против
бюрократии в государственном аппарате на борьбу против ’’бюрократии” в
партийном аппарате. Такая совершенно безосновательная критика и
откровенная попытка дискредитировать партийный аппарат не может,
объективно говоря, привести к чему-либо, кроме освобождения
государственного аппарата от влияния партии [266].
120
То, что партия могла бы оказывать влияние на государственную
бюрократию и ограничивать ее какими-то другими средствами, помимо
своей собственной бюрократии, даже не приходило в голову Сталину.
Как бы ни были важны вопросы, занимавшие старых большевиков,
- темпы индустриализации, растущее влияние кулаков, ’’ножницы цен”,
отношения с мировым рынком, вероятность военной опасности - но все
они подчинялись вопросу о том, кто, какая группа людей фактически
осуществляет власть в СССР. Развитие советского общества, ВКП(б) и ее
политики во второй половине 20-х годов подтверждает точность этого
анализа. Ибо именно потому, что сталинская фракция и бюрократия
держали бразды государственной власти в своих руках, они смогли
немедленно перейти от НЭПа к быстрой индустриализации и
принудительной коллективизации, от растущей интерграции в мировой
рынок и высокой степени автаркии. А шатания сталинистской и пост¬
сталинистской экономической политики с 1924 г. до 1953 г. идо 1990 г.
становятся понятными лишь тогда, когда мы будем рассматривать их
принципиальную мотивировку через призму защиты и расширения
бюрократических привилегий и монополии власти, которая поддерживала
их.
Из этого следует, что Бухарин совершил трагическую ошибку,
когда он вступил в союз со Сталиным, сначала вместе с Зиновьевым и
Каменевым, а затем против них - ошибку, которая в конце концов стоила
ему его собственной жизни, и за которую рабочий класс и советский народ
заплатили огромную цену. Несомненно, он предпринял этот шаг,
поскольку он искренне считал, что дебаты по экономической политике
являются решающими, и что линия Левой оппозиции представляет собой
главную опасность. В конечном счете, однако, экономическая политика,
проводимая Сталиным после 1928 года, даже по оценкам Бухарина,
оказалась несравненно более разрушительной, чем политика,
предлагаемая Оппозицией. И можно ясно показать, что уже в 1923 году
Оппозиция уделяла главное внимание вопросам, относящимся к советской
и внутрипартийной демократии.
Столь умный и высокообразованный марксист, как Бухарин,
неизбежно попытается оправдать такую ошибку политического суждения
средствами теоретического анализа. Поэтому, в выступлениях и
сочинениях в период с 1923 г. по 1928 г. его отношение к опасности
бюрократической дегенерации претерпело заметное изменение. С 1918 г.
по 1922 г. он ограничивался классическими воззрениями Маркса и
Энгельса, а также Ленина (в работе ’’Государство и революция”),
приводящими к признанию того, что рабочие массы могут угнетаться
своими же чиновниками, и к необходимости специальных лиц для
предотвращения этого. (См. выше главы 1 и 2). В определенном смысле
можно сказать, что Бухарин стимулировал создание ’’Государства и
революции” своей статьей ”К теории империалистического государства”,
написанной в 1916 году, где он призывал к разрушению буржуазного
государства [267]. После этого была написана другая статья,
опубликованная в различных газетах левых социалистов: в голландской ”
De Tribune”, в норвежской ’’Klossen”, в бременском периодическом
121
издании ’’Arbeitekpolitik” и в ’’Die Jugendinternotionale”. Вначале Ленин
выступал против этих позиций, называя их ’’полуанархистскими”. Но к
апрелю 1917 года он сделал их полностью своими. Вплоть до 1929 года в
советской литературе признавался идеологический долг Ленина Бухарину.
В 1918 году Бухарин вновь обратился к тем же положениям:
’’Пролетарская диктатура,- писал он,- является не парламентской
республикой [...], а государством наподобие Коммуны, без полицейской
силы, без регулярной армии или профессиональных гражданских
служащих”. В своей книге ’’Экономика переходного периода”, написанной
между 1918 г. и 1920 г., он показал необходимость самоорганизации и
самоуправления рабочего класса даже во время широкомасштабного
крушения экономики. Здесь, так же как и в новой программе
большевистской партии, в которую он внес значительный вклад, Бухарин
большое внимание уделил профсоюзному фабричному управлению,
особенно подчеркивая, что инженеры и техники должны рассматриваться
как слои, подчиненные рабочим первичным структурам. В ’’Азбуке
коммунизма”, набросанный им в 1919 году вместе с Преображенским как
популярный комментарий к новой программе, эта проблематика
излагается даже в еще более резкой манере:
Все эти обстоятельства делают нашу работу чрезвычайно трудной и
имеют тенденцию в определенной степени содействовать введению
бюрократии в советскую систему. Это представляет серьезную опасность для
пролетариата. [...] Поэтому наша партия должна сделать все возможное для
того, чтобы предотвратить эту опасность. Она может быть предотвращена
лишь путем привлечения масс к участию в этой работе. Фундаментальной
задачей, разумеется, является повысить общий культурный уровень рабочих
и крестьян, покончить с неграмотностью, распространять просвещение.
Кроме того, однако, существенным является проведение целого ряда других
мероприятий. Среди них наша партия призывает к следующему.
Абсолютно необходимо, чтобы каждый член совета играл некоторую
определенную роль в работе государственной администрации. [...]
Другим существенным условием является необходимость
обеспечения непрерывной ротации при осуществлении этих функций.
Товарищ не должен торчать на одной и той же работе в течение многих лет,
иначе, если так будет, он превратится в рутинного чиновника старого типа.
[..1
Наконец, наша партия рекомендует в том, что касается
организации работы, чтобы постепенно все трудящееся население
вовлекалось в участие в государственном управлении. Это фактически,
составляет действительный фундамент нашей системы [267].
30 декабря 1920 года Бухарин прервал речь Ленина на встрече
коммунистических профсоюзных работников и делегатов съезда Советов в
том месте, где Ленин назвал государство ’’рабоче-крестьянским
государством”. Несколько недель спустя Ленин поправил себя: ’’Товарищ
Бухарин прав. Я должен был сказать следующее: ’’Рабочее государство
суть абсртакция. Что мы фактически имеем, это рабочее государство с его
особенностью, прежде всего состоящей в том, что не рабочий класс, а
крестьянское население преобладает в этой стране, и, во-вторых, что это
рабочее государство с бюрократическими искривлениями.” [268].
122
В своей книге ’’Исторический материализм”, написанной в 1920
году, Бухарин еще раз обобщил свой анализ бюрократии в полемике с
социологами Парето и Робертом Майклзом:
Но вопрос о переходном периоде от капитализма к социализму, то
есть периоде пролетарской диктатуры, значительно более труден. Рабочий
класс добился победы, хотя он не является и не может быть объединенной
массой. Он добивается победы в то время, как уровень производительных сил
снижается, а широкие массы находятся в тяжелом материальном положении.
Неизбежно возникает тенденция к дегенерации, то есть выделению ведущего
слоя в форме классового зародыша. Этой тенденции будут противостоять две
антитенденции: во-первых, рост производительных сил; во-вторых,
упразднение монополии на образование.
И он завершил тем, что при социализме ’’власть администраторов
[...] будет властью специалистов над машинами, а не над людьми” [269].
Однако исторический баланс показывает, что события в СССР развивались
в совершенно противоположном направлении. Власть специалистов
(скорее, всех слоев бюрократии) превратилась во власть не только над
машинами, но также над людьми, в первую очередь над
непосредственными производителями. ’’Действительный фундамент нашей
политической системы”, поощрение всего трудящегося населения
принимать участие в управлении государством остались мертвой буквой.
Это открыто стало признаваться в последние годы существования СССР в
бесчисленных откровениях, некоторые из которых исходили от
представителей высшего эшелона партии.
Власть была узурпирована бюрократией. Не в течение короткого
периода, а в течение последних 67 лет советы оставались без какой-либо
реальной власти. Как дошло до этого? Это вопрос, на который каждый
историк, каждый занимающийся социальными науками, каждый
коммунист, изучающий историю КПСС и СССР, должен найти ответ.
В собственной биографии Бухарина можно определить с точностью
почти до одного дня поворотный момент в его оценке опасности
бюрократического вырождения. В речи о ’’Пролетарской революции и
культуре” 3 февраля 1923 года в Петрограде его более ранние и более
поздние точки зрения как бы объединились. С одной стороны, он даже еще
более ясно, чем раньше, провозглашает: ’’Каждая пролетарская революция
в какой бы то ни было стране неизбежно станет в ходе своего развития
перед ужасной опасностью, представленной внутренним вырождением
революции, пролетарского государства и партии.” [270]. Причиной этого
являются низкий уровень культурного развития пролетариата в
буржуазном обществе, и его чрезвычайная дифференциация с точки
зрения материальных условий и классового сознания.
С другой стороны, единственный способ избежать этой ’’ужасной
опасности” как считал Бухарин, это подготовка из представителей
рабочего класса техников, инженеров и управляющих изолировано от масс
рабочих. Вся проблематика самоорганизации внезапно исчезает:
123
Этот переходный период является периодом, в ходе которого
рабочий класс претерпевает трансформацию своей природы самыми
различными путями, когда он выделяет из своего резервуара сил
определенные когорты людей, которые проходят через культурное,
идеологическое, техническое и так далее преобразование и выходят из этого
университета в другой экзистенциальной форме. [...] Таким образом вы
видите, что значение этого переходного периода, рассматриваемого с этой
точки зрения, состоит в том, что рабочий класс, завоевывая государственную
власть в период, когда он испытывает материальные трудности,
подготавливает на основе культурной работы кадры, которые обеспечат
управление всей страной энергичной рукой до такой степени, что он
выдвигает этих квалифицированных и доверенных людей на самые
разнообразные посты [271].
Бухарин осознает противоречия своей новой позиции. Опасность
дегенерации рабочего государства вытекает не только из значения и
влияния специалистов буржуазного происхождения и с буржуазной и
мелкобуржуазной ментальностью. Она также происходит от того, что эти
специалисты/чиновники/бюрократы буржуазного происхождения
оказывают влияние, по крайней мере культурное и интеллектуальное, на
специалистов/чиновников, выходящих из рабочего класса. Тем не менее
Бухарин сохраняет оптимистическую и апологетическую позицию перед
лицом социальной и материальной дифференциации, происходящей у него
на глазах:
Когда мы, когда российский рабочий, взявший в свои руки власть,
подготовит достаточно кадров и [...] сможет постепенно заменить кадры
старой интеллигенции и старой гражданской службы, он снимет первую
опасность. [...] Нашей следующей задачей будет стабилизировать эти кадры
путем постоянного вливания свежей крови, пытаясь уберечь эти кадры от
того, чтобы они стали отчужденными и превратились в монополистическую
касту [272].
Это подчеркивание стабильности и авторитета кадров в сочетании
с более поздней сталинской сентенцией "кадры решают все” окажет
катастрофическое воздействие на механизм осуществления власти. Мы
уже видели некоторые результаты этого: негативный отбор кадров
назначением, а не на основе выборов, тенденция к конформизму и
монолитности вместо критических дебатов и свободного выражения
мнения; перевод реальной власти из советов в партийный аппарат;
репрессивное трудовое законодательство, включающее запрет де факто
забастовок и так далее. Таким образом, "монополистическая каста” стала
действительностью, несмотря на то, что она расширилась на основе
формирования большого числа техников, интеллигенций или бюрократов,
выходящих из рабочего класса.
В выступлениях Бухарина с 1923 г. по 1928 г. прежние
противоречия "разрешались" слепой верой в кадры. К 1926 году Бухарин
почти истерически упрекал Троцкого за то, что тот охарактеризовал
большинство Центрального комитета как ’’бюрократическую фракцию”.
’’Нельзя не согласиться, - писал он, - что бюрократизация правящей
124
партии была бы чрезвычайно опасной. Но если Центральный комитет
представляет бюрократию [...], почему его нельзя устранить?” [273]. В
наиболее пространной полемической работе Бухарина, направленной
против Оппозиции, (’’Проблемы строительства социализма”) он зашел еще
дальше, заявив, что ’’теория (бюрократического) вырождения основана
целиком и полностью на социал-демократических постулатах” [274].
Наконец, в его теоретической работе ’’Путь к социализму”,
которая появилась в 1925 году, вся опасность бюрократического
перерождения была полностью игнорирована. Социальное неравенство в
городах, более высокие заработки ”высокопоставленных чиновников” и
’’ответственных служащих” свободно допускаются, но представляются как
неизбежное - и даже непреходящее - зло [275]. Ленинский
диалектический анализ деморализующего воздействия такого неравенства
на рабочий класс и его практический вывод о том, что доход членов
партии не должен превышать дохода квалифицированных рабочих, были
совершенно заброшены.
Когда Бухарин в той же самой книге говорит о постепенном
преодолении неравенства, это относится исключительно к отношениям
между рабочим классом и крестьянством. Ни одним словом он не
упоминает также о политическом неравенстве внутри рабочего класса,
между теми членами государственного и партийного аппарата, которые
осуществляют власть на практике, и широкими массами, которыми
управляют сверху и которые не наделены никакой властью.
Верно, что Бухарин под давлением интенсивной полемики с
Оппозицией продолжал время от времени вскользь упоминать проблему
бюрократических тенденций. В выступлении перед членами московской
партийной организации 5 января 1926 года он согласился, что отношения
на обобществленных предприятиях еще не являются "полностью
социалистическими”, поскольку еще существует разделение труда между
’’управляющими” и "управляемыми”. Но такие замечания не следует
воспринимать слишком всерьез, особенно если учесть, что они были
окружены постоянным осуждением со стороны Оппозиции, выступающей с
тезисом о том, что в СССР и в ВКП(б) проходит процесс
бюрократического вырождения. На подобные обвинения Бухарин отвечал
утверждением, что государственная власть находится в руках рабочего
класса, что партия владеет властью от имени пролетариата, что она
контролирует бюрократию и что говорить о фундаментальном конфликте
интересов между аппаратом и трудящимися массами недвусмысленно
означает двигаться в направлении свержения Советской власти [276].
Конкретный анализ конкретного положения - рассматриваемый Лениным
как ’’живая душа марксизма” - был заменен предупреждениями о
’’подрывных идеях” и намеками на репрессии. Уже в 1927 году Троцкий и
Оппозиция обвиняли Сталина и партийный аппарат в том, что они
открыто используют насильственные методы не только для ее исключения,
но также и для физического уничтожения. Ответом Бухарина было то, что
говорить о советском термидоре контрреволюционно. Чью правоту в
данном случае доказала история?
125
Конечно, следует подчеркнуть, что в 1928 году Бухарин вынужден
был вернуться к своим ранним идеям. Но к тому времени у него уже не
было какой-либо власти, чтобы оказывать влияние на ход событий. Он
писал: ”В порах нашего гигантского аппарата свили гнездо элементы
бюрократического вырождения, абсолютно безразличные к интересам масс,
их уровню жизни, их материальным и культурным интересам.” [277].
Разве эти ’’элементы бюрократического вырождения” уже не
контролировали все рычаги государственной экономической и социальной
власти?
Подобным образом в своей речи на пятилетней годовщине смерти
Ленина он поднял свою старую идею о самодеятельности широких масс
как решающем средстве борьбы с вырождением. Организационный план
Ленина, утверждал он, ’’развивает директивы, направленные массам, в
которые Владимир Ильич выражает в краткой, но живой формуле:
реальное участие народных масс.” [278]. Любопытно, однако, что во всей
этой речи ни разу не было употреблено слово ’’бюрократия”!
В ходе своей интеллектуальной эволюции Бухарин впоследствии
несколько раз вернется к этим вопросам со значительной силой чувства,
хотя и в довольно ’’эзоповских” выражениях. Например, возрождение его
концепции ’’нового Левиафана” - повторное обращение к его описанию
империалистического государства в 1916 году как ’’современного
Левиафана” - явно подразумевало, что это относится к действительности
Советского Союза. До января 1929 года в своем малоизвестном заявлении
в адрес Политбюро он обвинял партийное руководство в проведении
политики ’’милитаристско-феодальной эксплуатации”, в ’’подрыве
Коминтерна” и содействии ’’бюрократизму в партии” [279].
Эзоповский язык особенно сильно чувствовался в его памфлете
’’Финансовый капитал в нанском одеянии” (апрель 1930), в котором папа
и ’’иезуиты” были стандартными псевдонимами Сталина и его партийного
аппарата. Позднее последовали два замечательных документа: ’’Письмо от
старого большевика, датированное второй половиной 1936 года, которое
можно рассматривать как политическое завещание Бухарина [280]; и
трогательное прощальное письмо "будущему поколению партийных
лидеров”, которое он прочитал своей жене как раз перед арестом, и
которое было опубликовано на Западе (и позднее в СССР) после начала
десталинизации при Хрущеве [281].
Наконец, в своем осторожно составленном заключительном
выступлении 12 марта 1938 года на Третьем московском судебном
процессе до того, как его приговорили к смерти, Бухарину удалось указать
пальцем на Сталина, произнося подобные предложения: ’’Еще раз было
доказано, что отход от большевистской позиции означает продвижение в
сторону контрреволюционного обмана”.
В своем прощальном письме партии Бухарин пишет: "Я чувствую
свою беспомощность перед адской машиной, которая [...] приобрела
гигантскую власть, фабрикует организованную клевету, действует смело и
уверенно [...] выродившейся организацией бюрократов, без идей,
прогнившей, хорошо оплачиваемой, которая использует бывший авторитет
ЧК, чтобы питать болезненную подозрительность Сталина. [...] Любой
126
член Центрального комитета, любой член партии может быть уничтожен,
превращен в предателя, террориста, уклониста, шпиона этими
’’чудотворными органами” [282].
Как сообщает меньшевик Борис Николаевский о своем интервью у
Бухарина в Париже в 1936 году, последний, якобы, сказал следующее: ”
Нужна вторая партия. Когда существует лишь один избирательный список
без настоящей альтернативы, тогда имеет что-то равносильное нацизму.
Для того, чтобы ясно отмежеваться от нацистов в глазах народов Запада, а
также народов России, мы должны ввести систему с двумя
избирательными списками вместо однопартийной системы” [283].
Интересно отметить, что как раз за месяц до этого Лев Троцкий также
порвал с догмой о единственной партии. В отличие от Бухарина, однако,
он поддержал идею многопартийной системы.
Остается загадкой, как мог коммунист, марксист бухаринской
величины примирить этот глубокий анализ дегенерации партийной и
государственной бюрократии, которая, по его оценке, превратилась в
полуфашистскую, с отказом от любой систематической политической
борьбы против тех, кто нес ответственность за это вырождение? Стефен
Кохен суммирует это противоречие следующим образом:
К 1929 году Бухарин стал разделять большую часть критики
Троцкого в адрес внутреннего режима партии. В отличие от Троцкого,
однако, одобрив развитие этого режима, он стал его пленником. Его
возражающие и сопутствующие призывы к терпимости по отношению к
критическим линиям в 1928-29 гг. регулярно опровергались цитатами из его
же собственных ранних произведений против ’’фракционизма” левых и
нападок на ’’секретарский” режим Сталина, сопровождаемых язвительными
замечаниями: ’’Откуда вы это списали? ...У Троцкого!” [...] Его позиция
была политически непоследовательной: питая откровенное презрение к
Сталину и его политике, он оставался во всех отношениях сдержанным
пассивным оппозиционером. Если не считать публичных призывов, слишком
эзоповских, чтобы быть эффективными, Бухарин, Рыков и Томский
действовали в сговоре со Сталиным, ограничивая свой роковой конфликт
узкой частной сферой, где им суждено было быть ’’удушенными за спиной
партии” [284].
Наиболее общие объяснения поведения Бухарина связаны с его
’’мягким характером” (слова Ленина), его ’’органическим центризмом”,
его иллюзиями вплоть до смерти Кирова - не совсем нереалистичными,
можно было бы добавить - относительно того, что ’’умеренные” в
Центральном комитете (Орджоникидзе, Коссиор, Рудзутак, Киров и
другие дадут последний бой) [285], или с его отказом от каких-либо
действий, которые могли бы расколоть партию. Каждый из этих
аргументов содержит элемент правды.
По нашему мнению, однако, самой глубокой причиной, лежащей в
основе колебаний Бухарина, даже после 1927 года, когда он опять
признавал возможность советского термидора, является его ошибочный
тезис о том, что захват и осуществление власти бюрократией объяснялось
скорее внутрипартийным феноменом, нежели социально-политическим
регрессом в стране в целом [286]. Это объясняет, почему Бухарин
127
направил свое прощальное письмо ’’будущему партийному руководству”, а
не массе членов партии или рабочему классу. Это объясняет, почему
Бухарин вплоть до самого последнего момента, до его пыток и
’’покаяния”, продолжал наивно верить в то, что Сталин его защитит.
(Фактически же Сталин играл в ’’кошки-мышки” со своей несчастной
жертвой [287]). И наконец, это объясняет, почему, в отличие от
Троцкого, он отказывался призывать массы советских рабочих, молодежи
и интеллигенции выступать не только против Сталина и его фракции, но
против бюрократии как социального слоя. Все это становится ясным, если
мы осознаем, что Бухарин не смотрел дальше внутренних реформ
сталинизма (то-есть бюрократизма), в то время как Троцкий считал, что
для его свержения понадобится новая революция.
Любой реальный вывод о роли Бухарина должен учитывать
соучастие лично его и его последователей в репрессиях, организованных
Сталиным, вначале против кадров Левой оппозиции в Москве, затем
против зиновьевистских кадров в Ленинграде. В исследовании 20-х и 30-х
годов, которое появилось в ’’Правде” 3 октября 1988 года, академик
Смирнов писал:
Даже Рыков [председатель Совета народных комиссаров и
ближайший политический союзник Бухарина] на Пленуме Центрального
комитета в 1928 году рассматривал, ссылаясь на Шахтинский судебный
процесс и заключение в тюрьму немецких специалистов, вопрос о том, что
партия должна подчинять определенные судебные процессы политическим
приоритетам. Она не должна позволять себе руководствоваться абстрактным
[!] принципом справедливого наказания виновного. К вопросу о заключении
в тюрьму следовало подходить в меньшей степени с точки зрения интересов
советской юридической практики или ’’принципа справедливости самого по
себе”, чем с точки зрения ’’большой политики” большевиков.
Таким образом было сформулировано чудовищное указание: не
имеет большого значения факт, являются ли обвинения верными или
фальшивыми, главное - что они должны быть политически подходящими.
Именно в соответствии с этим самым принципом обвинили и приговорили
к смерти в 1938 году Бухарина и самого Рыкова. Троцкий же и его
товарищи по Левой оппозиции никогда не делали каких-либо уступок
этому принципу, диаметрально противоположному воззрению Маркса,
Энгельса и Ленина относительно того, что революции служит лишь
истина.
Являлась ли эта позиция чисто тактической со стороны Бухарина
и Рыкова, или она исходила из искреннего убеждения? На этот вопрос
фактически невозможно дать определенный ответ. Коммунистическая,
марксистская и социалистическая политика образуют узел, сочетающий
принципы, которых твердо придерживаются, со способностью проводить
тактические маневры. Соотношение между ними, само по себе
нестабильное, становится напряженным, когда в обществе появляются
новые явления. Вполне очевидно, что Бухарин не смог найти правильных
пропорций этого соотношения. Он пожертвовал центральными
принципами (в том числе элементарным правилом: не скрывать правды от
128
своего класса) во имя политических соображений. Троцкого иногда
обвиняли в том, что он совершал противоположную ошибку. Как бы то ни
было, начиная с 1928 года и далее, его нельзя обвинить хотя бы в
маленькой тактической уступке Сталину и сталинизму [288]. Но, как мы
уже сказали, за тактическими маневрами Бухарина лежала политическая
иллюзия, неправильная оценка социальной природы партийного
руководства и аппарата, основанная на неправильном теоретическом
представлении.
Следует добавить, что значительные группы, принадлежащие
Левой оппозиции, которым Троцкий делал слишком много уступок до
1929-1930 гг. совершили такую же ошибку, как и Бухарин, когда встала
необходимость определить термидорианскую опасность. Преображенский,
Пятаков, Смилга и Радек прежде всего недооценивали тогда проблему
бюрократии, что сильно контрастировало с их четким анализом 1923-
1924 гг. Они видели опасность термидора главным образом в союзе между
кулаками, новой средней буржуазией (нэпманами) и иностранным
капиталом - то есть они видели ее почти исключительно в экономическом
выражении. По этой причине они не смогли определить политические
масштабы, тот факт, что кулаки явно были неспособны объединиться в
общей политической деятельности на уровне страны.
Ключевыми деятелями на политическом фронте были сталинская
фракция, бюрократия [289]. Это была сила, которая решала судьбу
Советского Союза в течение полстолетия. Советский термидор свершился
путем диктатуры бюрократии, а не в результате захвата власти кулаками
или реставрации капитализма.
3.8 Замена власти и выбор политики: личные судьбы Мао Цзэдуна и Дэн
Сяопина
Бухарин был честным и блестящим коммунистическим
теоретиком, несмотря но то, что был трагически вовлечен во
фракционную драму, историческое значение которой он не смог понять и
в которой он потерял свои политические ориентиры. На более низком
уровне теоретического осознания жизненные пути Мао Цзэдуна и Дэн
Сяопина драматически иллюстрируют неспособность политики власти,
прагматизма и реальной политики, основанных на подтасовке определить
курс истории. Оба они закончили свою карьеру, создавая ситуации и
принимая решения противоположно тому, что они первоначально
планировали.
Когда Мао развернул ’’культурную революцию”, его заботила,
прежде всего победа в борьбе за власть внутри руководства КПК.
Лишившись поддержки большинства в Центральном комитете вследствие
разрушительной политики ’’большого скачка вперед”, он апеллировал к
молодежи, направив ее против партийного аппарата, и развил гигантский
культ личности для поддержки своих притязаний на непогрешимость. Вся
эта операция включала подавление любых оставшихся элементов
внутрипартийной дискуссии и распространение физического насилия, и
129
других форм репрессии против его действительных потенциальных или
мнимых противников.
В то же самое время "культурная революция" выразила как со
стороны Мао, так и со стороны широких масс огромную ненависть к
установившейся партийной и государственной бюрократии. Трудно
представить себе Фридриха Эберта или Клемента Эттли, Сталина или
Брежнева, мобилизующих миллионы людей на улицах с целью избавиться
от орды чиновников. Любимым орудием Сталина для его чисток были
секретные службы.
Массы молодежи (не только студентов) откликнулись на призыв
Мао, поскольку они искренне ненавидели бюрократов и думали, что
настало время для завоевания большего равенства и демократии.
Действительно, было бы искажением исторической реальности отрицать,
что первую фазу "культурной революции" сопровождал элемент массовой
стихийности и политической дифференциации [290]. Но озабоченность
Мао политикой власти в догматических рамках партии в
противоположность классовому правлению поставила его перед
неразрешимой дилеммой. Он мечтал о том, чтобы периодически
встряхивать бюрократию путем массовой мобилизации, предотвращая
консолидацию ее в качестве привилегированной касты, как в СССР [291].
Но действительная мировая мобилизация начала выходить из-под его
контроля, приводя к политическим конфликтам, угрожающим партийному
господству, и к столкновениям между социальными слоями такого
порядка, который неизбежен там, где социальная дифференциация все
еще является доминирующей чертой [292].
Мао таким образом оказался в тисках. Если бы он позволил
развиваться "культурной революции" в направлении действительной
политической, антибюрократической революции, это привело бы к
свержению его личной власти и промаоистской фракции в КПК. Поэтому
он выбрал другую имеющуюся возможность: использовать армию для того,
чтобы начать репрессировать или "дисциплинировать" массы
красногвардейцев, а также рабочих, предпринимающих независимые
действия [293] Миллионы городской молодежи были отправлены в
сельскую ' местность. Бюрократический "закон и порядок" был
восстановлен на фабриках. Постепенно партийная и государственная
бюрократия взяла верх.
Пока Мао еще был жив и "банда четырех" контролировала
бюрократию, могло показаться, что в результате "культурной революции”
что-то существенно изменилось. Однако Мао не питал никаких иллюзий.
Он был убежден, что бюрократия выиграла частично вследствие его
собственных решений. Он умер с горьким чувством неудачи, говоря своей
жене, что он не смог защитить ее и ее фракцию надолго и что их
свергнут, как только он исчезнет. Именно так и произошло.
Не следует никогда забывать, что Мао разделял исходную
оппозицию Сталина внутрипартийной и рабочей демократии, и его
кардинальное убеждение в том, что только руководство компартии
представляет рабочий класс. Все другие течения, даже если они и
представляют "номинально” рабочих и крестьян, фактически являются
130
делегатами буржуазии [294]. Внутреннее противоречие ”мао цзэдуновской
мысли” таким образом вполне очевидно: мировая история учит нас, что
восстание оправдано - за исключением восстания против ”мао
дзэдуновской мысли” и "правильной линии партийного руководства”!
На протяжении всего последнего периода жизни Мао борьба за
власть внутри руководства КПК и бюрократии сочеталась с дискуссией о
противоречивой экономической политике, многие подробности которой
остаются неясными. Однако то, что стало известно после смерти Мао, в
значительной степени прояснило какие вопросы стояли на повестке дия.
Фракция Мао основывала свои идеи экономического развития на
центральных инвестициях в крупномасштабной государственный сектор с
особой формой принудительной коллективизации ("народные коммуны”),
которая позволяла бы излишней рабочей силе удерживаться в деревнях
путем ’’прямого трудового инвестирования” на низком уровне
эффективности. Альтернатива, предложенная Лю Шаоци и Дэн Сяо¬
пином, была направлена на достижение большей эффективности и
производительности труда путем, с одной стороны, частичной
децентрализации инвестиций для модернизации как городской, так и
сельской промышленности и, с другой стороны, на основе деприватизации
сельского хозяйства для освобождения производительных сил крестьянства.
После короткого переходного периода эта модель была применена, когда
фракция Дэна пришла к власти в КПК в 1979 году.
Но Дэн был не только "экономическим либералистом”. Он также
был жертвой внутрипартийного террора во время ’’культурной
революции”. Действительно, по всей вероятности, он чудом спас свою
жизнь, которая висела на волоске,- в отличие от своего несчастного
союзника Лю Шао-ци, бывшего председателя партии, убитого маоистами
особо жестоким образом. Таким образом возвращение Дэна к власти
воспринималось не только партийной бюрократией, но также и широкими
массами как прелюдия к уменьшению террора и давления и, по крайней
мере, как начало интеллектуальной и политической либерализации. Тот
факт, что экономическая политика Дэна подразумевала открытость по
отношению к мировому капиталистическому рынку, неизбежно
способствовал формированию такого впечатления.
Это не было фантазией, а действительно соответствовало
реальному, хотя и весьма частичному и противоречивому, процессу. У нас
нет никакого сомнения в том, что Дэн искренне выбрал путь частичной и
контролируемой политической либерализации, сопровождающей
экономическую либерализацию. Действительно, он назначил двух
будущих генеральных секретарей, которых готовил в свои преемники, Ху
Яо-бана и Жао Жи-яна, что стало отождествляться с линией, родственной
первым этапам гласности Горбачева. Дэн пытался отделаться от
геронтократов брежневского стиля, консолидировавшихся вокруг Пен Чена
и маршала Ян Шан-кина, удаляя их от оперативного руководства на более
или менее почетные посты. Формально маршал был президентом
республики.
Однако даже в еще большей степени, чем Мао, Дэн встал перед
дилеммой, которая не могла быть разрешена иначе, чем через разрыв с
131
так называемыми "четырьмя принципами" - включающими
сталинистскую догму о партийной власти сверху донизу в
противоположность классовому господству - и с властью и интересами
бюрократии [295]. После 1986 года в Китайской народной республике
стало проявляться социальное недовольство и разразились конфликты,
принимающие все более открытый характер. Отдельные массы людей
начали действовать независимо. Имели место крестьянские демонстрации
и забастовки. Студенты и интеллектуалы действовали как катализаторы,
медленно пытаясь связать вместе все эти разрозненные движения для
борьбы за демократические свободы в рамках рабочего государства.
Пекинское движение студентов и рабочих мая-июня 1989 года, переросшее
в Коммуну, привело этот процесс к кульминационному пункту.
Как и Мао во время переворота красногвардейцев, Дэн теперь
оказался перед выбором. И вскоре стало очевидным, что он выберет
насильственное и радикальное подавление массовых волнений. Это
означало не только бойню 4 июня 1989 года, но также и фракционную
перегруппировку сил внутри руководства КПК. Двусторонняя борьба
вокруг Дэна между "умеренными либералами” и "консерваторами"
превратилась в трехстороннюю схватку, в которой фракции Дэна все
больше приходилось опираться на "консерваторов” против более
решительных "либералов”.
Кадры КПК и китайский народ видели в Дэне символ сдвига к
тому политическому террору "культурной революции", возврата которого
они так сильно боялись. И вот этот самый человек одного за другим
ликвидирует своих двух выбранных наследников и развязывает массовую
кампанию устрашения, преследования и террора, дополненную призывами
к населению доносить на оппонентов, пытками политических
заключенных, показными судебными процессами, безжалостным
подавлением "уклонистских” мнений, строгой цензурой прессы и
систематической травлей интеллигентов. Все зло и пороки, которые Дэн и
его фракция осуждали в течение десяти лет, были вновь введены по его
собственной инициативе [296].
Вероятно, Дэн все еще верит, что, защищая монополию на власть
китайской номенклатуры и огромные материальные привилегии, он
сможет спасти свою экономическую политику "четырех модернизаций”.
Остается лишь наблюдать, в какой степени это окажется верным. Но
основной урок состоит в другом. Придерживаясь политики власти и
аксиомы "диктатура пролетариата - господство партийного руководства”,
Дэн стал пленником тех самых сил внутри бюрократии, которые он
первоначально пытался не подавить, то, по крайней мере, сократить.
Преобладала не некая "подлинная логика либерализации", а
осуществление номенклатурой политической власти в наиболее
репрессивных террористических формах.
Отказ от бюрократических догм является существенным условием
последовательной борьбы против бюрократического перерождения рабочих
организаций и рабочих государств. Это никоим образом не влечет за собой
стихийные иллюзии относительно классовой борьбы и полностью
совместимо с совершенно необходимыми усилиями по созданию
132
революционных авангардных партий. Но это требует в чрезвычайной
степени правильного понимания диалектического взаимодействия между
самодеятельностью и самоорганизацией, с одной стороны, и авангардной
партией - с другой. Классическую формулировку этого отношения дал
Троцкий:
Динамика революционных событий непосредственно определяется
стремительными, интенсивными и страстными изменениями в психологии
классов, которые уже сформировались до революции. [...]
Массы идут в революцию не с подготовленным планом социальной
перестройки, а с острым чувством, что они не могут больше выносить старый
режим. Только ведущие слои класса имеют политическую программу, и даже
она все еще нуждается в проверке событиями и в одобрении масс.
Фундаментальный политический процесс революции, таким образом, состоит
в постепенном осознании классом проблем, возникающих из социального
кризиса - активной ориентации масс методом последовательного
приближения. [...]
Только на основе изучения политических процессов в самих массах
мы можем понять роль партий и отдельных личностей, роль которых в
организационных процессах мы не можем игнорировать. Они составляют не
независимый, но тем не менее очень важный элемент в этом процессе. Без
ведущей организации энергия масс рассеялась бы как пар, не заключенный
в поршневую коробку. Но тем не менее двигает вещами не поршень или
коробка, а пар [297].
Глава 4
Администрирование и реализация прибыли
(рост буржуазных бюрократий)
4.1 Государственный аппарат при капитализме
В ходе своего исторического восхождения к власти революционная
буржуазия целиком и полностью овладела аппаратом абсолютисткою
государства и преобразовала его для того, чтобы он служил ее
собственным целям [298]. Она могла это сделать, поскольку была уверена
в том, что ее богатства и экономическая власть в конечном счете навяжут
ее валю любому государству. Она должна была сделать это, поскольку ее
классовое господство не могло, и никогда не сможет, полагаться
исключительно на ее главное оружие - экономическое принуждение.
Безопасность политической власти буржуазии требует принятия
мер экономического принуждения к значительному большинству
населения, не являющегося капиталистами. Это обычно и происходит, но в
этих жестких условиях подчинения, эксплуатации и угнетения
трудящиеся время от времени восстают, несмотря на угрозу увольнений,
безработицы и голода. Наоборот такие угрозы могут даже способствовать
разрастанию борьбы [299]. Для того, чтобы снизить риск ’’взрыва” или
избежать его, буржуазия нуждается как в репрессивном аппарате - ”La
violence sans phrases”1) - так и в аппарате идеологической обработки
эксплуатируемых и угнетенных, прежде всего наемного пролетариата.
Таким образом буржуазное государство играет жизненно важную роль для
воспроизводства капиталистических производственных отношений, без
чего не может иметь место капиталистическое накопление. Кроме того,
хотя прибавочная стоимость является единственным источником капитала
и, главным образом, образуется в процессе производства Ключевая
функция регулирования капиталистической экономики осуществляется
прежде всего государством.
Природа капитализма такова, что существуют частные
собственники (капиталисты) и конкуренция между ними. По этой самой
причине никакой частный капиталист или группа капиталистов не могут
выражать общие интересы капиталлистического класса в важнейших
областях экономической деятельности. В политической сфере это еще
более очевидно.
В таком случае нужен лишь некапиталист, некто, кто
непосредственно не вовлечен в гонку за максимальной прибылью. Эту
роль выполняет особый аппарат - государство, которому буржуазный класс
передает функции обеспечения общих условий капиталистического
производства и реализации прибыли, например, облаженная денежная
система, эффективная налоговая и тарифная структура. Иначе при
J) Насилие без оговорок (фр.).
134
удовлетворительных или даже оптимальных условиях не может иметь
место реализация прибыли.
В силу исторических причин современный капитализм уже на
торговом и мануфактурном этапах своего развития, не говоря уже об
этапе господства промышленного и финансового капитала, был
институционально оформлен в виде конкурирующих между собой наций-
государств и империй. Однако по мере развития производительных сил ,
уже к концу XIX века национальные рынки стали для них слишком
узкими. Хотя международная торговля с неравным обменом и даже
грабежом других стран (особенно в Центральной и Южной Америке,
Африке и Азии) внесла значительный вклад в накопление западного, а
позднее и японского, капитала, производство и реализация прибавочной
стоимости в основном были направлены на национальный рынок [300]. В
течении всего переходного периода, по крайней мере в крупнейших
странах, уровень развития производительных сил фактически оставался
ниже уровня поглощающей способности национальных рынков.
Революционная буржуазия должна была бороться за преодоление
докапиталистических ограничений свободной торговли, в то же время
защищая себя от ’’чрезмерного” наплыва иностранных товаров.
Поэтому независимо от каких-либо политических соображений
(таких как интегрирующая функция национальной идеологии), борьба
капиталистов, направленная на консолидацию наций-государств,
подразумевала своим следствием в перевод конкуренции на
международную арену, в область международных отношений. Буржуазным
государствам нужны были не только полицейские, священники и учителя,
призванные защищать частную собственность. Они также нуждались в
армии и флоте - более специфическом аппарате, которому отдельные
капиталисты и даже буржуазия как класс могли бы надежно передавать
некоторые свои суверенные права и часть своих доходов.
Но буржуазия не всегда искала опору в могущественной
государственной машине [301]. Молодая буржуазия имела довольно
большой опыт самоуправления [302], нашедший свое идеологическое и
политическое выражение в значительном недоверии по отношению к
государству. Имелось даже течение освободительных или
пол у освободительных идей, достигших своей вершины при Жан-Жаке
Руссо. Они во многих отношениях могут считаться прямыми
предшественниками идей Маркса и Ленина о самоорганизации и
самоуправлении трудящихся [303].
Однако помере того, как ’’четвертое сословие” около- или
полупролетариев начало сопровождать буржуазию в ее историческом
восхождении, вводя свою собственную практику самодеятельности или
даже самоуправления [304], капиталисты все в большей степени стали
избегать ’’антигосударственных” крайностей. ’’Закон и порядок” отныне
должны были обеспечиваться любой ценой, а это невозможно без сильного
государства. Государство же содержится за счет налогов с прибыли, а вот
способ распределения и размер налогов является "яблоком раздора”
правящих классов в течение длительного времени. Именно здесь лежат
корни происхождения парламента и буржуазных революций. По мере
135
вступления в империалистическую фазу буржуазное государство
становится все сильнее, а с учетом развития массового рабочего движения
- требует все больше и больше денег. Так федеральные сборы в США
увеличились с 1,3% ВНП в 1880-1881 гг. до 3,3% в 1930-1931 гг. и до
18,1% в 1960-1961 гг. Совокупные государственные доходы в Австралии
повысились с 4,2% ВНП в 1902-1903 гг. до 8,6% в 1932-1933 гг. и до
17,1% в 1960-1961 гг. А рост налогооблажения шел более быстрыми
темпами, чем рост производства и национального дохода [305].
Таблица 1: Совокупные налоговые поступления в % от ВНП.
Страна
1955
1980
Западная Германия
30,8
37,2
Великобритания
29,8
35,9
США
23,6
30,7
Канада
21,7
32,8
Швейцария
19,2
30,7
Бельгия
24,0
42,5
Нидерланды
26,3
46,2
Швеция
25,5
49,9
Соответственно, буржуазия остается разделенной на тех, кто готов
, и тех, кто не готов платить эту цену, то есть они могут требовать совсем
различного уровня или распределения финансовых ресурсов в торговой,
денежной, социальной и международной политике. Но какими бы
интенсивными ни были такие споры, государственные расходы без
трансфертных платежей (то есть без поступлений, всего лишь проходящих
транзитом через государственные или окологосударственные бюджеты)
резко возросли с 1960 г. по 1974 г.: например, в Великобритании с 20,1%
до 38% ВНП и в Швеции с 25% до 28,9% [306].
Поздний капитализм действительно представляет собой
капитализм сильного государства, при котором все функции государства
имеют тенденцию к увеличению. Но особенно разрастается
исполнительная власть, что не идет ни в какое сравнение с расширением
законодательных и правовых органов. Это - реакция системы на
изменившееся соотношение сил между классами, являющееся результатом
давления массового рабочего движения и его проникновение в
парламенты, муниципалитеты и другие подобные органы [307]. Эллюл
даже утверждает: ”В действительности, у политика нет больше какого-
либо реального выбора: решения являются автоматическим следствием
подготовительных технических усилий.” [308].
Чем сильнее становится рабочее движение внутри общества, тем
больше возможность того, что экономические кризисы или волны крупных
136
забостовок приведут к политическим взрывам или к предреволюционным
ситуациям. В свою очередь буржуазное государство должно поэтому
развивать новую функцию управления кризисом [309]. Это может
принять превентивную форму социального законодательства. Это может
принять оперативную форму государственного вмешательства в экономику
для сокращения масштаба экономических колебаний [310]. Или это может
принять репрессивные формы, выражающиеся в попытке навязать
замораживание зарплаты или ограничить профсоюзные свободы и право на
забастовку. Но каждая из этих возможностей подразумевает более
сильные исполнительные службы правительства. Требуется растущее
число гражданских служащих для разработки и применения различных
законов, декретов, бюджетов, денежного регулирования, политики в
области промышленности и инфраструктуры и так далее [311]. Они
подчиняются правительствам и (все в меньшей и меньшей степени)
парламентам, которые в девяти случаях из десяти лишь механически
утверждают их без особого шума. Перефразируя классическое выражение,
можно сказать: министры и члены парламента приходят и уходят, а
высокопоста вл е нн ы е
остаются [312].
Эцвони-Галеви
доклада Фултонского
(1968 г.):
гражданские служащие и полицейские
приводит многозначительный коментарий из
комитета о британской гражданской службе
Поскольку решение сложных проблем требует длитель ной
подготовки, эта служба должна быть дальновидной; на основе своих
накопленных знаний и опыта она должна прояв лять инициативу при
разработке того, каковы потребности в будущем и как они могут
удовлетворяться. Особая от ветственность теперь возлагается на
гражданскую службу, поскольку один парламент или даже одно
правительство часто не в состоянии видеть весь этот процесс в
перспективе [313].
Когда мы говорим, что буржуазное государство имеет тенденцтию
становиться все более и более сильным государством, мы имеем в виду
рост бюрократий капиталистического государства. Первая тенденция
невозможна без второй. На самом деле она в значительной степни
идентична ей.
В конце XX века у нас имеются не десятки, а сотни тысяч
государственных чиновников, а в некоторых более крупных странах - все
зависит от того кто как подсчитывает - несколько миллионов. Доля
занятых в государственных учреждениях возросла в США с 0,7% в 1821
году и 3,1% в 1901-1902 гг. до 5,3% в 1920-1921 гг., 11% в 1941 г. и 14%
в 1970-1971 гг. В Великобритании она поднялась с 1,4% в 1901-1902 гг. до
2,6% в 1920-1921 гг., 3,4% в 1939-1940 гг. и 8,6% в 1968 году.
Рост общей численности государственных служащих еще более
впечатляет.
137
Таблица 2: Рост численности государственных служащих после
второй мировой войны в США.
Год
Общая
численность
Соотношение между
правительственными и
неправительственными
1947
5 791 000
1,10
1952
7 104 000
1,11
1957
8 046 000
1,12
1962
9 388 000
1,14
1967
11 867 000
1,15
1972
13 333 000
1,16
1977
15 019 000
1,16
1982
16 197 000
1,16
(Данные из правительственного источника, приведенные в работе
Майера-Стивенсона-Уэбстера: ’’Границы бюрократического роста”,
Де Грюйтер Берлин - Нью-Йорк, 1985, с. 36)
Эти бюрократии так структурно организованы, что совершенно не
дублируя ее, отражают иерархию буржуазного общества. Нижние, средние
и высшие слои капиталистической бюрократии имеют совершенно
различные доходы, пользуются различающимися нематериальными
льготами и имеют разные шансы для накопления капитала и своего
интегрирования в буржуазный класс. Выходят они также из совершенно
различных социальных слоев [314]. Но крайние полюса буржуазного
общества в рамках капиталистического государственного аппарата не
воспроизводятся. В нем нет ни пролетарских слоев, постоянно лишенных
средств, ни миллиардеров [315].
Этим различным уровням интеграции в буржуазное общество
соответствуют особые механизмы обеспечения идеологического
соответствия. Здесь также, как и в случае с советской бюрократией, то,
что начинается как функциональное, в конце концов превращается в
социальное и идеологическое. Начальник тюрьмы является функционером
управляющим тюрьмой. Но никакой тюремный надзиратель не сможет
стать начальником тюрьмы, и никакой начальник тюрьмы не сможет стать
высокопоставленным гражданским чиновником в Министерстве юстиции
если он будет позволять заключенным бежать или даже отпускать их на
свободу. Никакой фанатичный пацифист не сможет быть начальником
штаба в армии. Конкретные механизмы этого процесса отбора отличаются
от тех, которые фильтруют высокопоставленных политических деятелей
или управляющих капиталистических фирм [316]. Но они весьма похожи.
Этот, основанный на рутине, конформизм на нижних уровнях
функциональной ответственности не действует так гладко, как это было до
первой мировой войны. Здесь в силу вступает общий кризис буржуазных
138
общественных отношений и ценностей, имеющий тенденцию к
углублению. Нигде не будет безопасной жизни для всех выступающих
против несправедливостей капиталистической системы, будь то
телевизионные администраторы, преподаватели, университетские
профессора, религиозные лидеры, авиодиспетчеры или даже дорожные
полицейские. Останутся ли они стойкими перед угрозой репрессий,
потеряют ли свою работу или удержат ее, будут зависеть от ряда
обстоятельств. Любые из таких ’’бунтарей” не могут составить
большинства среди своих товарищей по профессии, пока правит капитал.
Орган остается буржуазным, и его задачей является способствовать
воспроизводству капиталистических производственных отношений и общих
условий реализации прибыли.
4.2 Подъем окологосударственной бюрократии
С конца XIX столетия попытки массового рабочего движения
противостоять капитализму через законодательство, а также превентивных
социальных реформ, начатых буржуазией, привели к постепенному росту
нового феноменального общественного слоя: окологосударственной
бюрократии. Во многих странах она столь же велика, если не больше, как
сам государственный аппарат.
Классовая природа этого слоя гораздо менее четко определена, чем
у государственной бюрократии. Часть его происходит из рабочей
бюрократии. Наиболее очевидно это проявляется в организациях
страхования от болезней (включая больницы), учрежденных и
контролируемых профсоюзами в Бельгии, Аргентине и в других странах.
Такие организации расширяют материально-финансовую базу рабочих
бюрократий, укрепляя их власть и контроль над членами этих
организаций, подобно тому как профсоюзы обладают самой настоящей
монополией на помощь, оказываемую безработным в некоторых странах в
мирное время.
Как с практической, так и с идеологической точки зрения это -
двусмысленный процесс, что наиболее ярко проявляется в тех социальных
реформах в области жилищного строительства и транспорта, которые
обобщены в формуле ’’муниципальный социализм”.
С одной стороны это путь утверждения не капиталистических, а
традиционно социалистических форм общественной организации,
ценностей и мышления. Суть их не в том, что ’’коллективизм” ставится
против ’’индивидуализма”, а в следующем:
1) не гнаться за сверхприбылью, а ограничиваться тем, что дает
удовлетворение необходимых потребностей;
2) распределение благ должно быть среди всех одинаково;
3) сильный заботится о слабом;
4) не эгоизм и алчность, а солидарность и щедрость.
Нам жаль тех, кому близорукие предрассудки не позволяют
отметить этот очевидный факт. Пример прорыва к социалистическому
способу распределения и удовлетворения потребностей, в отличие от
буржуазного способа: в ранние часы, когда люди отправляются на работу,
139
в двух европейских городах - Болонье и Афинах - общественный
транспорт становится бесплатным. По сути, это даже шаг вперед по
сравнению с усилиями профсоюзов, которые заботятся о самых сильных и
наилучшим образом оплачиваемых наемных работниках. Социальные
реформы обсуждаемого нами типа призваны заботиться обо всех.
Но если невозможно добиться
тем более нереалистично
или в одном
рабочих больниц,
социалистами
с общими
прибавочной
построения социализма в одной
построить социализм в одном
производственном кооперативе,
кооперативных обществ или
муниципалитетов тысячами нитей
механизмами буржуазного общества,
стоимости и реализации прибыли. Все
стране,
муниципалитете
Администрация
возглавляемых
переплетается
производства
нуждается в деньгах для своего функционирования. Им нужно даже
больше денег, чтобы обеспечить трудящимся услуги, более высокого
качества, что немаловажно и для приоритета перед другими
организациями.
Во многих странах огромные суммы денег проходят через руки
окологосударственной бюрократии. Во Франции, например, учреждения
социального обеспечения управляют фондами, практически реальными по
размерам всему государственному бюджету (около 250 миллиардов в 1989
году). Это создает огромные потенциальные возможности для коррупции.
Недавно было раскрыто, что в США 10% расходов на страхование
здоровья было использовано мошенническим образом [317]. Каждый
отдельный случай следует рассматривать соответствии с действительным
социалистическим, гуманистическим критерием - идет это на пользу или
во вред пациента.
Но деньги на это должны откуда-то приходить. Или же рабочие
выплачивают их сами - что буде ущемлять другие потребности, - или же
деньги поступают из прибавочной стоимости, из налогов на доходы или
имущество капиталистов. Поэтому имеется постоянное противоречие и
борьба между капиталом и трудом, а также между различными секторами
буржуазии в зависимости от их готовности и способности платить
налоги [318].
В этой борьбе мощно утверждаются господствующие ныне
классовые отношения. Даже когда рабочий класс и рабочее движение
добиваются значительных завоеваний, некоторые его секторы остаются
подорванными, расстроенными, отвлеченными от своих первоначальный
целей тем, что они вынуждены взаимодействовать с функционирующей
капиталистической экономикой.
Бесплатное медицинское обслуживание разграбят частные
фармацевтические монополии или полумонополии. Так, безответственное,
проникнутое духом наживы рекламирование, будет стимулировать
перепотребление медикаментов в ущерб здоровью больных. Качество
обслуживания будет снижаться из-за недостатка фондов государственного
бюджета, низкой оплаты труда государственных служащих,
недостаточного уровня образования и информации, доступных широкой
публике. Во времена периодически повторяющихся экономических
депрессий будут иметь место крупные урезки расходов. Спекулянты
140
недвижимостью будут соблазнять управляющих больницами продать
землю частным владельцам. И так далее и тому подобное.
Все эти соображения никоим образом не умаляют прогрессивный
характер и динамику социальных реформ. Но они отмечают их
ограниченность. Если развитие институтов в этом направлении создает
тенденцию к бюрократизации, это происходит не только по причине их
размера или вследствие потребности в большом числе администраторов.
Окологосударственные бюрократии должны выполнять огромное
количество задач: по переговорам и арбитражу между теми, кто получает
пособия, и тем, кто их выдает; между теми, кто их выдает, и теми, кто
заполняет тюремные камеры; между центральным правительством и
муниципальными администрациями; между защитниками и противниками
этих учреждений; между теми, кто критикует злоупотребления высших
администраторов, и теми, кто безоговорочно защищает их.
То, что видно в отношении институтов социального обеспечения,
возникающих из рабочего движения, еще в большей степени справедливо
по отношению к таким органам, созданным самим буржуазным
государством. Здесь окологосударственные бюрократии тесно
интегрируются в аппарат буржуазного государства с постоянным учетом
его иерархической структуры. Но было бы ошибкой проводить резкое
разграничение между ’’чисто буржуазными” и ’’чисто рабочими”
бюрократиями. По мерс того, как сильное рабочее движение становилось
неотъемлемым фактором во многих империалистических и некоторых
зависимых странах в ходе XX столетия - за исключением периода
реакционной диктатуры - рабочая бюрократия все глубже переплеталась с
буржуазной окологосударственной бюрократией.
Другим фактором, усиливающим эту тенденцию, был рост сектора
в экономике, принадлежащего государству или принципалитетам, который
Энгельс насмешливо называл ’’государственным социализмом”, но
который более точно можно было бы охарактеризовать как
государственный капитализм. Это относится не только к ’’зеленым”
капиталистическим странам. На многие зависимые страны, где
национальная буржуазия вначале была слаба, после Второй мировой
войны оказал мощное воздействие империализм, что и привело к
экономическому ’’взлету”.
В еще большей степени бюрократии этого государственного сектора
смыкались с бюрократами государственного общественного обслуживания
и социальными институтами, созданными самим рабочим движением.
Вторая общая тенденция к бюрократизации тем самым воздействует на
рабочее движение, особенно на политические партии (вначале социал-
демократические, а затем и социал-демократизированные
коммунистические формирования).
Ранее в массовых партиях и профсоюзах рабочего класса
доминировали бюрократии, возникающие из самого движения, включая
выбираемых представителей в государственные органы. В настоящее время
возрастающая доля бюрократов в реформистских партиях, приходит из
бюрократий общественного обслуживания и государственного сектора (или
сливается с ними), а также из верхних слоев государственной службы.
141
Этот сдвиг в социальном происхождении и мировоззрении все в большей
степени отдаляет эти партии от профсоюзов и, в частности, от заботы о
непосредственных материальных интересах их членов. Отсюда тенденция
профсоюзов утверждать все большую независимость от партий или
вступать с ними в откровенный конфликт [319].
Третья фаза бюрократического вырождения реформистских
массовых партий началась в середине 70-х годов. Стало возрастать
проникновение в партии капиталистических бизнесменов, главным
образом из сектора ’’информации”, и ряд реформистских бюрократов стал
превращаться в менеджеров, если не частных владельцев, в том же
секторе. Типичным примером является западно-германский технократ
Детлев Роведдер, который последовательно был депутатом-министром
промышленности и энергетики от СПГ (1966-1972); управляющим
директором находящейся на грани банкротства сталелитейной фирмы
Хоэш (начиная с 1980 года), которую он сделал прибыльной путем
мероприятий, включающих массовые увольнения; и в 1990 году он стал
председателем так называемого Treuhandanstalf2> в ГДР, которое
управляло собственностью 6000 компаний государственного сектора и
готовило их приватизацию [320].
Появление муниципальных, государственных,
окологосударственных и действующих в сфере государственного сектора
администраторов в качестве доминирующего слоя реформистской
бюрократии в капиталистических странах оказало огромное влияние на
идеологию и мышление партийных руководств. ’’Муниципальный”
социализм ассоциируется с хорошо функционирующими - то есть хорошо
управляемыми - муниципалитетами. То же самое относится и к
социализму ’’общественного обслуживания” или ’’государственного
сектора”. Таким образом возникает концепция и стратегия
’’административного социализма” (”Le socialisme gestionnaire”) как
краеугольного камня перспективного успеха и успеха на выборах. ”Мы
сможем победить лишь, если докажем, что мы лучшие администраторы”
чем либералы и консерваторы” (уже не принято больше говорить ’’чем
буржуа”). Это - новое социал-демократическое кредо. В действительности
’’административный социализм” оказывается капитализмом, эффективно
управляемым ’’социалистами”.
Здесь реакционные или даже обнаженно регрессивные аспекты
этого процесса опережают все, что в нем есть прогрессивного.
Окологосударственные бюрократии часто действуют в прямом
противоречии с интересами трудящихся масс, которым они призваны
служить. Тем самым они дискредитируют саму идею общественного
обслуживания и государственной собственности на средства производства,
что в глазах, по крайней мере, части рабочего класса представляется как
расточительный бюрократический механизм, по сути не отличающийся от
частных корпораций, направленных на извлечение прибыли.
Опекунское учреждение (нем.).
142
Перевод этих услуг под региональный или муниципальный
контроль не решает проблему. Конечно это приближает их к населению.
Но в то же время увеличение количества административных должностей
(а, следовательно, и чиновников) и превращает эту систему в более
дорогостоящую. Многие из этих недостатков можно было бы исправить,
если бы гражданские комитеты принимали хотя бы частичное участие в
обеспечении населения услугами, или, если бы в государственном секторе
был рабочий контроль.
И не следует забывать, что они не стирают многочисленные
преимущества дешевого или бесплатного общественного обслуживания для
основной массы населения. Тем не менее в рамках буржуазного общества
это не может само по себе покончить с бюрократизацией и ее
негативными последствиями для сознания рабочего класса. Одна лишь
социалистическая пропаганда также не может обеспечить успех.
Растущее влияние окологосударственных бюрократий в
реформистских партиях оказывает негативное воздействие на среду
идеологии и политики. Посредством ее была обеспечена социальная база
’’политики консенсуса”, приведшая к институциональному классовому
сотрудничеству в Западной Европе особенно после войны [321].
Административный социализм превращается в ’’социализм”, который
управляет буржуазным господством. В свое время Тарнов выразился об
экономическом кризисе 1929-1932 гг. так: "Мы должны действовать, как
врачи у ложа больного капитализма” [322]. В настоящее время имеется
желание управлять "здоровой” капиталистической экономикой на
постоянной основе, пусть и в обмен на некоторые реформы (которых и так
проводится не меньше).
В действительности, это управление - идеология все в большей
степени порождает экономическую политику, которая по сути идентична
политике буржуазных партий - вспомните политику жесткой экономии,
проводимой в 80-е годы социал-демократическими правительствами во
Франции, в Испании, Португалии и Италии с целью увеличения массы и
нормы прибыли.
На более высоком историческом уровне два основных процесса
имеют тенденцию срастаться с идеологическим - политическим прогрессом
реформистских бюрократий. С одной стороны растущее ’’обобществление
зарплаты” означает, что рабочий получает в денежной форме лишь
меньшую доль своей оплаты, а остальное в виде пособий, выплачиваемых
тогда, когда наемный работник (или его иждивенец) заболевает, учится,
является безработным, нетрудоспособным или выходит на пенсию. Этот
обобществленный или "косвенный” компонент, является все той же
частью ’’общественно необходимой” средней цены товара - ’’рабочая
сила”. Однако, бюрократизация учреждений, ведающих этими пособиями,
где ’’независимые” технократы или даже представители предпринимателей
занимают значительное число постов, означает постепенно, контроля
массами рабочих над частью вложений и определения количества их
собственной заработной платы. Чрезвычайная сложность расчетов этих
пособий, основанных на массе законов, декретов и положений, перед
лицом которых отдельный наемный работник безнадежно теряется, служит
143
для укрепления самооправдательной идеологии этих бюрократий. А
советскую бюрократию и ей подобные поддерживал еще аргумент о
’’необходимости секретности”. Таким образом, немедленное требование
большей открытости и радикального упрощения законодательства о
социальном обеспечении является существенным компонентом борьбы
против реальной бюрократии в капиталистических странах [323].
Частичное ’’обобществление” заработной платы отражает одну из
сторон динамики развития зрелого и позднего капитализма. По мере того
как массовое рабочее движение приобретает вес в классовом соотношении
сил, а социальное законодательство начинает играть более заметную роль
в государственных делах, относительно большая доля налогового бремени,
как прямого так и косвенного, ложится на плечи скорее рабочего класса,
нежели капиталистов. Таким образом социальные пособия не приводят к
основательному перераспределению национального дохода между
прибавочной стоимостью и фондом заработной платы в сторону
увеличения последней. Действительное перераспределение происходит
внутри класса наемных работников за счет определенных групп
(курильщиков, алкоголиков, владельцев автомашин, бездетных семей и
так далее) в интересах других групп. В то же самое время
высокопоставленные слои государственной и окологосударственной
бюрократии приходят к управлению и, следовательно, к контролю за
огромными денежными суммами. Но и у этой ’’кормушки” не
прекращаются скандалы по поводу ’’дележа и процветает коррупция при
участии ’’теневых” дельцов от капитализма [324].
С другой стороны наблюдается долгосрочная тенденция к
огосударствлению профсоюзов и превращению рабочего движения в некую
поделку, полностью подчиненную буржуазному государству и интересам
капитала. По мере обобщения исторического кризиса принципа прибыли и
всех буржуазных общественных отношений объективной потребностью
капитала становится укрепление своего контроля над трудом не только на
рабочих местах, но и в обществе в целом. Эта тенденция выходит на
поверхность в империалистических странах в периоды реакционной
диктатуры и особенно мощно в ’’третьем мире”. Но она утверждается
везде медленно, даже в условиях буржуазно-парламентской
демократии [325]. Нейтрализоваться же в некоторой степени она может
периодическими подъемами профсоюзной активности. Даже при
диктатурах, в фазе упадка - режим Пиночета в Чили, например, -
контролируемые государством ’’желтые профсоюзы” могут иногда начать
новую жизнь и действовать как настоящие профсоюзы.
Тем не менее, как ’’обобществление” заработной платы, так и
огосударствление профсоюзов являются причиной того, что рабочий класс
теряет свои прежние завоевания, связанные с возможностью
контролировать решение жизненно важных вопросов. Таким образом из-за
бюрократизации государственных институтов контроль этот переходит к
капиталу. По той же причине рабочие бюрократии, присутствующие в
этих органах, склонны постепенно перерождаться в части буржуазной
государственной бюрократии.
144
4.3 Трагическое недопонимание государственной бюрократии австро-
марксистами
Наиболее видные теоретики классической социал-демократии вне
лагеря революционных левых - то есть Ленина, Розы Люксембург,
Троцкого и Гамши - интуитивно осознавали эти основные тенденции, по
крайней мере в период своей молодости. Это особенно верно в отношении
Отто Браузра и Рудольфа Гильфердинга, чья работа ’’Финансовый
капитал” была одним из основных источников, вдохновивших Ленина на
написание его ’’Империализма”. В 1990 году Гильфердинг завершил свой
Magnum opus3) этим замечательным параграфом:
Финансовый капитал в своей зрелости представляет высшую
ступень концентрации экономической и политической власти в руках
капиталистической олигархии. Это высшая кульминационная точка
диктатуры магнатов капитала. В то же самое время это делает диктатуру
капиталистических хозяев одной страны все более несовместимой с
капиталистическими интересами других стран, а внутреннее господство
капитала - все более непримиримым с интересами масс народа,
эксплуатируемых финансовым капиталом, но также и призванных на борьбу
с ним. В яростной схватке этих враждебных интересов диктатура магнатов
капитала в конечном счете будет преобразована в диктатуру
пролетариата [326].
Во время дискуссии в международном социал-демократическом
движении, в частности, Германии о ’’массовой забастовке” Гильфердинг
подошел ближе к позиции Розы, чем к позиции Каутского. Уже в 1903
году, до опыта революции 1905 года в России, он пророчески утверждал:
’’Всеобщая забастовка должна быть возможной, если вообще возможен
социализм, победа пролетариата. Всеобщая забастовка является
единственным инструментом власти (Machtmittel), находящимся в
непосредственном распоряжении пролетариата” [327]. Его лево¬
центристское сознание достигло своего высшего пункта во время
Германской революции в ноябре 1918 года, когца он писал:
Мы твердо убеждены, что час социализма пробил. Что поставлено
на карту? Во-первых, защита революционных завоеваний. [...] В этой
защите все рабочие являются и останутся объединенными. Но невозможно
защищать революционные завоевания, лишь проталкивая революцию
дальше. Наше право - это право всех революций. [...] Наше право, так же
как и предыдущие права [легальность] и ситуация, которую они создали,
безусловно означают диктатуру пролетариата [328].
Следующие два месяца будут свидетелями кровавой репрессии
Носке в отношении берлинских рабочих - спартаковцев; убийство Карла
Либкнехта, Розы Люксембург, Лео Йогинеса Курта Эйспера и Хуго Хаузе;
выборы в Национальную ассамблею, ведущие к формированию
коалиционного правительства между правым крылом СПГ и буржуазными
3) Большой труд (лат.).
145
партиями ’’центра”; радикальное сокращение исключительных прав
Betriebsrates4), цеховых старост, завоеванных в 1918 году; и ликвидация
de facto рабочих советов. Все эти факты обнажают слабость лево¬
центристских позиций. Гильфердинг в 1920 году на съезде НСПГ в Галле
выступал против ее вступления в Коммунистический Интернационал (его
знаменитая дискуссия с Зиновьевым), но он все еще утверждал, что
Германия как в экономическом, так и в политическом отношении созрела
для социалистической революции и что все зависит от единства действий
немецкого рабочего класса. Он недостаточно жестко критиковал
Зиновьева, когда тот назвал профсоюзы, руководимые реформистами,
’’желтыми профсоюзами”, несмотря на то, что они призывали к всеобщей
забастовке [329]. Он даже считал, что во время борьбы за диктатуру
пролетариата для классового врага демократия должна быть ограничена.
Но не пройдет и трех лет, и он станет министром кабинета в
коалиционном правительстве вновь объединенной СПГ и буржуазных
партий. В своем докладе съезду СПГ в Кельне в 1927 году он ласт
классическую формулировку социал-демократической политики
соглашательства: положительное отношение к парламентскому (то есть
буржуазно-демократическому) государству, основанное на возникновении
организованного капитализма.
И опять не потребуется много времени, чтобы показать слабость,
содержащуюся в этом анализе. Еще раз став министром финансов в
коалиционном правительстве, Гильфердинг превратился в соучастника
экономической политики, которая привела к резкому сокращению
заработной платы и массовой безработице. Великий поборник единства
рабочего класса упрямо отказывался поддержать любое единство действий
с массовой КПГ, тем самым разделяя ответственность сталинистского
руководства этой партии за победу фашизма.
После установления Третьего Рейха Гильфердинг на короткое
время снова занял более радикальную позицию: реставрация демократии
требовала революционного социализма [330]. Вскоре, потеряв ориентиры,
он объявил триумф новой тоталитарной государственной экономики,
которая поработит население как Востока, так и Запада [331]. Наконец,
режим Петена во Франции выдал его нацистам, которые убили его в
концентрационном лагере в Бухенвальде.
Теоретическим источником трагической эволюции Гильфердинга
было его чрезмерное настаивание на независимой роли государства и
связанное с этим отсутствие понимания классовой природы буржуазной
государственной бюрократии. В этом его стимулировали идеи Каутского,
который в комментарии к Герлитской программе Германской социал-
демократической партии 1921 года писал следующее: ’’Между эпохой
государств с чисто буржуазно-демократической формой правления и
эпохой чисто пролетарских государств лежит период перехода одного в
другое. Это соответствует политическому переходному периоду, когда
правительство, как правило, будет принимать форму коалиции”. Даже
4) Производственные советы (нем.).
146
когда ’’чисто” буржуазные или социал-демократические правительства
формируются ’’демократически”, они могут функционировать лишь
относясь терпимо к другой стороне - явное априорное оправдание
политики ’’консенсуса”, если таковая вообще когда-либо
существовала [332].
После опыта февраля 1934 года едва ли есть необходимость
опровергать замечание Каутского о том, что его австрийские друзья
’’распоряжаются” ("verfugt”) армией, или выступать против его явного
смешения понятий государственной реформы, правительства и классовой
природы государства. Поражает его систематическое оправдание
сдерживания рабочей самодеятельности и самоорганизации, включая
подавление забастовок при ’’социализме”. Каутский открыто защищал
необходимость крупных бюрократий, в какой-то степени в общих чертах
создавая прототип сталинистских и постсталинистских идеологий.
Действительно, он рассматривал независимость и усиление
исполнительной государственной власти в немногих руках как одно из
важнейших завоеваний цивилизации и исторического прогресса, великое
преимущество, получаемое от разделения труда [333]. Для него они
представлялись органами, олицетворяющими ’’коллективные интересы
всего общества”. Рабочих же, которые выступали против такой их роли
’’арбитра”, он осуждал за узкие корпоративные интересы [334].
Это слияние буржуазной и бюрократической идеологий
завершается - и было бы странно, если бы это было не так - оправданием
социального неравенства [335].
В подобной аргументации совершенно отсутствует какое-либо
понимание классовой природы ’’исполнительных государственных
органов”. Распространялась вера в то, что бюрократия не имеет
отношения к действительным классовым интересам, несмотря на массу
исторических фактов, свидетельствующих о противном.
Молодой Гильфердинг не разделял эти взгляды ни в ’’Финансовом
капитале”, ни в сочинениях 1918-1921 гг. Но после того, как он вновь
вступил в СПГ, он принял их полностью и безоговорочно, развивая их
гораздо более изощренно, чем это когда-либо делал сам Каутский. Будучи
не в состоянии различать выборно-парламентарное отношение классовых
сил от существования государственного аппарата, он сформировал тезис о
том, что политические партии (то есть парламентарная демократия)
превратились в ’’существенный элемент каждого современного
государства. [...] Следовательно, все партии являются необходимыми
компонентами государства, точно так же, как правительства и
администрации” [336]. Не следует забывать, что когда Гильфердинг писал
эти строки, социалисты уже имели перед глазами пример диктатуры
Муссолини.
Политические последствия этой теоретической ошибки были
катастрофичны. Главной реакцией немецкой социал-демократии на подъем
нацистов была надежда на государственный аппарат и аппеляция к нему,
чтобы он защитил против насилия и ’’беззакония” фашистов. Неизбежная
группировка высших слоев армии, полиции и государственной службы с
большим бизнесом против труда в условиях чрезвычайной социальной
147
напряженности накануне гражданской войны явилась не просто
результатом их классового происхождения, интересов и предубеждений.
Это соответствовало также функциональной природе их мышления о мире.
Полицейские офицеры призваны защищать ’’закон и порядок”,
которые в буржуазном обществе суть капиталистический закон и порядок,
направленный на защиту частной собственности. Армейские офицеры
подготовлены защищать ’’отечество” (то есть капиталистическое
государство) средствами оружия. В этих условиях Троцкий писал:
настроение большинства армейских офицеров отражает реакционное
настроение правящих классов страны, но в концентрированной форме. [...]
Фашизм импонирует офицерам, поскольку его лозунги решительны и
потому, что он готов разрешать трудные вопросы с помощью пистолетов и
пулеметов. [...] Мы располагаем довольно большим числом разрозненных
сообщений, касающихся связи между фашистскими лагерями и армией через
посредство офицеров запаса и действующих офицеров [337].
Тот факт, что в Германии эти слои предпочли блок с нацистами
какой-либо защите демократических прав рабочего движения,
систематически игнорировался в социал-демократических концепциях.
Последующие удары, включая путч Фон Папена, вызвали отступления
или капитуляции без борьбы. Таким образом, Гитлеру к захвату власти
была открыта дорога, на которой он не встретил организованного
сопротивления [338].
В результате сочетания теоретической ошибки и политической
капитуляции Гильфердинг утверждал [в передовой статье журнала СПГ
’’Die Gesellschaft” (’’общество”) в январе 1933 года], что главная заслуга в
социал-демократии состояла якобы в успешном предотвращении союза
между государственным аппаратом и нацистами. И это в то время, когда
Гитлер по приглашению Гинденбурга вступил в должность.
Теория государства Гильфердинга содержала еще две концепции:
политической зарплаты и организованного капитализма. Цены на
потребительские товары, равным образом как и уровень действительной
заработной платы, предположительно должны были определяться
политическим соотношением сил и, таким образом, результатами
парламентских выборов [339]. Правда, Гильфердинг упомянул и
внепарламентскую классовую борьбу, но не более как в виде запоздалого
раздумья, которое не играло никакой роли в аргументе. У Гильфердинга
при ’’организованном капитализме” закон стоимости больше не
господствовал даже в конечном счете, росло взаимопроникновение
централизованных фирм и сильного государства. Он зашел так далеко, что
заявил: ’’Организованный капитализм в действительности означает замену
капиталистического принципа свободной конкуренции социалистическим
принципом планового производства” [340].
Логическим выводом явилось то, что управляемая государством
экономика больше не может характеризоваться как капитализм, ибо она
приостановила все основные законы движения и внутренних противоречий
капиталистического способа производства. А когда ’’государственное
господство” сольется с деспотизмом - то есть с уничтожением
148
демократических свобод - наемные работники превратятся в
государственных рабов, совершенно неспособных на самостоятельную
борьбу за социализм [341]. Личная трагедия включается в категорию
предполагаемой исторической трагедии человечества.
Размышления Отто Бауэра о переходе к социализму начинали
развиваться, исходя из позиций, сходных представлениям Гильфердинга в
1918-1919 гг., хотя в то время он и был правее последнего в политическом
отношении.
Бауэр использовал два ’’объективистских” аргумента при
объяснении, почему рабочий класс не мог прийти к власти в Австрии.
Во-первых, рабочих не поддерживали в должной мере крестьяне, а
потому социалистическое правительство лишилось бы продовольственных
поставок.
Во-вторых, надежды на импорт тоже не было, так как Англия и
США блокировали бы морскую доставку.
Британский и американский пролетариат не был в состоянии
предотвратить подобные события. Иными словами, революция была
невозможна, потому, что экономическое положение в Австрии и
политическая обстановка на Западе еще не созрели для этого.
Этот фаталистический подход к вопросам о государственной
власти, однако, претерпел специфическое изменение, которое поместило
Отто Бауэра влево от Гильфердинга после 1920 года. Социал-демократия,
утверждал он, должна бороться и обеспечить себе абсолютное большинство
в парламенте, что затем может быть использовано при попытке завоевать
государственную власть. Но не следует забывать, что именно по этой
причине, буржуазия все в большей степени будет выступать против
буржуазно-демократических институтов [342]. В программе Линца, 1926
года, разработанной Отто Бауэром, недвусмысленно указывается, что
перед лицом реакционного переворота социал-демократия должна быть
готова перейти к диктатуре пролетариата. Поэтому она должна вооружать
себя и рабочий класс. Такое вооруженное равенство между слабой армией
и рабочим Шуцбундом уже было навязано буржуазии в 1918 году [343].
Однако, все это оказалось словесной шелухой, ибо
действительность оказалась совсем иной. В 1927 году буржуазия
организовала свой затяжной ’’холодный путч”, именно так как и
предсказывал Отто Бауэр. Рабочие ответили на него стихийным массовым
востанием в Вене. Социал-демократический городской совет подавил
выступление, причем были убиты многие десятки рабочих. Шуцбунд был
выведен из города вместо того, чтобы быть введенным в нег для защиты
невооруженных мятежников.
Рабочие чувствовали себя все больше обманутыми и
дезориентированными, по мере того как буржуазия усиливала свои
репрессии, систематически сводя на нет все позиции, завоеванные в 1918-
1919 гг. и в последующий период. Все социалистические надежды были
связаны с исходом выборов. Отто Бауэр прославлял отступление,
утверждая, что он спас страну от гражданской войны. Но когда
гражданская война действительно разразилась в феврале 1934 года при
самых наихудших обстоятельствах, инициатива полностью перешла в руки
149
врага. И самое ужасное, что Бауэр тогда пытался возложить
ответственность за поражение на рабочих, утверждая, что массовая
безработица вывела их из строя [344]. То, что они были готовы к борьбе в
1927 году; что всеобщая забастовка, потерпевшая поражение в 1934 году,
могла бы быть успешной в 1927 году; что он сам нес главную
ответственность за ее предотвращение в тот момент пика классовой
борьбы - все это было благополучно забыто. И опять, иллюзия о том, что
каким-то образом государственный аппарат не посмеет действовать против
организованного рабочего движения, оказались сильнее, чем все
теоретические проникновения в суть дела.
4.4 Бюрократии ’’Третьего мира”
После Второй мировой войны в целом ряде стран так называемого
’’третьего мира” развернулась борьба за переустройство общества. Для
всех непролетарских политических сил стало жизненно необходимым не
допустить, чтобы это переустройство было направлено в пользу
социалистической революции, - как это случилось в Китае, - и направить
его по каналам, совместимым с буржуазным обществом. Но ни
империализм, ни местные правящие классы (полуфеодальные и/или
капиталистические) не стремились или не были в состоянии стать на
широкий и последовательный курс к индустриализации. Таким образом,
государства, управляемые капиталистическими силами (Аргентина,
Индия, Мексика, Бразилия, Южная Корея) или мелкобуржуазными
(Египет, Ирак, Сирия), начали процесс крупномасштабного
первоначального накопления промышленного капитала в условиях
различной степени симбиоза/временных антагонизмов с капитализмом.
Это подразумевало экспансию государственных и
окологосударственных бюрократий. Очень часто военная бюрократия в
течение продолжительного периода играла ключевую роль в этом
процессе. Самым ярким примером может послужить Индонезия после
переворота 1965 года.
Эти бюрократии в значительной мере повторяли тот исторический
путь, который прошла абсолютная монархия некоторых европейских
стран, способствуя развитию промышленности. Но теперь государство
контролирует гораздо большие капиталы чем в XVIII и начале XIX века,
так как изменились технологии с учетом увеличения масштабов
промышленности. Соответственно и численность бюрократов, и их роль в
’’гражданском обществе” стала больше, чем когда-либо наблюдалось в
Европе в прошлом.
Тем не менее следует так же отметить и имеющиеся долгосрочные
общие черты. Во всех этих обществах деньги все еще оставались
верховным правителем, даже в Египте Насера, представляющем, вероятно,
наиболее продвинутую форму ’’огосударствления”, проводимого мелкой
буржуазией. Когда правят деньги, накопление частного денежного
богатства является основной для всех могущественных деятелей на
политической (экономической) сцене. Расхищение государственной казны
и ограбление частных граждан стало источником накопления огромных
150
частных состояний. Наиболее известным примером являются семейство
Трухильдо в Доминиканской республике, клан Маркоса на Филиппинах,
семейство Сомосы в Никарагуа, семейство Мобуту в Заире. Самым
богатым, вероятно, было семейство Пехлеви в Иране.
Богатство шейхов Арабских эмиратов, а также саудовских и
кувейтских эмировб равно как и султана Брунея, по общему мнению,
второго самого богатого семейства в мире, - представляет особый случай. В
этих странах фактически нет границы между собственностью на
природные ресурсы страны и частной собственностью правящих семейств.
Однако проблему подъема ’’бюрократий третьего мира” таким
образом не следует сводить к господству горстки коррумпированных
представителей правящих кругов, включая военных [345]. Широко
распространилась гипертрофия государства и захват им ключевых секторов
современной экономической жизни, равно как и имманентная тенденция
бюрократов к частному накоплению капитала. Замена наиболее
коррумпированных клик другими политическими силами не меняет
динамику развития, пока сохраняется господство буржуазного общества и
денежного богатства. Иран после аятолы Хомейни является хорошим
доказательством этого.
Однако общий рост бюрократии третьего мира подвергается
изменениям в силу имманентной логики накопления. Когда процесс
частного накопления капитала, особенно подстегиваемый расширением
государственных ресурсов и коррупцией, переступает определенный порог,
на повестку дня становится ’’либерализация” и приватизация. Значение
государственного сектора постепенно снижается. В том же самом
направлении действует давление со стороны мирового рынка. Возникает
новый ’’блок власти”, все в большей степени объединяющий
’’национальные” частные монополии, государственную бюрократию
(включая и военную) и международный капитал. Бразилия в этом
отношении дает самый яркий пример.
Это означает структурную реорганизацию, новое расслоение
бюрократий ’’третьего мира”. Отдельные секторы высших слоев
трансформируютя в очень богатых частных капиталистов. Другие остаются
бюрократами в традиционном смысле этого слова. У средних и высших
слоев снижается уровень жизни, и они постепенно сливаются с категорией
служащих, как и в империалистических странах.
В значительной степени эти процессы связаны с режимом Перона
в Аргентине. Они вызвали значительные дискуссии среди экономистов,
социологов и политологов, в различной степени руководствующихся
марксизмом. Наиболее известной была полемика о ’’зависимости” в 60-е и
70-е годы.
Она развернулась вокруг вопроса о том, составляет ли зависимость
стран ’’третьего мира” от международного империализма абсолютное
препятствие модернизации (индустриализации) слаборазвитых стран.
Наиболее радикальными сторонниками этой теории были Рау Марио
Марини и Андре Гундер Франк, которые характеризовали все правящие
классы ’’третьего мира” как ’’люмпен буржуазию”.
151
История в значительной степени разрешила этот спор.
Определенное число бывших полуколониальных стран превратилось в
полуиндустриальные зависимые страны, правда, их немного [346].
Технологическая и финансовая (кредитная) зависимость их в настоящее
время, возросла, как никогда. Но очевидно также, что такие страны, как
Бразилия, Южная Корея, Тайвань и даже Индия, больше не являются
’’полуколониями” в том смысле, в каком это понятие употреблялось
марксистами с начала до середины XX столетия. Процесс национального
накопления капитала в этих странах не находится под властью
иностранного капитала. Не подчинен он также интересам империализма.
Именно в этом контексте должна быть подчеркнута ключевая
роль, которую играет государственная бюрократия в этих странах. Она
вовлечена в частые конфликты с традиционными частными
капиталистами. Но ее буржуазный характер в конечном счете, выражается
в функции государственного сектора, питающего и субсидирующего
возникновение ’’нового” частного капиталистического сектора.
4.5 Бюрократии крупных капиталистических фирм
Концентрация и централизация капитала, будучи одним из
основных законов движения при капиталистическом способе производства,
приводит к появлению огромных частных фирм как основной
организационной формы. В начале они оформлялись на национальной
основе при ’’классическом” монополистическом капитализме. На
позднекапиталистической фазе они, как правило, развивались как
многонациональные или транснациональные корпорации.
Крупномасштабные промышленные, коммерческие и финансовые
комбинаты порождают крупномасштабные внутренние аппараты,
необходимые по причинам координации, посредничества, наблюдения и
контроля [347]. Отдельный предприниматель или небольшое правление
директоров вынуждены делегировать часть власти для управления такими
огромными организациями. Управленческие функции разделены между
отдельными филиалами и подразделениями, каждое из которых со своей
собственной иерархией, и координацией между ними требует наличия
дополнительных инструментов для обмена информацией. Постоянно
накапливается документация, для обработки которой опять требуются
крупные штаты со своей иерархией.
Эта тенденция выражается в постоянном росте численности ’’белых
воротничков”, и особенно административных работников, по сравнением с
количеством строго ’’производственных работников” промышленности. В
этом несомненно играет роль и феномен резкого роста производительности
труда в непроизводственном производстве.
152
Таблица 3: Производственные работники и административные
работники в промышленности США.
Год
Производственные
работники
Служащие
Соотношение А/П
1947
11891800
14294000
1,20
1954
12372000
15645000
1.26
1958
11907000
15381000
1.29
1963
12232000
16235000
1.33
1967
13957000
18496000
1.32
1972
13528000
19029000
1.41
1977
13691000
19500000
1.42
1983
12241000
18166000
1.48
Соотношение А/П представляет собой сотношение между чисто
административным персоналом (не все служащие) и производственными
работниками. (Майер-Стивенсон-Уэботер, цит. соч. с. 37).
Эти частные корпоративные бюрократии точно так же, как и
государственные бюрократии, отличаются тем, что носят характер
экономических гибридов. Их ряды не включают ни владельцев капитала,
лично занятых извлечением максимальной прибыли, ни непосредственных
производителей товаров или услуг для конечных потребителей или других
фирм. Они осуществляют посредническую функцию между этими двумя
полюсами экономической деятельности. Но предметом главной заботы
этого персонала является сохранение своего рабочего места и обеспечение
продвижения по службе, то есть совершенно другая мотивировка, чем у
конкурирующих предпринимателей или производственных работников,
борющихся за распределение прибавочной стоимости. Не случайно термин
’’канцелярская политика” был изобретен для обозначения специфичного
типа бюрократической ’’конкуренции” [348], а для наиболее
честолюбивых бюрократов в крупных корпорациях также изобрели
специальный термин - ’’трудоголики”.
Связан ли рост корпоративных бюрократий с акционерным
обществами, с их разделением между собственностью и
управлением [349]?
Нам это представляется сомнительным аргументом. Фирмы,
сохраняющие юридически частный характер, так же глубоко
бюрократизированы, как и государственные компании. Этому способствует
потребность крупной фирмы в создании специального аппарата для
выполнения функций, которые первоначально могли осуществляться
владельцами или небольшой группой высокопоставленных менеджеров.
Необходимость умножения функций приводит к передачи власти.
Одним из наиболее поразительных недостатков теории бюрократии
Людвига фон Мизеса,- которую мы более обстоятельно рассмотрим в
главе 5. - является его мнение, что рост бюрократий внутри крупных
153
частных фирм на Западе является следствием влияния и давления,
оказываемого экономическим регулированием, осуществляемым
государством. Это явно не относится к более старым монополиям США,
таким как Стэндэрд Ойл, ЮЭс стил, возникшим до появления каких либо
значительных экономических законодательных актов или какого-либо
серьезного государственного вмешательства. Равным образом, нет каких-
либо различий в степени внутренней бюрократизации швейцарских фирм,
таких как Нестле, Киба-Гайги и т.д., с одной стороны, и шведских фирм,
таких как Вольво, Асеа, СКФ и т.д., с другой стороны, хотя уровень
экономического государственного вмешательства в Швеции гораздо выше,
чем в Швейцарии.
В действительности рост бюрократий частных фирм тесно связан с
ростом их размеров. Он также соотносится с появлением техники так
называемого ’’научного управления” и ’’научной организации труда”, то
есть техники и идеологии Тейлора и Галика.
Примечательно, что будущий президент США Вудро Вильсон,
когда был еще политологом, пытался применить принципы управления
бизнесом в сфере государственного управления. Пожалуй, можно даже
частично перевернуть теорему Фон Мизеса. По крайней мере в США, рост
государственной администрации до Нового курса и вновь с начала 50-х
годов является скорее следствием попыток превратить ее в более
’’деловую”, более ’’эффективную” с точки зрения расходов (позднее
можно было сказать: ”С точки зрения расходов и льгот”), чем результатом
роста экономического регулирования правительством.
Существует важная сфера взаимодействия в развитии
государственной и частной бюрократии. Рост государства при зрелом и
позднем капитализме идет рука об руку с увеличением налогообложения,
часть которого возлагается на частные фирмы. Налогово-финансовые
законы все больше усложняются и становятся более строгими, так что
бухгалтерский учет и различные финансовые операции - наряду с
традиционной функцией ведения учета расходов и приходов - все в
большей степени применяются для избежания уклонения от уплаты
налогов. Именно с этой целью создаются новые подразделения частных
корпоративных бюрократий, включающие также юрисконсультов.
Другая часть бюрократии более тесно связана с фактическим
процессом производства. Некоторые отделы частной корпоративной
бюрократии размещаются не в конторе, а на производстве или между
конторой и производством. Эта ’’производственная бюрократия”, как ее
назвали, охватывает всех тех надзирателей, которые, в отличие от
традиционных мастеров, сами непосредственно не связаны с
производством, а служат для обеспечения более строгого контроля, за
рабочей силой на рабочих местах [350]. Их численность на традиционных
фабриках (особенно конвейерно-сборочного типа) значительно больше,
чем общепринято считать.
Значение этой функции надсмотрщиков на рабочих местах для
общей тенденции роста внутрифирменных бюрократий значительно
недооценивалось многими неолиберальными и неоконсервативными
критиками бюрократии. Существование надсмотрщиков есть звено в цепи
154
иерархического контроля за непосредственным производителем,
находящимся на дне как капиталистической, так и сталинистской
(бюрократической) организации труда, что мы неоднократно подчеркивали
на протяжении всей этой книги.
Тейлор, ’’изобретатель” формулы научного управления, в этом
отношении действительно поставил все точки над ”и”. В этой теории
сохраняется командная иерархия и увеличивается вероятность большей
зависимости рабочих путем навязывания им строго ограниченных и
фиксированных задач, то есть значительного сокращения их свободы в
процессе труда.
Тридцать лет спустя в США, когда встал вопрос об ограничении
независимости активных профсоюзных старост на рабочих местах под
предлогом предотвращения подрыва ’’военных усилий” (при активном
попустительстве сталинистских профсоюзных деятелей), представитель
Национального военно-трудового правления Гарри Шульман писал не
менее откровенно:
Любому предприятию в капиталистической или социалистической
экономике нужны люди, обладающие властью и ответственностью для
обеспечения беспрерывной работы предприятия... Этой властью облечен
Надзор [прописная буква поставлена Шульманом - Э. M.J. Он должен быть
наделен властью, поскольку он наделен ответственностью за производство, а
ответственность должна сопровождаться властью [351 ].
И вновь, два десятилетия спустя, движение к промышленной
полуавтоматизации, главным образом посредством станков с цифровым
управлением (первая фаза третьей технологической революции), было
существенным образом мотивированно стремлением (капиталистических)
управляющих ликвидировать власть рабочих-станочников в
металлообрабатывающей промышленности. Как пишет Дейвид Ф. Ноубл в
своей замечательной книге ’’Производительные силы”:
Таким образом, станки общего назначения оставались сердцем
металообработки, и здесь, несмотря на усилия инженеров и научного
управления, продолжали упорствовать станочники.
Тогда это стало важнейшим вызовом для станочной автоматизации:
как превратить станки общего назначения в самодействующие (то есть
действующие автоматически в соответствии с заранее подготовленными
инструкциями управления без вмешательства рабочих)...[352]
И он продолжает формулировать общий тезис:
В действительности, ’’объективный эксперт” приходит на свою
работу таким же предубежденным, как и любой другой человек,
ограниченный ’’техническим климатом”, культурными привычками,
соображениями карьеры, интеллектуальным энтузиазмом,
институциональными стимулами и влиянием предыдущего или
параллельного развития,- не говоря уже о воздействии технических условий,
которые разрабатывают управляющие проекта и те, кто его обеспечивает...
[...]
155
Короче говоря, концепции ’’экономической жизнеспособности” и
’’технической жизнеспособности” фактически совсем не являются
экономическими или техническими категориями - как предполагает наше
идеологическое наследие,- а представляют собой политические и культурные
категории [353].
Это очень далеко от аксиомы Макса Вебера о ’’технологических
ограничениях”, зато ближе к тому, как действительно функционирует
буржуазное общество, то есть значительно реалистичнее.
4.6 Существует ли всеобщая тенденция к бюрократизации мира?
Именно в этом контексте появилась теория о так называемом
’’классе управляющих” с его собственной иерархией, общим мышлением и
даже ’’классовым сознанием”, весьма похожая на теории советской
бюрократии. Отсюда остается сделать лишь небольшой шаг, чтобы прийти
к выводу о том, что весь мир претерпевает бюрократизацию, как это
сделали такие авторы, как Бернем и, в какой-то степени, Гэлбрейт [354].
Эмпирические данные, однако, свидетельствуют о совершенно
другом. Частные корпоративные бюрократии не обладают достаточной
спаянностью для того, чтобы быть в состоянии действовать, хотя бы
иногда, как коллективная социальная сила, сопоставимая с
капиталистическим или рабочим классом. Внутренняя конкуренция имеет
гораздо большее значение, чем какие-то общие интересы. В отношении
федеральной бюрократии США X. Кауфман, в частности, пишет:
Федеральная бюрократия представляет собой такую коллекцию
различных, часто конкурирующих друг с другом и противоречивых,
антагонистических интересов, что многие ее компоненты сдерживают и
нейтрализуют друг друга. В результате такого разделения, соперничества
противоречивых задач и интересов одним из основных препятствий на пути
к принятию господствующей власти бюрократами являются другие
бюрократы [355].
И если это верно уже в отношении бюрократии буржуазного
государства, то несколько больше это применимо к частной корпоративной
бюрократии, взятой в ее совокупности! Вообще-то, в действительности, эта
совокупность существует лишь как статистическая категория. Она не
имеет конкретного социального бытия, следовательно не обладает
соответствующей социологической собственностью. В значительной
степени это следствие ее экономической зависимости от капитала, но,
кроме того, это отражение ее связи с общей структурой буржуазного
общества.
Бюрократии частных корпораций иерархически организованы
таким образом, что общественное положение, позиции и мировоззрение
каждого слоя все в большей степени являются связанным с различными
социальными классами. Высокопоставленные менеджеры будут пытаться
интегрироваться в капиталистический класс, а не вести ’’классовую
борьбу” против крупной буржуазии. Средние слои будут проявлять
156
тенденцию к слиянию со средними классами вообще. И несмотря на
огромные препятствия и временные дистанции между различными
капиталистическими странами, корпоративные бюрократы более низкого
уровня,- которые в действительности представляют собой всего лишь
служащих,- будут стремиться к объединению в профсоюзах и
приближаться к организованному рабочему движению, как таковому.
Действительно, благодаря значительному численному росту ’’белых
воротничков” в рамках частных фирм проявляется тенденция к
преодолению главного препятствия на этом пути,- а именно, персональной
конкуренции и карьеризма. Когда оклады конторских и административных
работников становятся в меньшей степени зависимыми от
индивидуального положения и в большей степени от общей ситуации на
рынке труда, объединение в профсоюзах приобретает явную
привлекательность с точки зрения немедленных экономических интересов.
Маршалл У. Майер, Уилльям Стивенсон и Стивен Уэбстер в их
новаторской книге ’’Пределы бюрократического роста” убедительно
доказывали, что бюрократии имеют тенденцию генерировать
’’суббюрократии”, над которыми первоначальные бюрократические
структуры постепенно теряют контроль и которые характеризуются
растущей жесткостью и неспособностью адаптироваться к изменяющейся
обстановке. Эти суборганы становятся, так сказать, ’’антителами”, если
применить в социологии медицинскую метафору [356].
Они могли бы указать также на существенное различие в этом
отношении между бюрократиями частных фирм, с одной стороны, и
бюрократиями буржуазных государств и посткапиталистических обществ,
с другой стороны. Это различие вытекает из функционального характера
соответствующих бюрократий.
Бюрократии частных фирм должны функционировать так, чтобы
обеспечивать максимизацию прибыли. Любой раковый рост
бюрократических суборганов, подрывающий это обеспечение, или даже
приводящий к исчезновению прибыли, кончается ’’оперативным
вмешательством”. Даже господ высокопоставленных менеджеров
увольняют, если они не поставляют товары, то есть не производят
достаточной прибыли.
То же самое не приемлемо в отношении государственных
бюрократий, будь то на Востоке, Западе или Юге. Разумеется, существует
параллельный предел роста также и для этих бюрократий. Возрастающее
финансовое бремя, возлагаемое или на экономику в целом, могло бы
’’убить курицу, несущую золотые яйца”. Под угрозой полного развала
государственной финансовой системы или даже распределения
выпускаемых товаров (это особенно касается посткапиталистических
обществ) дальнейший рост государственной бюрократии также должен
сдерживаться. Однако, поскольку ее функционирование становится все
более расплывчатым и все менее поддающимся измерению, ограничение
этих подсистем и сокращение бюрократической системы в целом будет
более трудным и медленным процессом по сравнению с частным сектором.
157
4.7 Противоположная логика прямого размещения ресурсов и
максимального увеличения прибыли
Существует другая, более глубокая причина, почему никакой
’’класс управляющих” не сможет возникнуть как правящий класс в
капиталистическом обществе. Интересы государственных и частных
бюрократий не могут стать выше интересов капиталистического класса, не
поставив под сомнение его экономическую и социальную власть. Ибо при
капитализме пути и средства экономического функционирования
бюрократий отличаются от условий, в которых бизнес процветает или
приходит в упадок и погибает. Они не могут сосуществовать на одних и
тех же правах. Первые должны подчиняться второму, чтобы не исчез сам
капитализм [357].
Капиталистические бюрократии финансируются прямым,
априорным выделением ресурсов. Их система - это система снабжения. В
начале каждого года или периода в несколько лет государственный,
муниципальный или корпоративный бюджет выделяет определ иную
сумму на заработную плату и текущие расходы соответствующей
бюрократии, имеющей очевидный интерес в сохранении этой общей суммы
на прежнем уровне или в увеличении ее по сравнению с предыдущим
годом. Стимула для сокращения расходов не существует - совсем наоборот.
Бюрократия фактически заинтересована в том, чтобы к концу бюджетного
периода ’’истратить все, что можно”, если в этот момент расходы все еще
ниже выделенных сумм. Стимулом является воспроизводство или
увеличение расходов безотносительно к прибыли, а не сокращение
издержки ради прибыли.
Эта, по существу некапиталистическая логика затрат, естественно,
действует лишь в высших эшелонах. Ниже по иерархической лестнице
служащие оказывают на политику расходов влияние не больше, чем
’’синие воротнички”, то есть рабочие. Но те, кто решает, несомненно,
будут действовать так, как мы описали выше, и общее отношение
безразличия к сокращению расходов неизбежно просочится и в их ряды.
Поведенческие модели, мотивировки и мышления, вытекающие из
логики априорного выделения средств, не обязательно являются
безответственными с точки зрения общества в целом. Наоборот, они могут
сочетаться с интересами значительного большинства населения, когда речь
идет о государственных затратах для удовлетворения потребностей:
здравоохранения, образования, общественного транспорта, культуры и
даже некоторых расходов на инфраструктуру.
Однако, во всех этих сферах постоянные или снижающиеся
бюджетные выделения весьма часто являются социально
безответственными, а также антипроизводительными в экономическом
отношении. Если работники определенного аппарата оказывают
систематическое давление для повышения уровня затрат, это, как
правило, будет иметь благоприятные последствия,- хотя здесь следует
проводить разграничение между чисто административными расходами или
откровенным расточительством, с одной стороны, и затратами на
удовлетворение непосредственных интересов потребителей (массы
158
населения), с другой стороны. Фактическое направление давления будет
зависеть от множества факторов, подробный анализ которых выходит за
пределы данной книги.
Присущая капиталистическим бюрократиям тенденция
обеспечивать ’’расширенное воспроизводство” своих бюджетных
поступлений стимулирует также их собственный рост. Это тоже
противоречит логике максимального увеличения прибыли, которая
рассматривает административные расходы как нечто навязанное и
снижающее норму прибыли, хотя и неизбежное, а при позднем
капитализме даже возрастающее [358]. Внимательный консервативный
наблюдатель Сирил Норткот Паркинсон сформулировал эту тенденцию
бюрократической экспансии в своем широко известном ’’законе” [359].
Коммунистический романист - диссидент из ГДР Штефан Хайм выразил
это в марксистских категориях социальных (прежде всего материальных)
интересов:
Только подумайте об одном из этих бедных людей, сидящем за
своим письменным столом, в глубине души полностью осознающем свою
ненужность. Как он сидит день ото дня и как он должен оправдывать свое
существование перед всем миром, доказывать, что он имеет право получать
свой, даже немалый, оклад. Какую колоссальную деятельность он должен
осуществлять! Он должен выдавать одно распоряжение за другим, посещать
одно заседание за другим, читать один отчет за другим, но прежде и
превыше всего он должен размножаться. Он должен подниматься по
служебной лестнице, чтобы его не скинули с поста, который он занимает и
откуда может карабкаться выше. Если он заведующий сектором -
обязательно должен стать начальником отдела. Но он может добиться этого,
если из своего сектора создаст, по крайне мере, новые два, каждый со своим
новым заведующим сектором, который выдает больше распоряжений,
присутствует на заседаниях, читает отчеты, создает новые подсекции и так
далее ad infinitum5) [360].
Для блокирования этой самоэкспансии и для рационализации
государственных и частных административных затрат прилагаются
энергичные усилия, особенно в периоды длительного упадка экономики и
норм прибыли. Еще не ясно, будет ли успешным сегодняшнее стремление
проводить политику жесткой экономии. В прошлом этого не случалось.
В тридцатые годы и в начале 40-х годов как при либеральных
режимах ’’Нового курса”, так и при фашистских и профашистских
диктатурах административные расходы значительно возросли, несмотря на
серьезное уменьшение прибыли. Давление со стороны капитала и
правительств, направленное на снижение бюрократии издержек, может им
противодействовать, но не обязательно успешно. В основе этого
расхождения лежат конфликтующие социальные интересы. Как это ни
выглядит парадоксально, государство, в конце концов, вынуждено
нанимать все новых контролеров и контролеров контролеров,- то есть еще
5) до бесконечности (лат.).
159
один слой бюрократов,- для того, чтобы противостоять тенденции
бюрократии к самоэкспансии.
Характерный синтез таких противоречий логично наблюдать в том,
как функционируют и финансируются современные армии. Армии
являются прототипами априорного бюджетного финансирования. Но они
также неразрывно связаны с ориентированной на прибыль
капиталистической промышленностью через свою собственную систему
снабжения и обеспечения. Военные бюрократии заказывают свое
техническое оборудование у частных фирм после интенсивных споров о
ценах и предельных уровнях величины ’’стоимость плюс фиксированная
прибыль”. Фирмы неизбежно склонны устанавливать непомерно вздутые
цены для поднятия этих уровней. Равным образом военная бюрократия
прилагает все усилия, чтобы максимально снизить их, но для того, чтобы
снизить свои общие расходы, чтобы заключить как можно больше
выгодных сделок. Целью этого специфического стремления является
достижение и укрепление той всеобщей экспансии расходов, когда
необходимо оправдывать и обосновывать необходимость данного уровня
военного бюджета в парламенте или перед общественностью.
Вследствие неотразимой власти богатства и денег при капитализме,
а также сопровождающей ее общей тенденции к личной коррупции, в
обществе развивается утонченная форма взаимодействия интересов
частных фирм, военных бюрократов, государственных администраторов
(включая законодателей и муниципальные власти) и даже отдельных
частей профсоюзной бюрократии. Военная верхушка будет оказывать
давление на частные фирмы, чтобы они снизили цены, в то время как эти
фирмы будут использовать все средства, не останавливаясь даже перед
прямым или косвенным подкупом, для ослабления этого давления. В то же
самое время они сами будут оказывать давление,например, через свои
особые лобби - чтобы политики обеспечивали им выгодные военные
заказы. Такие попытки обойти военную бюрократию вполне могут
рассчитывать на поддержку местных политических деятелей,
выступающих за особые интересы муниципалитетов или регионов, где
размещается производство вооружения.
Корпорации выделяют часть прибылей, поступающих из этой
системы снабжения, для оказания воздействия на решения политиков, тем
самым создавая почти совершенный механизм обратной связи для своей
экспансии. Принятие уходящих в отставку высокопоставленных военных
чиновников в правление директоров прекрасно замыкает этот круг.
Президент Эйзенхауэр, бывший генерал Эйзенхауэр, изобрел термин
’’военно-промышленный комплекс” для описания этой системы. Однако
вклад в него военных, в отличие от промышленников, нс следует логике
максимального увеличения прибыли.
Подобные тенденции бюрократической самоэкспансии действуют
также и в посткапиталистических обществах, однако здесь имеется
существенная разница. Посткапиталистичсскис бюрократии, по крайне
мере в странах, где они обладают монополией на власть, контролируют
извлечение прибавочного труда на уровне предприятия и, следовательно,
также контролируют распределение общественного прибавочного продукта.
160
Более высокой власти, которой они должны подчиняться в экономической
области, не существует, хотя следует учитывать частичное давление,
оказываемое законом стоимости (в конечном счете, мировым
капитализмом).
В отличие от них над капиталистическими бюрократами, как в
государственном, так и в частном секторе, фактически имеется такая
вышестоящая власть, как власть собственников капитала. Независимо от
того, поступают ли они рационально или иррационально с их собственной
точки зрения ’’всеобщих общественных интересов” (в той мере, в какой
такой критерий вообще может существовать), они будут наказаны,
понижены в должности или даже уволены, если будет сочтено, что они
действовали против корпорации или систематических интересов
производства и реализации прибыли. Если даже их действия прямо не
наносят никакого ущерба, численность (и стоимость) их может быть
сокращена, если того потребует защита общих уровней прибыли.
Прибыль превыше логики (’’потребностей”) администрации. И
коль скоро капиталисты контролируют механические и человеческие
производительные силы, никакая администрация никоим образом не
сможет заставить их принимать меры, направленные против их основных
интересов. Эцьони выражает эту истину другими словами, но выводы его
такие же:
[...] на фабрике элиты, группы, олицетворяющие цели производства
или прибыли, должны быть более могущественными, чем те, которые
представляют профессиональные или художественные ценности. Когда эти
группы, представляющие вторичные цели (или средства), являются более
сильными, чем те, которые представляют первичные цели, такая
организация, вероятно, будет неэффективной: например, фабрика, имеющая
такую нефункциональную иерархию, может производить солидные, хорошо
сконструированные изделия, но не иметь никакой прибыли.
Отсюда общее правило: ’’Эффективной элитарной иерархией
является такая, при которой структура элит и иерархия целей (или целей
и средств) являются гармонично дополняющими друг друга.” [361].
Поскольку капитализм представляет собой систему производства для
извлечения прибыли, то эффективными бюрократиями капиталистического
бизнеса являются те, которые уважают цель максимального увеличения
прибыли и подчиняются ей.
4.8 Альтернативная теория бюрократии Макса Вебера
Маркс и Энгельс не разработали систематической теории
бюрократии, но оставили различные замечания, разбросанные по всем их
сочинениям. Макс Вебер, однако, действительно развил такую теорию. За
последние несколько десятилетий она получила значительное признание и
все в большей степени принимается in totob) или в своем главном
& в целом (лат.).
161
направлении не только в академических кругах Востока и Запада, но
также среди политических идеологов почти всех оттенков. Содержание
теории Вебера хорошо изложено в следующем резюме Роберта К.
Мертона:
Как указывает Вебер, бюрократия устанавливает четко выраженное
разделение совокупных видов деятельности, рассматриваемых как
обязанности, присущие данной службе. В положениях и правилах
соответствующих инструкций фиксируется система дифференцированного
контроля и санкций. Распределение ролей происходит на основе
технической квалификации, которая подтверждается формализованной
безличной процедурой (например, экзаменами). В рамках структуры
иерархически организованной власти деятельность "подготовленных и
оплачива емых экспертов" управляется общими, абстрактными, четко
определенными правилами, которые исключают необходимость издания
специфических инструкций в каждом отдельном случае. Всеобщий характер
этих правил требует регулярного определения работника, в силу чего
отдельные проблемы и случаи классифицируются на основе разработанных
критериев и рассматриваются соответственно. Чистый тип бюрократического
чиновника назначается либо вышестоящим начальством, либо определяется
на основе беспристрастной конкуренции; он не избирается [362].
Элвин У. Гоулднер [363] добавляет к этому высказыванию
следующие цитаты самого Вебера:
"Эффективность легальной [в данном контексте
"бюрократической”- Э. У. Г.] власти покоится на принятии следующего...
того, что любая данная легальная норма может быть установлена по
соглашению или навязана из соображений целесообразности” [364], или
рациональных ценностей, или того, и другого с претензией на послушание
со стороны, по крайней мере части членов корпоративной группы.
В области администрирования выбор лежит лишь между
бюрократизмом и дилетанством. Роль первичного источника
бюрократического администрирования играют технические знания. [...]
Вопрос всегда состоит в том, кто контролирует существующий механизм, а
такой контроль возможен для лиц, не являющихся техническими
специалистами, лишь в очень ограниченной степени. [...] Бюрократическая
администрация по существу означает осуществление контроля на основе
знания. Эта черта делает ее специфически рациональной. [...] В рамках
своей собственной сферы интересов, бюрократия лидирует из-за своих
знаний конкретных фактов.
Дисциплина подразумевает последовательно рационализируемое,
методически подготовленное и точно исполненное полученное
распоряжение, при котором вся личная критика безоговорочно отметается, а
исполнитель непоколебимо настраивается на выполнение исключительно
этой команды [365].
Иными словами, бюрократии заменяют: правление любителей
правлением экспертов; власть, осуществляемую на основе прихоти,
капризов, чувств или предубеждений, властью, осуществляемой на основе
бесстрастных формальных правил; власть, осуществляемую в
полуанархических, непредсказуемых условиях, властью, обеспечиваемой
162
на основе жесткой дисциплины, результаты которой можно предвидеть; в
значительной степени иррациональную администрацию рациональной.
Для Вебера сущность бюрократии состоит в командной иерархии,
где следует отметить три ключевых момента:
1. Основа ее смещена от личной к административной деятельности.
Это ослабляет роль лидеров, будь то наследственных или избранных.
2. Власть высокопоставленных бюрократов частично является
следствием их монопольного положения и частично их способности
сохранять свои профессиональные знания как официальные секреты.
3. Бюрократия приобретает значительно большую степень
стойкости и живучести, чем более ранние административные формы:
’’Судьба масс зависит от неуклонного и правильного функционирования
бюрократических организаций частного капитализма. Идея ликвидации
этих организаций становится все более утопической” [366]. Иногда это
выражалось формулой ’’технологической организационной
фатальности” [367].
Теория Вебера, несмотря на все свои критические аспекты, таким
образом, в значительной степени представляет собой защиту и апологию
бюрократии [368]. Несомненно, она дает адекватный анализ того, как
фактически функционируют бюрократические аппараты,- многие аспекты
чего уже были разработаны в ранних сочинениях Маркса, с которыми
Вебер мог не быть знаком. Но Талькотт Парсонс и другие социологи
указали на целый ряд слабых мест в этом анализе [369]. Правление на
основе компетенции и правление, основанное на дисциплине, не
обязательно совпадают. На самом деле они могут (или, нам следует
сказать, должны) вступать в конфликт друг с другом. Бюрократические
аппараты не действуют в социальном вакууме. То, что является
’’рациональным” и ’’эффективным” для одного социального класса или
слоя, может быть совсем противоположным по отношению к интересам и
чувствам другого [370].
Кроме того, как указывали Майер-Стивенсон-Уэбстер, по Веберу
эффективное администрирование требует, чтобы общественность
оказывала минимальное влияние на государственные бюрократии. Такая
позиция несовместима ни с каким определением демократического
правления, за исключением веберовского.
Вся эта критика справедлива. Но всю ее затмевает более
существенный недостаток. Макс Вебер предполагает, что бюрократическое
правление по своей внутренней сути является рациональным. А это не
так.
Бюрократическое правление подразумевает комбинацию частичной
рациональности и глобальной иррациональности, что в точности
соответствует такому же сочетанию в рыночной экономике и всеобщем
товарном производстве,- то есть в самом капитализме,- с историческим
подъемом которого бюрократические системы тесно связаны. Оно
выражает необходимость в более рационально функционирующем
государстве, которое для защиты интересов собственников обеспечивало бы
правовую безопасность, непроизвольное использование денежных систем,
163
меры против экономической политики, препятствующей свободному
потоку товаров и так далее.
Все эти увеличения рациональности для каждого лица, фирмы или
государства, взятые в отдельности, приводят к исторически возрастающей
иррациональности системы (мира) в их совокупности.
Крайняя степень рациональности, внедренная внутри организации
одной фирмы, взрывается крайней иррациональностью периодических
кризисов перепроизводства. Крайняя рациональность в администрации
наций-государств и их вооруженных силах приводит к крайней
иррациональности диктаторских систем, совершенно игнорирующих
неприкосновенность растущего числа граждан. Крайняя рациональность в
обеспечении внутригосударственного ’’полицейского регулирования”
незначительных конфликтов приводит к потенциально ’’тотальной”
иррациональности физического уничтожения человечества в новой
мировой войне, экологической катастрофе или во взрывном кризисе
производства продовольствия.
Эти возрастающие противоречия не являются результатом каких-
то ’’ошибок” со стороны бюрократий, экспертов или правителей. Они суть
неизбежный результат внутренних противоречий буржуазного общества (и
товарного производства, на котором оно зиждется), которые мы
рассматривали во многих частях этой книги, а также в предыдущих
сочинениях [371]. Неспособность Макса Вебера осознать это
происхождение отражает его некритическое восприятие азбуки
буржуазного общества, то есть: производства прибавочного труда,
реализации прибыли и присвоения прибавочной стоимости в денежной
форме, накопления капитала в денежной форме с целью частного
обогащения под давлением жесткой и постоянной конкуренции. По
Веберу, все эти элементы являются неотъемлемой частью ’’цивилизации”,
включая массовую бойню, к которой они периодически проводят [372].
При этих обстоятельствах глобальная иррациональность системы
действительно превращаются в существенный неустранимый факт жизни.
Эти противоречия все в большей степени отражаются рикошетом в
бюрократических подсистемах большого бизнеса и государственной
администрации. Если мы оставим в стороне посткапиталистические
бюрократии,- которые, однако, также подпадают под общую теорию
Вебера,- верно ли, что фактически крупные фирмы управляются
высокопоставленными экспертами? Разве на самом деле они не
управляются финансистами? Становятся ли они все более и более
эффективными? А как насчет растущего разбазаривания материальных
человеческих ресурсов, являющегося следствием роста бюрократии? А как
насчет судьбы администраций, которые сознательно ’’планируют”
сокращение государственных расходов, не обращая внимания на то, что
это может приводить к авариям (например, половина мостов в
Соединенных Штатах находится под угрозой обрушения)? Как насчет
"рациональности” слепого повиновения приказам, которые не только
являются беспечными или варварскими, но даже неэффективными в
простом техническом смысле? Этот список мы могли бы продолжать до
бесконечности.
164
Теория бюрократии Вебера в значительной степени представляет
собой обоснование роста и экспансии Прусского государства с его
специфическими - и противоречивыми - связями с абсолютистской
монархией, с одной стороны, и либеральной культурной буржуазией, с
другой стороны. Франц Меринг развивает и дополняет эти положения. В
своем оригинальном исследовании происхождения прусской бюрократии он
показывает, что она явилась результатом отчетливо милитаристской
природы прусского государства, где существовало глубокое противоречие
между воинственно настроенной монархией и дворянством, занятым
своими непосредственными материальными интересами. Возникшая в
результате этого ненависть между юнкерами и государственной
бюрократией позднее будет воспроизведена при Бисмарке.
С ростом капитализма, однако, прусская бюрократия начала также
выполнять вторую функцию: расчищать путь для германского объединения
на основе таких организаций, как таможенный союз, который был создан
в 1852 году.
Zollverein7) развивался как экономическая необходимость, [...] и из
него выросла бюрократия таможенного союза. Деятельность бюрократии в
Zollverein расширяла рамки экономических интересов юнкерства (к востоку
от Эльбы) в направлении культурных интересов современного мира. Именно
эта бюрократия подготовила прусское государство к его "германскому
призванию", гордясь с истинно бюрократическим самодовольст вом тем, что
она представляет настоящую элиту Пруссии [373].
К теории Вебера мы находим ясное отражение этих иллюзий
относительно законности прусской бюрократии. С другой стороны, как
подчеркивал Энгельс, ее заблуждения относительно абсолютной власти
при поднимающемся капитализме коренились в его мелкобуржуавном
происхождении:
Бюрократия была создана для осуществления управления мелкой
буржуазией и крестьянами. Эти классы, разбросанные в небольших городах
или деревнях [...], не в состоянии управлять крупным государством [...], и
именно на этом этапе цивилизации, когда мелкая буржуазия процветала,
оказались тесно переплетенными друг с другом [...]. Поэтому мелкая
буржуазия и крестьяне не могут обойтись без могущественной и
многочисленной бюрократии. Они должны позволить управлять собой
вожжами [...].
Но бюрократия, являющаяся необходимостью для мелкой
буржуазии, очень скоро становится невыносимой обузой для буржуазии. Уже
на стадии мануфактуры официальный надзор и вмешательство становятся
весьма обременительными; фабричная же промышленность при таком
контроле едва ли является возможной [374].
Прусская буржуазия была кровно связана с государственной
буржуазией. Но эти связи были противоречивыми, а растущее
политическое бессилие буржуазии, в конце концов, завершилось
D Таможенный союз (нем.).
165
неудачной революцией 1848 года. Если Бисмарк и прусские юнкеры
выполнили завещание этой революции, это им удалось благодаря
значительной опоре на добуржуазную государственную бюрократию,
консервативные и конформистские элементы которой находились под
глубоким воздействием иррациональных идеологий и мотивов. Все это
ринется потоком на поверхность во время военной лихорадки второго
рейха и в еще большей степени проявится в подчинении германской элиты
третьему рейху в ее поддержке его империалистических целей. Вебер не
был в состоянии предвидеть и, тем более, учитывать эти тенденции.
Марксисты, по крайне мере, предвидели, а наиболее дальновидные
выдвигали реалистические предложения по их сдерживанию.
Вебер также совершил ошибку, недооценивая значения
иррационального высокомерия и предрассудков среди бюрократов, тесно
связанных с их докапиталистическим характером. Фактически, в весьма
большей степени современная буржуазная бюрократия развивалась по
прямой, пусть и ’’самореформирующейся”, линии от бюрократии
абсолютистского государства, (как и советская бюрократия, которая в
значительной степени развивалась из царской бюрократии). Людвиг фон
Мизес видит это яснее, чем Вебер. В предисловии к своей книге
’’Бюрократия” он приводит текст высказывания в январе 1838 года
прусского министра:
Не подобает подданному применять мерило своего жалкого
интеллекта к действиям главы государства и приписывать себе, в своей
высокомерной дерзости, государственное суждение относительно их
справедливости.
Полвека спустя за этим последовало подобное утверждение
ректора Страсбургского университета:
Наши чиновники... никогда не потерпят, чтобы кто-нибудь вырвал
власть из их рук, и уж тем более парламентское большинство, как
обращаться с которым, мы прекрасно знаем. Никакая другая власть не
удерживается столь легко, не принимается с такой благодарностью, как
власть активно мыслящих и высокообразованных гражданских служащих.
Германское государство - это государство верховенства чиновничества,
будем надеяться, что таковым оно и останется [375].
В действительности прототип современной государственной
бюрократии происходит скорее из Австрии, нежели из Пруссии. В то
время, как прусский абсолютизм означал по существу военное
государство, в котором бюрократия подчинялась военным целям, особенно
после ее укрепления в результате реформ Иосифа II, выполняла более
широкие социальные и экономические задачи по сравнению с целями
армейского государственного устройства. Она приобрела больше власти,
чем в Пруссии, в основном вследствие многочисленных социальных и
национальных конфликтов, раздиравших правящие классы в Империи.
Кроме того она сделала своей внутренней политикой идеологию
’’просвещения”, которая получила незначительное развитие у прусской
166
бюрократии. Это не сделало ее менее склонной к деспотизму, хотя она и
стала более уязвимой как объективно, так и субъективно.
Теория бюрократии Вебера достигла своей наибольшей
популярности в то время, когда ’’организованный капитализм” казался
всемогущим, то есть в течение длительного периода экспансии,
последовавшего после Второй мировой войны. Этот послевоенный веберизм
в политике и социологии соответствовал триумфу неокейнсианства в
области экономической политики. Государственное вмешательство через
экспертов-бюрократов было призвано навсегда обеспечить полную
занятость, экономический рост, повышение жизненного уровня,
социальный мир, настоящий прекрасный новый мир.
Затем один за другим разразились крупные кризисы: взрывы в
странах третьего мира; общий кризис буржуазных общественных
тенденций с кульминацией в мае 1968 года; поворот от длительной волны
экспансии к длительной волне депрессии в начале семидесятых годов.
Иллюзии в отношении рациональности государственного вмешательства
теперь начали рассеиваться. Но явное обращение к ’’свободному рынку”
не решило ни одну из фундаментальных проблем. Оно даже обострило их.
"Организованный капитализм” превратился в ’’дезорганизованный
капитализм” [376]. Теория Вебера не может объяснить это. Марксизм
может.
Якобы наиболее эффективная ’’модель” позднего капитализма, а
именно японская, в значительной степени ’’предопределена” ведущей
ролью министерства MITI, которое, как часто утверждали объективные
комментаторы, включая японских, возникло в результате потребностей
военного времени и послевоенного периода восстановления, и поэтому эту
модель трудно перевести сегодня в условия Европы или США (ее успешно
имитировали на Тайване и в Южной Корее). Предстоит увидеть,
выдержит ли она бурю последующих спадов или превратится в
дезорганизованный капитализм.
4.9 Точка зрения Шумпетера на ’’бюрократизацию мира”
Йозеф Шумпетер является одним из наиболее значительных
представителей австрийской школы экономики, системе которой он
пытался придать более динамичный характер. Тем самым он вслед за
Марксом максимально приблизился к тому, чтобы постичь, в основном,
динамическую природу капитализма: систему неконтролируемого роста
как в положительном, так и в отрицательном смысле этого слова. Для
того, чтобы охарактеризовать основные черты этой системы, он создал
формулу ’’созидательного разрушения”.
Поэтому отнюдь не случайно, что к концу жизни свою
заключительную книгу он посвятил проблеме бюрократии. Само название
’’Капитализм, социализм и демократия” [377] свидетельствует о том, в
какой степени он пытается постичь универсальные и противоречивые
аспекты этого феномена. Его подход, несомненно, превосходит подход
Макса Вебера, поскольку он лучше, чем Вебер, интегрирует основные
тенденции и противоречия исследуемой экономической системы.
167
Шумпетер исходит из того, что внутренне присущая капитализму
тенденция к бюрократизации является формой капиталистического
саморазрушения, то есть результатом внутренних противоречий
капитализма. Монополистический капитализм подрывает
предпринимательский дух путем делегирования и формализации власти
внутри фирмы, а также в результате негативных последствий реакции
монополий на экономическую эффективность фирм. Технологическим
нововведениям мешает рутина. Тем самым бюрократизированный
капитализм движется в направлении бюрократизированного социализма.
В этом смысле Шумпетер действительно является отцом теории
’’конвергенции двух систем”, довольно популярной в шестидесятые годы.
Кроме того, по его мнению, монополистический капитализм порождает
крупную безработицу и недоиспользование ресурсов, по сравнению с чем
бюрократизированный социализм будет выглядеть как меньшее зло.
Так случится, по мнению Шумпетера, потому что люди
демократическим путем сделают выбор в пользу бюрократизированного
социализма. В отличие от других главных представительств австрийской
школы неолибералов, Хайека и фон Мизеса, Шумпетер не считает, что
бюрократия обязательно является ’’дорогой к рабству”, то есть что она
несовместима с гражданскими свободами. Он больше склоняется к точке
зрения Вебера, состоящей в том, что определенную ’’рациональную”
форму бюрократического правления можно сделать приемлемой (и гибкой)
путем укрепления политической демократии.
Но поскольку он разделяет основное недоверие всех буржуазных
либералов к политическим способностям рабочего класса, то не может себе
представить иную форму социализма, чем гиперцентрализованную.
Демократический социализм, по крайне мере в области экономического
управления, представляется ему утопией. И не удивительно, что он
выражает свое предпочтение ’’коммунистам сталинского
направления” [378]. De gustibus non disputadum8).
4.10 Власть и богатство
В конечном счете проблема значения и пределов
капиталистических бюрократий сводится к проблеме относительной
автономии государственного аппарата по отношению к правящему классу,
как таковому, и к господству денежного богатства в буржуазном обществе.
Ни один серьезный марксист не отрицал когда-либо определенной степени
такой автономии, что наиболее ясно можно увидеть в марксовой теории
бюрократизма и в ее последующем развитии Троцким, Грамши и другими.
Вопрос является следующим: каковы ее границы?
Мы уже рассматривали многогранные связи высших
бюрократических слоев с буржуазным классом, буржуазными интересами,
ценностями, менталитетом, идеологиями и предрассудками. Более
важным, однако, является их проникновение в буржуазное общество, их
8) О вкусах не спорят (лат.).
168
функционирование при господстве денежного богатства и власти денег.
Никакая капиталистическая бюрократия, будь то частная,
полугосударственная или государственная, не может освободиться от этого
господства. Все высокопоставленные бюрократы, даже если они и восстают
против этого в душе, рано или поздно идут дорогой всех смертных,
пытаясь обратить свою власть в накопление частного капитала [379]. В
этом состоит ключевая несхожесть между буржуазным и
докапиталистическими или посткапиталистическими обществами. В
последних власть превыше денег; владельцев денежного богатства могут
экспроприировать те кто обладают властью [380]. В первом же никакое
государство,- включая нацистское,- не было в состоянии преодолеть
могущество денежного богатства. Кто не осознает это различие, тот не
понимает небольшой нюанс, который существует между имением и
неимением [381].
Сага об итальянском банке ’’Медиобанка” прекрасно иллюстрирует
то специфическое отношение между государственной властью (включая
государственную собственность) и частным большим бизнесом при позднем
капитализме. В течение определенного времени принадлежащий
государству миланский коммерческий банк ’’Медиобанка”, управляемый
Eminence Grise9) Италии Энрико Куччья, действовал как акционерное
общество, посредством которого наиболее могущественные семьи
миллиардеров - Аньелли, Пирелли, Гаролини, Де Бенедетти и другие
контролировали свои соответствующие корпорации. ’’Классическим
примером метода Куччья является то, как он сохранил контроль семьи
Пирелли над своим шинным и кабельным бизнесом, хотя она владела
лишь 6% акций. Это было достигнуто посредством ’’синдиката”,
включающего крупные итальянские финансы, любой ценой
поддерживающие семью. Пирелли отплатят такой же услугой, если их
союзникам понадобится помощь.” [382].
В настоящее время, когда ’’Медиобанка” предпринимает действия
для того, чтобы вставить в свою корону новый бриллиант в виде
крупнейшей страховой компании Италии ’’Ассикурационе дженерале”,
политический истэблишмент, возглавляемый христианским демократом
Андреотти и социал-демократом Кракси, оказывает значительное давление
с целью ослабить этот клуб промышленников и банкиров. Эта интрига
включает назначение председателей двух других принадлежащих
государству банкиров - Итальянского коммерческого банка (Банка
коммерчьяле итальяна) и Итальянского кредитного банка (Кредито
итальяно), центры которых находятся в Милане.
Пирелли как-то сказал: ’’Чего желает Куччья, того желает Бог.” А
Андреотти, якобы, ответил: ’’Недопустимо, чтобы такое частное заведение,
стоящее превыше добра и зла, поступало, как ему вздумается.” [383].
Нам остается подождать и увидеть, действительно ли власть Куччья будет
ослаблена назначением более податливых директоров двух
принадлежащих государству банков. Один банкир, по крайне мере,
убежден , что политики не зайдут слишком далеко, компрометируя
9) Доверенное лицо, буквально серый кардинал (фр.).
169
операции ’’Медиобанка”. ’’Это было бы актом садо-мазохизма”,- якобы
сказал он. Но реальность власти денег такова, что даже до того, как
произошли эти назначения, ’’ряд крупных семей, таких, как Апьелли и
Пирелли, уже [...] начали укреплять свои позиции в своих собственных
компаниях”,- бьюсь об заклад, с помощью кредитов, включая те, которые
получены из принадлежащих государству банков [384]. Власть такого
рода,- а подобные примеры можно привести и из других
капиталистических стран,- никогда не сможет быть уничтожена без
экспроприации богатства крупных капиталистов.
В течение длительного времени наблюдатели социальных явлений
восхищались изречением лорда Эктона: ’’Власть развращает, абсолютная
власть развращает абсолютно.” Марксист Стефан Хайм недавно повторил
его, делая логический и правильный вывод о том, что существует
абсолютная необходимость общественного контроля снизу [385].
Но если мы рассмотрим действительное функционирование
буржуазного общества на протяжении пяти столетий, особенно зрелого и
позднего капитализма с его растущей бюрократизацией общественно¬
экономической жизни, тогда формула, наиболее соответствующая
действительности, будет существенно другой. Она должна звучать
следующим образом: власть развращает. Большая власть порождает
большую коррупцию. Но в эпоху капитализма никакая власть не может
быть абсолютной, потому что, в конечном счете, правят деньги и
богатство. Большое богатство развращает так же, если не больше, как и
большая власть. Огромные суммы денег порождают огромную власть и
поэтому развращают абсолютно. Почти абсолютную власть можно
ликвидировать, лишь покончив как с сильным государством, так и с
огромным денежным богатством.
Глава 5
Самоуправление и изобилие (условия для отмирания
бюрократии)
5.1 Актуальность политической революции
Когда Троцкий впервые поднял вопрос о перспективе
политической антибюрократической революции в СССР, это вызвало
большой ’’скандал” среди коммунистов и левых социал-демократов типа
Отто Бауэра. Даже его наиболее одаренный, хотя весьма критический,
последователь, Исаак Дойчер, уже в 1963 году выражал сомнения
относительно ее реальности [386].
История, однако, вынесла теперь свой приговор, и он в
значительной степени - в пользу Троцкого. Действительный процесс
политической революции на самом деле начался в Венгрии в октябре-
ноябре 1956 года, в Чехословакии в 1968-1969 гг., в Польше в 1980-
1981 гг. и в ГДР, Чехословакии и Румынии в 1989 году. В зародышевом
состоянии он возник и в Китайской Народной Республике.
Достаточно любопытно то, что в то время, как новые критики
сталинизма все еще выражают сомнения относительно ’’осуществимости”
политической революции, глава Советского государства сам неоднократно
употреблял слово ’’революция” для описания действий, направленных на
возвращение СССР к социализму [387]. Фактически так же, как Троцкий
и Дойчер до него, он применяет историческую аналогию с Французскими
революциями 1830, 1848 и 1870 гг. для определения качества
политической революции. Она расширяет или укрепляет общественную
систему, рожденную из предыдущей революции (1789-1794 гг. для
Франции), позволяя ей полностью реализовать свой потенциал. Таким
образом, она представляет собой противоположность социальной
контрреволюции [388].
Вероятность политической антибюрократической революции
зависит от ряда причин: глубины и взрывного характера системного
кризиса; степени антагонизма между трудящимися массами, в основном
рабочим классом и бюрократией, или ее верхним слоем - номенклатурой;
соотношения сил между основными классами и социальными группами;
способности номенклатуры к самореформированию в направлении своего
собственного подавления. Четырьмя историческими альтернативами
являются: победоносная социальная контрреволюция (реставрация
капитализма); продолжающееся самовоспроизводство бюрократии,
сопровождаемое, возможно, затянувшимся кризисом, растущим распадом и
разложением [389]; радикальное самореформирование бюрократии;
победоносная политическая антибюрократическая революция.
В отношении, по крайней мере, двух из этих возможных
результатов приговор истории ясен. Глубина системного кризиса не может
отрицаться никем, кто смотрит в лицо действительности [390], в то время
как степень враждебности между рабочим классом и номенклатурой даже
171
больше, чем предполагали революционные марксисты. По предположению
Троцкого 1936 года рабочие не выражают желания подниматься из
опасения, что ’’выбросив бюрократию, они открыли бы путь для
капиталистической реставрации”. Однако сегодня это ни в коем случае не
применимо [391]. Узкие пределы бюрократического самореформирования
были красноречиво продемонстрированы эволюцией Тито, Хрущева, Мао и
Дэна. Они подтвердились также экспериментом Горбачева.
Из процесса перестройки и гласности можно извлечь один
центральный вывод: ’’революция снизу” не будет сопровождать ’’реформы
сверху” (именно этим они и являются, а не ’’революцией сверху”), то
невозможно будет ликвидировать то препятствие, которое огромная
бюрократическая машина ставит на пути радикальных реформ.
Однако победоносная политическая антибюрократическая
революция характеризуется не только размахом массовых действий, но
также высоким уровнем сознания и революционного руководства. Это не
столько вопрос механического повторения формул 1917, 1927 и 1936 гг.:
’’диктатура пролетариата”, ’’действительная советская власть”,
’’коллективная собственность на средства производства и обмена”,
’’преобладание центрального планирования” и т.д., сколько обеспечения
их реальным содержанием в категориях, имеющих отношение к массовому
сознанию, как это было сформулировано болезненными процессами
сталинистской и пост-сталинистской диктатуры.
Это действительное содержание достаточно очевидно.
Производители, объединенные в коллективы должны быть
действительными, ’’конкретными” хозяевами основных средств
производства и обмена. Демократическими методами они определяют
широкие приоритеты и пропорции, на основе которых должны
размещаться имеющиеся ресурсы. Сохраняющиеся или вновь
появляющиеся элементы бывших правящих классов допускаются к найму
рабочей силы лишь в строго определенных пределах. Накопление капитала
остается строго ограниченным [392]. Равенство преобладает при
гарантированном для всех распределении основных товаров и услуг. Эти
гарантии должны быть внесены в конституцию. Изменения в конституции
возможны, если при общенародном голосовании за них будут поданы 75-
80% голосов. Таким образом политические условия для их эрозии будут
полностью или почти невозможны или, особенно если власть будет
находиться в руках трудящихся.
Если политическая революция придерживается всех этих мер
предосторожности, она несомненно обеспечит новый социальный порядок,
направленный против реставрации капитализма. Широкое большинство
производителей/потребителей будет вовлечено в управление обществом, и
поэтому они будут сознательно отождествлять себя с ним. Экономика
станет более производительной в результате ликвидации неэффективного
бюрократического управления, являющегося сегодня главным источником
массового разбазаривания средств и возникновения диспропорций.
Учитывая эти последствия, мы можем уверенно основываться на
обширных эмпирических данных и рациональных рабочих гипотезах. Но
172
создание политических предпосылок для такой успешной революции
займет, вероятно, значительное время.
Пока еще нельзя дать ответ на решающий исторический вопрос:
обеспечит ли победоносная политическая революция в промышленно¬
развитых пост-капиталистических обществах - прежде всего в СССР -
качественное сокращение размеров и влияния бюрократии? Будет ли
отмирание государства (никто всерьез не предлагает его немедленного
упразднения) действительно наращивать или хотя бы удерживать
скорость? Или несколько более гибкая и подчищенная бюрократия
перехватит власть у правителей сталинско-брежневского типа, сохранив
основное господство над обществом?
Этот вопрос выходит за рамки политической революции per seD.
Он касается также судеб победоносных революций в капиталистической
части мира. Смогут ли они избежать бюрократического вырождения или
серьезных бюрократических деформаций даже в ’’идеальном” случае,
когда международное социалистическое общество будет окружать все
главные индустриальные и полуиндустриальные страны? Иными словами:
могут ли функции, которые бюрократические аппараты узурпировали у
общества, постепенно быть переданы массам граждан? Действительно ли
взгляды Энгельса и идеи, выраженные в ’’Государстве и революции”
Ленина, являются утопическими, как утверждают почти все [393]? Если
нет, то каковы предпосылки радикального расширения самоуправления в
мире, какой он есть, с рабочими массами, какими они являются сегодня?
5.2 Политические предпосылки отмирания государства
Постепенное отмирание бюрократии или радикальное сокращение
ее масштаба и влияния в обществе подразумевает прежде всего
политически более слабое государство. Чем больше централизация власти,
тем сильнее государство и тем сильнее бюрократия.
В представлении многих современных социологов и политологов
ослабление государства стало отождествляться с ограничением власти
тайной полиции или репрессивного аппарата. Это созвучно с
упрощенными вульгарно-марксистскими взглядами на государство и
бюрократию.
В действительности, однако, в бывшем Советском Союзе и в
Соединенных Штатах, не говоря уже о Западной Европе и Японии,
широко определяемый репрессивный аппарат (даже в широком смысле
слова) составляет лишь небольшой процент верхних и средних слоев
бюрократии, людей, которые осуществляют государственные функции,
занимая командное положение по отношению к другим людям. Основные
части государственной администрации следует искать где-то в другом
месте, и именно это мы и должны сделать, если мы хотим знать, что
действительно означает отмирание государства.
самой по себе (лат.).
173
Первой предпосылкой более слабого государства является
качественный рост политической демократии, поскольку государство - это
прежде всего машина для осуществления политической власти. Конкретно
говоря, целая серия административных центров - начиная с министерств и
их региональных эквивалентов - должна быть ликвидирована и заменена
самоуправляемыми органами. Сегодня многие эти министерства являются
излишними. Они дублируют функции, которые уже в значительной
степени осуществляются параллельными учреждениями. Министерство
транспорта, образования или здравоохранения соответственно дублируют
железнодорожные, воздушно-транспортные и другие такие администрации,
школьные и университетские администрации, и администрации больниц и
других учреждений здравоохранения, где действует определенная
государственная система.
Ликвидация этих министерств и передача их власти
самоуправляемым органам не приведет к появлению новой бюрократии,
если она будет связана с резким сокращением численности освобожденных
функционеров и стремительным процессом децентрализации [394].
Решение ключевых задач могут взять на себя местные или
муниципальные органы, такие, как школы, больницы, железнодорожные
центры, электростанции, телекоммуникационные центры и т.д.
Конечно, это не может быть сделано быстро со всеми
министерствами. Возникнут конфликты групповых интересов и проблемы
координации, к чему мы вскоре вернемся. Но верхний и средний слои
чиновничества, разумеется, могут быть сокращены, - конечно, мы не
называем ’’бюрократом” учителя, врача, медсестру, техника на радаре или
электрика. Мы осмелились бы предложить такое сокращение примерно на
50% в каждой промышленно развитой стране.
Едва ли не более важным, как это количественное сокращение,
является качественное расширение политической демократии. Она должна
быть плюралистической и всеобъемлющей. Многопартийная система со
свободными демократическими выборами и максимально возможным
расширением всех прав и политических свобод человека (свободы
ассоциаций, событий и демонстраций; свободы печати, религии,
культурного и научного творчества мысли, исследований и т.д.) - все это
абсолютные предпосылки расширения политической демократии [395].
Власть государства в отношении ограничения этих свобод,
особенно из соображений ’’государственной безопасности”, должна быть
резко сокращена [396].
И здесь классическая марксистская критика буржуазной
демократии вступает в полную силу. Конечно, необходимо обеспечить
гарантию этих формальных прав и свобод. Но в равной степени
существенным является предоставление массам людей средств пользования
ими. Между этими двумя принципами нет никакого противоречия - в
отличие от того, что традиционно утверждают сталинисты (или
неосталинисты) и догматические либералы (или неолибералы).
Примеры со свободой печати и средств массовой информации
подтверждают это общее правило. Формальными гарантиями являются:
отсутствие цензуры, будь то со стороны государства, владельцев или
174
профессиональных объединений; возможность основания газеты для любой
значительной группы людей, и обеспечение ее выпуска независимо от
какой-либо государственной или частной власти; освобождение от
уголовной ответственности за слова, опубликованные в печати или
произнесенные на радио или телевидении, за исключением тех случаев,
которые четко определены законом и подлежат рассмотрению избранным
жюри в открытом суде. Какой либеральный, не говоря уже о
либеральствующем, защитник свободы печати сможет выступить против
этого ясного формального определения?
Но для гарантии того, чтобы все граждане равноправно и
практически могли пользоваться этой свободой, необходимо создать
дополнительные материальные условия. Доступ в типографии, на радио- и
телевизионные станции должен быть бесплатным, на условиях, которые
должны быть вполне гибкими. Так, чтобы предотвратить излишние
затраты, к примеру, все группы, способные собрать 10000 подписей своих
членов или сочувствующих, могли бы иметь доступ к ежедневной газете,
5000 подписей - к своему собственному еженедельнику, 1000 - к своему
органу, выходящему раз в две недели, 500 - к своему ежемесячнику, 100 -
к колонке в печатном органе, а частные лица - к страничке писем в
общем плюралистическом еженедельнике или ежемесячнике.
Периодические пересмотры этих условий в свете изменения торговых
отношений или необходимости увеличения числа подписей могли бы
сделать их даже еще более демократическими.
Можно было бы гарантировать даже свободу рекламы. Люди были
бы свободны в выборе печатного органа, в котором они предпочли бы
поместить свою рекламу. Но доход поступал бы в общий фонд для
финансирования печати в целом.
Общее управление системой печати и ее необходимые финансовые,
ресурсы находились бы в руках не государственных и муниципальных*
учреждений, или объединений журналистов, а в руках органов, свободно
избираемых журналистами, рабочими и техниками этого сектора и, pro
rata2>, массами граждан вообще. Общие расходы определялись бы на
основе решений свободно избранных центральных органов, ответственных
за приоритетное выделение национальных ресурсов: парламента,
центрального совета рабочих, экономического сената.
Такая действительная материально гарантированная свобода
печати для всех не ограничивала бы формальную свободу печати для
каждого отдельного лица. По крайней мере, мы никогда не слышали
какого-либо убедительного аргумента против этого. Это ограничило бы
свободу отдельных лиц учреждать и владеть крупными ежедневными
газетами или телевизионными станциями без достаточной общественной
поддержки в форме подписанного соглашения. Это предотвратило бы
монополизацию рынка, предохранило бы от установления на
национальную или даже местную печать. Но что в этом плохого? А то,
что такая ’’свобода” для отдельных индивидуумов подавляет свободу для
пропорционально (лат.).
175
большого числа отдельных лиц, в то время как расширенная политическая
демократия, которую мы представляем, обеспечивает возможность
пользоваться свободой печати всем людям.
Едва ли можно отрицать, что при капиталистических условиях
небольшое число магнатов - Мэрдок, Максвелл, Херсант, Голдсмит, де
Бенедетти, Берлускони, Шпрингер, Бертельсман и другие в Европе -
захватили контроль над значительной частью ежедневной прессы.
Финансовые издержки для основания новой газеты так выросли, что это
находится выше даже таких крупных массовых партий как соцпартия в
Западной Германии или Британская лейбористская партия. Клод Жульен
недавно обобщил эту ситуацию следующим образом: ’’Пятьдесят четыре
миллиона ’’равноправных” граждан имеют право купить TF1 (в настоящее
время приватизированный телевизионный канал во Франции). Лишь двое
из них, господа Лагордер и Буйгес, стали потенциальными
покупателями [397].
Никто всерьез не будет утверждать, что это выше или равнозначно
действительной свободе средств массовой информации, являющейся частью
старой социалистической программы. В действительности существует
старая буржуазно-либеральная (консервативная) традиция, открыто
выступающая за ограничение демократических свобод из опасения
крайностей или репрессий со стороны ’’большинства” или ’’толпы”.
Логически рассуждая, они защищают сокращение самих свобод - прежде
всего, свободы большинства - под предлогом защиты своих собственных
свобод ’’меньшинства”.
Права капиталистической частной собственности стоят выше
свободы. Выступая против тех, кто проповедует ограничения и репрессии,
будь то сильные капиталистические государства или пост¬
капиталистические государственные бюрократии, социалисты
безоговорочно поддерживают демократические права и свободы для всех.
Расширение политической демократии подразумевает, чтобы учреждения
представительной, т.е. косвенной демократии, обязательно дополнялись
широким кругом различных форм непосредственной демократии. Здесь
также полностью применимо классическая марксистская критика
буржуазной парламентской демократии.
При капитализме парламентская демократия представляет собой
режим, при котором неравное распределение и использование богатства
подразумевает неравенство политической власти. Либеральная теория
предполагает, что, как только будет достигнуто всеобщее избирательное
право, избирательная урна обеспечит равный политический вес для
каждого индивидуума. Но это явная фикция, поскольку богатые люди
могут оказывать влияние на контингент избирателей такими методами,
какие недоступны обычным гражданам. Во время последних президентских
выборов в Соединенных Штатах, например, как республиканская, так и
демократическая партии затратили десятки миллионов долларов в
основном на использование телевизионных каналов. Во время всеобщих
выборов 1990 года в Японии правящая консервативная партия
израсходовала более полумиллиона долларов на каждого из своих 380
176
кандидатов. Какой группе простых граждан были бы по плечу такого рода
финансовые затраты?
Кроме того, парламентская демократия по определению является
косвенной демократией. Масса граждан не осуществляет постоянно свою
суверенную власть, а отчуждает ее представительным организациям. Если
взять такие крупные страны, как Бразилия, Япония, Франция или
Великобритания, и a fortiori3), США, эксСССР, Индия или Китай, то это
означает, что десятки или сотни миллионов людей ’’делегируют” свой
суверенитет не более, чем тысяче человек в центральных парламентах.
Даже если добавить избираемые региональные органы, все равно эта
цифра составит всего лишь несколько десятков тысяч.
Это отчуждение суверенитета (демократия, в конце концов,
означает власть народа) неизбежно порождает огромный
административный аппарат, осуществляющий посредничество между
избранными представителями и теми, кто должен реализовать их решения
и, тем более жить в этих условиях. Можно сформулировать общее
правило: чем больше страна, тем больше власть по принятию решений
перемещается от граждан к представительным органам, и тем больше
размер бюрократической государственной (и окологосударственной)
администрации.
Поэтому в политической жизни должны быть выделены важные
сферы прямой демократии для того, чтобы радикально сократить масштаб
и вес бюрократии. Организации граждан в кварталах (для крупных
городов), городах и деревнях могли бы взять на себя как многие
обязанности муниципальных и региональных советов, так и немалое число
функций государственной администрации. Местные федерации
предприятий, руководство которыми осуществляется не чиновниками, а
представителями этих организаций, работающих по принципу ротации без
дополнительной оплаты, могли бы в этом отношении играть значительную
роль. В конце концов это и означает ’’систему коммуны” [398].
Другой формой непосредственной демоктатии было бы
широкомасштабное использование референдума. Это не представляет
особой трудности для решения вопросов местного и регионального
характера. Но так же и в отношении общенациональных вопросов,
несмотря на многие существующие в социалистическом движении
опасений, референдум мог бы выполнять воспитательную функцию и
способствовать стимулированию демократии [399]. Таков урок
единственного опыта, накопленного в Швейцарии, где референдумы
применялись широко и на протяжении длительного периода времени.
Все эти - и некоторые другие, которые могли бы быть
предложены [400], - формы непосредственной демократии призваны не
заменить, а дополнить институты всеобщего избирательного права. После
болезненных шоков фашистских, военных и сталинистских диктатур
трудящиеся массы во всем мире глубоко вовлечены в свободные
демократические выборы и организации парламентского типа. Для
тем более (лат.).
177
социалистов было бы самоубийственно противопоставлять себя этому
вовлечению во имя неких ложных догм, как это отражающих суждения
большевиков и Коминтерна в период между 1917 и 1921 гг.
Те особые условия, которые вынудили большевиков ограничить
всеобщее избирательное право в первой Советской Конституции - а
именно, что пролетариат составлял лишь меньшинство в русском обществе
- сегодня не существуют ни в какой крупной стране мира, за возможным
исключением Индонезии и Пакистана. (Сельские наемные работники и
безземельные крестьяне, несомненно, являются частью пролетариата).
Законное желание качественного увеличения масштабов прямой
демократии совершенным образом может быть реализовано в системе, при
которой организации парламентского типа ограничены правами других
палат, представляющих различные слои общества (землячеств,
производителей, женщин и т.д.). Большая частота выбора плюс право
отзыва представителей значительно сократило бы ’’дистанцию” между
избирателями и парламентариями, а также ослабило бы тенденцию
последних делать демагогические предвыборные обещания, выполнять
которые у них нет никаких намерений [401].
5.3 Социальные условия для радикального увеличения масштабов
самоуправления
Для того, чтобы все эти антибюрократические процессы были
претворены в реальную жизнь, должна существовать серия социальных
условий. Крупные массы людей должны быть в состоянии и иметь
желание принять на себя необходимые задачи по управлению ’’общими
делами общества” [402]. Это, в свою очередь, требует в качестве своей
главной предпосылки, - на что до настоящего времени обращалось
слишком мало внимания, - резкого сокращения рабочего дня (или недели).
Имеется множество причин, почему это является одной из центральных
проблем сегодня как на Западе, так и на Востоке, но нас здесь заботит
прежде всего то, что в плане развития самоуправления не может быть
достигнуто никакого качественного прогресса, если люди не будут
располагать временем для управления делами на работе и по месту
жительства.
Пока рядовой трудящийся тратит на работу, вместе с дорогой, по
10 часов, а женщину еще ждет второй рабочий день дома, у них не будет
ни физического времени, ни психологической склонности тратить еще
четыре часа дополнительно на посещение собраний или выполнение
административной работы. Самоадминистрирование и самоуправление в
этом случае в значительной степени остается формальным и фиктивным,
вне зависимости каких-либо ’’злых намерений” политических партий,
политических деятелей или окопавшихся закоренелых бюрократов.
Система коммуны автоматически приведет к росту дополнительной
бюрократии, как столь грустно показал югославский пример. Логически
следует предположить, что свободная половина рабочего дня (4 часа),
свободная половина рабочей недели (20 часов) представляют собой
идеальное условие для массового самоуправления.
178
Другой ключевой предпосылкой является уничтожение
секретности, которая, как и сильное центральное государство, порождает
избыток бюрократов для ее сохранения, а также соответствующих
ведомств для выявления и наказания ее реальных, потенциальных или
воображаемых нарушителей. Без широчайшего доступа к информации
невозможно никакое самоуправление, будь то в экономической ?кизни или
в других областях человеческой деятельности. Это особенно относится к
условиям крупных предприятий, где раздробленность труда - один из
ключевых элементов отчуждения - не может быть преодолена иначе.
Люди должны точно знать, что они производят, по какой причине и ради
какой цели еще до того, как они должны будут принять решения
относительно природы и размещения продуктов их труда. Компьютер и
различные системы участия делают обеспечение такого универсального
доступа к информации несравненно более легким, чем в прошлом [403].
Но и этого недостаточно. Люди должны быть в состоянии
использовать имеющуюся информацию. Определенный уровень общей
культуры и профессиональное мастерство, являющееся результатом
высокого уровня образования, очевидно, незаменимы для обеспечения
качественного расширения самоуправления [404]. Можно возразить, что
это требование чрезмерно для планеты, где лишь в третьем мире еще
имеется четыреста миллионов неграмотных, а уровень грамотности падает
даже в таких странах, как Великобритания и Соединенные Штаты.
Несомненно, это явилось бы непреодолимым препятствием для
немедленного введения всеобщего самоуправления. Но никакой серьезный
социалист не выдвигает такого предложения; мы говорим о постепенном
процессе, который охватит несколько поколений.
Абсолютно нет оснований предположить, что неграмотность не
может быть покорена везде в мире в течение пятидесяти лет. В конце
концов, даже такая относительно слаборазвитая страна, как Куба,
практически добилась этого за период менее 30 лет. Абсурдно утверждение
о якобы врожденной неспособности некоторых народов или ’’рас” добиться
высоких уровней культурного и технического образования. Нужно всего
лишь объявить главным приоритетом всеобщую грамотность и выделить
для этого необходимые ресурсы. Однако, как осознавали Гегель и молодой
Маркс, нельзя научить людей стать свободными и наслаждаться
определенными свободами без того, чтобы они фактически не
пользовались этими свободами. Люди должны также учить самих себя,
учиться искусству и науке самоуправления, начиная эту практическую
деятельность немедленно и в широком масштабе.
Избавит ли общество себя тем самым от ошибок и потерь?
Разумеется нет. Но какая система администрации застрахована от этого?
Если подвести итог колоссальным потерям человечества вследствие
нерационального капиталистического или бюрократического управления
не только в виде экономических ресурсов, но и человеческих жизней,
потерянных в результате войн и внутренних репрессий (буквально сотен
миллионов всего за один этот век), - тогда вероятные расходы на переход
к самоуправлению будут выглядеть ничтожными [405].
179
Другим возражением, с которым выступают благожелательные
критики, такие как Майкл Харрингтон, или менее благожелательные
социал-демократы, является утверждение, что большинство людей
попросту не готово тратить свое время на бесконечные собрания,
необходимые для осуществления самоуправления [406]. Такое
примитивное представление - просто недоразумение.
Конечно, было бы абсурдом предположить, что каждый будет
обсуждать и решать все. На самом деле идея прогрессивной передачи
бюрократических функций массам граждан означает стремление к
децентрализованному процессу принятия решения и управления. Только
тогда сможет быть реально обеспечено участие любого гражданина
(’’каждой кухарки”, по известному выражению Ленина) в государственном
управлении. Очевидно, одни и те же люди не будут участвовать в
управлении делами ферм, текстильных фабрик, электростанций,
машиностроительных заводов, банков, больниц, школ и театров. Еще
менее вероятно, что они должны будут бегать день ото дня с одного
открытого собрания по месту своей работы на такое же открытое собрание,
скажем, водителей автобусов, или на собрание, где решаются вопросы
региональной или национальной политики в области энергетики, или на
собрание, где обсуждаются проблемы борьбы с загрязнением Рейна, Ганга
или Амазонки.
Самоуправление не означает исчезновения делегирования
функций. Оно сочетает участие граждан в принятии решений с более
строгим контролем делегатов со стороны их соответствующих избирателей.
Но не тот ли это случай, когда большинство граждан являются
слишком равнодушными к социальным проблемам, слишком склонными
скорее ’’проводить свои вечера у телевизора”, чем брать на себя эти новые
задачи? По этому вопросу опять же имеется элемент недоразумения. Мы
уже предложили формулу: четыре часа неадминистративной работы плюс
четыре часа административной деятельности в день (или, если хотите,
двадцать часов каждую неделю). Если самоуправление в этих временных
рамках сохраняется, это не увеличит общую рабочую нагрузку. Это не
уменьшит ни свободное время, ни время сна. Если в этом возражении и
есть какое-либо рациональное зерно, оно состоит просто в утверждении,
что сокращение рабочей недели является непременным предварительным
условием возникновения расширенного самоуправления.
Действительная слабость таких контраргументов, однако, состоит в
их противоречивой концепции человеческой природы, восходящей к
старому спору между Джоном Лонном и Адамом Смитом, или даже между
Гоббсом и идеями Аристотеля. С одной стороны, они утверждают, ито
людьми двигают частные эгоистические интересы. Но, с другой стороны,
они предполагают, что люди остаются слепыми по отношению к частным
интересам, пока они не опосредствуются ’’рыночными механизмами” и
извечными ’’экономическими законами”. Предполагается, что каждый
стремится ’’обогатиться” и имеет на это право. Однако, когда рабочие
выступают за свои материальные интересы против интересов
привилегированных классов или социальных слоев, их тут же обвиняют в
том, что они ’’эгоистичны” и ’’завистливы”.
180
В действительности же homo oeconomicus4) либеральной теории
является не извечным человеческим типом, а историческим феноменом,
специфичным для определенных общественных условий, в которых люди
живут и вырабатывают соответствующее мировоззрение. Коль скоро мы
имеем дело с человеческими существами, формирование которых было
обусловлено веками, если не тысячелетиями товарного производства,
институционализированой нехваткой прожиточных средств,
действительной или навязанной, всеобщей борьбой за существование с ее
конкуренцией и стремлением к накоплению индивидуального богатства, с
институционализированной жадностью, частные эгоистические интересы
не принимают столь угрожающих размеров в сознании большинства
граждан, в том числе рабочих. И именно по той самой причине, что это
находится в их ’’частных” интересах, большинство людей, вероятно, будут
готовы принимать участие в той или иной форме самоуправленческой
деятельности.
Если квартальное собрание жителей обсуждает вопрос об
обеспечении должного обогрева блока или квартала, разве это не
привлечет к участию в нем представителей соответствующих семейств?
Разве им безразлично, как часто ходят автобусы в их районе или где
размещены их остановки? Разве они жизненно не заинтересованы в
определении рабочей нагрузки и темпов работы на их рабочих местах?
Равнодушны ли они к ассортименту пищи в столовых на их предприятиях,
учреждениях или в школах их детей? Пассивны ли они по отношению с
таким ’’общим” вопросам, как загрязнение окружающей среды в их
городе, соответствие между их денежным доходом и ценами на
проживание, питание, проведение отпуска или общественный транспорт
(коль скоро они пока еще не распределяются бесплатно)? И разве они*не
почувствуют необходимость действовать для защиты гарантий полной
занятости, если таковые окажутся под угрозой?
’’Человеческая природа” в значительной степени является
отражением человеческих потребностей, в том числе потребности в
самореализации или, как выражается Амитаи Эцьони, в
’’самоосуществлении без подчинения, в равном положении, без каких-либо
иерархических отношений” [407]. В отличии от доводов столь многих
критиков ’’марксова утопизма”, именно проект Маркса об отмирании
государства соответствует этому фундаментальному аспекту человеческой
природы. Большую часть времени своего присутствия на этой планете
человечество жило без государств и без бюрократий.
Когда мы предполагаем, что большинство граждан воспользуется
возможностью непосредственно включиться в процессы принятия решений,
мы не ожидаем, что при этом люди будут руководствоваться моральной
заповедью ’’любить своего ближнего”. Мы просто верим, что
преследование своих личных интересов не является прерогативой лишь
биржевых акул, экспертов по передаче недвижимости, промышленников,
банкиров, мелких лавочников или профессиональных политиков.
человек как экономическое существо (лат.).
181
Мы пойдем даже еще дальше. Люди действительно буду!
безразличны к такого рода собраниям, какие мы только что описали, если
у них сложится впечатление, что они, в основном, представляют собой
подлог, что действительные решения уже приняты кем-то другим.
Поскольку люди, как правило обладают большими интеллектуальными
способностями, чем их наделяют средние либералы-консерваторы (или,
увы, социал-демократы), они очень быстро обнаруживают различие между
собраниями, лишь формально утверждающими уже фактически принятые
решения, и собраниями, где действительно в жарких спорах принимаются
важные решения. Первый тип собраний порождает цинизм и апатию,
равно как это делает невыполнение или коренные изменения характера
предвыборных обещаний. Но второй тип способствует установлению
эффективной демократии и участия, основанных на личном интересе, при
этом общая социальная активность и мобилизация может постепенно
возрасти параллельно успехам самоуправления [408].
5.4 Экономические условия для самоуправления
Если конечный источник бюрократии и государственной власти
состоит в нехватке жизненных средств, значит, отмирание государства
зависит от ее постепенной ликвидации в атмосфере изобилия. Здесь
нужны точные определения для того, чтобы избежать словопрений,
отвлекающих внимание от действительных проблем.
Разумеется, можно определить ’’изобилие” как режим
неограниченного доступа к бесконечному обеспечению всеми видами
товаров и услуг. Мы уже неоднократно указывали на нелепость такого
понятия, которое также нашло свое отражение в высказываниях Сталина
о ’’постоянно растущих потребностях” [409]. На самом деле было бы
кошмаром, если бы мужчины и женщины должны были ’’потреблять”
товары и услуги каждую минуту своей жизни. Как показали несколько
американских социологов, отнюдь не марксистов, средний потребитель
уже выказывает растущее беспокойство и испытывает проблемы
насыщенности перед лицом бесконечно возникающих все новых
разновидностей товаров.
Постоянное накопление все большего количества товаров (при
падении уровня ’’предельной полезности”) ни в коем случае не является
всеобщей или даже господствующей чертой своих талантов и склонностей
ради них самих; охрана здоровья и жизни; забота о детях; развитие
богатых социальных отношений в качестве предварительного условия для
душевной стабильности и счастья - все это становится основной
мотивировкой в поведении людей, как только начинают удовлетворяться
основные материальные потребности.
Достаточно взглянуть, как верхние слои буржуазии ведут себя по
отношению к еде, одежде, жилищу, мебели или ’’культурным товарам”,
чтобы заметить, что для тех, кто уже ’’живет при коммунизме”,
рациональное потребление заменяет неугомонное стремление приобрести
все больше. Фактически это часто означает скорее сокращение, нежели
рост количества потребляемых товаров, хотя, конечно, в других областях
182
продолжают преобладать иррациональные затраты и разбазаривание
средств [410].
Отсюда мы можем заключить, что правильным теоретическим
определением изобилия является насыщение спроса. Можно сказать, что
тот или иной продукт находится в изобилии, когда предельная
эластичность спроса на него составляет величину, примерно равную нулю
или ниже - уровень, при котором, следует отметить, его бесплатное
распределение с экономической точки зрения является более
эффективным, чем его дальнейшая продажа по падающим ’’реальным”
ценам, поскольку в этом случае резко снижаются расходы по
распределению.
Ряды долгосрочных статистических показателей, прежде всего в
Западной Европе, обеспечивают убедительное подтверждение того, что в
более богатых странах, большое число товаров уже попадает в эту
категорию, причем не только для миллионеров, но и для широких масс
населения.
Можно было бы подумать, что растущее разнообразие и
промышленное преобразование основных продуктов (тридцать
разновидностей хлеба в немецких булочных, например) противоречат этой
тенденции. Но здесь проявляется тот же самый закон. Если среднедневное
потребление хлеба стабилизируется или постепенно снижается по
причинам здоровья или вкуса, нельзя продолжать потреблять "все большее
разнообразие” различным образом упакованного или обработанного хлеба.
Ограниченное количество потребления, таким образом, задает предел
разнообразию и качеству продуктов.
Этот довод может показаться более уязвимым для практики в
случае с обслуживанием. Если определить потребление услуг как, в
основном, пассивное (подобно потреблению товаров), тогда можно
применить тот же самый закон. Люди просто не могут потреблять
неограниченное число авиационных рейсов, телефонных разговоров или
телевизионных программ в течение своей жизни, поскольку это связано с
возрастающей заботой о таких вещах, как здоровье, счастье, умственная и
психологическая стабильность. Чрезмерная доза чего угодно попросту
убивает.
Разумеется, эта картина будет иметь тенденцию к изменению,
если мы заменим пассивное потребление услуг творческой деятельностью.
Конечно, называть игру на фортепиано, рисование картин,
конструирование ваз, занятие спортом, прогулки в парке и в лесу,
выращивание птиц и животных, походы в горы, любовь, дискуссии с
друзьями, воспитание детей, заботу о немедицинских потребностях
престарелых и больных, чтение книг "потреблением” было бы, мягко
выражаясь неверно. Отнюдь не превращая изобилие в нечто недоступное,
осуществление такой ’’действительно человеческой” практики как раз
требует сокращения времени, посвященного приобретению и потреблению
материальных товаров и услуг. Это предполагает своим условием
увеличение изобилия и времени досуга.
Сегодня мы, с большим опозданием осознали, что опасность для
человеческой жизни хищнического истребления ресурсов земли,
183
загрязнения окружающей среды также требуют того, чтобы потребление
материальных товаров и услуг не возрастало в неограниченной
степени [411]. Удовлетворение спроса, потребления является не только
возможным; оно абсолютно необходимо для выживания человечества. Это
одна из причин, почему стало вопросом жизни и смерти ликвидировать
систему, порождающую нехватку средств путем стимулирования спроса на
постоянно меняющиеся товары, со всеми сопровождающими ее
разочарованием, психологическими или даже макроэкономическими
иррациональными аспектами.
Предполагает ли наше определение изобилия или достатка как
насыщения текущего потребления высокомерия эксперта (или философа)
платоновского типа или, что еще хуже, высокомерие белого человека по
отношению к потребностям людей в третьем мире и к ’’культурному
плюрализму” вообще [412]? Отнюдь нет.
Мы никогда ни на один миг не предполагали ограничить
экономический рост или мировое потребление, как только будут
удовлетворены потребности людей в северном полушарии. Мы также
никогда не мечтали о сохранении существующего международного
разделения труда, неизбежно порождающего явления неравного
обмена [413]. Вполне очевидно, что до того, как можно будет вести какие-
либо разговоры о всеобщем изобилии, должны удовлетвориться основные
потребности всех жителей мира. Это один из наиболее сильных доводов
против мифа о ’’социализме в одной стране” или в небольшом числе
стран.
Цель изобилия, таким образом, настоятельно требует радикального
международного перераспределения текущего производства и
существующих производительных ресурсов, включая человеческие
ресурсы, с тем чтобы люди третьего мира могли стать хозяевами и
производителями передовой технологии, приспособленной для
удовлетворения их собственных и мировых потребностей [414]. В ’’экс-
социалистическом” мире и в южном полушарии численность учителей,
врачей, ученых, математиков, технологов, специалистов по компьютерам
и машиностроителей будет пропорциональна доле населения,
проживающего там, и не соответствовать существующей структуре
мировой торговли [415].
Концепция насыщения пассивного потребления товаров и услуг
базируется на теории потребностей, которые действительно являются
иерархическими. Она подразделяет их на базовые, или основные,
потребности, второстепенные потребности, становящиеся обязательными с
ростом цивилизации, и потребности в роскоши - несущественные или даже
вредные. Мысли Агнес Хеллер, в ее замечательной книге, по этому
вопросу четко сообразуются с иерархией потребностей, установленной
Маслоу - Эцьюни, в соответствии с которой потребности в физическом
удовлетворении и безопасности являются наиболее необходимыми, за
ними следуют потребности в привязанности и уважении и затем
потребности в самореализации или ’’самоантиреализации” [416].
Некоторые авторы считают, что такого рода иерархия является
’’тиранической” по определению. В этом есть элемент истины, поскольку
184
определение изобилия отдает приоритет размещению ресурсов для
удовлетворения основных потребностей всех и, затем, сокращению
рабочей нагрузки для всех. Но достаточно определить эту ’’сердцевину”,
чтобы увидеть, что еще большая степень тирании может оказаться во
взглядах тех, кто выступает против этого приоритета. Вместо ’’тирании”
большинства по отношению к потребностям в роскоши меньшинства они
предпочитают продолжительный или, по крайней мере, стихийный рост
потребления для этого меньшинства. В такой подмене мы не усматриваем
ни логику, ни справедливость.
Кроме того, априорно решаемая система выделения ресурсов,
основывающаяся на демократических решениях большинства, не
навязывает абсолютные ограничения на потребительские стандарты,
поддерживаемые значительными меньшинствами. Разделение ресурсов
может осуществляться пропорционально. Даже в меньшей степени это
подразумевает ограничение права каждого гражданина самому
производить то, что он желает, даже если это и означает значительно
возросшую индивидуальную рабочую нагрузку. Единственным условием
здесь является то обстоятельство, чтобы прямо или косвенно не вынуждать
других заниматься производством для удовлетворения собственных
потребностей этих людей, то есть, чтобы никто не производил предметы
элитарного потребления, кроме их потребителей.
Именно вследствие того, что совокупные ресурсы ограничены,
систематическое обеспечение приоритета потребностей в роскоши
отражает систематическое неудовлетворение некоторых базовых
потребностей для менее удачливого большинства. Сегодня для этой цели
используются (и разбазариваются) огромные общественные ресурсы,
включая использование кредита и злоупотребление им. "Выращивание
новых богатых”, как называет это Клер Мартин, потребует, по ее
оценкам, не менее 7 триллионов долларов в кредитах, в основном
используемых в спекулятивных целях, таких как финансовые операции
при слиянии фирм [417].
Определение приоритетов на основе "рыночных законов" - то есть
через неравенство доходов и богатства - также означает чрезмерные
рабочие нагрузки для значительного большинства наряду с ростом
стрессовых и вредных для здоровья факторов [418]. Почему же в таком
случае то же самое большинство, прежде всего те, кто значительную часть
своей жизни посвящает материальному производству, не должны иметь
права на принятие этих решений [419]?
Любой желающий работать восемнадцать часов в день для того,
чтобы иметь дома третий телевизор, в условиях, когда общество
отказывается производить больше, чем определенное число аппаратов, мог
бы получить все необходимые инструменты, с помощью которых сделал бы
его в своем частном сарае. Это абсолютное право каждого. Но такие люди
не имеют никакого права диктовать, на основе "рыночных законов" или
требований рынка труда, массе производителей работать 50, 40, или 36
часов в неделю вместо 30 часов или, что еще хуже, чтобы десятки
миллионов индийцев или китайцев обходились без велосипедов, только
185
потому что у 20% населения богатейших стран (менее 5% населения
мира) приоритеты другие, чем у всех остальных.
Обвинение в ’’интеллектуальном высокомерии” было бы
оправдано, если бы какой-то внешний орган навязывал такие приоритеты
большинству граждан. Но это и является, как раз, полной
противоположностью нашему представлению о действительном увеличении
самоуправления. Правительства, партии, планирующие органы, ученые,
технократы или кто угодно могут делать предположения, выдвигать
предложения, пытаться воздействовать на людей. Мешать им это делать -
означало бы ограничение политической свободы. Но при многопартийной
системе такие предложения никогда не будут единодушными: люди будут
делать выбор между последовательными альтернативами. И права и власть
на принятие решений должны быть в руках большинства производителей
(потребителей) граждан, и никого другого. Что в этом патерналистского
или деспотического?
Следующее возражение было выдвинуто Филиппе ван Парийс
защищающим концепцию ’’всеобщего изобилия” в противоположность
’’потоварному” подходу, впервые выдвинутому Оскаром Ланге и затем
разработанному нами. Для Ван Парийс последний включал бы
экономическую неэффективность с ’’неоклассической” точки зрения [420].
Добавляя, что это само по себе не означало бы смертного греха, он
предлагает альтернативное решение в виде ’’слабого изобилия”, при
котором всем людям будет обеспечен минимальный доход, который они
распределяли бы по своему усмотрению на различные товары и услуги.
Проблема, однако, состоит как раз в том, что если такое
универсальное денежное пособие может быть потрачено на любой товар
или услугу, это отнюдь не означает, что все или хотя бы большинство
людей обязательно потратят его на основные потребности, особенно если
они, кроме того, имеют дополнительные доходы. Анализ результатов
любого обследования итогов ’’благотворительной помощи” в богатых
странах показывает, что часто можно встретить голодающих детей, в то
время как их родители тратят выданное в их распоряжение пособие на
алкоголь или покупку нового телевизора. Психологическая революция,
являющаяся результатом гарантированного удовлетворения основных
потребностей, не может быть достигнута на основе универсальных
денежных пособий [421].
Если постулируется, что мировых ресурсов недостаточно для
удовлетворения основных потребностей всех людей на этой планете без
фатального ухудшения окружающей среды, мы ответили бы, что сегодня
50% всех производственных мощностей в мире либо не используется, либо
используется для производства вооружения и на другие расточительные,
разрушительные цели. Эти огромные резервы, если их обратить для
полезных целей, были бы более чем достаточны для того, чтобы каждый
человек на Земле имел достаточно средств для элементарного
существования, получения образования, лечения от болезней в
современных пределах медицинской науки, получения минимального
приличного жилья. Разумеется, экономический рост какое-то время
должен будет продолжаться для обеспечения изобилия всех товаров и
186
услуг, ставших культурно-историческими необходимыми потребностями.
Но не до бесконечности [422]. И уже сегодня имеется материальная база
для значительного продвижения к изобилию, самоуправлению труда
между людьми управляющими и управляемыми.
Наконец, может быть выдвинуто возражение, что вся
промышленная система в том виде, в каком она существует сегодня,
представляет смертельную угрозу для окружающей среды и что ее
недопустимо использовать подобным образом. Этот аргумент выглядит, по
крайней мере, двойственным. Ибо, хотя экологическая опасность
неуклонно возрастает, она все же еще не перешла границу необратимости,
а та модель перераспределения ресурсов, которую мы имеем в виду, как
раз рассматривает защиту окружающей среды как один из основных
приоритетов. Поэтому изобилие, как мы его определили, все еще
находится в пределах досягаемости человечества [423].
5.5 Институциональные условия для изобилия
Все различные экономические системы, формы производственных
отношений и экономической политики, в конце концов, предполагают
различные виды размещения ресурсов. Марксисты не овеществляют
производственные отношения. Но на улице чаще можно встретить
господина Плана или господина Рынка, чем господина Капитала или
госпожу Землю. Производственные отношения - это всегда общественные
отношения производства между данными группами людей. Действительной
проблемой социальной науки, - которая, с марксистской точки зрения,
никогда не представляет собой ’’чистую” экономическую или
политическую науку, является раскрытие того, какая социальная группа
навязывает данную форму размещения ресурсов, по какой причине, в
чьих интересах и с какими последствиями для тех, кто страдает от
соответствующих специфических приоритетов и динамики их развития.
Пока ’’общими делами общества” управляет особая группа людей,
бюрократические аппараты, государственная собственность на средства
производства и государственная власть по принятию решений в области
распределения прибавочного продукта почти автоматически приводят к
значительной степени бюрократического контроля над экономикой в
целом. Разумеется, степень и вредность такого контроля могут широко
варьироваться, равно как и формы его гибридной комбинации с
мелкотоварным производством и зарождающимся капитализмом. Точно
так же при капитализме деспотизм рынка может быть обострен
господством крупных монополий, или же смягчен социальным
законодательством и различными завоеваниями рабочего движения.
Но какими бы ни были промежуточные формы, деспотизм
государства и деспотизм капитала (денежного богатства) создают две
различные формы распределения материальных и людских ресурсов, или
две различные формы решающих приоритетов.
Мы бы настаивали на том, что государство и капитал являются
основными источниками деспотизма - то есть существенных ограничений
свободы выбора для масс производителей (потребителей) граждан.
187
Альтернативой не является ни планирование, ни рынок. Попросту неверно
то, что де центральное планирование автоматически подразумевает рост
крупномасштабных бюрократий, как столь многие утверждают [424]. На
самом деле, по нашему мнению, это полностью переворачивает всю
действительную причинную цепь.
Огромная раздутая бюрократия появилась не потому что в СССР и
подобных обществах существовало центральное планирование. Поскольку
планирование внедрялось и институционализировалось после завоевания
политической власти бюрократией, оно приняло специфическую форму
бюрократического планирования под управлением и в интересах
бюрократии. В силу причин, которые мы обсуждали в главе 1, это привело
к огромной гипертрофии самой бюрократии.
Равным образом мы можем сказать, что огромные фабрики или
транспортные системы, торговые, телекоммуникационные центры, не
говоря уже о крупных школах и больницах, не приводят ’’автоматически”
к проявлению крупномасштабных бюрократий. Таким же образом
относительно важные сферы рыночной экономики в
посткапиталистических обществах автоматически не приводят к росту
капитализма. Ибо для того, чтобы все это качественное развитие
генерировало новые качества (бюрократизацию, реставрацию капитализма
и т.д.), - материальных факторов, таких как размер институтов, природа и
значение денег и т.д., - недостаточно. Решающими является социальная
структура, соотношение сил, результаты борьбы между ключевыми
социальными группами и классами.
Сам Макс Вебер указывает, что до появления буржуазных
бюрократий преобладали "патримониальные” бюрократии при режимах,
которые мы могли бы назвать полуфеодальной, абсолютистской
государственной властью. ’’Патримониальная” бюрократия
характеризовалась продажей ключевых государственных функций,
включая сбор налогов лицу, предлагающему наивысшую цену. Это было
одним из источников широко распространенной коррупции и постоянного
финансового кризиса, отражающего определенное соотношение сил между
помещиками, дворовой знатью, сверхбогатыми
финансистами/спекулянтами и остальной частью поднимающегося
буржуазного класса. До того, как современные бюрократии могли прийти
к власти, это соотношение сил должно было измениться, как это было в
Великобритании после ’’славной революции" и во Франции в результате
1789 года.
Мы увидели, что существуют определенные институциональные
рамки, которые гарантируют и укрепляют господство привилегированной
бюрократии в посткапиталистических обществах. Следует задать такой
вопрос: каковы институциональные предпосылки для постепенного
появления изобилия и, таким образом, для отмирания бюрократии и
государства? Наш ответ будет следующим: процессы определения
приоритетов при размещении ресурсов, которые включают свободные,
сознательные, априорные решения со стороны производителей
(потребителей) граждан. Масса людей должна располагать властью
188
принимать эти решения, а для этого необходимо учредить ряд
соответствующих связанных друг с другом институтов.
Эти учреждения не смогут охватить каждое отдельное решение в
сфере распределения средств, по крайней мере, в течение длительного
переходного периода. Некоторые решения придется оставить на
усмотрение рынка. Некоторые другие, хотя меньше, останутся
’’технократическими”. Но до того, как рынок установит точную
закупочную и продажную цену, скажем, картофеля как для оптовой, так
и для розничной торговли, масса людей должна обладать властью
определить, какие продукты питания будут распределяться бесплатно и
будет ли включен в них картофель. Равным образом, до того, как ученые
и технократы разработают вопросы о том, как атомные электростанции
можно построить или эксплуатировать на максимально безопасном уровне,
люди должны иметь власть решить демократическим путем, стоит ли их
строить или эксплуатировать вообще.
Давайте начнем с того, что уже существует во всех государствах
при различных формах буржуазно-парламентской демократии.
Правительство или, лучше сказать, высшие слои буржуазной
государственной бюрократии представляют ежегодные предложения на
выделение, например, 5% национального дохода для институтов
национальной обороны и безопасности, 8% - на нужды образования,
исследований и развития, и ’’культуры”, и 7% - на здравоохранение. Эти
три приоритета в таком случае уже составляют 20% имеющихся ресурсов
(эти цифры приведены лишь в качестве примера). Их выделение решается
априорно заранее, за год (или фактически, за несколько лет). Эти
предложения открыты для обсуждения и пересмотра в парламенте или со
стороны общественного мнения. Крупные парламентские меньшинства,
такие как Британская лейбористская партия при Тетчер, или такие, как
испанские профсоюзы при ’’социализме жесткой экономии” Филипе
Гонсалеса, могут выступать с альтернативами и даже вынуждать
правительство исправлять свои предложения. Но реальность того, что
фактически происходит в главных капиталистических странах мира,
показывает, что, в конце концов, предложенные расходы по существу не
меняются.
Система демократически централизованного планирования
(эффективного самоуправления) могла бы расширить эти 20% до 50-60%
или 75% имеющихся ресурсов, если бы только уровень материального
богатства позволил это. Помимо априорных решений по ’’национальной
обороне” (если таковые вообще должны существовать), образованию и
здравоохранению априорные выделения могли бы осуществляться также
по отношению к продуктам питания, основным видам одежды,
общественному транспорту, жилищным и домашним удобствам
(отопление, газ, электричество, вода, основные бытовые приборы,
возможно, радио и телевизор). Причина для установления этих
приоритетов формально была бы той же, в силу которой в буржуазном
государстве армии, полиции и правовым органам придается столь важное
значение. Они представляют собой основные аспекты сохранения
существующего социального порядка. Как только большинство людей
189
свободно станет принимать участие в строительстве социалистического
общественного порядка (а пока они не сделают такой выбор, этот проект
остается лишь политической целью, а не протекающим реально
историческим процессом),- удовлетворение основных социальных
потребностей (’’изобилие”) будет постепенно обеспечено всем. Общество
обладает суверенным правом решать, чтобы экономика функционировала
именно таким образом. И тем самым оно создает критерий, по которому
можно измерить прогресс в продвижении к этому.
Когда мы продвигаемся от буржуазной демократии к
социалистической, априорное размещение экономических ресурсов
поднимается от 20% до 60-75%. Но это достигается демократическими
средствами, которые фактически делают общество и, особенно, экономику
качественно более социальными, чем когда-либо это могло быть при
капитализме. Выбор внутренне последовательных моделей
крупномасштабного априорного размещения (’’центральных планов”)
ставился бы на рассмотрение не парламента, а избирателей. Эти решения
делались бы прозрачными - то есть общие цифры и статистические данные
выражались бы тем, что они означают для массы отдельных лиц в
конкретных практических формах. После широких плюралистических
дебатов масса людей определяла бы приоритеты на основе всеобщего
голосования.
Качественный подъем демократического принятия решений, как
мы уже отмечали, привели бы к важнейшему процессу децентрализации.
Лишь общие рамки (основные пропорции разделения национальных
ресурсов) определялись бы на национальном, а когда-нибудь и на
интернациональном уровне. Все другие решения делегировались бы
региональным, районным, отраслевым или квартальным органом, каждый
из которых избирался бы демократическим образом после свободного
обсуждения.
В этом отношении можно было бы применить два практических
правила. Решения должны приниматься на том уровне, на котором их
легче всего можно было бы выполнить, а также привлечь к участию в
процессе принятия решений наибольший процент людей, которых они
фактически касаются. Очевидно, нельзя на уровне деревни эффективно
решать вопросы того, как предотвратить и избежать загрязнения крупных
рек мира; но равным образом регион с численностью населения в 15
миллионов человек не может устанавливать место каждого пешеходного
перехода в своих границах. Тем не менее все избранные органы,
уполномоченные принимать решения, действовали бы в рамках директив,
определенных всеобщим голосованием относительно общих приоритетов.
Также институциональные рамки включают гораздо меньшую
степень делегирования власти, чем те, которые поддерживают либо
бюрократический государственный деспотизм, либо деспотизм капитала.
При последнем масса производителей ’’делегирует” власть по принятию
решений горстке крупных капиталистов и высших менеджеров, причем о
том, желает ли они (производители) этого или нет, их не спрашивают.
Эти рамки также означают более высокий уровень интеграции
190
экологических, феминистских и национальных интересов, что ни в коем
случае не является последним из их достоинств [425].
Однако, как бы то ни было, общественный продукт создается на
рабочем месте. Поэтому институциональные меры по постепенному
ослаблению бюрократии связаны с той степенью власти, которой обладают
производители в отношении осуществления прямого контроля за частью
своей продукции. Опять же это должно включать элемент делегирования,
поскольку отдельные части текущего производства должны быть
централизованы при любой социальной системе - по крайней мере, при
современных или предполагаемых в ближайшее время уровнях развития
технологии [426]. Однако, когда рабочие и служащие имеют значительное
количество власти в принятии решений по месту работы, включая право
распоряжаться частью текущего выпуска продукции для своего
собственного потребления или для прямого обмена [427], - тогда их
реальный контроль над общественным продуктов значительно увеличится
по сравнению с тем уровнем, который существует при деспотизме
капитала или бюрократии.
Представления о том, что ’’марксов социализм” подразумевает
полное обобществление и поэтому планирование всего текущего
производства или, по крайней мере, его постоянно растущей части, по
существу имеет сталинистское происхождение и находится в полном
противоречии с работами Маркса и Энгельса. Для них социализм означал
обобществление (общественное присвоение) значительной части
общественного продукта по причинам как социальной справедливости, так
и экономической эффективности, как объяснялось в ’’Критике готской
программы”. Это вовсе не включало отчуждение права производителей
распоряжаться по своему усмотрению оставшейся частью общественного
продукта. Действительно, это противоречило бы самому определению
социализма как свободной ассоциации производителей.
Кроме того, посреднические промежуточные органы,
контролирующие общественный продукт/прибавочный продукт также
избирались бы демократически на плюралистической основе с правом
избирателей отзывать своих делегатов. Работе таких институтов должна
придаваться широкая гласность. Эти проблемы, включая нерешенные
вопросы, которые они подразумевают, а также их экспериментальные и
открытые аспекты, замечательным образом рассматриваются
А. Бузгалиным и А. Колгановым в работе: ’’Самоуправление - ключ к
экономике XXI века”, Москва, 1991 г.
Начерченная нами схема обозначила бы значительное
продвижение вперед в системе экономических предпосылок отмирания
бюрократии. Для обеспечения участия столь многих людей в общих
собраниях, в деятельности советов рабочих, женщин, потребителей,
жильцов и граждан, а также в конференциях таких советов абсолютным
предварительным условием является радикальное сокращение рабочей
недели. Существенным является также то, чтобы люди были свободны от
постоянной заботы о повседневных нуждах семьи.
Высказывалось возражение, что мы-де проектируем отмирание
бюрократии, превращая каждого в бюрократа [428]. Но бюрократия
191
является синонимом не организации, централизации и осуществления
власти per seS), а их узурпации особыми (и специализированными)
органами, изолированными от общества и профессионально
оплачиваемыми за выполнение их функций. Когда простые люди берут на
себя выполнение этих функций, они не превращаются в бюрократов. Они
организуют и управляют для себя сами, и именно это мы имеем в виду,
говоря, что бюрократия отмирает.
5.6 Является ли ’’свободное предпринимательство” эффективным
противоядием против бюрократического деспотизма?
В своей книге ’’Бюрократы”, опубликованной в 1944 году, Людвиг
фон Мизес, старейшина австрийских неоклассических (маржиналистских)
экономистов, изложил классические и классически упрощенные доводы в
пользу капиталистического свободного предпринимательства: ’’Существует
два метода ведения дел в рамках человеческого общества. Один это
бюрократическое управление, другой - управление, основывающиеся на
прибыли”. Бюрократическое управление по своему существу является
деспотическим и тоталитарным. Даже в условиях политической
демократии растущее государственное бюрократическое вмешательство в
свободное предпринимательство, то есть вмешательство ’’государства
благосостояния”, подрывая мотивировку на основе прибыли, открывает
путь деспотизму [429]. Лишь свободное предпринимательство, то есть
всеобщая рыночная экономика гарантирует свободу.
После системного кризиса бюрократизированного СССР, за
которым последовало крушение сталинистских режимов в Восточной
Европе, эту тему стали разрабатывать 95% западных идеологов и
значительное большинство их коллег на Востоке. Как кратко выразился
Алек Ноув: или бюрократический (государственный) деспотизм, или
свободный рынок - tertium non datur^) [430].
В рассуждениях Мизеса имеется много неточностей. Мы здесь
сконцентрируем внимание на наиболее важных из них. Мизес правильно
связывает природу экономических систем с вопросом о собственности на
средства производства [431]. Но для него существуют лишь две
возможные основные формы собственности: либо частная, либо
государственная собственность. Но это несостоятельно ни с логической, ни
с исторической точки зрения. Существуют, по крайней мере, четыре
основные различные формы такой собственности:
1) частная собственность непосредственных производителей (то,
что марксисты называют мелкотоварным производством);
2) частная собственность капиталистов, владеющих орудиями
производства и использующих наемных работников, которые в обмен на
заработную плату приобретают товары, ими же произведенные;
5) самих по себе (лат.).
третьего не дано (лат.).
192
3) государственная собственность на средства производства без
свободного доступа к этим средствам со стороны массы производителей (то
есть в рамках деспотически управляемой экономики, которая в СССР
называлась "командной экономикой");
4) общественная (коллективная) собственность на средства
производства при режиме свободно ассоциированных производителей, то
есть демократически выраженного самоуправления, подразумевающего
высокую степень свободного доступа к этим средствам производства,
потребительским товарам и услугам со стороны непосредственных
производителей.
Краткое размышление, а также элементарные знания
экономической истории Европы с XV по XX столетие подскажут, что
различия между первой и второй из этих форм собственности гораздо
больше, чем различия между первой и четвертой формой. А изучение
политической истории покажет, что всякая система, до небес
превозносимая Мизесом, сопровождается длительными периодами
отсутствия политических и гражданских свобод для массы людей, если не
кровавой тиранией. Трудно найти такие крайние формы тирании при
первой системе. Невозможно представить их и при четвертой системе.
Нижеследующее обобщающее утверждение, включенное в книгу
Мизеса, поможет нам указать на основную ошибку в его рассуждениях:
Тот факт, что труд при капитализме является товаром, что он
покупается и продается как товар, делает наемного работника свободным от
какой-либо личной зависимости. Равно как капиталисты, предприниматели и
фермеры, наемные работники зависят от произвола потребителей [431]. Но
потребительский выбор касается вещей, а не людей, вовлеченных в
производство. Работодатель не может искать фаворитов или, напротив,
поддаваться предубеждениям в отношении персонала...
Именно этот факт, а не конституции и билли о правах, делает
получателей заработной платы и окладов свободными людьми в рамках
свободной капиталистической системы. Они суверены в своем качестве
потребителей, а как производители - они, подобно всем другим гражданам,
безусловно подчинены закону рынка. Продавая фактор производства, а
именно свой труд и усилия, на рынке по рыночной цене каждому, кто готов
купить его, они не рискуют своим положением. Они не обязаны быть
благодарными или услужливыми по отношению к своему работодателю, они
обязаны предоставлять ему определенное количество труда определенного
качества [432].
Практически каждое предложение здесь ложно, то есть не
соответствует действительному положению наемных работников в
капиталистическом обществе и реальной динамике (законам движения)
этой специфической экономической системы.
Являются ли наемные работники "суверенными в своем качестве
потребителей”? Только в том случае, если этот "суверенитет” сводится к
их способности распределять по своему усмотрению свою зарплату на
приобретение различных потребительских товаров и услуг. Такой
"суверенитет”, в конце концов, существовал также и в деспотической
государственной экономике СССР. Но "суверенитет”, несомненно,
193
предполагает способность удовлетворять потребности, особенно те, которые
считаются жизненно необходимыми. Отсюда следует, что возможно
существование двух основных ограничений ’’потребительского
суверенитета”: тех, которые являются следствием дефицита товаров и
услуг; и тех, которые возникают в результате отсутствия доступа к
имеющимся товарам и услугам. При всеобщей рыночной (денежной)
экономике ’’суверенитет потребителя” может ограничиваться отсутствием
предложения и ’’эффективного спроса” (покупательной способности).
Никто, кто изучал историю капитализма за последние 200 лет, включая
сегодняшний капитализм, не может серьезно отрицать наличие второго
ограничения ’’потребительского суверенитета” в ’’реально существующей”
рыночной экономике.
Заметим, кстати, что существует еще третье ограничение
’’потребительского суверенитета” при реально существующем
капитализме: способность крупных рекламных фирм и монополий,
особенно в сфере розничной торговли крупных супермаркетов,
манипулировать покупательским спросом потребителей, причем иногда
потребитель даже не подозревает об этом.
Вы входите в супермаркет на свой страх и риск. Управляющий
магазином лучше вас знает, как вы будете вести себя - куда вы направитесь,
куда будете смотреть. И он использует свои знания с безжалостностью,
гарантирующей новую брешь в вашем банковском счете. Даже гигантские
производители продовольствия, вынужденные платить за привилегию
выгодного размещения своих товаров, являются бессильными пешками,
которыми так же, как и их клиентами, манипулируют сверхдержавы
бакалейной торговли [433].
Людвиг фон Мизес опрометчиво обобщает классический случай для
рыночной экономики следующей формулой: ’’Капиталистическая система
производства представляет собой экономическую демократию, при которой
каждое пенни предоставляет право голоса”. Проблема состоит в том, что
каждый голосующий на рынке обладает не одним лишь единственным
голосом, подобно тому, как каждый избиратель имеет единственный голос
на выборах при всеобщем избирательном праве. Странная концепция
’’экономической демократии” Мизеса наделяет большинство людей одним
или двумя голосами, а незначительному меньшинству предоставляет 1000
голосов. Если имеется 500.000 хозяйств с 1.000 голосов каждый и 100
миллионов хозяйств со средним количеством в 1,5 голоса, тогда небольшое
меньшинство крупных капиталистов будет обладать постоянным
абсолютным большинством: 500 миллионов голосов против 150 миллионов.
Кстати говоря, именно таким образом они станут просто неустранимыми
ничем,... кроме как посредством революции.
Главный защитник этой догмы сегодня, Милтон Фридман,
проясняет искаженное представление либералов о том, как функционирует
капитализм, и что он собой представляет, не менее простой и ясно
выраженной формулой:
194
Если (чей-либо)... доход действительно зависит от того, что он
делает, от разницы между ценами, на основе которых он получает выручку
при продаже своих услуг, и ценами, на основе которых он платит за
покупаемый продукт, если доход зависит от различия между поступлениями
и расходами или заработной платы и затрат для работника и т.д. - тогда у
него имеется сильный стимул стремиться продавать свои услуги на
наилучшем рынке и по самой высокой цене... [434].
Возможно, это имело бы место в воображаемой экономике
всеобщего мелкотовароного производства (которая в действительности
никогда не существовала). Разумеется, при капитализме так дело не
обстоит.
При капитализме доход капиталиста в значительно большей
степени зависит от того, что он имеет, а не от того, что он делает.
Вернемся к нашему примеру с цифрами. Средний наемный работник не
владеет каким-либо ’’приносящим деньги” капиталом или располагает
лишь незначительным его количеством. Его годовой доход действительно
зависит от того, что он делает (точнее: от того, что ему позволено делать,
и позволено ли ему это делать) [435. Предположим, что годовой доход
составляет 30.000 долларов. Но если кто-то имеет 50 миллионов долларов,
если среднемонопольная норма прибыли составляет 20% и если он может
добиться превращения капитала в 20 миллионов долларов, тогда сумма
дополнительно получаемых им денег в течение года составит 30
миллионов долларов - в тысячу раз больше, чем годовой доход наемного
работника.
Капиталистическое хозяйство, располагающее активами в 50
миллионов долларов, даже не будет входить в категорию ’’сверхбогатых”.
Считается, что самым богатым человеком на земле является японский
магнат Йошиаки Цуцуми, имеющий, как утверждают, 400 миллиардов
долларов [436]. При норме процентной ставки в 7% в годовых 400
миллиардов долларов ’’произведут” для господина Цуцуми 28 миллиардов
долларов, для чего ему не понадобится даже пошевелить мизинцем или
пойти на какой-то риск, то есть ему ничего для этого не нужно будет
делать. ”8 миллиардов долларов в год постоянно реинвестируемые сами
’’произведут” около 2 миллиардов в год, что в свою очередь ’’произведет”
около 150 миллионов долларов в год ... Остановимся на этом. Это уже
представляет собой накопление капитала в размере более 30 миллиардов
долларов в год, то есть 80 миллионов в день, 55.000 долларов в минуту...
Не удивительно, что когда М. Пола Гетти, другого супербогатого магната,
спросили, какими средствами он располагает, он ответил: ’’Если бы я
знал, сколько у меня есть, я не был бы одним из богатейших людей в
мире”...
С другой стороны, существует структурная связь между наличием
предложения и огромного неровного расслоения эффективного спроса
(доступа к деньгам, к покупательской способности) при капитализме, что
опять-таки в значительной степени не попадает в поле зрения наших
неолиберальных догматиков [437]. Наличие ’’эффективного спроса” не
только стихийно ориентирует бизнес на рынке, ’’где они могут добиться
195
наивысшей цены”. Это также заставляет их часто не производить товары,
дающие прибыль ниже средней.
Иногда эти ’’ниши” может попытаться заполнить мелкий бизнес.
Но там, где затраты, как правило, высоки, где имеется изобилие
возможностей для альтернативного инвестирования, эти более дешевые
товары попросту не будут производиться. Это значит наплевать на
’’потребности потребителей”, не говоря уже о ’’суверенитете
потребителей”. Пример с дешевым жилищным строительством в Западной
Германии (и в Японии) красноречиво подтверждает это. В течение
длительного периода строительство дешевых квартир приходило в упадок,
создавая острую нехватку жилищ. В то же самое время сооружались сотни
тысяч ’’второстепенных жилых объектов”, многие из которых
использовались лишь пару месяцев в году более богатыми людьми. Не
будем говорить о ’’социальной справедливости”. Но что произошло
привсем этом с ’’экономической демократией” и с ’’суверенитетом
потребител ей ” ?
Социальное жилищное строительство 1950-1990 гг.
Льготное жилищное строительство (ассигнования) в ФРГ,
тыс. единиц в год [438].
Распределение дохода при капитализме охватывает структурное
неравенство положения, которое Мизес пытается разрешить с помощью
двусмысленной формулы ’’свободе наемного работника от какой-либо
личной зависимости”. Если имеется в виду противопоставление статуса
наемного работника положению раба или средневекового крепостного,
тогда это справедливо. Однако этого никак нельзя утверждать, если
196
подразумевается, что единственными формами личной зависимости
являются вассальные связи, требующие ’’благодарности и раболепия” в
феодальном смысле этого слова. Экономическая зависимость является
определенной формой зависимости. А специфическая форма распределения
доходов при капитализме постоянно воспроизводит именно эту
экономическую зависимость наемных работников от капиталистов.
Заработная плата, будучи высокой или низкой, лишь позволяет
массе наемного класса пользоваться соответствующим уровнем
потребления [439]. Учитывая стоимость средств производства и постоянно
растущие расходы, необходимые для открытия крупного предприятия (frais
de premier etablissement)7), только заработная плата не даст им
возможности избежать положения пролетариата, то есть экономического
принуждения, при котором люди оказываются вынужденными продавать
свою рабочую силу владельцам средств производства по рыночной цене.
Последняя же как раз колеблется вокруг стоимости воспроизводства
рабочей силы, то есть рыночная цена ограничивается общей суммой цен
на товары и услуги, потребляемые наемными работниками.
Лишь капиталисты располагают доходом на свой капитал
(накопленное богатство), который включает (помимо их возможности
покупать потребительские товары и услуги, а также предметы роскоши),
’’остаток”, позволяющий им приобретать новые средства производства и
нанимать дополнительных работников. Иными словами: ’’коэффициент
сбережения” является незначительным или равным нулю для
преобладающего большинства наемных рабочих и служащих, если
рассматривать их доходы на протяжении всей их жизни [440]. Но для
среднего капиталиста этот ’’коэффициент сбережения” весьма вымок. Для
крупнейших же капиталистов он высок астрономически [441].
Это структурное неравенство между доходами и статусом наемных
работников и капиталистов означает не только зависимость первых от
занятости, создаваемой исключительно капиталистическим классом, но и
подверженность их суровым ограничениям в потреблении из-за колебаний
уровня занятости [442]. Оно также означает явную, бросающуюся в глаза,
прямую, личную, физическую зависимость от работодателей и отсутствие
личной свободы в области производства.
Возможно, наемный работник не обязан испытывать какие-либо
чувства благодарности к своему работодателю. Но на рабочем месте он
обязан выказывать ему слепое повиновение. Мизес и другие апологеты
капитализма много говорят о благах конкуренции. Но они забывают
упомянуть тот факт, что конкуренция принуждает сокращать издержки
производства, в том числе на рабочую силу, и поэтому в процессе
производства введен наистрожайший контроль над работниками, ведь цель
извлечения максимального прибавочного труда внутренне присуща
функционированию капитализма.
Таким образом попросту неверно, что продавая свою рабочую силу
работодателю, наемные работники ”не подвергают опасности свое
7) издержки первого предприятия (фран.).
197
собственное положение”. На самом же деле они подвергают его риску на
рабочем месте, где они теряют практически всю свободу и автономию, и
где они вынуждены слепо подчиняться командам босса.
Когда Мизес пишет: ’’потребительский выбор касается вещей, а не
людей”, это является произвольным раздроблением экономической
действительности, рассматриваемой в ее целостности. Да, когда вы
выбираете между двумя различными парами туфель, имеющих разные
цены и различное качество, измеряемое вашим собственным вкусом, вы
имеете дело с ’’вещами”, а не с ’’людьми”. Но так получается, что эти
туфли производятся людьми с помощью вещей (средств, производства).
Для того, чтобы производить более дешевые туфли, капиталисты должны
оказывать нажим на людей, а не только на вещи. А давление,
оказываемое на людей, препятствует реализации и развитию человеческих
устремлений и способностей, калечит их и отчуждает таким образом,
который не очень-то отличается от отчуждающих воздействий ’’командной
экономики”.
На самом деле, в системе ’’свободного” капитализма внутренний
режим на фабрике подобен почти тюремному режиму неограниченного
деспотизма, когда даже время, затраченное работниками в туалете,
диктуется и контролируется боссами, а людей наказывают, если не
увольняют, за такую ’’бесполезную” и ’’экономически невыгодную”
деятельность.
Так что ’’свободное” предпринимательство отнюдь не является
существенным противоядием против ’’государственного деспотизма”. Оно
не представляет какой-либо гарантии для более широких человеческих
свобод. В конце концов, существует альтернатива, tertium datur8);
экономическая система, при которой массы производителей/потребителей
свободно определяют, что производить, как производить и какая часть
продукта должна быть выделена на те или иные приоритеты в области
потребления (как индивидуального, так и коллективного).
Никто никогда еще серьезно не показал, что такой демократии
производителей в сочетании с политической демократией и широчайшим
плюрализмом и гласностью (’’открытостью”, ’’прозрачностью”) будет
внутренне присущ ’’тоталитарный” или деспотический характер.
Очевидно, что она будет качественно менее деспотичной, чем
бюрократическая ’’командная экономика” и капиталистическая рыночная
экономика, поскольку демократия качественно расширит сферу автономии
и самоопределения производителей и потребителей.
5.7 Капитализм, планирование и экономический расчет
Не будучи в состоянии ответить на эти аргументы, стойкие
защитники ’’свободного капитализма”, как правило, переходят во вторую
линию обороны. Они готовы согласиться, что ’’экономическая демократия”
в действительном смысле этого слова должна явиться результатом модели
о\
' третье дано (лат.).
198
экономической организации, при которой ликвидация частной
собственности на крупные средства производства будет, по крайней мере,
необходимой, хотя и, разумеется, недостаточной предпосылкой. Но они
утверждают, что такие модели экономически будут менее эффективными
и по своему существу более расточительными, чем капиталистическое
свободное предпринимательство.
Опять-таки этот довод восходит к дебатам, которые начались уже
в начале этого века. Австрийская школа пыталась доказать, что без рынка
точный хозяйственный расчет будет невозможен [443]. Поэтому
планирование всегда, волей-неволей, будет означать произвол и
расточительность при размещении недостающих средств.
То, что производители/потребитсли приобретут в области свободы
и автономии на рабочем месте даже в системе демократического
самоуправления, они потеряют в сфере доступа к потребительским
товарам. Обеспечение этими товарами (или их качество, или
разнообразие) будет все более ограничено, если не в абсолютном
выражении, то, по крайней мере, по отношению к тому, что предоставляет
’’свободное капиталистическое предпринимательство”. Парадокс, в данном
случае, состоит в том, что догматические либералы тем самым обращают
против социалистов тотже довод, которым пользуются социалисты против
капитализма: какая польза в ’’свободе”, если это-свобода голодать?
В своей последней книге Хайен утверждает как раз это самое и
точно такими же словами [444]. И опять эта аргументация сочетает в себе
большое количество полуправды и чистого софизма.
Но неолиберальные догматики, похоже, не замечают того факта,
что все экономические расчеты - за исключением расчета эквивалента
рабочих часов ex officio^) в условиях всеобщего изобилия - несовершенны
и неточны. Если частные предприниматели или монополистические
магнаты были в состоянии точно расчитывать производственные издержки
и предвидеть точную выручку от продаж, тогда какая польза была бы от
рынка? Функция рынка именно в том и состоит, чтобы подавать сигналы
бизнесу, предоставлять ему информацию для того, чтобы он мог
соответственно модифицировать свои расчеты и проекты. Но это
предполагает, что первоначальные расчеты были неточными. Иначе не
было бы нужды производить уточнения и исправления.
Причины этой внутренне присущей неточности и частично
ошибочного характера всех хозяйственных расчетов и проектирования
лежат, главным образом:
- в невозможности предусмотреть точное поведение миллионов (не
говоря уже о сотнях миллионов) потребителей;
- в степени долговечности оборудования и невозможности
предопределить точно период, в течение которого будут восстановлены
затраты на фиксированные инвестиции (неопределенность морального
износа, зависящего от технологических изменений, колебания нормы
прибыли, изменения экономической конъюнктуры и т.д.);
по должности (лат.).
199
- в последствиях классовой борьбы за повышение уровня
заработной платы, которые невозможно предсказать заранее;
- в колебаниях наличия и стоимости кредита.
Можно добавить еще несколько факторов неопределенности, но и
этих уже будет достаточно для нашего случая.
Так что неожиданный вывод, к которому мы приходим, состоит, в
основном, в том, что частный бизнес, по существу, не оказывается в
лучшем положении, чем ’’центральное планирование”, с точки зрения их
способности осуществлять точные экономические расчеты и проекты. В
действительности, в этом отношении сходства между ними гораздо
больше, чем различия.
Означает ли это невозможность для частного бизнеса или для
’’центрального планирующего органа” производить расчеты расходов и
предвиденных результатов (доходов)? Разумеется, нет. Иначе
невозможность функционирования плановой экономики была бы даже в
течение одного года (в равной степени это относится и к
капиталистической экономике). Но обе ’’модели” функционировали уже в
течение длительного периода. Фактически это означает, что обе системы,
исходя из невозможности делать точные расчеты и проекты, на практике
применяют гибкий метод последовательного приближения.
Они пытаются приспособить себестоимость к тому, что фактически
было выплачено за то или иное нововведение, рассчитывая, что придется
платить при его последующей замене. Они стараются все больше и лучше
развивать соответствующие исследования рынка (для производства оценок
будущего поведения потребителей). Они пытаются предвидеть скачки и
повороты в сфере инноваций относительно продукции и техники
производства [445].
Но все это в общем представляет собой лишь попытки исправить
несовершенные расчеты и проекты. Покончить же раз и навсегда с этими
несовершенствами они не в состоянии. И за эти несовершенства им
приходится дорого платить.
При капитализме эта цена представлена периодическими общими
кризисами перепроизводства для всех и банкротством для некоторых. При
’’командной экономике” этой ценой является структурное
недопроизводство неприоритетных товаров и услуг и возникающие отсюда
отраслевые диспропорции.
Параллель между псевдоценами (квазиценами), применяемыми
внутри крупных капиталистических комбинатов, и ценами,
используемыми в системе планируемого и отчетливо выраженного
самоуправления, не случайна. Как знал уже Хайен в этом смысле он был
более реалистичен и менее догматичен, чем Мизес - и как знает каждый
капиталистический менеджер планирование представляет собой
неизбежный компонент экономического управления в любом обществе,
основанном на крупномасштабном производстве [446].
Не удивительно, что практика подтверждает то, что уже в течение
длительного времени доказывали те экономисты, которые пытались дать
ответ на либеральную догму о ’’невозможности экономического расчета
при социализме”. Их ответ лежит как раз в использовании гибкого
200
скользящего метода, поэтапного подхода и применения ’’квазицен” и
’’псевдоцен” [447]. А это, кстати, все в большей и большей степени
соответствует также действительной практике внутри крупных частных
деловых фирм.
Представление о том, что капиталистическая экономика, как она
функционирует по крайней мере столетие, если не больше, в основном
базируется на рыночных механизмах и расчетах, основанных на рыночных
ценах, является нереалистичным. Довод, выдвинутый бесчисленными
сторонниками всеобщих рыночных отношений и повторений Аленом
Ноувом, о том, что в промышленно развитых странах имеются миллионы
(12 миллионов в экс-СССР) различных товаров, цены на которые
устанавливаются на основе закона спроса и предложения [448], является
попросту неверным.
Закон спроса и предложения весьма часто (не всегда!) влияет на
колебание цен на такие потребительские товары, как картофель, носки
или телевизоры. Он, разумеется, не определяет цену на значительное
большинство товаров, включенных в те 12 миллионов упомянутых
Ноувом, которые представляют собой запчасти и механизмы (станки).
Здесь преобладают правила гибридного сочетания априорного размещения
средств [Zuteilungswirtschaft] Ю> и мотивов прибыльности, на которые, мы
ссылаемся на протяжении всей этой книги. Большая часть станков
производится по заказу, а не приобретается на основе поисков в
магазинах. ’’Конкуренция” не ведет к фактическому производству.
Производятся фактически лишь заказанные товары. Цены не колеблются
под воздействием конкуренции. Большинство запчастей вовсе не являются
товарами, а производятся в зависимости от технических коэффициентов,
как все части автомобилей, которые собираются на конвейере. Они не
имеют никаких реальных ’’цен”, поэтому здесь не имеет место никакое
колебание цен.
Такие измерения издержек производства значительного
большинства этих товаров осуществляется не в ’’рыночных ценах”, а в
’’квазиценах”. Когда по причинам контроля расходов цех по производству
кузовов крупного автомобильного комплекса рассчитывает стоимость этих
автокузовов, это не представляет собой расчет, основанный на законе
спроса и предложения, поскольку этот цех не продает автомобильные
кузова сборочному цеху [449]. Расчет себестоимости основывается на
квазиценах или псевдоценах, не на реальных ценах. Здесь лишь
проецируется на будущее то, что было измерено в прошлом после продажи
определенного количества готовых машин. При этих расчетах
себестоимости не добавляется процент на капитал, вложенный в
автомобильное производство.
Но тогда возникает вопрос: если нет существенного различия
между несовершенствами хозяйственного расчета при капитализме и в
условиях ’’командной экономике”, как в таком случае объяснить растущее
снижение эффективности функционирования ’’командной экономики” за
Ю) экономика распределения (нем.).
201
последнее десятилетие (десятилетия)? Каково differentia specifical D этой
экономики с точки зрения экономического роста?
Наш ответ на этот вопрос связан с анализом социальной природы
бюрократии, который пронизывает всю эту книгу. В силу своей
экономической природы, источников и формы ее доходов бюрократия - а,
следовательно, ’’командная экономика”, которую она контролирует,
является более консервативной, менее гибкой, менее способной
приспособляться к новым задачам и, таким образом, и изменяющейся
обстановке, - за исключением периодов острого кризиса в приоритетных
секторах - чем развитая капиталистическая экономика. Это происходит не
потому что, как утверждает Милтон Фридман, она не располагает
информационными сигналами о том, где плохо обстоят дела, в силу
отсутствия свободного рынка. Дело в том, что она реагирует более
медленно на поступающие сигналы (или в том, что существуют
встроенные в систему стимулы не передавать поступающую информацию,
или передавать фальшивые сведения).
Но к этому сопоставлению следует добавить важную оговорку. Чем
в большей степени капиталистическая экономика становится
монополизированной, тем в большей степени монополии (не только
бюрократии частного бизнеса, но и сами финансовые магнаты) действуют
как тормоза по отношению к экономическому росту. Дейвид Ф. Ноубл
отличает:
Лишь в сводящих все в систему фантазиях экономистов решения
относительно новых технологий принимаются на основе строгих, не
допускающих никакого вздора оценок и рафинированных процедур
определения их эффективности с точки зрения снижения себестоимости.
Речь не идет о том, что прибыльность не является побудительным мотивом;
Это так... Но в действительности, которая в значительной степени является
менее упорядоченной, чем любая экономическая модель, такие решения
весьма часто принимаются на основе интуиции, веры, эгоистического
честолюбия, удовольствия и договоров. Какой бы обильной ни была
информация, на которой можно было бы основываться, она остается неясной
и подозрительной.
Это не только мешает покупателю нового оборудования, но также
преследует независимого исследователя, пытающегося дать объективную
оценку экономической жизнеспособности новой технологии. Надежной
информации просто нет или она недоступна... Кроме того, компании имеют
собственническую заинтересованность в этой информации, которую они
удерживают и неохотно делятся, опасаясь ее огласки (что тем самым может
подвергнуть риску их положение по отношению к рабочим профсоюзам
(зарплата), конкурентам (цены) и правительству (регулирующие положения
и налоги). С другой стороны, эти сведения не все аккуратно сводятся в
таблицы и диаграммы, а находятся где-то в каком-то ящике. Они
распределяются по различным ведомствам с различными бюджетами, и
расходы одного являются тайной для другого. Кроме того, имеются все
основания полагать, что информация, которая действительно сущетвует,
представляет собой ’’самообслуживающие” сведения, предоставляемые
И) отличительный признак (лат.).
202
каждой действующей единицей с целью изолировать себя от критики и
укрепить свое положение в фирме [450].
И опять, что уже не удивляет, как ’’командная экономка”, так и
’’реально существующий” капитализм проявляют неспособность
оптимизировать экономический рост, что скорее уподобляет их друг другу,
нежели различает. Вновь напрашивается ’’Tertium Datur”. Ибо в
демократически планируемой самоуправляемой экономике производители
имели бы мощный стимул для проверки и использования рационального
технического прогресса. Их рабочее время, их ’’время реальной жизни”
могло бы индексироваться в соответствии с экономикой данного времени.
Они могли бы завершить работу, как только будет произведена
определенная масса товаров и услуг, под строгим контролем качества со
стороны свободно выбранных представителей потребителей. Какая группа
работников откажется испытать новую технику, позволяющую им
вернуться домой после 4 часов работы вместо 7 или 8 часов?
5.8 Экономическая рациональность и социальная рациональность
Мы употребили формулу ’’рациональный технический прогресс”.
Здесь нужно открыть целую главу о спорах между либералами и
социалистами.
Либералы предполагают (иногда априорно, иногда на основе
сложных математических моделей), что микроэкономическая
рациональность (оптимизация) и макроэкономическая рациональность
совпадают. Последняя, в той степени, в какой ее можно рассматривать как
нечто исчисляемое) сводится к суммарной совокупности первых. Это не
может быть доказано на базе эмпирических данных - и не только из-за
’’внешних аспектов”, которые неолибералы стремятся как-то ’’вычислить”
в денежном выражении.
Максимальная эффективность на уровне фирмы [451] не
отождествляется автоматически с максимальной эффективностью на
уровне экономики в целом. Микроэкономическая и макроэкономическая
оптимизация не обязательно сочетаются друг с другом. Пример с
издержками безработицы иллюстрирует этот момент [452].
Сокращение занятости с целью повышения производительности
труда может дать 1000 предприятий экономию в размере около 1
миллиарда фунтов стерлингов. В то же самое время это может обойтись
обществу в 2 миллиарда фунтов в результате сокращения выпуска
продукции и выплаты пособий по безработице людям, которых умышленно
лишили работы. То, что представляется прибыльным с точки зрения
микроэкономического уровня, оказывается убыточным с
макроэкономической точки зрения.
Другая иллюстрация может быть взята из области государственных
затрат на образование и здравоохранение, финансируемых на основе
налогообложения. Можно рассчитывать, что для индивидуального
предприятия (и индивидуального капиталиста) сокращение таких затрат,
вытекающее из сокращения подоходного налога, даст экономию, скажем, в
203
10 миллиардов фунтов стерлингов. Можно даже предложить наивным
экономистам - сторонникам концепции главенства предложения идею, что
все эти сбережения будут автоматически инвестированы и, через
мультипликатор, повысят уровень производства в размере 20 миллиардов
фунтов стерлингов в год, 100 миллиардов фунтов стерлингов в 5 лет
(совершенно неверно предположение, уже опровергнутое тем, что,
происходило в экономике США при Рейгане и Буше).
Но если подсчитать все рухнувшие мосты и разрушенные дороги в
форме возросших транспортных издержек, потерю выпуска производства и
экспорта в результате недостаточного уровня подготовки и квалификации
работников, стоимость увеличившегося количества заболеваний и
возросшего числа несчастных случаев (а причиной всего этого является
снижение государственных затрат), и если делается вывод, что все это
вместе составляет глобальные издержки в 150 миллиардов фунтов
стерлингов за 5 лет, то очевидно, что и здесь микроэкономическая и
макроэкономическая оптимизация опять не совпадают. Возросшие
прибыли для отдельных фирм более чем перекрываются потерями для всей
экономики в целом.
Но для того, чтобы судить об относительной рациональности
различных вариантов социальных систем, чисто экономические критерии
сами по себе недостаточны. В анализ следует внести концепцию
макросоциальной рациональности (оптимизации).
Экономическая эффективность не является единственной целью
человеческих устремлений. Это - инструмент для достижения
человеческого благосостояния, удовлетворения человеческих потребностей
и желаний, и ничего больше. Это средство, ставшее целью само для себя и
посредством себя. Если преследование все большей и большей
экономической эффективности вступает в конфликт с возрастающим
количеством человеческих потребностей и желаний, оно должно быть
ограничено по этой самой причине. ’’Большая экономическая
эффективность” для массовых убийств или даже ядерной войны, большая
эффективность подрыва физического и умственного здоровья миллионов
людей или угрозы для окружающей среды представляет иррациональные и
абсурдные устремления. К концепции макроэкономической
рациональности следует добавить концепцию макросоциальной
оптимизации. Первая должна быть подчинена второй [4531 •
Некоторые утверждают, что это возможно как раз на основе
рынка, и только через посредство рынка. Ибо, якобы, лишь рыночные
цены и решающее давление мотивов прибыльности могут обеспечить такое
положение. Пусть фирмы, загрязняющие окружающую среду, платят
такие высокие налоги и штрафы, что это заставит их искать
альтернативные технологии.
Но этот аргумент бумерангом бьет по апологетам капитализма.
Налоги и штрафы, как правило, не являются панацеей. Фирмы,
загрязняющие окружающую среду, будут продолжать загрязнять ее
(возможно, в меньшей степени, чем раньше, но они будут продолжать
делать это), пока данное оборудование позволяет им, снижать уровень
предыдущих инвестиций и получать прибыли (даже после уплаты
204
штрафов и налогов, избежать или ограничить которые у них имеются
тысячи способов). Кроме того, результаты загрязнения окружающей среды
и опасность не могут быть точно измерены, особенно в долгосрочной
перспективе. Человеческие страдания в результате подрыва физического
или психологического здоровья не могут быть измерены, то есть сведены к
потерям предвиденного дохода.
Во всех этих сферах в игру вступают суждения, основанные на
социальных ценностях и приоритетах. Точно так же, как буржуазное
общество рассматривает ’’защиту государства” или охрану частной
собственности полицией в качестве ’’абсолютной ценности” [454],
общество имеет полнейшее право считать, что высокий уровень
образования и высокий уровень здравоохранения для всех его членов
являются ’’абсолютной ценностью”, независимо от стоимости школ и
больниц, уровня зарплаты учителей и медицинского персонала.
Лишь только тогда, когда налоги и штрафы станут
конфликтующими, их можно будет рассматривать как инструменты,
предоставляющие дальнейшее загрязнение окружающей среды. Но в этом
случае реакция защитников ’’свободного предпринимательства” будет
такой же резкой, как и при настоящем запрете.
Как только мы сведем проблему экономической эффективности к
ее действительному размеру, необходимость сочетать макроэкономическую
рациональность с микросоциальной оптимизацией приведет скорее к
выводам против всеобщей рыночной экономики и за демократическое
планирование, как мы отмечали выше в главе 3.
Повторим еще раз, что предлагаемое нами решение не требует
какого-то быстрого упразднения рыночных механизмов. Оно включает
точное измерение издержек производства на основе стабильной валюты и
продажных цен на потребительские товары (за исключением тех, которые
распределяются бесплатно), откорректированное действием закона спроса
и предложения.
Различие между этой системой в течение всего периода перехода
от капитализма к социализму и всеобщей рыночной экономикой, если не
всеобщей частной собственностью на средства производства, покоится в
долгосрочной динамике развития экономики, лучше сказать, всего
общества в целом. Ключевые решения относительно размещения основной
доли дефицитных ресурсов (около 50-75%) будут приниматься
демократически и априорно массой самих людей, а не подчиняться
капризам рыночных колебаний (фактически господству крупных
банковских счетов).
Здесь аргументы относительно деспотизма в противоположность
укреплению и расширению человеческих прав и доводы в пользу
оптимизирующей микроэкономической эффективности вырисовываются
особенно четко.
Существует неоспоримый и растущий компонент социальной
несправедливости, сопровождающий выжимание максимальной частной
прибыли на микроэкономическом уровне, что является двигателем
капиталистических экономических решений. Когда многонациональная
корпорация Филлипс решает уволить 40.000 наемных работников, как она
205
сделала недавно, это решение не карает работников, потому что они ’’сами
устанавливают свою цену на рынке труда”, как все еще считают
догматические неолибералы типа Мизеса и Милтона Фридмана.
Если учесть долю расходов на труд в общей стоимости
компьютеров, производимых Филлипс, даже предположив, что заработная
плата в Филлипс ’’завышена” на 10% или 20%, то более низкая зарплата
снизит стоимость компьютеров, созданных Филлипс, лишь на 2,5% - 5%.
Потери, понесенные компьютерным цехом Филлипс, были значительно
выше этой скромной разницы.
В действительности эти увольнения явились результатом
ошибочных инвестиционных решений, ошибочных моделей производства и
неверного прогнозирования, осуществленных одной лишь администрацией
и никем больше. Но десятки тысяч человек должны расплачиваться за
решения, на принятие которых они никаким образом не могли повлиять и
за которые они не должны нести никакой ответственности.
Такие случаи, и вообще все явления крупномасштабного
экономического и социального кризиса, являющиеся результатом действия
капиталистического производства, направленного на извлечение прибыли,
стимулируют растущее сомнение в правильности этой системы. Они даже
провоцируют периодические массовые выступления и восстания. В отличие
от наивного предположения Макса Вебера, что технологические
ограничения сделают такие восстания невозможными, история XX века
доказывает обратное.
Поэтому неоклассические консерваторы явно стоят перед
противоречием между защитой любой ценой мотивов прибыльности и
частной собственности как высших приоритетов и сохранением, не говоря
уже о расширении, гражданских свобод и прав человека. Когда спадает вся
словесная шелуха, их аргументация сдвигается в пользу предполагаемой
’’экономической эффективности”, то есть в сторону сокращения
человеческих прав.
В случае с Хайеном дело принимает патетический оборот Он не
только призывает к ограничению всеобщего избирательного права. Он
даже призывает к возврату религии, патриархальной семьи и власти
традиций [455].
Круг замкнулся. Консервативные неолибералы становятся
законными наследниками древнего режима, если не его пародией, типа
режима Виши, то есть явными противниками дела, защищаемого
классическим либерализмом. Они даже де-факто становятся защитниками
буржуазной государственной бюрократии, без которой традиционная
власть и ее ценности не могут быть навязаны непокорным людям.
Такие историко-социальные кризисы вызывают идентичные
идеологические реакции у защитников существующего реакционного
социального строя. После кошмара сталинизма социалисты вновь могут
действовать так, как они традиционно действовали, то есть как наиболее
стойкие, решительные и смелые защитники человеческих прав, и именно
поэтому их предполагаемой микроэкономической эффективности.
Циничные сторонники распространения рынка в экс-СССР
(которых поддерживает немало западных псевдолибсралов и даже социал-
206
демократов), заявляют: ’’Опасайтесь слишком большой гласности, чтобы
она не помешала реформам” [456]. В этом, а не в различиях между
"командной экономикой” и рынком лежит действительный выбор, который
нужно будет сделать в предстоящие годы.
5.9 Препятствия на пути к самоадминистрации и самоуправлению
Отмирание государства и бюрократии, дефицита и товарного
производства является нелегким процессом. Действительно, строительство
социализма трудно, иначе он уже давно бы существовал.
Мы же говорим о постепенном исчезновении длинной совокупности
институтов, форм общественной жизни и мышления, которые их
поддерживают, об определенных мотивировках индивидуального,
группового и коллективного поведения. Они были с нами на протяжении
столетий, если не тысячелетий, но они ни в косм случае не существовали
всегда. Они не в большей степени соотвтествуют ’’человеческой природе”
вообще, чем самые различные или противоположные формы общественной
и индивидуальной практики.
Наиболее значительное препятствие соответствует реальной
проблеме, а не просто мифу или предрассудку. При современном уровне
технологического организационного развития специализированнные
знания являются привилегией специалистов, и эти ’’особые группы людей”
еще долго будут сущестсвовать. Ликвидация их привела бы к
катастрофическому снижению уровня богатства и благосостояния большой
массы населения. Некоторый ’’обмен” между текущем потреблением или
благосостоянием и относительной властью специалистов еще долго
сохранится и в будущем. Этот вопрос нельзя свести к проблеме
повышения общего уровня культуры и квалификации. Даже если люди,
занятые в сфере здравоохранения, учились до 18 или 20 лет они все еще
не смогут делать хирургические операции.
Со времени Щумпетера социальная безопасность часто
приводилась в этой связи как пример. Формирование общества
благоденствия как на Востоке, так и на Западе, увеличило сложность
законодательства по таким вопросам, как пенсии, отпуск по беременности
и родам или пособия по нетрудоспособности, с тем результатом, что
большинство случаев включает применение десятков различных правил и
положений. Никакой наемный работник не может надеяться прорваться
через эту сложную паутину, которая, якобы, установлена для того, чтобы
не уничтожать его, а защищать. Поэтому мы склонны полагаться на
экспертов - то есть бюрократов - будь то в государственных и
окологосударственных органах, или в гражданских организациях [457].
Этому препятствию частично противостоят три тенденции в
современном обществе.
Во-первых, мы должны проводить тщательное различие между
отношениями власти и передачей власти, с одной стороны, и
формулированием власти, включающими специализированные знания, с
другой стороны. Решения о размещении общественного труда (имеющихся
ресурсов) в области здравоохранения и социального обеспечения должны
207
стать прерогативой масс граждан. Бюрократическое отчуждения имеет
место лишь в том случае, когда массы людей отдаются в руки
правительств и государственных бюрократий, большого бизнеса или
’’рынка”. Но, с другой стороны, никто всерьез не будет оспаривать, что
возможность делать операции была отобрана у массы населения и
сконцентрирована в руках ’’меньшинства хирургов”. Это было бы
обывательским предупреждением против науки вообще - хотя, разумеется,
следует учитывать право пациента на полную медицинскую информацию.
Во-вторых, значительная диверсификация научных и других
специализированных знаний, отнюдь не усиливая власть экспертов,
решительно ограничивал ее. Власть - это всегда социальная власть, власть
одних людей над другими. Хирург имеет власть над своим пациентом. Но
специалист в области энергетики имеет власть над ним, а, в свою очередь,
архитектор или специалист в области градостроительства имеет власть над
энергетиком. Контролеры качества пищи имеют власть, над всеми ими.
Каждая из этих властей, однако, сокращается в той степени, в какой эти
специализированные знания становятся достоянием все большего числа
людей, и общество в целом решает суверенным образом, сколько ресурсов
будет выделено в распоряжение хирургов, экспертов в области энергетики,
городского планирования, контролеров качества питания и т.д. По мере
того, как все больше этих решений будет полностью обобществляться,
бюрократическая власть скорее будет уменьшаться, нежели увеличиваться.
В третьих, тенденция к усложнению доступа к
специализированной информации по вопросам социального обеспечения
может быть значительно сокращена, если социальная защита будет
базироваться, в основном, на неденежных, нерыночных механизмах. Когда
уровень потребления пенсионеров, беременных, инвалидов или студентов
будет социально гарантирован посредством свободного доступа и
определенным товарам и услугам, потребность в сложном регулировании
каждого индивидуального случая значительно снизится.
Более серьезные проблемы на пути к самоадминистрации ставятся
сложностью общественной жизни. Тенденции объективного
обобществления труда и растущей кооперации на основных уровнях
социальной жизни являются противоречивыми. Они включают
параллельные тенденции централизации и децентрализации, делающие
механизм посредничества неизбежными.
Сверхзвуковой реактивный авиолайнер состоит из 500000 частей,
каждая из которых требует 500000 отдельных проектов. Вполне возможно
иметь десятки тысяч работников, скооперированных в самом широком
смысле этого слова при производстве конечного продукта на основе
использования максимально доступной информации. Равным образом
возможно, что на уровне цеха, отдела или интегрированной группы
созидательная кооперация может полностью заменить иерархические
системы, логика которых в большей степени связана с извлечением
прибавочного продукта, чем с давлением технических факторов.
Тем не менее остается фактом, что сведение вместе всех этих
проектов и частей требует наличия органов, занимающихся постоянным
посредничеством. Трудно представить, что работники этих органов не
208
останутся на штатных должностях, представляющих одну из форм
общественного разделения труда, которая навряд ли отомрет до того, как
родится совершенно новая технология. И, по крайней мере, вероятно, если
не несомненно, что такие профессиональные посредники сохранят какую-
то власть над людьми.
То, что верно в области производства, применимо также в сфере
распределения, транспорта, телекоммуникаций, культуры,
здравоохранения и так далее. Будут ли когда-либо больницы, настолько
маленькие и так приспособленные к местным условиям, что не
понадобится никакого посредника для осуществления связи между
пациентами и медперсоналом? Минимальный размер эффективно
функционирующей больницы, оборудованной современной аппаратурой,
таков, что наличие административного персонала остается
необходимостью, по крайней мере, в обозримом будущем. Никто не может
просто зайти в больницу и выбрать понравившуюся ему койку. И таким
образом, посредники будут обладать некоторой властью над людьми, что
будет продолжать оставаться источником некоторых злоупотреблений.
Более тревожными являются конфликты, которые сохранятся во
время процесса отмирания государства: конфликты между социальными,
индивидуальными и групповыми интересами; между местными,
региональными, национальными и интернациональными интересами;
между различными интересами по признаку пола; между интересами
различных возрастных групп; между национальными интересами
большинства и меньшинства и т.д. Марксисты - начиная с Маркса,
Энгельса и Ленина - никогда не предлагали хилиастический тезис о том,
что-де бесклассовое социалистическое общество явит совершенную
гармонию между всеми человеческими существами. Они просто
утверждали на основе значительного количества данных из отдаленного
прошлого, а также ясно различимых тенденций в будущем, что даже
серьезные конфликты не потребуют для их разрешения никакого ’’особого
аппарата”, никакого государства или бюрократии. Социальные группы,
никоим образом не специализирующиеся на репрессиях, - школы,
общественные организации типа ’’расширенной семьи”, ассоциации
жильцов, собрания по месту работы, собрания
производителей/потребителей и т.д. - позаботятся о них, не прибегая к
внешней ’’помощи” [458].
Можно предположить, что такие процедуры приведут, если не к
новым бюрократиям и репрессивным аппаратам, то к большому риску
произвола и несправедливости во время переходного периода. В этом
состоит суть критики Норберто Боббио непосредственной демократии и его
пылкой защиты ’’государства права против господства людей”.
Несомненно, здесь содержится элемент истины [459].
Как и в случае со всеобщим избирательным правом, длительный,
болезненный опыт, связанный с фашистскими, военными, сталинистскими
и постсталинистскими диктатурами, научил всех социалистов тому, что
писанный закон является необходимостью, если опасность ’’произвольной
справедливости”, читай: несправедливости, должна быть по крайней мере,
ограничена. В посткапиталистических обществах она угрожает рабочим и
209
крестьянам в гораздо большей степени, чем интеллигенции и
бюрократии [460]. Революционные марксисты подчеркивали это
положение, не дожидаясь, пока произойдут, как в настоящее время,
революции в посткапиталистических обществах [461 ].
Однако части формальное определение проблемы, - такое, как
предлагает Боббио, следуя традиции Вебера и ранних либеральных
философов, - не помогает сократить источники и масштаб произвола и
несправедливости [462]. Противопоставление ’’господства права”
’’господству людей”, даже если рассматривать последнее как господство
деспотов, представляет собой пример не совсем обоснованного
фетишистского мышления [463]. Оно игнорирует тот факт, - хорошо
иллюстрируемый, например, историей США, - что люди, пишущие и
применяющие законы, отнюдь не являются всего лишь машинами,
запрограммированными правовой процедурой, но это человеческие
существа из плоти и крови, связанные со специфическими социальными
условиями и материальными интересами [464].
Единственным ’’господством права”, изолированным от господства
людей”, была бы справедливость, применяемая роботами. Является
открытым вопрос, будет ли это радикальным образом лучше, но в любом
случае в ближайшем будущем этого не произойдет. Тем временем можно
привести бесчисленные примеры откровенно несправедливых приговоров,
несмотря на ’’господство права”, выносимых в условиях буржуазной
демократии. Одним из примеров является систематическое оправдание
убийц рабочих или левых лидеров судьями в Веймарской республике.
Другим примером служит скандальное освобождение правых экстремистов,
ответственных за террористические взрывы в Болонье (Италия) [465].
Люди должны иметь материальную возможность защищать себя с
определенной долей эффективности против несправедливых, по их
мнению, законов, усиливаемых несправедливыми судьями. ’’Господство
права” при минимальной равной справедливости для всех поэтому должно
подкрепляться равенством доступа к адвокатам, судебной процедурой
посредством жюри в качестве нормы и системой выборов (и невыборов)
судей. В теории это также может приводить к случаям несправедливости
или тому, что консерваторы называют ’’господством толпы”. Но в обоих
случаях налицо всегда имеется комбинация ’’господства права” и
’’господства людей”, а не отделение их.
Самоадминистрация, связанная одновременно с писаным законом,
прямой демократией, имморализмом и общественным контролем,
представляется нам средством качественного снижения произвола и
несправедливости - правда, не полного их исчезновения, что было бы
утопично. Но это означает, что конфликты материальных и социальных
интересов должны признаваться, как таковые, и что отправление
справедливости не должно подчиняться необходимости избегать взрывных
конфликтов - то есть сохранению основного социального порядка.
Чрезвычайно легко во имя терпимости и консенсуса становиться все более
нетерпимым по отношению к жертвам существующего порядка,
восставшим против него.
Наконец, лишь бесклассовое общество может быть качественно
более справедливым. Пока существуют глубокие конфликты, нет
возможности преодолеть и двойную мораль [466]. Ибо такая мораль
причинно взаимосвязана в истории, - хотя и не в грубо детерминистском
смысле, - с нехваткой средств, товарным производством, государством и
бюрократией, и специализированным судопроизводством. То же самое
будет верно в отношении ее отмирания в будущем.
В бывшем Советском Союзе неолибералы занимают такую же
позицию нетерпимости, граничащую с цинизмом. Ефим Черняк,
например, пишет следующее об отношении французских якобинцев к
рабству: ’’Необходимо придерживаться принципов историзма, которые не
позволяют судить о качествах исторической личности изолировано от
специфических черт данной эпохи. Апология рабства, хотя недопустимая
по критериям XX века, не была таковой для моделей XVII или XVIII
столетий.” [467]. Каких людей? Хотелось бы узнать. Разве рабы не были
’’людьми” в той же степени, как и рабовладельцы и их апологеты? Разве
они не восставали против рабства? Разве Туссен Лувертюр не является
такой же частью истории XVIII века, как и Робеспьер, защитник рабства?
Он был неправ, восставая? А Кондорсе, сурово осуждавший установление
рабства? Во имя объективных потребностей” и "объективных
возможностей”, фактически заимствованных у сталинистов, эти милые
неолибералы нетерпимо выбрасывают за пределы истории всех, кто
нарушает консенсус с победившей буржуазией.
5.10 Является ли поиск лучшего препятствием для реализации
хорошего?
После падения сталинистских и постсталинистских режимов в
Восточной Европе старый аргумент об опасно утопической тенденции
марксизма подхватывается большим числом неоконсерваторов, либералов
и даже социал-демократов. На самом деле, есть что-то гротескное в
представлении такого циничного или прагматичного реального политика,
как Сталин, человеком, которым движет желание реализовать ’’утопию”.
Но, как следует из этого аргумента, утопическая страсть построить
’’совершенный мир”, ”рай на земле”, ’’полное согласие между людьми
(человеческими существами) и природой, отдельной личностью и
обществом”, похоже, может стимулировать безжалостность в выборе
средств, что приводит к ужасным результатам государственного
деспотизма. Таким образом устанавливается прямая связь между не
только Лениным и большевиками, но даже Марксом и всеми
социалистами, с одной стороны, и грустной действительностью в экс-
СССР, Китае, Восточной Европе, если не Кампучии Пол Пота, с другой
стороны.
По своему существу эта линия рассуждения несостоятельна. Оно
представляет оправдано неверное истолкование, если не преднамеренную
фальсификацию мысли и сочинений Маркса, теории и практики
классического социализма.
2.1 ■
В марксизме нет никакого элемента ханжества или
’’секуляризованной религии”. Там нет никаких детских проектов
полностью примирить ’’человека и природу”, ’’отдельное лицо и
общество”. Нет там никакого предсказания полного исчезновения
социальных противоречий и конфликтов. Нет в нем также никакого
’’проекта”, навязывающего такие утопии сопротивляющимся людям. Он
лишен слепоты в отношении диалектики средств и целей [468]. И
ключевой темой этой книги является то, что сама сущность марксистского
социализма состоит в самоосвобождении трудящихся, а не в том, чтобы
’’делать людей счастливыми против их собственной воли”.
Что марксисты действительно утверждают, так это возможность и
необходимость радикально сократить конфликты между результатами
человеческой деятельности и природой, между слепым эгоизмом и
потребностями общества, взятого в его совокупности. Но сегодня это
рассматривается как настоятельная необходимость даже растущим числом
несоциалистов по причинам самосохранения нашего вида, элементарного
физического выживания.
В той степени, в какой линия рассуждений ’’марксизм = утопия =
путь к сталинизму и рабству” является не только неверным
истолкованием и реакционной в простом и чистом виде, она делает
мишенью для критики некоторые компоненты социалистической теории,
действия и их последствия с точки зрения прогрессивной политики, то есть
стремления создать лучший мир. Мы могли бы суммировать такие
возражения в следующих вопросах:
Разве проект строительства общества без классов и государства не
является утопическим, а энергия, затраченная на это, не является пустой
тратой времени и усилий, которые лучше затратить на постепенное
реформирование существующего ’’открытого” общества, по крайней мере в
том виде, в каком оно существует на Западе?
Разве нет существенного противоречия между борьбой за реформы,
поддающиеся реализации, и ’’конечной целью” такого общества?
Разве систематическое осуждение и задачи ’’твердой линии” по
отношению к господствующим классам и государству на подавляют их
сопротивление реформам, которые можно немедленно осуществить, и не
провоцируют их на жестокие ответные меры, то есть ’’объективно” не
подрывают институты политической демократа (die freiheitlich-
demokratische ordnung)12), которые могут функционировать лишь на
основе консенсуса вокруг данного набора социальных ценностей?
Вопрос о якобы утопическом характере марксова социализма
включает некоторое ограничительное определение ’’утопии” [469]. Это в
свою очередь ставит фундаментальный вопрос философии истории (на
марксистском жаргоне: исторического материализма, материалистического
объяснения истории).
В узко этимологическом толковании ’’утопический” означает
"невозможный”, ’’нереализуемый”. В этом смысле это, конечно, пустая
12) свободный демократический порядок (нем.).
212
трата времени и усилий - вести политическую борьбу за нереализуемое,
хотя это все еще могло бы иметь внутренне присущее моральное значение
и даже быть средством лучшего понимания действительности.
Но содержание ’’утопии” меняется с того момента, когда порывают
с этим формалистским, механистическим, недиалектическим и
ограничительным определением, устанавливающим абсолютную
противоположность между ’’возможным” и ’’невозможным”, между
’’реальным” и ’’нереальным”. Тогда начинаешь понимать значение
категории ’’латентности”, ’’растущего возможного”. Даже Ленин в своей
работе ’’Что делать?” фактически привлекал внимание к ’’праву мечтать”,
более того, к ’’необходимости мечтать” при условии, что это мечта о чем-
то, что пока еще не существует, но может реализоваться при
определенных обстоятельствах [470]. Действительно, ’’реализация таких
мечтаний и превращение их в действительность” подразумевает как
материальные предпосылки, так и человеческие усилия, проекты, волю и
способность действовать эффективно для их реализации [471].
В этом смысле вновь и вновь повторяемая сегодня банальность
против ’’марксова социализма”, что он не существует нигде, являющаяся
лишь другой стороной медали ’’реально существующий социализм =
деспотический (сталинистский) социализм”, - представляет собой ни что
иное, как аргумент против всего человеческого прогресса.
В конце концов, широко распространенное рабство существовало
более тысячи лет. Было ли тогда утопичным бороться за упразднение
рабства? Крепостничество существовало более пятисот лет, Было ли
утопичным пытаться ликвидировать крепостной строй? Религиозное
угнетение, включая сожжение заживо еретиков на кострах, также
существовало, по крайней мере, пятьсот лет. Было ли поэтому утопичным
бороться за установление свободы вероисповедания и свободы мысли?
Парламенты, избираемые не на основе всеобщего избирательного права,
известны на протяжении многих столетий. Было ли поэтому утопичным
бороться за всеобщее избирательное право? Почему в таком случае будет
утопичным пытаться покончить с наемным трудом и крупными
современными государственными бюрократиями: просто потому, что они
существуют уже двести лет как основные структуры общества?
Даже необходимо и эмпирически достоверно повернуть другой
стороной аргумент сторонников постепенных реформ. ’’Утопия” в
расширенном смысле этого слова является одним из великих двигателей в
конечном счете реализуемого исторического прогресса. Как неоднократно
говорили революционные социалисты: ’’Реформы представляют собой
побочные продукты борьбы за революцию”.
Произошло ли бы упразднение рабства так, как это случилось,
если бы не было революционных борцов за ликвидацию рабства, если бы
противники ’’специфического института” ограничивались усилиями по
улучшению положения рабов в рамках рабовладельческой системы? Разве
душа Джона Брауна действительно не марширует, наконец, победоносно
вперед?
Ключевая проблема, поставленная марксизмом в отношении
исторического прогресса, носит двойственный характер. Является ли
213
данный проект желательным, поскольку он пытается ликвидировать
нечеловеческие условия, что само по себе служит достаточной причиной,
чтобы за него бороться? Реализуем ли он, поскольку условия для его
осуществления уже созревают в существующем обществе, но еще не
полностью созрели? В этом смысле предпосылки для реализации
’’марксова социализма” следует искать в развитом капитализме. Таков
был подход Маркса к проблеме создания общества без классов и
государства. Таков подход, которому мы следовали на протяжении всей
этой книги.
Мы уже показали, что не существует противоречия между борьбой
за реформы и пропагандой (подготовкой) революции. На самом деле,
революционные социалисты являются наиболее решительными борцами за
немедленно осуществимые реформы. Они не признают ’’политики
соглашательства”, то есть отказа от борьбы за реформы или поворота к
постепенной эрозии реформ, как только это станет необходимым для
защиты капиталистических целей ’’конкурентоспособности”, то есть
защиты и увеличения массы и нормы прибыли. Опять-таки действительное
противоречие имеется не между реформой и революцией. Оно находится
между неограниченным использованием массовой деятельности (включая
внепарламентские массовые действия), с одной стороны, и политикой
соглашательства, с другой стороны.
Преданность революционных социалистов борьбе за все более
радикальные реформы, включая их пропаганду, имеет более глубокие
корни, чем необходимость защищать непосредственные материальные и
демократические интересы и права массы эксплуатируемых и угнетенных.
Она тесно связана с основными психологическими (политическими)
предпосылками для растущей самостоятельности и самоорганизации
трудящихся.
Революции не происходят и не могут происходить каждый день;
они не случаются даже каждый год. Они являются лишь периодическим
результатом взрывных социальных противоречий, с одной стороны, и
взрывных массовых действий, с другой стороны. Но растущая уверенность
в своих силах широких масс, порождаемая увеличивающейся
самостоятельностью и самоорганизацией при нереволюционных
обстоятельствах, являет ту самую необходимость соединения этих двух
предпосылок для революции. А эта растущая уверенность в себе и
самостоятельность могут развиваться лишь на основе борьбы за
радикальные реформы [472].
Наконец и по существу, осуждение революционных социалистов за
’’опасные утопии” сводится к защите политики соглашательства как
необходимого элемента сохранения политической демократии,
отождествляемой с институтами парламентской демократии, иногда
связанной с критикой рабочих (народных) советов по причине внутренней
непрактичности (неспособности функционировать в течение длительных
периодов) или даже как опасных с точки зрения гарантирования
гражданских свобод [473]. Без политики соглашательства и ’’взаимной
терпимости”, на которых они основываются, демократические свободы не
214
могут быть в конечном счете сохранены - так утверждается в этом
аргументе.
В защите соглашательства имеется очевидное противоречие. Это
нечестная игра, как метание монеты с правилом: орел - вы проигрываете;
решка - я выигрываю. Что сторонники политики консенсуса защищают на
самом деле, так это согласие, основанное на защите статус-кво. Они не
могут представить себе консенсус, базирующийся на принятии правящими
кругами коренного изменения статуса-кво. В Индии консенсус со стороны
нижних каст и бедных слоев в отношении положения, при котором 50%
населения имеет доступ лишь к 20% правительственных работ, считается
нормальным и необходимым для функционирования демократии.
Консенсус с предложением, - даже поддерживаемым парламентским
большинством, - изменить коренным образом эту ситуацию и предоставить
50% правительственных должностей 50% населения рассматривается как
’’неприличный”, ’’неприемлемый”, как настоящий ужас, смертельный удар
по демократии.
Эксплуатируемым следует ’’соглашаться” с эксплуатацией при
условии, что она станет несколько ограниченной. Эксплуататоров не
просят соглашаться на упразднение эксплуатации, даже когда этого
требует большинство народа.
Оставим в стороне эту морально отталкивающую грань данного
аргумента. Его практическое содержание основано на политической
философии концепции постепенных реформ и приписываемой ей
мудрости. Политика соглашательства призвана ослабить оппозицию
правящим классам по отношению к реформам и, тем самым,
способствовать реализации таких реформ посредством социального
законодательства. Если каждый примет ’’правила
(парламентской/выборной) игры”, эти реформы действительно будут
осуществлены. Они медленно сведут на нет основные пороки капитализма
и бюрократического государства: медленно-медленно поймаешь обезьянку.
Как говорит итальянская пословица: chi va piano va sanoi3) [474]. Ho
верно и то, что уместно добавляет народная мудрость: ma non arriva
maii4).
Основной слабостью этого подхода является то, что он не
учитывает структурного характера производственных отношений,
политической и социальной классовой власти, которые не могут меняться
по частям, точно так же, как нельзя лишь немножко забеременеть. Нельзя
никаким образом сократить власть, основанную на денежном богатстве,
без ликвидации этого богатства. Покойный доброй памяти социал-
демократический лидер Улоф Пальме проводил свою последнюю
предвыборную кампанию под девизом: ’’Дайте нам парламентское
большинство; иначе 15 семейств, господствующих в экономике Швеции,
будут господствовать также и в парламенте.” Если после 45 лет почти
непрерываемого социал-демократического режима и реформ в экономике
тише едешь - дальше будешь (ит.).
1 io никогда не доедешь (ит.).
2 1 5
Швеции все еще господствуют 15 семейств, почему это должно измениться
через 100 лет реформ? И разве это нс есть яснейшее выражение
исторического поражения поступательности?
Это не просто вопрос некоей притянутой за уши ’’конечной цели”
в силу догматических, ’’идеалистических” причин. Конечно, шведский
капитализм annoiS) 1990, - другой и менее отвратительный, чем шведский
капитализм anno 1932, не говоря уже об anno 1890 или 1832. Но это все
еще капитализм и все еще отвратительный капитализм.
Капиталистическая конкуренция и мотивы прибыльности все еще
означают, что периодически закрываются фабрики, рабочие становятся
безработными, заработная плата снижается, пособия по социальному
обеспечению урезаются [475]. Сюда также относятся повышение норм
выработки без повышения зарплаты и отчуждение труда на предприятиях.
Мы выступаем против капитализма, потому что мы против этих
социальных несправедливостей. Мы видим, что даже наилучшие и
наиболее последовательные сторонники постепенности не смогли
ликвидировать их. Так что аргументация в пользу политики консенсуса,
предполагающая сохранение капитализма и отвергающая возможную
революцию, является исторически слабой.
Кроме того, политика соглашательства предполагает серьезный
риск политического разочарования для растущей доли населения.
Особенно в век ’’телевизионной политики” и ’’политики опросов
общественного мнения” это означает, что действительные различия между
’’левыми” и ’’правыми” становятся все в большей степени размытыми.
’’Левые” и ’’правые” превращаются в ’’лево-центристских” и ’’право¬
центристских” с едва существующими оттенками различий между ними (и
часто с коалицией между ними), так что значительный сектор
избирателей чувствует, что у него нет больше реального политического
выбора. Такое политическое разочарование может подождать
политическую апатию, опасную для сохранения демократических свобод.
Как ни парадоксально, повседневная политика тех же самых
людей, которые обвиняют революционных социалистов в подрыве
парламентской демократии, производит тот же самый результат. Это
хорошо иллюстрирует следующая диаграмма падения процента
избирателей, участвующих в выборах в Конгресс США.
года (лат.).
216
Процент избирателей, участвующих в выборах в конгресс
[476].
1ПШ
:■■■ '■ ■■■■ 'Л' ' •; ' ■ ' " ' ' ■ : '■
1946 *50 *54 *58 *62 *66 *70 *74 *78 *82 86 *90
В конечном анализе политика консенсуса поднимает буржуазное
государство благосостояния на уровень единственно возможной,
прогрессивной и реализуемой альтернативы капитализму ’’диких
джунглей”. Опять провозглашается ’’TERTIUM NON DATUR”. ’’Марксов
социализм”, не говоря уже о социалистической революции,
рассматривается как невозможная и даже нежелательная альтернатива.
Мы говорим: буржуазное государство благосостояния. Ибо в основе
концепции современной социал-демократической теории постепенности
лежит как раз следующее: пусть капиталисты производят товары, чтобы
правительства могли перераспределять их более справедливо. Ну а что,
если капиталистическое производство потребует более неравного,
несправедливого распределения ’’плодов роста”? А что, если в результате
капиталистических кризисов вообще не будет никакого экономического
роста? ’’Постепенщики ” смогут тогда лишь монотонно повторять:
’’Альтернативы никакой нет, выхода никакого нет.” Так уж и нет?
Имеется много исследований, посвященных внутренне присущим
пределам государства благосостояния [477]. Интересная работа
опубликована Немецким гражданским обществом (Цивитас). В ней
поднимаются общетеоретические вопросы об отношениях между
государством и рынком, о ’’пределах роста” государственного сектора, о
распределении доходов во все еще, по существу, рыночной (то есть
ориентированной на прибыль) экономике и о воздействии социального
обеспечения на экономический рост. Но, в конечном счете, работа
сосредоточена на исследовании внутренне присущей капитализму логики,
ограничивающей размеры благосостояния. Гражданам не следует терять
чувство ’’реальности”. Они не должны забывать ’’правила борьбы за
жизнь” (’’Die Regeln Des Lesenskampfes”). Действительно, им не следует
это делать при капитализме. Ибо разве ’’борьба за жизнь”, то есть борьба
всех против всех, не является самой сердцевиной ’’капиталистической
культуры”?
217
Наконец, защитники политики консенсуса обвиняют ее
противников в том, что они не учитывают стороны жизни, связанные с
выборами. Как можно проталкивать социальное законодательство, то есть
реализуемые реформы, если не выигрываешь на выборах? А как можно
победить на выборах с антикапиталистической пропагандой, если
значительное большинство избирателей не просят или не требуют этого?
Но этот аргумент пробивает дорогу в обе стороны. Как можно
изменить мнение избирателей против принятия капитализма, не
пропагандируя эту идею? А как насчет избирателей, которые вдруг
голосуют за радикальные изменения, за альтернативную ’’модель
общества”, как французские избиратели несомненно сделали в 1981-
1982 гг.? Почему же вы тогда вдруг отказываетесь уважать мандат
избирателей просто ради защиты консенсуса с буржуазией, то есть
социального статус-кво?
В сжатой манере, граничащей с трагизмом, Андре Горц
олицетворяет исторический тупик ’’поступательности”. В своей книге
’’Метаморфозы труда” он развивает блестящую критику наемного труда и
тенденций к ’’двойственному обществу” при развитом капитализме с
массовым возрождением бедности, физических и душевных страданий
нового ’’слоя беднейших” современного пролетариата. Эта критика
полностью перекликается с нашей. Она дает марксистам и мощные доводы
в пользу социализма [478]. Равным образом его plaidoyeri6) радикального
сокращения рабочей недели в качестве ключевого требования для
профсоюзного движения и принципиального в понимании
взаимоотношения между производством и досугом идентично потому, что
мы защищаем в течение многих лет.
Однако когда он выдвигает свои предложения, касающиеся
радикальных реформ, которые мы одобряем, он не затрагивает основные
отношения власти на уровне фабрик и фирм, то есть на уровне всей
экономики в целом. И он не подвергает сомнению основные структуры
буржуазного государства. Он лишь желает ’’демократизировать” и то, и
другое. Не удивительно, что он заканчивает тем, что становится
советником по новой программе немецкой социал-демократии. Сказав
’’прощай” пролетариату, волей-неволей заканчиваешь тем, что говоришь
’’привет” реформированному капитализму государства благосостояния.
Если больше не будет потенциально революционного субъекта,
капиталисты, как алмаз, сохранятся навсегда при условии, что они не
взорвут нашу маленькую планету.
5.11 Критика Боббио марксовой концепции отмирания государства
Защита Боббио ’’господства закона” против ’’господства людей”
является не единственным его крупным вкладом в последовательную
критику марксистской концепции государства и ее необходимого
непосредственного вывода - марксистской концепции возможного
16) выступление в защиту (фр.).
218
отмирания государства. Ее можно найти в его книге ’’Отмирание
социализма (Bobbio, Wither Socialism, Polity Press, 1988).
Боббио дает следующее определение ’’правил демократии”, как
неизбежного минимума, без которого политическая демократия не
существует:
1. Все граждане, достигшие совершеннолетия, независимо от их
рассы, религии, экономического положения, пола и т.д. пользуются
политическими правами, то есть правами выражать, путем голосования, свое
мнение и/или выбирать лицо, выражающее его за них.
2. Голоса всех граждан должны иметь равный вес, (то есть 1 голос
должен засчитываться как одна избирательная единица).
3. Все граждане, имеющие политические права, должны свободно
голосовать в свете своего собственного мнения, которое должно
формироваться в максимально свобод ной атмосфере, то есть в условиях
свободной конкуренции между организованными политическими группами,
соперничающими друг с другом за совокупные требования и
трансформирующими их в коллективные решения.
4. Они также должны быть свободными в том смысле, что бы они
могли делать выбор между различными решениями.
5. Как при принятии коллективных решений, так и при вы боре
представителей применяется правило количественного большинства.
6. Никакое решение большинства не может ограничить права
меньшинства, в частности, право стать большинством, подчиненным тому же
условию [Bobbio, op. cit., р.66].
Возможно, мы удивим Боббио: мы одобряем все эти его правила с
точки зрения ортодоксального марксизма с оговоркой относительно пункта
6, касающегося обеспечения основных структурных прав индивидуумов
(90). Действительно, в этой книге нет ничего, что бы противоречило им,
скорее наоборот.
Но мы тут же должны заметить: эти шесть правил на практике
нигде в мире не применяются. В лучших случаях они применяются в
какой-то значительной степени (тут можно поспорить: 66%, 75%, но,
конечно, не больше). А ограничения, существующие при буржуазной
парламентской демократии в отношении этих самых правил,
сформулированных самим Боббио, превращают эту демократию в
частичную демократию, которую нужно еще совершенствовать, и
подтверждают состоятельность марксистской критики этой демократии.
Это отнюдь не вопрос, касающийся каких-то незначительных упущений.
Рабочие-иммигранты лишены права голоса во всех капиталистических
странах (напомним, что первая Советская конституция предоставляла им
право голоса с момента их поселения в Советской России). В большинстве
стран, прошедших ’’американизацию” политики, то есть развитие в
направлении формирования центристской (лево-центристской) правой
системы, реальных альтернатив выбора не существует, что ничего не
меняет по существу. Значительные меньшинства лишены парламентского
представительства в силу несовершенства системы или даже отсутствия в
ней пропорционального представительства (при количественных порогах в
2-5% или даже больше для получения парламентского представительства).
219
Еще более важное: конкуренция между соперничающими
партиями не является не полностью свободной, ни, особенно, равной, если
эти партии имеют различный доступ к деньгам и другим средствам
оказания влияния на избирателей.
Так что мы повернем этот аргумент даже формальных правил
демократии против Боббио и спросим: ’’Какие будут ваши возражения
против дополнения этих правил теми, которые мы вкратце изложили
выше и которые относятся к сфере свободы печати, то есть предоставления
всем гражданам материальных средств для осуществления равных
политических прав?”
Здесь ’’парадоксы демократии”, на которые намекал Боббио,
взрываются, разоблачая его и других апологетов чисто представительной,
то есть косвенной демократии, взрываются, как только он начинает
рассматривать конкретные предложения, касающиеся непосредственной
демократии. Не будем затрагивать избитый аргумент, в соответствии с
которым марксисты, и особенно ленинцы, якобы имеют тенденцию
заменить ’’партийным господством” господство масс. Мы рассматривали
этот неисторический подход на протяжении всей нашей книги. Для
Маркса прямая демократия была инструментом для самоосвобождения
трудящихся масс, а не предлогом для партийного господства. И Ленин, по
крайней мере, начиная с 1905 года - за исключением ’’черных лет” -
придерживался подобного подхода. Он указывает, что ’’требовать
расширения демократии - означает добиваться того, чтобы принятие
решений стало ответственностью людей, которые, учитывая объективные
условия, сопровождающие развитие современного общества, являются все
в меньшей и меньшей степени компетентными принимать их. Это
особенно (!) верно в отношении производственного сектора, то есть именно
того сектора, который до настоящего времени активно лишался какого-
либо народного контроля...”
В конечном счете вся критика непосредственной демократии
(массовые действия способствуют якобы демагогии, референдумы имеют
практическое значение лишь в некоторых ограниченных случаях по
отдельным вопросам, институты прямой демократии непрактичны для
больших групп людей, реализация принципа отзыва избранных делегатов
требует выступающих с инициативами посредников и т.д. - критика, на
которую мы пространно отвечали выше, возвращается исключительно к
проблеме некомпетентности масс. Но это вызывает три основных
возражения:
- Действительно ли ’’индустриальное общество” управляется
’’компетентными экспертами” или оно, по существу, управляется
финансовыми воротилами на Западе и высшей номенклатурой на Востоке?
- Действительно ли исторический итог этой ’’компетенции” столь
убедителен, что укрепление и расширение прав человека должно
подчиняться лишь ей?
- Действительно ли широкие массы не способны становиться все
более и более ’’компетентными” в результате как более высоких уровней
образования, так и практики самоуправления?
220
Боббио не обращается к этим вопросам, равно как и к ключевым
аспектам марксистской критики чисто представительной буржуазной
демократии, с ее структурной связью с неравенством экономической
власти, с одной стороны, и со все более и более сильной ’’исполнительной
ветвью правительства”, независимой от всего демократического участия
граждан, с другой стороны.
Так что, в конце концов, Боббио, подчеркнув противоречие между
ростом демократии и ростом бюрократии (самооправданной технократией),
практически отвергает единственно возможную альтернативу, состоящую в
расширении демократии на основе радикального сокращения бюрократии.
Он отвергает эту альтернативу как ’’нереалистическую и ’’непрактичную”,
цитируя отрывок из высказываний Каутского, который вполне дополняет
цитату приведенную нами выше, и который делает его - а не Ленина -
историческим источником теоретической подмены рабочей власти
бюрократией.
Государственные дела сегодня слишком сложны, слишком запутаны
и широкомасштабны, чтобы ими занимались как второстепенным делом
дилетанты (sic), работающие в свое свободное время... Идея о правительстве
народа по средством народа, работающего бесплатно (re-sic) в свое
свободное время, являются утопией и, более того, реакционной и
антидемократической утопией.
Почему бы не добавить логически вместе с товарищем Сталиным:
’’Кадры решают все”, то есть ’’эксперты-бюрократы” решают все? Тем
самым вы обеспечите квадратуру круга. Это не круг Маркса. Это не круг
радикальных защитников человеческих прав.
Что касается оставшейся части самокритического исследования
Боббио, то мы полностью разделяем его приверженность тому, что
формальные демократические правила должны быть полностью
гарантированы для всех. Но именно по этой причине мы отказываемся
подчинить их мнимой ’’компетентности” бюрократов или технократов,
равно как мы отказываемся подчинить их предполагаемой экономической
эффективности ”.
5.12 Новый стимул для самоадминистрации
Однако, какими бы многочисленными ни были трудности на ее
пути, цель построения бесклассового общества, социалистического
общества не является ни невозможной, ни расположенной в каком-то
постоянно удаляющемся будущем. Она возникает из уже видимых в
окружающем нас мире тенденций, из экономических, социальных,
культурных и психологических процессов, подталкивающих в направлении
самоадминистрации.
Третья технологическая революция с ее тенденциями к
компьютеризации экономической деятельности в производстве,
распределении, бухгалтерском учете или на транспорте содержит мощный
динамический импульс к сокращению рабочей недели и крупнейшему
221
расширению групповой кооперации в качестве важнейшей социальной
структуры.
Общество стоит перед критическим выбором. Либо оно превратится
в ’’двойственное общество”, в котором сектор квалифицированного труда,
более или менее защищенного и даже ’’дефицитного” в периоды
экономической экспансии [479], сосуществует с другим сектором
деградировавшего, неквалифицированного и в различной степени
незащищенного труда. Либо же оно введет гомогенизацию труда с
ликвидацией безработицы, с сокращением рабочей недели до 30, 24 и 20
часов и с укреплением роли образования, профессиональной подготовки и
переподготовки в течение жизненного цикла производителя.
Фактически, даже наиболее ’’просвещенные” капиталистические
предприниматели понимают, что макроэкономическая производительность
страны (мы бы добавили: человечества) в большой степени является
функцией квалификации рабочей силы и ее возможности
приспосабливаться к новым технологическим процессам, чем функцией
увеличения прибавочной стоимости. Пророческое видение Марксом
общества, в котором досуг и полное развитие личности являлись бы
главным источником богатства, таким образом, в определенном смысле
начинает становиться реальностью в результате развития
производительных сил при позднем капитализме [480].
Марксист из экс-ГДР Ульрих Хедтке правильно указал:
В разгар упадка в государственной экономике мы не должны
забывать то богатство идей, способностей, талантов и производительных
потребностей, которые должны были извращаться и изгоняться из людей в
этой стране. Работники ручного труда, ученые, квалифицированные рабочие,
экономисты и педагоги, инженеры и врачи - все они должны были научиться
на своем практическом опыте тому, что они требовались лишь как носители
предполагаемых и поэтому систематически проверяемых способностей. Они
не воспринимались как лица, которые могли бы эффективно ввести в игру в
рамках общества развитие своих способностей для создания чего-то
нового. [...] Приведенный аспект истории рабочего класса в экс-ГДР еще
должен быть описан - это будет реальная повседневная и социальная
история блокирования производительных сил общества [481].
Очевидно, мы не должны, базируясь на относительно больших
успехах нововведений при позднем капитализме, делать вывод о его
исключительном праве на них. В действительности, как поздний
капитализм, так и бюрократизированный посткапитализм неспособны
обеспечить свободное развитие производительных или творческих
способностей значительного большинства граждан. Только в
социалистическом сообществе ассоциированных
производителей/потребителей/граждан ’’свободное развитие каждого”
станет действительным условием ’’свободного развития всех”
взаимосвязь, о которой буквально кричит современная технология.
В связи с этим снижается так называемая этика труда, причем не
только в протестантских странах ее исторического происхождения, но
также в тех частях мира (Япония и Азия), с которыми она чаще
222
отождествляется в последнее время [482]. Свободное время и ’’качество
жизни” выступают на первый план и прогрессивно заменяют желание
обеспечить большее потребление [483]. Тем самым подрывается один из
основных столпов позднего капитализма, в то время как открывается один
из принципиальных источников самоадминистрации.
Рост экологического, феминистского, антимилитаристского,
антирасистского, национально-освободительного и
антиимпериалистического сознания среди широких слоев населения в
сочетании с возникновением так называемых новых социальных
движений, в которых за последние годы участвовали миллионы людей,
действительно предполагает новый способ привлечения к политической
деятельности значительных масс народа.
Эти движения имеют реальные пределы в силу отсутствия в их
представлении или слабости контрмодели общества и, кроме того, они
проявляют тенденцию к неореформизму и поглощению истэблишментом,
по крайней мере, в политическом выражении. Последним грустным
примером в этом отношении является крыло ’’Реало” в движении
немецких ’’зеленых”.
Тем не менее на уровне массовой деятельности они удивительно
свежи и полны освободительного потенциала. Они возникают вновь и
вновь. И они представляют определенную тенденцию к массовому участию
в политическом процессе вне каналов, установившихся и бюрократических
лобби государственных органов, правительственных учреждений, партий и
большого бизнеса. Такие новые концепции указывают на огромные
возможности институционализированной прямой демократии после
свержения капитализма. Они свидетельствуют о том, что
самоадминистрация, отнюдь не будучи утопией, действительно
представляет собой волну будущего.
Несмотря на всю пропаганду, представляющую ’’рыночную
экономику” как панацею, актуальные проблемы повседневной жизни,-
начиная с удушения крупных городов нерациональным использованием
автомобильного транспорта и выделениями промышленных загрязнителей
окружающей среды [484], - вновь поставили на повестку дня вопрос о
сомнительности осуществления потребительского выбора лишь на основе
неравно распределенного ’’эффективного спроса”, то есть посредством
денежных доходов и денежного богатства. Равным образом растет
осознание угрозы гражданскому сосуществованию, представленной
стрессами, психологической неуравновешенностью, насилием,
наркоманией, отсутствием надежды и перспектив для молодежи и общим
распространением безнравственности. Даже наиболее дальновидные
консервативные круги постепенно, хотя и неохотно, вынуждены признать,
что эгоизм, социальные раздоры, стремление к богатству не решают этих
проблем, а фактически являются их источником. Отсюда следует, что
целый круг социальных потребностей, далеко выходящих за рамки сети
социальной безопасности, должен получить приоритетное положение по
отношению к тем личным потребностям, которые можно искусственно
создать.
223
Догматические защитники рыночной и денежной экономики
рискуют тем, что избранные ими инструменты будут обращены против
них. Ибо деньги могут использоваться и как сдерживающее средство, и
как стимул - именно для того, чтобы стимулировать индивидуальные
неденежные предпочтения, не прибегая к принуждению или
бюрократическому давлению. Уже, например, некоторые муниципальные
административные органы ввели бесплатные стоянки на окраинах города,
наряду с бесплатным автобусным обслуживанием по перевозке пассажиров
в центр города. Но опыт показывает, что этот вид реформы еще
недостаточен, поскольку он не снижает перегруженности дорожного
транспорта и скученности на придорожной полосе до экологически
приемлемого уровня. Два следующих мероприятия могли бы поощрить
отдельных лиц не полагаться на свои машины при поездках на работу и с
работы. Во-первых, стоимость дневной стоянки в центре города могла бы
быть повышена минимально, скажем, до двухсот долларов наряду с
жесткими штрафами, в десять раз превышающими основную стоимость, за
любое нарушение. Во-вторых, парк небольших, комфортабельных и - как
только это станет практически осуществимым - работающих на
аккумуляторах автобусов мог бы действовать бесплатно с интервалами в
пару минут вдоль всех главных магистралей города, с тем чтобы каждый
мог уверенно совершать поездки на работу или за покупками в наиболее
благоприятных условиях.
Мы не сомневаемся, что ’’своекорыстие” быстро отреагирует на это
сочетание стимулов и контрстимулов. Легко можно будет подсчитать, что
общие расходы общества будут значительно меньшими, чем
экономические и социальные затраты, связанные с сохранением
автомобиля в качестве основного средства внутригородского транспорта.
Тенденция к альтернативной системе распределения - развитие изобилия
на основе системы ’’товар за товар”, ’’услуга за услугу” в качестве
экономической основы для самоадминистрации - начнет устанавливаться
как практическая реальность. Такой системой можно будет управлять с
помощью рядовых гражданских органов, абсолютно не нуждающихся в
какой-либо бюрократии. За всеми этими ’’предвестниками будущего”
лежит общий исторический выбор.
В отличие от довольно распространенного ошибочного мнения,
марксисты и социалисты не считают, что человеческие предпочтения и
борьба исключительно, или даже в основном, осуществляется на основе
рациональных мотивов. На самом деле такое представление скорее более
типично для либерального мифа о homo oeconomicusi7) - какими бы,
однако, ни были противоречия, которые впоследствии возникают из него.
Социалисты хорошо осознают, что иррациональные устремления, страсти
и предпочтения играют важную роль в индивидуальном поведении и,
следовательно, в жизни общества [485]. Их осторожный исторический
оптимизм основывается на способности людей постепенно понимать и
контролировать эти иррациональные аспекты их поведения. Наличие этой
17) человек экономический (лат.).
224
способности доказывает развитие цивилизации, хотя, разумеется, не
прямолинейно и не без противоречий: эпохальный прогресс всегда
сопровождается, а в большинстве случаев и сочетается с частичными
отступлениями назад.
Фундаментальным аргументом в пользу социализма сегодня
является именно тот, что человечество больше не может выносить
издержки этой совокупной иррациональности. Дело преодоления наиболее
серьезных тенденций социальной эволюции стало вопросом жизни и
смерти. Осознание этой необходимости сегодня все больше и больше
расширяется, по крайней мере в отношении опасности ядерного и других
видов оружия массового уничтожения и угрозы экологической катастрофы.
Если иррациональность будет продолжать превалировать в этих сферах,
человечество будет обречено на исчезновение.
Существует структурная связь между этими угрозами
существованию человеческого рода, капиталистическим способом
производства и всеми ’’ценностями”, образом мышления и мотивациями,
порождаемыми ими. Капитализм, в конечном счете, означает стремление
к краткосрочной частной прибыли и накоплению частного капитала. Это
стремление подразумевает основную тенденцию игнорировать
долгосрочные макросоциальные последствия человеческой деятельности в
пользу краткосрочных приобретений. Мы здесь имеем в виду не просто
’’списывание” внешних аспектов - проблему, которую неолиберальные
консерваторы и их неореформистские последователи собираются решить ”в
принципе” на основе калькуляции цен на эти внешние аспекты. Дело в
том, что решения, касающиеся текущих вкладов, совершенно игнорируют
долгосрочные последствия их внутренне присущих социальных
приоритетов. Нет никакого способа ’’назначать цену” или ’’свести на нет”
будущие ’’поступления” нерожденных еще детей. И в любом случае
хозрасчетный анализ, ’’сводящий на нет” человеческие жизни как
функция ’’потерянных поступлений”, является весьма негуманным сам по
себе.
Ключевым вопросом для человеческого выживания в таком случае
является достижение качественного увеличения сознательного контроля за
общественным развитием вместо того, чтобы предоставить его в
распоряжение стихийных, неконтролируемых и все более разрушительных
процессов. То же самое, даже в большей степени, касается человеческих
отношений с природой. По этим вопросам ничего более ясного не было
сказано, чем то, что писал Фридрих Энгельс в 1876 году, предвидя все
экологическое движение:
Короче, животное лишь использует свое окружение и приносит в
него изменения просто своим присутствием; человек же своими изменениями
заставляет его служить своим целям, овладевает им. В этом состоит
конечное, существенное различие между человеком и другими животными,
и, еще раз, именно труд обеспечивает это различие.
Не будем, однако, слишком обольщаться по поводу наших
человеческих побед над природой. Ибо за каждую такую победу природа
мстит нам, Верно, что каждая победа в первую очередь приводит к
результатам, которые мы ожидали, но во вторую и третью очередь она дает
225
совершенно другие, непредвиденные последствия, которые часто сводят на
нет первые результаты. Люди, уничтожавшие леса в Месопотамии, Греции,
Малой Азии и в других местах для того, чтобы получить
сельскохозяйственные площади, никогда не подозревали, что ликвидируя
наряду с ; лгораживаюгцими пространство деревьями центры сбора и
сохрагг ния влаги, они закладывают основу современного плачевного
состояния эт 'х стран. [...]
Те, сто насаждал в Европе картофель, не знали, что вместе с этими
крахмалистыми клубнями они в то же самое время распространяют
золотуху. Таким образом, на каждом шагу нам приходится вспоминать, что
мы никоим образом не господствуем над природой, как завоеватель
господствует над покоренным народом, как некто, стоящий вне природы -
но, что мы, со своей плотью, кровью и мозгами, принадлежим природе и
существуем в ее среде, и что все наше ’’господство” состоит лишь в том, что
мы имеем преимущество перед всеми другими существами, заключающееся в
нашей способности познавать и правильно применять ее законы.
И действительно, с каждым днем мы приобретаем лучшее
понимание этих законов и осознаем более близкие и отдаленные последствия
нашей? вмешательства в традиционную жизнь природы. В частности, после
огромного прогресса, достигнутого естественными науками в этом столетии,
мы больше, чем когда-либо в прошлом, в состоянии осознать и,
следовательно, осуществить контроль за более отдаленными последствиями,
по крайней мере, нашей повседневной производственной деятельности. Чем
в большей степени люди будут не только чувствовать, но также и знать о
своем единстве в природой, тем более невозможной будет бессмысленная и
неестественная идея контраста между разумом и материей, человеком и
природой, душой и телом, возникающая после падения классической
античной философии в Европе и получившая свое высшее развитие в
христианстве.
Потребовался труд тысячелетий, чтобы мы немного научились
рассчитывать более отдаленные природные последствия нашей деятельности
в области производства; но еще гораздо труднее определять более
отдаленные социальные последствия этой деятельности. Мы упомянули
распространение картофеля и связанные с этим эпидемии золотухи
(скрофулеза). Но что такое золотуха по сравнению в последствиями для
жизни масс людей в целых странах, сидящих на картофельной диете, или по
сравнению с голодом, возникшим в Ирландии в 1847 году в результате
поражения картофеля болезнью, и который свел в могилу миллион
ирландцев, питающихся в основном или почти исключительно картофелем, и
вынудил эмигрировать за моря еще два миллиона человек? Когда арабы
научились с помощью перегонки получать спирт, им не могло придти в
голову, что тем самым они создают главное оружие для полного
уничтожения тогда еще не открытого американского континента. Когда
впоследствии Колумб открыл эту Америку, он не знал, что тем самым на
закладывал основу для работорговли неграми и давал новую путевку в
жизнь рабству, с которым в Европе было уже давно покончено. Когда люди в
XVII и XVIII вв. трудились над созданием паровой машины, они не
подозревали, что готовят инструмент, который в большей степени, чем
другие орудия, революционизировал общественные отношения во всем мире,
особенно в Европе. Путем концентрации богатства в руках меньшинства и
лишения собственности огромного большинства. Этому инструменту было
суждено вначале предоставить социальное и политическое господство
буржуазии, но позднее обеспечить подъем классовой борьбы между
буржуазией и пролетариатом, которая может закончиться лишь свержением
буржуазии и упразднением всех классовых антагонизмов. Но и в этой сфере
также на основе длительного и часто жестокого опыта, путем накопления и
226
анализа исторического материала мы постепенно учимся яснее видеть
косвенные, более отдаленные социальные последствия нашей
производственной деятельности, и, таким образом, мы получаем возможность
контролировать и регулировать по своей воле эти последствия.
Однако, для этого регулирования требуется нечто большее, чем
просто знания. Для него необходима полная революция в нашем
существующем до сих пор способе производства и одновременно революция
во всем нашем современном социальном порядке.
Все существовавшие до сих пор способы производства были
направлены лишь на достижение наиболее быстрых и максимально полезных
результатов труда. Дальнейшими последствиями, которые могли бы стать
эффективными лишь на основе постепенного повторения и накопления,
полностью пренебрегалось. Первоначальная общая собственность на землю
соответствовала, с одной стороны, уровню развития людей, при котором их
горизонт был, как правило, ограничен тем, что находилось непосредственно
под рукой, и предполагала, с другой стороны, избыток земли, что
предоставляло некоторые возможности для исправления случавшихся плохих
результатов функционирования этого первобытного типа хозяйства. Когда
этот излишек земли был исчерпан, общая собственность пришла в упадок.
Все более высокие формы производства, однако, привели к разделению
населения на различные классы и тем самым к антагонизму между
правящими и угнетенными классами. Таким образом интересы правящего
класса превратились в движущий фактор производства, поскольку теперь
производство более не ограничивалось обеспечением скуднейших средств
существования угнетенных людей. Это получило полнейшее развитие при
капиталистическом способе производства, господствующем сегодня в
Западной Европе. Лишь единичные капиталисты, первенствующие в сфере
производства и обмена, заботятся о полезных результатах своей
деятельности. Фактически, даже этот полезных результат - коль скоро это
вопрос полезности производимого или обмениваемого изделия - отступает
далеко на задний план, и единственным стимулом становится прибыль,
извлекаемая при продаже. [...]
По отношению к природе, как и к обществу, современный способ
производства, главным образом, заинтересован в непосредственном, наиболее
ощутимом результате. Зачем же выражается удивление тем, что наиболее
отдаленные последствия деятельности, направленной на достижение этой
цели, оказываются совершенно другими, в основном, противоположными по
своему характеру; что гармония между спросом и предложением
превращается в свою полную противоположность, как показывает ход
каждого десятилетнего промышленного цикла [486] ?
Для того, чтобы расширить сознательный, демократический
контроль над отношениями между человечеством и природой, с одной
стороны, над взаимными отношениями людей, с другой стороны,
необходимо уничтожить ту мертвую хватку, которой капитал, накопление
капитала, всеобщее товарное производство или рыночная экономика и
структуры конкуренции и монополии держат общество. Необходимо
осуществлять значительный качественный прогресс в направлении
отмирания институционализированного дефицита и государства - то есть к
изобилию и самоадминистрации. От успешного исхода этого зависит наше
выживание.
Некоторым это может показаться спором между реализмом и
утопией. По нашему же мнению, это спор между пессимистами -
мизантропами и умеренными оптимистами. Полагать, что тенденция к
227
саморазрушению человечества может быть остановлена без преодоления
конкуренции и долгосрочной глобальной иррациональности ’’войны всех
против всех”, ни в каком смысле не является реалистичным. Это
совершенно утопично. Это прямо указывает на день страшного суда.
Социалисты считают, что судный день может быть предотвращен,
если мы увеличим степень социальности в нашем коллективном
поведении, если, мы возьмем будущее в свои собственные руки. Таковы
свобода и самоопределение, за которые мы боремся. Полагать, что
человечество неспособно на это, не означает ’’бороться с утопией”. Это
предполагает, что люди по своей внутренней сути не в состоянии
обеспечить самосохранение. Но это ведь самый настоящий предрассудок,
новая версия мифа о первородном грехе.
Последнее слово по-прежнему принадлежит Карлу Марксу:
’’Бюрократия может быть вытеснена лишь тогда, когда всеобщий интерес
становится частным интересом в действительности, а не просто в мыслях,
в абстракции, как это имеет место у Гегеля” [487]. Иными словами: ее
можно вытеснить только в том случае, когда значительное большинство
производителей (потребителей, граждан) постепенно возьмут в свои руки
управление ’’общими делами общества”. А это возможно лишь при
господстве свободно ассоциированных производителей, в социалистическом
обществе.
Примечания
1. Ф. Энгельс, ’’Анти-Дюринг”, М., 1954, сс. 251-252.
В главе 5 мы рассматриваем общий вопрос определения нехватки.
2. Engels ’’The Origin of the Family, Private Property and the State”,
in Marx and Engels, Selected Works, London 1968, p. 577.
3. ’’Анти-Дюринг”, c. 252.
4. Marx and Engels ’’The German Ideology”, London 1965, pp. 46-
47.
5. Leon Trotsky ’’The Revolution Betrayed”, London 1967,
pp. 55, 112.
6. Cm. Hegel ’’The Philosophy of Right”, London 1967, par. 294,
pp. 191-192.
7. Условиями сохранения работы и в особенности продвижения по
службе являются повиновение и воздержание от выражения личного
суждения. Это материалистическое объяснение специфической идеологии
всех бюрократий. Церкви с их запретом подвергать сомнению
общепринятую догму являются, вероятно, наилучшим примером этого
единства между бюрократическими иерархиями и
институционализированной покорностью. Идеология, разумеется, играет
важную роль в интернализации повиновения и, таким образом, в
объективной преемственности бюрократии. Примером служит недавний
документ Ватикана, провозглашающий невозможность по определению
демократии в папской (то есть централизованно управляемой и имеющей
иерархическую структуру) организации. Воистину, это невозможно! См.:
Roman Instruction of the ’’Congrigation pour la Doctrine de la Foi”. 25 May
1990.
8. Даже в докапиталистическом обществе, таком, как Китай
периода зенита и процветания династии Манчу, умный французский
иезуит сразу распознал эту двойственность в поведении мандаринов. Он
явно имел основания, чтобы понять эту в целом противоречивую природу
бюрократии. Louis Lecomte ”Un Jesuite a Pekin”, Paris 1990.
9. ’’The Origin of the Family, Private Property and the State”, p. 576.
10. Величайшей идеологической помощью было обозначение
советского и подобных обществ термином ’’реально существующий
социализм”. Результат сегодня очевиден: все, кто отвергает сталинизм и
его пороки, сейчас имеют тенденцию отвергать также и социализм.
11. Для знакомства с тезисами меньшевиков см. также: Julius
Martow ”Sein Werk und seine Bedeutung fur den Sorialismus”, Berlin 1924;
Karl Kautsky ’’The Dictatorship of the Proletariat” (1918), University of
Michigan Press 1964; ’’Terrorism and Communism” (1919), New York 1920;
’’Die Lehren des Oktoberexperiments”, Die Gesellshaft No 4, 1925; ”Das
Proletariat in Russland”, Der Kampf No 10, 1925. См. также: Massimo
Salvadori ’’Karl Kautsky and the Socialist Revolution”, NLB, London 1979,
где содержится обширная дискуссия о взглядах Каутского по этому
вопросу. В общем, Мартов представлял лево-, а Каутский
правоменьшевистскую позицию.
229
Интересно отметить, что ряд ’’либералов” в бывшем СССР
занимают неосоциал-демократическую позицию в отношении
политической незаконности Октябрьской революции. См. также: Miktail
Labanov in ’’Moscow News”, 17 December 1989, A. Tsypko in ’’Soviet
Weekly”, 8 March 1990 и, что еще более удивительно, статья генерал-
полковника Волкогонова (D. Volkogonov) в ’’Nouvelles de Moscow”, 4 Mars
1990. Более того, в стране вновь как политическая сила появляется социал
демократия. См.: ’’Nouvelles de Moscow”, 4 Mars 1990.
12. Rosa Luxemburg ’’The Russian Revolution”, in Roza Luxemburg
Speaks (ed. Mary-Alice Waters), New York 1970, p. 395.
13. Типичными в таком роде являются мемуары княгини Катерины
Зайн-Витгенштейн, охваченной жгучей классовой ненавистью к
крестьянам и рабочим России, хотя и смягченной несколько растущим
чувством вины. Мемуары развиваются в лихорадочном духе анти¬
германского руссокого шовинизма, а завершаются приветствиями в адрес
немецкой армии, как освободителя от революционных масс. См. ”Als
unsere Welt underging”, Fraukurt 1988.
14. Об ужасах финской гражданской войны см.: Anthony Upton
’’The Finnish Revolution, 1917-1918”, University of Minnesota Press, 1980.
15. Engels «’’Karl Marx’s ’’Contribution fo the Critique of Political
Economy”», in Marx ”A Contribution fo the Critique of Political Economy”,
London 1971, p. 226.
16. Marx ’’Critique of the Gotha Programme”, in ’’The First
International and After”, NLR/Pelican, Harmondsworth 1974, pp. 345-346.
7. Маркс-Кугельману, 11 июля 1968 г., в: ’’Избранная переписка
Маркса и Энгельса”, М., 1975, сс. 196-197.
18. Marx ’’Grundrisse”, NLR/Pelican, Harmondsworth 1973, p. 173.
Выделения добавлены.
19. Статья была воспроизведена в ’’Amerikan Economic Review”,
September 1944.
20. J. V. Stalin ’’Economic Problems of Socialism in the USSR”,
Peking 1972, p. 18.
21. Fritz Behrens ’’Ware, Wert, Wertgesetz”, East Berlin 1961.
22. Что касается эмпирических свидетельств, я пытался
представить их в соответствующих главах ’’Marxist Economic Theory”,
London 1968; ’’Beyond Perestroika”, Verso, London 1989.
23. ’’The German Ideology”, op. cit., pp. 47-48. См. Энгельс: ’’Это
решение может состоять лишь в практическом признании социальной
природы современных производительных сил и поэтому в гармонизации
способов производства, присвоения и обмена с обобществленным
характером средств производства. А это может быть осуществлено, лишь
когда общество открыто и непосредственно присваивает производительные
силы, которые переросли все виды контроля, за исключением контроля со
стороны всего общества в целом. Общественный характер средств
производства и продукции сегодня действует против производителей, он
периодически нарушает все производство и обмен [...]. Но когда общество
овладеет средствами производства, общественный характер средств
производства и продукции будет использован производителями с
230
совершеннейшим пониманием их природы [...]. С этим признанием,
наконец, действительной природы производительных сил сегодня
социальная анархия производства уступает место общественному
регулированию по определенному плану, в соответствии с потребностями
общества и каждого индивидуума. Затем капиталистический способ
производства, при котором продукт порабощает сначала производителя, а
затем и того, кто его приобретет, заменяется способом присвоения
продуктов, основанном на природе современных средств производства; с
одной стороны, прямое общественное присвоение как средство
поддержания и расширения производства - с другой стороны, прямое
индивидуальное присвоение как средство поддержания жизни и
наслаждения.” ’’Анти-Дюринг”, цит. соч., сс. 386-388.
24. См., например, П. Н. Федосеев и др. ’’Марксистско-ленинское
учение о социализме и мир сегодня”, Москва, 1978, сс. 102-103.
25. V. I. Lenin ’’The State and Revolution”, Peking 1965, p. 40.
26. ”Мы часто говорим, что наша республика является
социалистической. Означает ли это, что мы уже достигли социализма,
ликвидировали классы и упразднили государства (поскольку достижение
социализма подразумевает отмирание госудаства)? Или же это означает,
что классы, государство и так далее будут существовать еще и при
социализме? Очевидно, что нет”. И. В. Сталин ’’Письмо Куштисеву”, 28
декабря 1928, ’’Собрание сочинений”, т. 11, сс. 325-326.
27. См.: ’’Crithique of the Gotha Program”, op. cit., pp. 346-347.
28. ”A теперь пусть читатель сам попытается постичь наглость
господина Дюринга, приписавшего Марксу утверждение, что - де рабочее
время одного человека само по себе более ценно, чем другого [...]. В
социалистически организованном обществе эти расходы [на приобретение
мастерства] несет общество, поэтому ему принадлежат плоды, большие,
чем ценности, произведенные сложным трудом. Сам рабочий не имеет
никаких претензий на дополнительную оплату”. ’’Анти-Дюринг”, сс. 277,
279, выделения добавлены. Сравните с противоположными положения
Сталина в ’’Экономических проблемах социализма в СССР” и с
оригинальным утверждением в статье ’’Под знаменем марксизма”,
приводимым ранее: ’’Трудность состоит в том, что труд граждан
социалистической системы не является качественно однообразным [...].
Работа одной категории требует большей подготовки, чем другой [...].
Иными словами, существуют различия между квалифицированным и
неквалифицированным трудом, а также между трудом различной степени
мастерства [...]. Все это означает, что рабочий час (или день) одного
рабочего не равен рабочему часу (или дню) другого. В результате этого
мера труда и мера потребления в социалистическом обществе может
измеряться лишь на основе закона стоимости”.
29. Социализм, утверждает Ленин в ’’Государстве и революции”, а
не только высшая фаза коммунизма подразумевает достижение ’’равенства
всех членов общества по отношению к собственности на средства
производства, то есть равенство труда и равенство зарплаты”. (’’The State
and Revolution”, p. 118, выделения добавлены). В дискуссии с Бухариным
в 1918 г. Ленин подчеркивал: ’’Когда Бухарин говорит, что (более высокое
231
вознаграждение буржуазных специалистов) не является нарушением
принципа, я говорю, что здесь мы действительно имеем нарушение
принципа Парижской коммуны” (”Собр. соч.”, т. 27, с. 311). Наконец,
официальная программа партии 1919 г. определяет в качестве конечной
цели: ’’обеспечить равное вознаграждение за всякий труд”. См.:
’’Programme of the Communist Party of Russia”, in Bukharin and
Preobrazhensky ’’The ABC of Communism”, Harmondsworth 1969, p. 449.
Что касается Сталина, то его бредовые высказывания против
’’мелкобуржуазного эгалитаризма” могли бы составить целую брошюру.
Они начинались с нападок на ’’Философию эпохи” Зиновьева (1925) и
достигли полного выражения в интервью немецкому писателю Эмилю
Людвигу в 1931 году, когда Сталин утверждал, что ’’уравниловка не имеет
ничего общего с марксистским социализмом”. См.: ”Собр. соч.”,т. 13,
с. 121.
30. ”Но как ни странно ,никого не поразило, что в конце концов
метод распределения по существу зависит от того, сколько имеется для
распределения, что это количество безусловно должно измениться по мере
развития производства и общественной организации, и что поэтому метод
распределения также изменится.” (Ф. Энгельс - К. Шмидту, 5 августа
1890, в: ’’Избранная переписка Маркса-Энгельса”, цит. соч., с 393). В
’’Анти-Дюринге” (цит. соч., сс. 2-6) Энгельс далее указывал, что после
падения капитализма новый способ производства ’’сможет обеспечить
распределение”, подходящее для него, лишь в ходе длительной борьбы”.
Марсель ван дер Линден не прав поэтому, когда он упрекает теорию
совместного общества Троцкого в том, что она отвергает концепцию
Маркса о полной взаимозависимости между способом производства и
способом распределения. Такая связь применима лишь к исторически
установившимся способам производства, а не к периодам перехода между
двумя способами. В книге: М. van der Linden ”Het westers marxisme en de
Sovietunie”, Amsterdam 1989 предлагается полный отчет о природе
Советского Союза по итогам международной марксистской дискуссии.
Вероятно, наиболее полный обзор этих теорий содержится в книге:
Gerd Meyer ’’Sozialistische Systeme”, Leske Verlag Opladen, 1979.
31. Более подробно мы рассмотрели эту проблему в нашем эссе
’’Trotsky’s Alternative Economic Platform 1923-1934”.
32. ’’Letter fo Alberto Carocci”, in Forum (Vienna, 1963, цит. no:
Lukacs ’’Schriften zur Ideologic und Politik”, West Berlin 1967, p. 661.
33. L. Trotsky ’’The Third International after Lenin”, New York
1970, p. 89.
34. Ср. К. Маркс в Grundrisse, pp. 471-514, о роли общинной
собственности как препятствия на пути развития капиталистических
производственных отношений, и даже производства меновой стоимости в
деревне: ’’Первой исходной предпосылкой (крупномасштабной
промышленности) является вовлечение всей земли, всей ее площади в
производство не потребительной, а меновой стоимости” (там же, р. 511).
Наиболее значительный отрывок по этому вопросу можно найти в XXIV
главе Первого тома ’’Капиталла”.
232
35. Американский марксист Джордж Новак был первым, кто начал
систематически заниматься проблемой переходных периодов на
протяжении истории. Классическая работа Perry Anderson ’’Lineages of the
Absolutist State” (NLB, London 1974) и превосходная Mikoslav Hroch/Josef
Petran’s ”Das 17. Jahrhundert. Krisen der fendalen Gesellschaft” ясно
показывают переходный характер общественной системы (или социальный
кризис) XVII века. Это выражалось наиболее ярко в противоречивом
характере подъема абсолютизма как позднефеодального государства,
которое могло способствовать либо консолидации феодальных
производственных отношений в сочетании с расширением
капиталистических отношений, либо же падению феодальной
экономической системы путем сочетания мелкотоварного производства -
еще господствовавшего в то время - с растущим капитализмом.
36. Мы не можем здесь вдаваться в подробный анализ советского
’’наемного труда”. Концепция ’’заработной платы” охватывает две реалии
или два процесса, которые сочетаются друг с другом при капитализме, но
не в докапиталистических или в посткапиталистических обществах или,
по крайней мере, сочетаются иным образом. С другой стороны это
подразумевает косвенный доступ к потребительским товарам в обмен на
денежный доход или доступ, ограниченный этим последним. В этом
смысле русский рабочий все еще является наемным рабочим. Но с другой
стороны, наемный труд также подразумевает существование рынка труда,
где производители вынуждены продавать свой товар - рабочую силу за
цену, устанавливаемую игрой спроса и предложения и колеблющуюся
вокруг объективной общественной стоимости. Чтобы это произошло,
наемный рабочий должен быть лишен доступа к средствам производства,
равно как и к средствам существования. Но этого не было в Советском
Союзе, поскольку ’’право на труд” гарантировалось не только
Конституцией, но и общественными реалиями. Рабочая сила (за
некоторыми значительными исключениями), таким образом, не являлась
товаром, а наемный рабочий не был наемным рабочим в капталистическом
смысле. Внушительное в других отношениях исследование Pierre Naville
”Le salaire socialiste”, vols 1-2, Paris 1970, о ’’социалитстической зарплате”
тем не менее страдает от его неспособности различить эти два аспекта
концепции.
37. Это - основная ошибка утверждающих, что военная
промышленность в СССР достигла полной автономии. См.: Coruelins
Castoriandis ’’Devant la guerre”, Paris 1981.
38. См. об этом: Moshe Lewin ’’Political Undercurrents Soviet
Economic Debates”, London 1975, pp. 104-106.
39. Мы не принимает во внимание невозможный ’’особый случай”,
когда экс-СССР окончательно догонит международный капитализм в
отношении производительности труда и окажется в состоянии освободиться
от закона стоимости ’’чисто экономическими” средствами. Но в этом
случае он превратится в страну изобилия - иными словами,
коммунистическое общество, где объективно нет места для нового
правящего класса.
233
40. См. также: Е. Mandel ’’The laws of Motion Soviet Economy”,
Critique, No 12, 1980. Мы уже выразили зту же точку зрения в ’’Marxizm
Economic Theory”, написанной в 1960 г. и изданной в 1962 г.
41. См. нашу полемику с Полем Суизи в ’’Monthly Review” и
Рудольфом Бахро по вопросам, вытекающим из его книги: Rudolf Bahro
’’The Alternative”. Выражение ’’бюрократическое государство”
бессмыслено: государство ’’бюрократично” по определению. Оно
представляет собой аппарат, отделившийся от общества. Все зависит от
классовой природы государства и, следовательно, бюрократии. Существуют
деспотические бюрократии (в рамках азиатского способа производства),
рабовладельческие бюрократии, феодальные и полуфеодальные
бюрократии (последние в виде абсолютистских монархий), буржуазные
бюрократии, рабочие бюрократа и так далее. Советская бюрократия, по
нашему мнению, все ще до последнего времени представляла собой
рабочую бюрократию - факт, который никоим образом не ’’извиняет” или
смягчает ее паразитические черты, ее чрезмерное разбазаривание средств
или ее преступления. Но ’’бюрократическая деморатия” представляет
собой концепцию, не имеющую никакого слысла.
42. Прослеживается мгновенно поражающая и в социологоческом
смысле чрезвычайно важная параллель между, с одной стороны, сложной,
иерархической и сверхформализованной системой чиновничьего аппарата
в клаасическом Китае и, с другой стороны, номенклатурой в советской
бюрократической системе. Обе, следует заметить, включают процесс
отбора проверкой - в советском случае, проверками в духе
сталинизированного, догматизированного и извращенного ’’марксизма-
ленинизма”.
43. Etienne Balasz ”La bureaucratic celeste”, Paris 1968,
pp. 142, 144-145.
44. Различные наблюдатели советской повседневной жизни -
самыми примечательными из которых были философ и сатирик Александр
Зиновьев, но также, к сожалению, революционный социалист Гиллель
Тихтин - утверждали, что стабильность Советского Союза основывалась на
молчаливом соглашении между бюрократией и рабочими. (A. Zinoviev
’’Homo Sovieticus”, London, 1982; Nillel Tickin in ’’Critique” No 12,
pp. 129, 132-135.) Каковы бы ни были намерения авторов, такая линия
аргументации, в конце концов, является апологией существующих
условия, весьма сравнимой с понятием консенсуса между капиталистами и
’’молчаливым большинством” на Западе. Однако она имеет рациональное
зерно, которое можно усмотреть в резкой оппозиции советских рабочих по
отношению к дестабилизирующим изменениям в безопасности их рабочих
мест.
Действительно в ’’частном” секторе ’’подпольного” труда зарплата
могла быть в шесть или семь раз выше, чем в государственном секторе.
Это было возможно лишь потому, что онне имел большого веса в
масштабе экономики в целом. Для того, чтобы средняя реальная зарплата
в экс-СССР возросла в шесть или семь раз по среавнению с
доперестроечным уровнем, нет материальной базы. Сравним замечание
Маркса о роли рабовладель ческого производства внутри капитализма:
234
’’Рабство возможно на индивидуальной основе внутри буржуазной системы
производства [...] только потому, что оно не существует в других местах;
оно проявляется аномалия по отношению к самой буржуазной системе”.
’’Gorundrisse”, op. cit., р. 464.
45. Charles Bettelheim (’’Class Struggles in the USSR: Second Period
1923-1930”, Brighton 1978) подробно анализирует борьбу рабочих в 20-е
годы, но нигде не доказывает, что она завершилась возрождением рынка
труда, то есть экономическим поражением и превращением пролетариата
в ’’свободных наемных труженников”. Но он действительно показывает то,
что имело место крупное политическое поражение советского рабочего
класса - вывод, который советская Левая оппозиция, игнорируемая
Беттельхеймом, и позднее троцкистское движение, сделали более 60 лет
тому назад. Этот советский термидор, как и его тезка во Французской
революции, не разрушил, но сохранил основу общества, созданного во
время революции.
46. В этом контексте мы не рассматриваем меновую стоимость или
цены, поскольку мы говорим не только о капиталистическом способе
производства.
47. Сравним А. Багдарасова, С. Первушин ’’Производительность
треста, резервы роста” в: ’’Коммунист”, 1983 No 2,. ’’Главная причина
слабой количественной и качественной статистики экономического роста
вытекает из того факта, что вместо действительной трудовой экономики,
стоящей на эквивалентной основе, осуществляется обмен между живым и
мертвым, овеществленным трудом, в рамках которого каждый новый шаг,
направленный на повышение производительности труда, основанный на
больших затратах овеществленного труда, не компенсируется
сбережениями за счет затрат на живой труд”.
48. Советские источники сами оценивали стоимость бюрократии
(то есть категории С) примерно в 30% национального дохода (Александр
Зайченко, в ’’Московских новостях”, 11 июня 1989). По нашему мнению,
это все же преуменьшение. С другой стороны, советские источники
полагают, что доля зарплаты (включая оклады административного
персонала) в чистом продукте промышленности снизились с 58% в 1928 г.
до 33,4% в 1950 г., затем умеренно повышалась и в 1987 г. достигла
37,7%.
49. Рассмотрим публикацию: Gerard Roland ”L‘Economie politique
du systeme sovietique”, Paris 1989. К сожалению многие проницательные
суждения автора теряют свою силу в результате того, что он дает
материализованную характеристику советской экономики, которая по его
мнению, управляется ’’стоимостными показателями”, то есть на основе
валовых показателей, устанавливаемых для предприятий. Планирование,
утверждает он, а, следовательно, также планирование посредством
валовых показателей выпуска продукции имеет смысл лишь тогда, когда
оно направлено на максимальное увелические производства. Но почему?
Ролан дает лишь окольные и тавтологические доводы в поддержку этого
утверждения, которые не выдерживают логической критики. Ибо
планирование подразумевает только, что цели, определяемые теми, кто
контролирует про цесс планирования (или, если хотите, теми, кто
235
контролирует общественный прибавочный продукт), должны
осуществляться хозяйственными единицами. Но кто действительно
контролирует этот процесс и какие цели устанавливаются на эти вопросы
может дать ответ лишь конкретный анализ, а не априорные предложения.
Не требуется много усилий, чтобы эмпирически доказать, что
максимальное увелические выпуска продукции никогда не было ни целью,
ни результатом бюрократического планирования. Подобную критику
можно направить на концепцию ’’сталинистского способа производства”
Вальтера Зюсса, изложенную в егопревосходной в других отношениях,
книге: Walter Suss ’’Die Arbeiterklasse als Maschine”, Wiesbaden, 1985.
50. В работе Alek Nove ’’Trotsky, Collectivisation and the Five-year
Plan” правильно указывается, что в отличие от легенды, представляющей
Троцкого как одного из отцов ’’казарменного коммунизма”, он на самом
деле предложил введение НЭПа на год раньше, чем Ленин (тогда
этопредложение было отвергнуто Политбюро).
51. Оценивая роль центрального планирования, мы должны также
помнить о знаменитом перенесении советской тяжелой промышленности с
Украины на Урал в 1941 году - шаге, который совершенно не предвидели
немецкий (и англо-американские) военные и политические лидеры, и
который был одним из ключевых фактов, позволивших СССР выдержать
наступление Гитлера.
52. Peter Ruben ’’Was ist Sozialismus?”, ’’Imitial” (GDR) No 2,
1990.
53. M. Gorbatschow ’’Die Sozialistische Idee und die Revolutionare
Umdestaltung”, ”Der Spiegel-Dokument”, Jannary 1990. Классическая
защита тезиса о рыночном социализме как о единственно возможных
рамках для рабочего самоуправления содержится в: Selucki, ’’Marxism and
Self Management”, in J. Vanek, ed., ’’Self-Management: Economic Liberation
of Man”, Harmondsworth 1975. О югославском опыте см. превосходную
книгу Gatherine Samary ”Le marche contre l‘auto-gestion”, Paris 1988.
54. В. И. Ленин, ПСС т. 43, с. 403. Резолюция, принятая на XIX
конференции КПСС, четко утверждает, что с 1924 г. власть была
узурпирована бюрократией и Советы были полностью лишены всякой
реальной власти. Это современное определение советского термидора по
существу идентично формуле Троцкого о полической экспроприации
советского пролутариата бюрократией.
55. См. также: David Mandel ’’The Petrograd Workers and the Soviet
Seizure of Power”, London 1984, что является стандартной работой по
этому вопросу: A. Rabinowitch ’’The Bolcheviks Come to Power”, New York
1976 & NLB, London 1979; A. M. Pankratova ’’Fabrikrate in Russland”, West
Berlin, 1976; 0. Anweiler ’’The Soviets: The Russian Workers, Peasants and
Soldiers Conncils, 1905-1921”, New York 1974; V. Bruggmann ’’Die
russischen Gewerkschaften in Revolution und Burgerkrieg, 1917-1919”,
Frankfurt 1972.
56. В дополнение к работам, упомянутым в списке 55, см также:
Victor Serge ’’Year One of the Russian Revolution”, London 1972; E. N. Carr
’’The Bolchevik Revolution”, Harmondsworth 1966; L. N. Kritzmann ’’Die
Leroische Periode der grassen russischen Revolution”, Frankfurt, 1971.
236
51. См.: Walter Suss, op. sit., pp. 79-89.
58. Как сообщал Зюсс (там же, сс. 62-65) среняя реальная
зарплата рабочего в апреле 1928 г. была несколько выше в Москве, чем в
Вене или Праге, и лишь на 30% меньше, чем в Берлине. К 1929 г.
уровень неграмотности рабочего населения снизился до 13,9% с 36% в
1918 г.
59. Архив Троцкого, т. 895, цит. по: Е. N. Carr, R. W. Davies
’’Foundation of a Planned Economy 1926-1929”, Vol. I, II, London 1969,
p. 494.
60. W. Suss, op. sit., pp. 214-233, 162-172, 141-148.
61. Зюсс (там же, p. 153) цитирует Луначарского: ’’Наши
экономические потребности настоятельно требуют определенной
специализированной подготовки. Поэтому понятно, если со стороны
Высшего комитета профессионально-технической подготовки раздраженно
отбрасываются в сторону призывы некоторый педагогов: во имя
гармонически развитого человека и гражданина обеспечить право ребенка
на всесторонние, а не только специализированные знания. Мы понимаем,
что дезорганизованной русской экономике нужны специалисты. Но [...]
как социалисты, мы защищаем права рабочих по отношению к фабрике
при капитализме, и мы не можем оставаться равнодушными, когда мы
видим, что в эти тяжелые годы новая советская коммунистическая
фабрика выявляет ту же самую тенденцию поглотить личность.
62. Это утверждение, разумеется, следует поместить в контекст.
Поскольку было необходимо реализовать многочисленные и
противоречивые ’’плановые цели”, практика оценки управленческой
деятальности на основе валового физического выпуска продукции всегда
подразумевала то, что другие цели не будут достигнуты. Поэтому кнут,
имеющийся в распоряжении для использования его против ’’нарушений
плана”, щелкает лишь при особых обстоятельствах.
63. Это одна из основных причин, почему ’’модернизирующее”
технократическое крыло бюрократии при Горбачеве использовало все свое
влияние и власть для поддержания перестройки.
64. Верно, что при монополистическом капитализме в секторах,
контролируемых небольшим числом крупных трестов, это давление
снижается. Но на позднекапиталистической стадии монополистического
капитализма с появлением транснациональной корпорации, как главной
организационной формы большого бизнеса, оно опять усиливается.
65. См.: Moshe Lewin, op. cit., pp. 116-117.
66. Конечно, на практике менеджеры сильно различаются в своем
самосознании - это выражается в их видении своей роли в ’’эффективном”
управлении предприятием для того, чтобы быть постоянно готовыми
решать сложные проблемы рынка и соревнования.
67. Один советский прораб четко заметил: ’’Заставить рабочих
работать сверхурочно невозможно”.
68. О ситуации в СССР на уровне предприятий см.: David Seppo
’’Consciense ouvriere et alternative Socialiste en URSS”, Auatrieme
Internationale No 36, April-July 1990.
237
69. В работе Otto Bauer ’’Die illegale Partei Werkausgabe”, vol. 4,
Venna 1976, p. 488, опубликованной посмертно, автор замечает: ’’Каждый
министр иностранных дел дает своим послам и посланникам инструкции о
том, как оценивать события для в разговорах с дипломатами других
государств, и какие ргументы они должны использовать в беседах с
иностранными государственными деятелями. На профессиональном
жаргоне дипломатии говорится, что министр управляет речью своих
постов и посланников”.
70. Suss, op. cit, pp. 203f. Классический анализ этой функции
капиталистического тейлоризма можно найти в: Harry Braverman ’’Labor
and Monopoly Capital”, New York 1974.
71. См., напр., Trotsky ’’Literature and Revolution”, University of
Michigan Press 1960, p. 185.
72. ’’Critique of Hegel’s Doctrine of the State”, in Early Writings,
Penguin/NLR, Harmondsworth 1974, pp. 107-109.
73. Л. С. Мамут ’’Социо-философские аспекты марксистского
учения о государстве”, Вопросы философии, 1982, No 2.
74. ’’The Origin of the Family, Private Property and the State”,
p. 577.
75. Письмо А. Бебелю, 18-28 марта 1875, в: ’’Избранная переписка
Маркса и Энгельса”, сс. 275-276.
76. ’’The State and Revolution”, pp. 50-51.
77. ’’Samtliche Werke”, first ed., vol. 22, p. 390.
78. Протокол XII съезда РКП (б) (цит. по: ’’Классическое”
оправдание Сталиным сохранения государства при социализме,
ссылающееся на угрозу из-за рубежа (сохранение капитализма) и наличие
большого числа шпионов, убийц, вредителей, агентов и диверсантов
внутри страны, можно найти в его роли на XVIII съезде ВКП(б) в марте
1939 г. Не менее классический ответ Троцкого содержится в его статье
’’Бонапартистская философия” (Leon Trotsky ’’The Bonapartist Philosophy
of the State”, in Writings of Leon Trotsky 1938-1939, New York 1969).
79. ’’Economic Problems of the Socialism in the USSR”, pp. 18-19.
80. Там же, сс. 7-8.
81. A. I. Malych, «Fragen der okonomischen Theorie in Friedrich
Engels ”Anti-Diihring”>>, in Marx-Engels Jahrbuch 2 Berlin/GDR 1979,
pp. 103-104.
82. ’’Grundlagen der marxistischen Philosophic”, Berlin/GDR 1959,
p. 584
83. L. Abalkin ’’Essor de l’economic politique du socialisme”, Revue
International No 12, 1986.
84. Там же.
85. Leon Trotsky ’’The Soviet Economy in Danger”, The Writings of
Leon Trotsky 1932, New York 1973, p. 274.
86. Parvus ’’Die Gewerkschaften und die Sozialdemokratie”, Dresden
1896, pp. 65-66.
87. Там же, с. 66.
88. По причинам идеологического пристрастия это редко
понимается как либералами, так и в равной степени консерваторами,
238
которые имеют тенденцию противопоставлять коллективную организацию
индивидуальному освобождению. (Сталинисты, как правило, защищают
подобную позицию). Вероятно, они не в состоянии осознать, что ’’масса”
состоитг из индивидуумов, защищающих себя и борющихся за свои права
как отдельные личности. Единственное отличие от членов правящего
класса состоит в том, что в силу своей экономической слабости,
институционализированной буржуазным обществом, они могут добиться
хотя бы минимума контрвласти и достоинства на основе не чисто
индивидуальных усилий, а лишь через коллективную организацию и
деятельность. Их целью сохраняется свободное или более свободное
развитие их личности. Но либералы и неоконсервативные буржуа,
склонные отказывать им в праве на самоутверждение, которое они столь
громогласно провозглашают для себя, могут видеть лишь ’’безликую
толпу”, в которой каждый из ее компонентов наделяется ’’безликостью”
самим наблюдателем.
89. См. известные замечания Маркса в: ’’Inaugural Adress of the
International Working Men’s Association,” in Marx ’’The First International
and After”, Penguin/NLR, Harmondsworth 1974.
90. ’’Социалистическая энциклопедия”, опубликованная
французскими социалистами незадолго до Первой мировой войны,
предоставляет внушительные цифры в этом отношении. Во многих
европейских странах десятки или даже сотни тысяч людей принимают
участие в театральной самодеятельности и музыкальных кружках,
спортивных секциях и так далее. На Кубе профсоюз рабочих табачной
промышленности заставил боссов нанять человека, чтобы он выбирал
книги, имеющие образовательную и политическую ценность, и читал
громко вслух рабочим в рабочие часы. В Финляндии накануне Первой
мировой войны вполне левая социал-демократическая партия заставила
парламент опубликовать первый том ’’Капитала” на финском языке за
счет государства.
91. Henriette Roland-Holst ’’Algemeene Werkstating en
Socialdemokra tie”, Rotterdam 1906, pp. 111-112, выделения добавлены.
92. Rosa Luxemburg ’’Einfuhrung in die Nationalokonomie”, in
’’Gesammelte Werke”, vol. 5, Berlin/GDR 1975, p. 763.
93. August Bebel ”Der sozialdemokratische ’’Zukunftsstaat,”
Verhandlungen des Deutscken Reichstags am. 31 Januar, 3., 4., 6., und 7.
Februar 1893”, Berlin 1893, p. 11. Выделения добавлены. Этот памфлет из
127 страниц был распродан тиражом более 100000 экземпляров.
94. Там же, с. 125. Выделения добавлены.
95. Marx ’’The Civil War in France”, in ’’The First International and
After”, p. 212.
96. Marx ’’The Civil War in France”, Peking 1966, p. 15. Выделения
добавлены.
97. Lenin ’’The State and Revolution”, p. 131. Выделения добавлены.
98. Karl Kautsky ’’The Origins of Christianity”, London 1917.
Хотя это был первый случай, когда проблема бюрократизации так
ясно ставилась марксистом, метод исторического сопоставления не был
плодом лишь теоретических усилий Каутского. Энгельс в своем введении в
239
’’Классовую борьбу во Франции” Маркса сравнивал преследования,
которым подвергалось движение рабочего класса, с другим движением
угнетенных шестнадцатью столетиями раньше. Несмотря на жесткие
преследования правящих классов, христианство постепенно укрепляло
свои силы, пока не охватило все социальные слои и не стало
победоносным.
99. Бухарин сделал ошибочное обобщение, исходя из этих
исключительных обстоятельств Русской революции, в своей книге
’’Экономика переходного периода”. В современной истории нет такого
закона, согласно которому завоевание власти рабочим классом всегда и
везде сопровождается резким падением уровня производительных сил.
100. После 1917 года Ленин был очень озабочен относительной
культурной отсталостью русского рабочего класса. При более
благоприятных условиях, однако, Кубинская революция преуспела в
заметном повышении культурного уровня масс за период жизни одного
поколения.
101. Так в значительной степени обстояло дело с Югославской,
Китайской и Вьетнамской революциями, во главе которых стояли сильно
бюрократизированные партии.
102. См., в частности, ’’Шаг вперед, два шага назад” (1904).
103. См. L. Trotsky ’’Results and Prospects”, London 1962.
104. ’’The Mass Strike, the Political Party and the Trade Unions” in:
’’Rosa Luxemburg Speaks”, op. cit., pp. 214-216.
105. Antonio Gramsci ’’Trade Unions and the Dictatorship”,
’’Selections from Political Writings 1910-1920” (ed. Quintin Hoare), London
1977, pp. 105-106.
106. См. E. Bernstein ’’Die Voraussetzungen des Sozialismus und die
Aufgaben der Sozialdemokratie”, Berlin 1899.
107. Цит. no: Gilles/Ooms/Delandsheere ’’Cinquante mois
d’Occupation Allemande”, vol. 3, Brussels 1919, pp. 395-396.
108. Cm.: Erich Mathias ”Das Ende der Parteien 1933”, Dresden -
Dusseldorf 1979, pp 177-180; Wolfgang Akentroth ’’Die deutshen
Geverkschaften”, Heidelberg, 1954, p. 34.
109. R. Luxemburg ’’Massenstreik, Partei und Geverkschaften”, in
Gesammelte Werke, vol. 2, Berlin/GDR 1972. p. 165. Текст продолжается
мощным абзацем: ”В отличие от социал-демократии, основывающей свое
влияние на [...] критическом отношении масс по всем фактическим
этажам их собственной классовой борьбы, влияние и власть профсоюзов
базируются на теории о неспособности масс к критике и решениям.”
110. Примеры доносов были предоставлены руководством СПГ
почти сразу же после 4 августа 1914 г. В своих отвратительных мемуарах
Носке пытается оправдать убийство Розы Люксембург и Карла Либкнехта.
111. Один из грустных, даже трагических аспектов этого
противоречия может быть виден в крупномасштабном отходе от
политической или профсоюзной деятельности десятков тысяч критически
настроенных рабочих кадров, активных лидеров забастовок и так далее за
последние сорок лет в Европе. Даже когда их увольняют при соучастии
бюрократов или исключают из профсоюза, или когда они подвергаются и
240
тому и другому, они упорно продолджают какое-то время боротьться. Но
при отсутствии сильной авангардной организации, обеспечивающей
эффективность такой борьбы в долгосрочном порядке, значительное
большинство из них, в конце концов, прекращают деятельность, и новое
построение настоящего социалистического массового авангарда
соответственно становится более трудным.
112. Таким образом, в ’’переходной программе” Троцкий
предполагает, что поколению активистов, потерпевших большие
поражения, не легко будет вновь подключиться к социалистической
политике, а выполнение задачи, естественно, возьмет в свои руки новое,
более молодое поколение.
113. Это имело место не только во время подъемя фашизма в ЗО-е
годы, но также в 70-е и 80-е годы, например, внушительное проявление
массового соболезнования и массовой солидарности после убийства
шведского лидера социал-демократии Улофа Пальме.
114. В дальнейшем мы рассмотрим данное явление в главе 5.
115 Ниже мы будем рассматривать версию этого аргумента,
предложенную Отто Бауэром и Рудольфом Гильфердингом.
116. Термин ’’тоталитарная власть”, который время от времени
употреблял даже Троцкий, подразумевает степень полного непоколебимого
контроля над обществом, который не существовал ни при Гитлере, ни при
Сталине. Примечательно, что даже при высшем уровне диктатуры в СССР
народная мудрость говорила, что ’’блат” или ’’связи” ’’сильнее Сталина”,
что вполне соответствует истине и отражает растущую внутреннюю
самостоятельность и ведомственность бюрократии. В своей печально
ошибочной антиутопии ”1984” Джордж Оруэлл неправильно
предположил, что в ’’тоталитарном” обществе большинство граждан с
радостью примут свою жалкую судьбу. Эволюция СССР, начиная как раз
с 1984 года, не говоря уже о Восточной Европе, нагладно опровергла эту
литературную версию.
Ядро истины в концепции ’’тоталитаризма” состоит в том, что как
при фашистском, так и при сталинском режиме диктаторский контроль и
подавление основных свобод достигли качественно более высокого уровня
по сравнению с другими режимами, включая и бонапартистские, какими
бы жестокими они ни были. В этом смысле СССР после реформ явно
больше не представлял такую ’’тоталитарную” диктатуру.
117. См. доклад, представленный Алексеем Подщеколдиным из
Института Марксизма-ленинизма ЦК КПСС на симпозиуме о Троцком,
проводимом в Вуппертале в марте 1990 года.
По данным из: Е. Н. Carr ’’The Interregnum 1923-1924”, London
1969, pp. 49f, максимальный оклад промышленных руководителей в
январе 1923 года составлял 1500 рублей в месяц, или в 30 или 60 раз
больше, чем минимальная зарплата, в 20-22 раза больше средней
зарплаты. ’’Партийный максимум”, введенный Лениным, заключался в
том, что никто из членов коммунистической партии, включая членов
Политбюро и высших государственных деятелей, не должен получать
больше, чем квалифицированный рабочий. Официально этот принцип был
упразднен лишь в 1930 году.
241
118. Boris Yeltsin ’’Against the Grain”, London 1990, pp. 127-129,
111. За откровенные высказывания номенклатура назвала Ельцина
предателем.
119. См. соответствующие размышления в: Angelica Balabanov ”Му
Life as a Rebel”, London 1938.
120. Christian Rakovsky ’’The Professional Dangers of Power” (6
august 1928), in ’’Selected Writings on Opposition in the USSR 1929-1930”
(ed. Gus Fagan), London 1980, pp. 126, 160.
Раковский вспоминает, что накануне французского термидора
Робеспьер начал замещать судей и комиссаров секций Парижа, ранее
избираемых людьми, назначаемыми сверху. Он сам назначал президентов
революционных комитетов и даже начал заменять функционерами всех
лидеров Коммуны. Это убило массовую инициативу, и так уже
ослабленную в результате хозяйственной разрухи и репрессий Робеспьера
в отношении крайне левых. Возникшая в результате этого пассивность
парижских масс весьма способствовала победе термидора.
121. ’’Documents of the 1923 Opposition”, London 1975, pp. 7-8.
122. Григорий Водолазов ’’Сущность и корни сталинизма”,
Октябрь, 1989, No 6.
123. ’’Результатом этого явились нелегальные движения, которые
выводили членов партии за ее пределы, и разрыв партии с трудящимися
массами” (’’Documents of the 1923 Opposition”, p. 8). См. тж. Rakovsky
’’The Professional Dangers of Power”, op. cit., p. 130: ”Я думаю о массах,
которые живут в нищете и являются полупауперизованными, которые в
результате смехотворных подачек, выдаваемых государством, находятся на
грани деградации, воровства и проституции. [...] Они начинают
относиться к Советской власти и той части рабочего класса, которая
занята в промышленности, с враждебностью. Особенно они становятся
врагами функционеров в советах, партии и в профсоюзах. Иногда можно
услышать как они отзываются о верхушке рабочего класса, как о ’’новой
знати.”
124. Georg Lukacs ’’Letter to Carocci”, op. cit., p. 658.
125. Там же., p. 674.
126. Jean-Paul Satre ’’The Problem of Method”, London 1963,
pp. 22-23. Сартр обвиняет троцкистов в ненаучном ’’априоризме”,
’’параллельном” сталинскому, когда они интерпретировали советскую
интервенцию в Венгрию в 1956 г. как акт ’’агрессии против демократии
рабочих советов”, не потрудившись изучить факты. Мы хотели бы
отметить, что в то время как многие троцкистские публикации содержали
большой подробный отчет о ’’фактах”, Сартр проскальзывает по всему
делу парой фраз. Но, что более важно, первоочередной проблемой
является: дать анализ деталей деятельности рабочих советов и различных
тенденций, которые возникали в их рядах. До этого необходимо решить,
касалась ли борьба в Венгрии различных социальных сил, имеющих
противоречивые общественные интересы. Поступить иначе было бы
подобно попытке определить значение Парижской Коммуны или Русской
революции, не упоминая лежащую в основе их классовую борьбу.
127. Jean Ellenstein ’’The Stalin Phenomenon”, London 1975.
242
128. См. специально знаменитый раздел ’’Роль труда в
превращении обезьяны в человека” (1876) в ’’Диалектике природы”
Ф. Энгельса.
129. См., наряду с другими источниками, также G.Redlow
’’Materialismus und Dialektik Zu einem unakzeptablen philosophischen
Konzept”, DZfPH, 9, 1981, pp 1032f.; W. Tichorn ’’Ueber Dialektik in der
Geschichtsfassung”. DZfPK, 2, 1982.
Здесь мы применяем концепцию ’’ручного труда” как
охватывающего всех непосредственных производителей, включая тех, кто
работает с технологиями, необходимыми для изготовления конечного
продукта.
130. Harald Boehme ’’Sozialistishe Reproduktion und REvisionismus
Zum Fall Peter Ruben”, in Damerow/Furth/Lefevre ’’Arbeit und Philosophic
- Symposium uber philosophische Probleme des Arbeitsbegriffs”, Bochum
1983.
131. В интервью бельгийской ежедневной газете ”Le Soir (27 июля
1989 года) один украинский шахтер так прокоментировал забастовку
шахтеров в тот месяц в СССР: ’’Вопрос: Обвиняете ли вы бюрократов в
этих преступлениях? Ответ: Да, конечно. Но в конце концов, они делают
то же самое, что и мы: они защищают себя. Поставьте себя на их место.
Вы думаете, что вы спокойно сидите и защищены до пенсионного
возраста, как вдруг кто-то выскакивает и хочет упразднить ваше
министерство или ведомство. Будут ли они стоять в стороне, наблюдая
конец структуры, которую они в течение десятилетий терпеливо создавали
для себя? Никогда! Знаете ли вы, насколько разросся этот класс? Сначала
они думали о себе. Затем они нашли место для своих сыновей, затем для
братьев и двоюродных братьев, затем для своих друзей, для типа, который
помог племяннику жены попасть в университет. [...] Таким образом было
учреждено одно, два, три министерских ведомства. Тем временем мы
должны были вкалывать. Но теперь мы говорим: ’’Хватит”.
132. Ferenz Tokei ”Zur Theorie der Gesellschaftsformen”, Budapest
1977.
133. А. Бутенко ’’Противоречия развития социализма как
общественного строя”, Вопросы философии, No 10, 1982. См. тж. статью
главного редактора этого журнала В. С. Семенова ’’Проблема
противоречий при социализме”, там же, No 7, 1982. Из более поздних
работ по этой проблематике упомянем лишь две: L. Batkine ’’Sombre
optimisme”, in Y. N. Afanassiev ed. ”La Seule Voie”, Paris 1989; Tatiana
Zalavskaia ’’Die Gorbatschow Strategic”, Vienna 1989.
134. Hegedus ’’The Structure of Socialist Society, I: theoretical
Problems”, London 1977, p. 52. Венгерский текст датируется 1966 годом.
Хегедус рассматривал эту проблему в целой серии статей на венгерском
языке ’’Бюрократическое отношение при социализме” в: ’’Magyar
Tudoma”, апрель 1966, Kortars No 8, 1966, Kozgazdasagi Szemle No 7-8,
1966.
135. ’’The Structure of Socialist Society”, pp. 49-51.
136. ”Zum Bewegungsverlauf dialektischer Widerspruche in der
sozialistischen Gesellschaft”, Diploma-Thesis, 1988.
243
137. См. приложение ’’Один день в жизни Ивана Ивановича” в
книге М. Восленского ’’Номенклатура”, ставшее классическим
социологическим текстом по этому вопросу.
138. ’’Labor and Monopoly Capital”, op. cit. Главная слабость
Брейвермана состоит в том, что он переоценивает первоначальное
мастерство рабочих и его разрушение при капитализме. В
действительности дисквалификация труда переплетается с
противоположным процессом переквалификации, проходящим с начала
промышленной революции.
139. Andre Gorz ’’Technique, techniciens et la lutte de classe”, in
Gorz ed., ’’Critique de la division du travail”, Paris 1973.
140. ’’Grundrissc”, op. cit., p. 162. ’’Действительным богатством
является развитая произволдительная сила всех индивидуумов.” Маркс
противопоставляет отделение науки от труда при капитализме их
объединению при господстве свободно ассоциированных производителей.
141. Кроме того, в ’’Капитале” Маркс утверждает, что
крупномасштабная промышленность ’’превращает признание разнообразия
труда и, следовательно, способности рабочего производить максимальное
число различных видов труда в вопрос жизни и смерти. Эта возможность
разнообразия труда должна стать общим законом общественного
производства, а существующие отношения должны быть приспособлены
для обеспечения его на практике.”
142. См. в ’’Капитале” (рус. изд., т. 1, с. 343, сноска): ’’Мещанское
английское периодическое издание ’’Spectator” [...] находит, что главным
дефектом кооперативных экспериментов в Рочдэйле является следующее:
’’Они показали, что ассоциации работников успешно могут управлять
мастерскими, фабриками и почти всеми формами промышленности, и они
немедленно улучшили условия для персонала, но, с другой стороны, они
совершенно не оставили места для мастеров. Quelle Horreur!”D
143. Многие опросы общественного мнения в СССР подтвердили,
что так полагает большинство рабочих. Тем не менее значительное
меньшинство думает по-другому.
144. Различные партии, пришедшие на смену правящим
сталинистским и постсталинистским компартиям, сохраняли различную
степень авторитета среди широких масс избирателей и рабочего класса.
145. В книге Rudolf Bahro ’’The Alternative in Easten Europe”, NLB,
London 1977, предоставлено убедительное, из первых рук, свидетельство
этой тенденции в ГДР. Со времени НЭПа советская бюрократия следовала
прагматической политике кооптации под названием ’’выдвижение”
(’’продвижение по службе” или ’’вертикальная мобильность”). См. тж.
Wolter Suss, op. cit., pp. 93f.
146. ’’The Interregnum”, op. cit., p. 49.
147. L. Trotsky ’’Stalin”, New York 1941, pp. 404-405.
148. Так, сразу же после смерти Сталина маршал Жуков
стремился освободить военные жертвы чисток, включая четырех офицеров
Какой ужас! (франц.).
244
Красной Армии, фигурировавших в числе участников первого массового
мятежа внутри ГУЛАГа, в Чайском. Это явилось решающим фактором в
свержении Берия и ликвидации всей власти тайной полиции. См. статью в
газете ’’Труд”, 30 декабря 1989 года.
149. Т. Zaslavsdkaia ’’Die Gorbatschow Strategic”, pp. 286 -293.
150. Следует заметить, что в период руководства Сталина его
работы печатались и распростронялись гораздо более широко, чем
аналогичные работы Ленина.
151. Известный клич Сьейе ’’Что такое третье сословие? Ничто.
Чем оно хочет быть? Всем” - был опубликован в его памфлете ’’Что такое
третье сословие?”, ставшем ключевым манифестом буржуазии в начале
Французской революции в 1789 году.
152. Сравни: Zaslavskaia, op. cit., р. 162; Gorbachev ’’Perestroika”,
London 1987.
153. Обвинения и репрессии за ’’запрещенные мысли”
практикуются также и социал-демократическими и профсоюзными
бюрократами, обычно (но не всегда) в более мягких формах. Не так давно
во Франции левое крыло профсоюза рабочих больниц CFDT было изгнано
как ’’паршивая овца” (sic!) на основании того, что они привели несколько
цитат из Троцкого и публикаций LCR, французской секции Четвертого
Интернационала. Действительной причиной их исключения было то, что
эти боевые профсоюзные активисты поддержали победоносную
общенациональную забастовку под руководством избранных комитетов, в
которой участвовали все наемные работники этого сектора, но которую
отказались признать бюрократы.
154. Одним из наиболее патетических примеров является лидер
Чехославацкой компартии М. Якеш, который в начале 1989 года в
интервью немецкому еженедельнику ’’Die Zeit” спокойно заявил: ’’Почему
мы должны уступать место этим диссидентам, этому Вацлавау Гавелу? Их
поддерживает менее одного процента населения.” Менее, чем через год,
Гавел был избран пезидентом Чехославакии при поддержке
преобладающего большинства чехословацкого народа.
155. Это напоминает ужасный вопрос, который был задан одному
из советских авторов его сыном: ’’Папа, ты член партии или коммунист?”
156. Сообщают, что Дэн Сяо-пин высказался о Пол Поте
следующим образом: ”Я не понимаю, почему некоторые хотят сместить
Пол Пота. В прошлом он действительно совершал ошибки, но ...” (Цит.
по: Ben Kiernan ”How Pol Pot Came to Power”, vol. 2, University of
Wollongong. Убийство более миллиона людей считается ошибкой...
157. В соответствии с официальными советскими источникамив
период с 1930 по 1953 год 3778234 человека стали в СССР жертвами
’’неоправданных репрессий”, 768089 человек, в основном коммунисты,
расстреляны. См. особенно трогательную самокритику, которая не может
не тронуть каждого объективного читателя, в автобиографии: Ernst Fisher
”А Opposing Man”, London 1974. Тольятти для такой самокритики не
хватило мужества, несмотря (а может быть, вследствие?) на то, что его
доля ответственности за чистки в Коминтерне была гораздо большей.
245
важное
’’слепым
и
I-V”,
Chaussee
1962,
впервые
1913 г. как
яз.
многие писатели следовали Марксу,
и культы руководства, как правило,
158. Imre Nagy ’’Imre Nagy on Communism”, Now York 1957,
pp. 289-290.
159. Там же, с. 50.
160. Там же, сс. 55-56.
161. Копаши был вызван на суд над Надем для дачи показаний и
для объяснения, что рукопись Надя, первоначально озаглавленная
’’Мораль и этика”, оказала влияние на его политический выбор.
162. Sandor Kopacsi ”In the Name of Working Class”, London 1989,
p. 253.
163. Перепечатано в литературном журнале ГДР ’’Sinn und Form”,
март-апрель 1990.
164. Там же, с. 342.
165. Там же, сс. 315-316. Грамши также проводил
разграничение между ’’партийной дисциплиной”
повиновением”.
166. Heiner Muller ’’Wolokolamsker
Ensemble 1989, p. 3.
163. R. Michels ’’Political Parties”,
опубликовано на нем. яз. в
сущности”.
164. Равным образом
указывая, что авторитарность
процветают даже в еще большей степени в анархистских и ультралевых
сектах, чем в массовых партиях, исключая крайние сталинистские
организации. Это вполне логично, ибо лишь массовая деятельность и
массовая демократия являются эффективным противоядием авторитарным
тенденциям.
Представление, что рабочие советы могут выжить в периоды
резкого падения массовой активности, было опровергнуто историческим
опытом. Отход от массовых союзов и строительства авангардных партий
для того, чтобы создать крошечные представительные ’’советы” или
’’объединения”, не решает ни одну из проблем, поставленных
противоречием между потребностью в коллективном самоосвобождении
рабочего класса как такового, и зарождающейся бюрократизацией его
классовых организаций.
165. См. Mihels, op. cit., ch. 2. Мы вернемся к этому вопросу в
заключительной главе.
166. См. ниже, главу 5. Троцкий уже в 1939 году сформировал эту
дилемму, хотя и применительно к более узким временным рамкам.
167. Nelson Lichtenstein ’’Labor’s war at home - The CIO in World
War II”, Cambridge University Press, 1982, дает интересный отчет о
бюрократизации в промышленных профсоюзах после 1939 года.
168. Классическим начальным пунктом в этой линии мышления
была работа Hendrik De Man ”Zur Psychologie des Sozialismus”, Jena 1927.
В следующей главе мы рассмотрим некоторые взгляды на политику и
психологию Вильгельма Рейха.
169. Otto Bauer, ’’Die illegale Partei”, op. cit.
Berliner
New York
”К социологии партийной
246
170. Ленинская теория организации не подразумевает окольное
навязывание лидеров сопротивляющимся рабочим, и основана на
потребности централизовать опыт рабочих, преодолеть неизбежную узость
мировозрения, вытекающую из опыта жизни и борьбы в рамках одной
лишь фабрики, профессии или, что можно добавить сегодня, страны.
171. Действительно, Бебель, Каутский и другие считали какое-то
время, что эта игра изменится, если правящий класс окажется перед
непосредственной угрозой со стороны всеобщего избирательного права. Но
эта оговорка постепенно исчезла. См. тж.: М. Salvadori ’’Karl Kautsky and
the Socialist Revolution”, op. cit.
172. He так давно руководство Федерации немецких профсоюзов
заявило, что главной причиной, почему 4 августа 1914 г. СПГ
капитулировала и проголосовала за военный бюджет, была необходимость
защитить организацию от репрессий и запрещения. Referentmaterial, 1
Мау 1990.
173. Иногда добавляется, что хотя партия не застрахована от
ошибок, они могут и должны исправляться лишь через обычные каналы
’’демократического централизма” (то есть, на самом деле,
гиперцентрализма). Относительно тезиса о характере современного
рабочего класса, всех современных рабочих организаций и компартий -
см., напр., сталинскую библию ’’Краткий курс истории ВКП(б)”, М., 1939,
с. 359. Логическим выводом является отказ от политики объединенного
фронта, которая может быть основана лишь на концепции движения
рабочего класса, взятого как органическое целое. Когда сталинисты
действительно предлагают создание объединенных фронтов, это всего лишь
маневр. Это достигло высот преступного безрассудства в период 1929-1933
гг., когда утверждалось, что социал-демократия (или ’’социал-фашизм”)
должна быть сметена до того, как нацисты смогут потерпеть поражение.
174. Вопрос о том, можно ли также ’’выразить” или отстоять в
борьбе различные точки зрения в Центральном комитете, носил еще более
противоречивый характер. На практике после 1930 года этого никогда не
происходило.
175. Съезд ВКП(б) в 1927 году обозначил другой крупный
поворотный пункт. Оппозицию призвали не только соблюдать дисциплину
- то есть защищать публично позиции большинства - но фактически
выступать против своих же собственных убеждений и заявлять, что они
были неправы. В Китае маоистская бюрократия создала особый ритуал,
возложив на заключенных обязательство публично каяться и признавать
свою ’’вину”.
176. Уже в 1927 году в партии были распространены поддельные
документы, согласно которым Оппозиция передавала государственные
секреты зарубежным властям и старалась использовать армию для
государственного переворота. См. Michael Reiman ’’The Birth of Stalinism”,
London 1987, pp. 124-128.
177. В 1937 году Сталин официально разрешил НКВД применять
пытки при допросе политических оппонентов - практику, которая,
вероятно, довольно широко применялась неофициально. Здесь действовала
средневековая концепция ’’справедливости”, в соответствии с которой вина
247
должна быть доказана признанием или - что часто сводилось к нему -
неспособностью выдерживать физическую боль. Пытаемый человек
заслуживал пытки, поскольку он заранее был ’’скорее всего виновен”.
Трогательный отчет о психологических последствиях этой навязчивой
идеи содержится в мемуарах одного из ведущих китайских журналистов:
Liu Binyan ”А Higher Kind of loyality”, New York 1990.
178. Dominique Desanti ”Les Staliniens”, Paris, Fayard, 1975,
pp. 216 f.
179. Henk Gortzak ’’Hoop zonder Illusies”, Uitgeverij Bert Bakker,
Amsterdam 1985, pp. 126-127; J. T. Murply ’’Stalin”, Buchergilde Gutenberg,
Zurich, 1945, pp. 210-213 (это социал-демократическое издательство!).
Уолтер Дюранби был московским корреспондентом ’’New York Times”; он
полностью защищал эти и все другие театрализованные сталинистские
судилища. См.: S. J. Taylor ’’Stalin’s Apologist”, Oxford University Press,
1990.
180. Cp. Dazy ’’Fusillez ces chiens enrages” (ed. Oliver Orbau),
Paris.
181. Rudolf Herrnstadt ”Das Herrnstadt Dokument”, Rowohlt, 1990,
pp. 182-183, 163, 173, 25.
182. Merle Fainsod ’’Smolensk under Soviet Rule”, Cambridge, Mass.
1958; Nicolas Werth ”Etre communiste en URSS sous Staline”, Paris 1981.
813. Цит. no: Werth N., p. 164.
184. Вдова Куусинена, главного советника Сталина по вопросам
международной политики, заявила, что уже в 1935 году ее муж изменил
формулировку идеи международной революции так, чтобы она
оправдывала территориальную экспансию СССР. Aino Kuusinen ”Der Gott
sturzt seine Engel”, pp. 320, 106, 159-169.
185. Термин ’’ленинизм”, не говоря уже о ’’марксизме-
ленинизме”, никогда не употреблялся при жизни Ленина. Он был
придуман Зиновьевым после смерти Ленина для оправдвния кампании
против ’’троцкизма” и сплочения группировки Зиновьева, Каменева,
Сталина, Бухарина, Рыкова, Томского против оппозиции.
186. Классические формулировки роли авангарда следует искать во
втором разделе, ’’Пролетарии и коммунисты”, ’’Манифеста
коммунистической партии”. ’’Коммунисты отличаются от других партий
рабочего класса только следующим: 1) В национальной борьбе пролетариев
различных стран они выделяют и выдвигают на первый план общие
интересы всего пролетариата, независимо от национальностей. 2) На
различных этапах развития, через которые должна пройти борьба рабочего
класса против буржуазии, они всегда и везде представляют интересы
движения в целом. Поэтому коммунисты, с одной стороны, практически
являются наиболее прогрессивной и решительной секцией партии рабочего
класса в каждой стране; с другой стороны, теоретически они имеют по
отношению к огромной массе пролетариата преимущество ясного
понимания линии движения, условий и конечных общих результатов
пролетарского движения.” К. Marx ’’The revolution of 1848”, NLR/Penguin,
Harmondsworth 1973, pp. 79-80.
248
187. ’’Партии нужна социалистическая наука, а таковая может
развиваться лишь в условиях свободы.” ”Marx-Engels Werke”, vol. 38,
р. 94.
188. Злополучный советский опыт по коллективизации сельского
хозяйства, например, можно было бы быстро исправить, если бы имелась
возможность обсудить альтернативные экономические программы в КПСС
и в демократически избранных советах.
189. Ср. Ленин: ’’Все члены партии должны спокойно и кропотливо
изучить 1) сущность разногласий и 2) развитие партийной борьбы. [...]
Необходимо изучить и то и другое, а также запросить наиболее точные,
печатные документы, которые можно тщательно проверить. Только
безнадежный идиот будет верить устным заявлениям. Если документов
нет, следует допросить свидетелей обеих или нескольких сторон, причем
допрос должен проходить в присутствии свидетелей.” ’’Партийный кризис”
(19 января 1921), ПСС, т. 32, сс. 43-44.
190. Ср. Роза Люксембург: ’’Отнюдь не будучи суммой готовых
рецептов, которые остается лишь применить, практическая реализация
социализма как экономической, социальной и правовой системы является
чем-то, совершенно скрытым в туманностях будущего. То, что мы имеем в
нашей программе, представляет собой лишь несколько главных
указателей. [...] Но когда дело касается природы тысячи конкретных,
практических мероприятий, больших и малых, необходимых для
внедрения социалистических принципов в экономику, право и все
общественные отношения, то ни в какой программе социалистической
партии или в учебнике нет для этого ключей. [...] Если дело обстоит так,
то становится очевидным, что социализм по самой своей природе не может
быть ни декретирован, ни введен указом. [...] Только опыт может
корректировать и открывать новые пути. Лишь ничем не сдерживаемая,
кипучая жизнь распадается на тысячу новых форм и импровизаций,
рождает на свет творческие силы, корректирует все ошибочные попытки.”
’’The Russian Revolution”, in Rosa Luxemburg Speaks, op. cit., p. 390.
191. Покойный Хол Дрейпер правильно подчеркивал тот факт, что
этот тезис олицетворяет главный вклад Маркса в эволюцию
социалистической идеи. См. прежде всего: Н. Draper ’’Karl Marx’s Theory
of Revolution”, vol. 2, New York 1977.
192. Очевидно, что открытая гражданская война создает
исключительные обстоятельства, при которых могут быть введены
временные ограничения. В июле 1936 года в Испании, например, после
того, как армия Франко своим военным наступлением установила линии
фронта, ни анархисты, ни социал-демократы не поддержали
предоставление фалангистам возможности публиковать газеты или
пользоваться другими демократическими правами.
193. Относительно дискуссии об идеях Троцкого по этому вопросу
см.: Е. Mandel ”La theorie de Trotsky sur le rapport entre l’autoorganisation
de la classe et le parti d’avaut-garde”, Quatrieme Internationale, Avril 1990.
194. R. Luxemburg ’’The Russian Revolution”, p. 391.
Справедливости ради следует отметить, что и Роза в 1912-1914 гг.
пережила свои ’’черные годы”. Столкнувшись с диссидентской фракцией в
249
своей партии в Варшаве, она не замедлила обвинить ее членов в том числе
Ханецкого и Радека - в том, что ими манипулирует царская тайная
полиция.
195. Ленин В. И., ПСС, т. 10, с. 310.
196. ”Marx-Engels Werke”, vol. 32, р. 570.
197. Ф. Энгельс, письмо Флоранс Келли-Вишневецкой от 28
декабря 1886 г., в ”Marx-Engels Werke”, vol. 36, р. 589.
198. Письмо к Зорге от 9 августа 1890, в ’’Marx-Engels Werke”, vol.
37, р. 440.
199. См.тж. Wolfgang Ruge ”Wer gab Stalin die Knute in die
Hand?”, Neues Deutschland, 20-21 January 1990; Mark Vandepitte ”De
Auflebung van Lenin”, Socialisme en Vrijheid, Brussels 1990; различные
труды Ю. H. Афанасьева.
200. L. Trotsky ’’Schriften zur revolutionare Organisation”, Hamburg
1970, p. 73.Похожие положения можно встретить в работах Аксельрода,
Мартова и Люксембург. Хотя оценки Ленина Троцким были
несправедливы, некоторые его предупреждения об отношениях между
мощными и слишком самоуверенными комитетами и массовой
деятельностью рабочего класса подтвердились историей.
201. Ленин В. И. ПСС., т. 13, сс. 103-104.
202. Ленин В. И. ПСС., т. 10, сс. 19, 20, 21.
203. Там же, т. 10, сс. 310-311.
204. Там же, сс. 442-443.
205. Полезное краткое изложение более ’’либеральных” заявлений
Ленина можно найти в: Marcel Liebman ’’Leninism under Lenin”, London
1975.
206. Ralph Carter Elwood ’’Resolutions and Decisions of the
Communnist Party of the Soviet Union”, p. 83. Эта и большинство других
цитат взяты из работы: Paul Lebranc ’’Lenin and the Revolutionary Party”,
New York/London 1990.
207. R. Elwood, op. cit., p. 87.
208. ’’Краткий курс...”, с. 49. Следует заметить, что во время
сталинской диктатуры съезды партии и заседании ЦК проходили все реже
и реже.
209. Там же. Ср. Ivan Pronine, Mihail Stepichev, Les normes
leninistes de la vie du parti, Moscou 1969, p. 74.
210. Там же, с. 109. В основе этого ’’правила” лижит предложение,
что руководство всегда право. Бывший директор Китайской Академии
общественных наук Су Шаоци заявил в критический момент
десятилетнего юбилея начатых ЦК КПК в декабре 1978 г. реформ: ’’Никто
не имеет права судить, является ли некоторый человек марксистом или
нет.” ’’Shanghai World Economic Herald”, 26 December 1988, цит. no: ”Das
Argument”, September/October 1990.
211. Похоже, Оников представлял консервативное крыло аппарата
Горбачева. Его настойчивое требование обеспечения ’’колеблющегося”
соотношения между центртализмом и демократией приводит к
недвусмысленному призыву усилить центральную власть, и в то же время
250
игнорирует необходимость постоянного уважения определенных
минимальных норм демократии.
212. ”Le Tournant”, Les Nouvelles de Moscou, 15 Octobre 1989.
213. Cm.: ’’Platform of the 46”, in the Challenge of the Left
opposition, New York 1984.
214. См. статью А. П. Бутенко в ’’Вопросах философии”, 1987,
No 2, с.27.
215. См.: Е. Н. Carr ’’The Bolchevic Revolution”, op. cit.;
L. N. Kritzman ’’Die heroische Periode der grossen russischen Revolution”,
Frankfurt 1971, p. 252.
216. И. А. Л. Розенфельд ’’Промышленная политика СССР”,
M. , 1976, цит. по: Tony Cliff ’’Lenin”, vol. 3, London 1978, p. 113.
217. Kritzman, op. cit., p. 135.
218. Cliff, op, cit., p. 89.
219. Серьезные различия между промышленностью и сельским
хозяйством в конце концов привели к появлению ’’ножниц цен”, которые
благоприятствовали промышленным товарам в ущерб
сельскохозяйственным, и угрожали союзу рабочих и крестьян. Это все
больше волновало Левую оппозицию и Троцкого, начиная с 1923 года , и
в последующий период.
220. Например, всегда, когда меньшевистские или эсеровские
фракции выступали против белых армий и контреволюционных
правительств, им позволяли легально функционировать на Советской
территории.
221. L. Trotsky ’’The Revolution Betrayed”, London 1967, pp. 104-
105.
222. V. Serge ’’Year one of the Russian Revolution”, London 1972,
p. 264.
223. Главный пролетарский лидер большевиков, петроградский
рабочий-металлург Шляпников, полушутя-полусерьезно обратился к
Ленину на X партийном съезде: ”Я поздравляю Вас, товарищ Ленин, с
осуществлением диктатуры пролетариата от имени несуществующего
пролетариата.” Шляпников возглавлял Рабочую оппозицию, которая,
несмотря на многие ошибки, сформулировала большинство критических
замечаний в адрес партийного аппарата и которые позднее, в 1923 году,
были зафиксированы в Платформе Левой оппозиции. См. R. Daniels ’’The
Couscience of the Revolution”, Cambridge, Mass. 1960, chs 5 & 6; избранные
места см. тж. в: ’’Arbeiterdemokratie oder Parteidiktatur” (ed. Kool and
Orlander), Olten 1967, pp. 168-263.
224. Ленин В. И., ПСС, т. 32, с. 21
225. L. Trotsky ’’The First Five Years of the Communist
International”, vol. 1, New York 1945, pp. 99-100.
226. Это выражение фактически взято из речи Плеханова на II
съезде РСДРП.
227. Цит. по: Isaac Deutscher ’’The Prophet Armed”, London 1954,
pp. 508-509. В главе 14 этой книги Дойчер приводит несколько других
примеров теоретической подмены Троцким рабочей власти
бюрократическим режимом, что имело место в 1920 и 1921 гг.
251
228. В книге Moshe Lewin ’’Lenin’s Last Struggle”, London 1969,
предлагается интересный обзор происшедших с начала 1923 г. в
руководстве ВКП(б) событий, хотя полный отчет о борьбе Ленина против
бюрократии еще ждет своего создания.
229. В. И. Ленин, ПСС, т. 33, с. 314.
230. Там же, сс. 428-429.
231. Там же, с. 487.
232. Там же, с. 288.
233. В. И. Ленин ’’Избранные работы”, Москва 1977, с. 677.
234. Письмо к А. Д. Цюрупе, 21 февраля 1922, ПСС, т. 36, с. 566.
235. По-настоящему атака началась вместе с написанием Лениным
статьи ’’Как нам реорганизовать Рабкрин” в 1923 г.
236. ПСС, т. 33, сс. 363-367.
237. В своей посмертно опубликованной работе ’’Сталин” Троцкий
заявляет, что Сталин поставил партию перед fait accompli!), отдав
распоряжение на большевистское вторжение в Грузию вопреки воле
преобладающего большинства населения. L. Trotsky ’’Stalin”, London 1969,
vol. 2, p. 170.
238. В течение нескольких лет распространялась легенда о том, что
Троцкий уклонился от предложения Ленина вступить в блок против
Сталина. Но впоследствии опубликованные в Советской прессе документы
(’’Московские новости”, 22 апреля 1990) подтверждают, что Троцкий был
единственным, кто голосовал в политбюро за передачу всем делегатам
содержания письма Ленина XII съезду партии.
239. L. Trotsky ’’Stalin”, vol. 2, pp. 177-178.
240. См. отчет о разговорах советского писателя Александра Бека с
секретарями Ленина в ’’Московскмх Новостях” от 23 апреля 1989 г.
241. L. Trotsky ’’Stalin”, vol. 2, pp. 229-230.
242. В. Данилов ”Мы начинаем узнавать о Троцком”, ЭКО, 1989,
No 9-10.
243. ’’Soviet Weekly”, 3 May 1990.
244. Говорят, что в середине 20-х годов Дзержинский заявил, что
поднимается Советский Бонапарт, который погубит всех большевиков. Но
не ясно, полагал ли он тогда, что, как многие думали в 1923-24 гг., скорее
Троцкий, чем Сталин, будет играть эту роль?
245. ’’Таким образом в удивительно короткий промежуток времени
выросла чрезвычайно сильная центральная власть из анархии, что было
первым непосредственным следствием Октябрьской революции, - власть,
которая, опираясь на армию и огромный бюрократический аппарат,
превратила местные Советы в органы, которые лишь управляют собой и
обеспечивают себе решающую власть во всем государстве. [...]
Существует риск, что рядовые пролетарии станут слишком
незначительными для огромного аппарата власти, созданного над ними. И
по мере того, как это происходит, пролетариат будет терять возможность
направлять и контролировать аппарат власти, который он и создал.
1) совершившимся фактом (фр.).
252
Командная структура советской бюрократии и Красной Армии начинает
отделяться от пролетарской родной почвы, становясь независимой. Она
угрожает превратиться в автономную власть, стоящую над классом,
которая лишь на словах представляет идею пролетариата, но чья
деспотическая власть в действительности осуществляется не только по
отношению к буржуазии и крестьянству, но также и по отношению к
массам самого пролетариата.” Otto Bauer ’’Bolschevismus oder
Sozialdemokratie” (1920), Werkausgabe, vol. 2, Vienna 1976, pp. 279-280.
246. Otto Bauer ’’Die ilegale Parlei”, Werkausgabe, vol. 4.
247. Там же, сс. 491-493.
248. ’’Einfuhrung in die Volkswirtschaftslehre”, Там же, сс. 967-969,
866.
249. Там же, сс. 854, 859, 861.
250. Там же, сс. 863-864, 862.
251. Там же, с. 865.
252. ”Der Trotzkismus und die Trotzkisten prozesse”, Der Kampf,
1937, No 3, in Werkausgabe, vol. 9, pp. 711-712, 716-717.
253. Antonio Gramsci ’’Selection from the Prison Notebooks” (ed.
Quintin Hoare and Geofray Nowel-Smith), London 1971, p. 155.
254. В несколько более мягкой форме и с указанием на
антисталинистские позиции Грамши наша критика разделяется в: Livio
Maitan ”Le Marxisme revolution naire d’Antonio Gramsci”, Quatrieme
Internationale, No 24, Avril 1987.
255. В книге John Hoffman ’’The Gramscian Challenge”, London
1984, Троцкий представлен как архи-адвокат системы принуждения
рабочего класса в Советском Союзе. Вся жизнь, проведенная в борьбе
против бюрократического деспотизма, вычеркивается одним взмахом пера.
Что касается Сталина, то он, похоже, имел более ’’гибкие” суждения о
сочетании принуждения с ’’согласием снизу”. Миллионы убитых
коммунистов - с *согласия снизу”?
256. Относительно концепции ’’латентности” в историческом
материализме см. главу 5.
257. Один из многих примеров: когда Сталин в рамках его пакта с
Гитлером в августе 1939 года аннексировал Западную Украину и
Западную Белоруссию, он получил не более суток передышки перед
военным нападением Германии 22 июня 1941 года вопреки своим
ожиданиям и военному оправдвнию этих предательских шагов. Ведь
секретные протоколы этого пакта включали, в том числе, и строгие
положения, запрещающие какую-либо пропаганду в пользу
восстановления независимого польского государства. Незадолго перед этим
была распущена польская компартия, чтобы было легче навязать эти меры
сопротивляющемуся народу. Но непосредственные потери были больше,
чем приобретения. Так, долгосрочные политические последствия были
катастрофическими: неспособность польской компартии руководить
национально-освободительной борьбой, что удалось югославской
компартии; глубокий антисоветизм масс; мощное возрождение польского
национализма и так далее.
253
258. Относительно концепции ’’политики соглашательства”, к
которой приводит реальная политика, см. главу 5.
259. ”Marx-Engels Werke”, vol. 31, р. 454.
260. Цит. в: Daniel Aaron ’’New York Review of Books”, 25 June
1989, no: Dorothy Gallagher ’’All the Right Enemis: The life and Murder of
Carlo Tresca”, Rutgers University Press, 1988.
261. ’’Хуже всего то, что в государстве, где власть должна была
принадлежать рабочим и крестьянам, большинство заключенных как раз и
были таковыми”. Sandor Kopacsi, op. cit., p. 62.
262. ’’Партийному руководству нужно, чтобы он (аппарат)
оставался таким, каков он есть: огромным, подобострастным, покорным и
неизменным”. В. Yeltsin, op. cit., р. 127. В своем романе ’’Дети Арбата”
А. Рыбаков показывает, как этот процесс ’’отрицательного” отбора мог на
ранних стадиях сталинской диктатуры быть ’’положительным” для
некоторых детей номенклатуры.
Наиболее важные замечания Троцкого по этому вопросу
содержатся в трех отрывках из его работы ’’Сталин”:
Все в большей степени Сталин стал выделяться как организатор,
ставящий задачи, распределяющий рабочие места, как инструктор и
учитель бюрократии. Он отбирал своих людей на основе их враждебности
или равнодушия к различным его оппонентам, и особенно к тому, кого он
считал своим главным противником. [...] Сталин обобщал и
классифицировал свой собственный административный опыт, главным
образом, опыт систематических закулисных интриг, предоставляя его в
распоряжение тем, кто был с ним наиболее тесно связан. Он учил их, как
организовывать свои местные аппараты по образцу его собственного; как
набирать соучастников, как использовать их слабости, как сводить
товарищей друг с другом, как управлять этим механизмом. [...] Он глух и
слеп к формированию целой привилегированной касты, спаянной вместе
узами воровского кодекса чести, общими интересами [как
привилегированных эксплуататоров всего политического организма] и
постоянно растущей удаленностью от народа. L. Trotsky, ’’Stalin”, op. cit.,
vol. 2, p. 205
He все молодые революционеры царистской эпохи [были
книжными героями]. Были среди них также и такие, кто не проявлял
достаточного мужества во время допросов. Если они заглаживали это
своим последующим поведением, партия не исключала их бесповоротно, а
принимала обратно в свои ряды. В 1923 году Сталин, как генеральный
секретарь, начал концентрировать разнообразные такого рода
свидетельства в своих руках и использовать их для шантажа сотен старых
революционеров, которые более чем искупили свою прежнюю вину.
Угрожая огласить их прошлое, он запугивал этих людей, добиваясь
от них рабской покорности и постепенно, шаг за шагом, доводя их до
состояния полной деморализации. Там же, с. 211.
В данный период Советской власти старая революционная партия
очищала себя от карьеристов: в соответствии с этим комитеты состояли из
революционных рабочих. Авантюристов, карьеристов или просто негодяев,
пытающихся примкнуть к правительству, вышвыривали за борт. Но
254
чистки последних лет, наоборот, были целиком и полностью направлены
против старой революционной партии. Организаторами чисток были
наиболее бюрократизированные и самые низкопробные элементы партии.
[...] Даже [эти] банды ’’золотой молодежи” в наши дни принимаются в
партию и в Комсомол. [...] Это были целые отряды сыновей старой
буржуазии, молодые люди, готовые решительно защищать свое
собственное привилегированное положение или положение своих
родителей.
Достаточно указать на тот факт, что во главе Комсомола в течение
ряда лет находился Косарев, общеизвестный моральный дегенерат,
злоупотреблявший своим высоким положением для достижения своих
личных целей. Там же, сс. 237-38.
263. Фрейд обсуждает это явление в своей работе ’’Civilisation and
its Discontents”.
264. Рейх справедливо подчеркивал значение сексуальности в
рамках общей потребности в индивидуальной свободе, но позднее он был
склонен преувеличивать ее влияние.
265. Все ссылки на идеи Рейха основаны на его работе ’’People in
Trouble ’, New York 1976.
266. Речь на XIII партийной конференции, 16-18 января 1924, цит.
в: L. Trotsky ’’Stalin”, vol. 2, р. 186.
267. N. I. Bukharin ’’Selekted Writings on the State and the
Transition to Socialism” (ed. Richard B. Day), Nottingham 1982; Коммунист
No 1, 20 апреля 1918; N. I. Bucharin ’’The politics and Economics of the
Transition Period”, London 1979; Bucharin, Preobrazhensky ’’The ABC of
Communism”, Harmondsworth 1969, pp. 238-239.
268. В. И. Ленин, ПСС, т. 32, с. 48.
269. ’’Historical Materialism: a System of Sociology”, University of
Michigan, 1969, pp. 310-311.
270. ’’Пролетарская революция и культура”, М., 1923, с. 38.
271. Там же, сс. 44-45. Выделения добавлены.
272. Там же, сс. 48, 50. Выделения добавлены.
273. Bucharin ’’Die Partei und der Oppositionblock”, Ulf Wolter, ed.,
’’Die Linke Opposition in der Soviet-Union, 1923-1928”, vol. 4, West Berlin
1976, pp. 156-157.
274. Bukharin ”Les problemes de la construction du socialisme”,
p. 266. Ср. с англ, изданием ’’Building Up Socialism”, London 1926, p. 33.
275. ’’The Road to Socialism”, in ’’Selected Writings ...”, op. cit. Cm.
особенно cc. 274-281.
276. ’’Die Linke Opposition...”, op. cit., vol. 5, pp. 464, 524-525;
vol. 4, p. 469.
277. ’’Правда”, 30 сентября 1928.
278. ’’Правда”, 24 января 1929.
279. Цит. по: A. G. Lowy ’’Die Weltgeschichte ist das Weltgericht”,
Vienna 1969, p. 370.
280. Историки расходятся во мнениях, было ли это ’’письмо”
основано единственно на записках Николаевского, или оно фактически
было составлено Бухариным (Бухариным и Рыковым). См. Stephen F.
255
Cohen ’’Bukharin and the Bolshevik Revolution”, London 1974, pp. 471-472.
Достоверность этого письма в общем не оспаривалась, хотя вдова
Бухарина делает это в: Anna Larina-Bucharina ”Nun bin ich uber zwanzig”,
Gottingen 1989, pp. 316-323.
281. Cm.: Roy Medvedev ’’Let History Judge”, New York 1971,
pp. 182-184.
282. Там же.
283. A. G. Lowy, op. cit., p. 387. Этот отчет, опубликованный
накануне казни Бухарина, не следует путать с упомянутым ’’Письмом от
старого большевика”.
284. S. F. Cohen, op. cit., р. 325.
285. См.: Pierre Broue ’’Trotsky”, Paris 1988, pp. 353-359.
286. Советский автор Михаил Гефтер ясно улавливает суть этого
фетишизма, когда он спрашивает: ”А Бухарин в 1928 году? Что было для
него первейшим? Защищать НЭП против Сталина или сохранить
партийное единство даже ценой своей собственной капитуляции?”
A. Aganbegyan et al., ”La seule voie”, op. cit., p. 91. См. тж. главы,
написанные Л. Баткиным, в этом же издании.
287. См. Anna Larina-Bucharina, op. cit., pp. 407-418.
288. Вот как Троцкий представляет этот вопрос:
Но кто-нибудь из сталинистов или их сторонников скажет: ’’разве
вы не видите, что Центральный комитет готовится очистить партию от ее
’’правых”, а это как раз и означает, что Сталин принимает меры против
термидора?” ’’Нет”,- отвечаем мы,- ’’бюрократическая чистка” лишь
облегчает работу термидора. Новая чистка, как и все другие за последние
десять лет, будет направлена против Левой оппозиции и других, в общем,
против пролетарских элементов, которые думают и критикуют.” [...] Но
даже там, где удары падут на правое крыло, они не укрепят партию, а
ослябят ее. В правом крыле наряду с настоящими термидорианскими
элементами имеются другие,- сотни тысяч, возможно миллионы,- кто
глубоко враждебен капиталистической реставрации, но требует пересмотра
всей политики с точки зрения городских и сельских рабочих. Программа
этих правых запутана. Они могут временно стать опорой термидора, но
они могут также поддержать возрождение партии, следующее
революционному пути. Сталинистская бюрократия не дает им понять
ситуацию. Своей чисткой она стремится прежде всего удушить
критическую мысль. ’’The Danger of Thermidor”, Writings 1932-1933, p. 79.
289. Stephen F. Cohen, op. cit., p. 327. Здесь корректно отмечается,
что в решающие годы формирования своей диктатуры Сталин был скорее
склонен представлять консенсусное мнение олигархии, чем проводить
собственную, специфическую политическую линию.
290. По этому вопросу имеется большое число книг, одна из
которых - Maurice Meisner, Mao’s China, London 1977. См. тж. Livio
Maitan ’’Party, Army and Class”, NLB, London 1975.
291. Хотя Мао не употребляет термин ’’бюрократия”, он
недвусмысленно осуждает такую типичную практику, как ’’единоначалие”
на уровне предприятия, резкие различия в доходах и выделение
привилегированных каст даже среди детей партийных кадров. (См.:
256
Helmut Martin, ed., ”Mao Tse-tung Notizen zum sovietischen Lehrbuch
Politische Oekonomie”, Hamburg 1975, pp. 82-84, 99, 114-115 and passim.)
Но после торжественного провозглашения ’’основного права народа”
(управлять государством и, таким образом, промышленностью) он
приходит к неправильному выводу о том, что власть управляющего
предприятием должна подчиняться власти партийного комитета. ’’Народ”
= партийный комитет... Он не может представить себе рабочее управление
и, тем более, управление на основе свободно избираемых рабочих советов.
Существуют противоречивые мнения относительно того, была ли
эта ’’антибюрократическая” склонность Мао искренней (реакция на
негативное развитие событий в СССР), или это было результатом того,
что он занимал позицию меньшинства в КПК, когда большинство
бюрократии выступило против него и фракции Лю Дэна. Крайняя
бюрократизация государства и партии в период 1949-1964 гг., живо
описанная в: A. Doak Barnett ’’Cadres, Bureaucracy and Political Power in
Communist China”, Columbia University Press, New York 1967, скорее всего
склоняет к принятию первой гипотезы.
292. О конфликтах красногвардейцев и революционных повстанцев
см.: Maitan L., op. cit.
293. Союз Мао с Линь Бяо, на IX съезде КПК официально
объявленном его наследником, основывался на контроле последнего над
армией. О взлете и падении шанхайской рабочей комммуны см,:
Meisner М., op. cit.
294. См. Мао Tse-tung..., op. cit., р. 60.
295. См. ’’Selected Works of Deng Xiao-Ping 1975-1982”, Beijing
1984, p. 172. Четырьмя основными принципами являются:
социалистический путь есть диктатура пролетариата; - диктатура
пролетариата может осуществляться лишь под руководством компартии; -
компартия должна основываться на идеях марксизма-ленинизма; -
марксизи-ленинизм = маоизм.
296. О террористическом характере подавления Пекинской
коммуны и о той роли, которую сыграл этот террор для предупреждения
всего китайского народа против массовых движений, не контролируемых
руководством, см. наряду с другими источниками: ’’Бойня в Пекине”,
доклад Международной лиги по правам человека и специальной Группы
по расследованию нарушений прав человека в Китае; Fathers/Higgins,
’’Tienanmen: The Rape of Peking”, New York 1989; Simmie/Nixon,
’’Tienanmen Square”, Washington 1989. О последствиях репрессивного
курса Дэна, вызвавшего политический паралич, см. наряду с другими
источниками интервью: Liu Binyan in ’’New York Review of Books”, op. cit.
297. L. Trotsky ’’History of the Russian Revolution”, vol. 1, London
1967, pp. 15-16.
298. См. классическое исследование Perry Anderson ’’Lineages of
the AbsoLutist State”, NLB, London, 1974.
299. Прусский министр фон Путткаммер, якобы, сказал, что
каждая забастовка появляется, как гидра революции. Это несколько
преувеличено, по содержит зерно истины.
257
300. Иммануэль Валлерштейн, Самир Амин и, в меньшей степени,
Андре Гюндер Франк в разное время доказывали, что накопление
капитала в метрополиях, в основном, происходит от эксплуатации
’’периферии” на основе торговли и политики цен. Этот тезис
недооценивает фактор сосредоточенности производства прибавочной
стоимости в метрополии, а также роль промышленной революции в целом.
Нет смысла говорить, что это весьма расходится с ’’Капиталом” Маркса и
не может быть проверено эмпирическими данными. Самир Амин недавно
отошел от этой крайней позиции.
301. Эта традиция особенно обозначались во Франции, где первые
этапы революции травмировали буржуазию и привели к тому, что она
охотно поддерживала сильное централизованное наполеоновское
государство.
302. См. высказывания Маркса о самоорганизации буржуазии в
Сан-Квентине и других средневековых городах. Письмо Маркса Энгельсу
от 27 июля 1854 г., в: Маркс, Энгельс ’’Избранная переписка”, цит. соч.,
с. 81.
303. Л. Коллетти (Lucio Colletti ’’From Rousseau to Lenin”, NLB,
London 1972) четко прослеживает эту связь между радикальной
концепцией прямой демократии Руссо и защитой советской власти
Лениным в ’’Государстве и революции”. В своем последующем разрыве с
марксизмом Коллетти отказывается от своих выводов.
304. Парижская Коммуна 1792-1793 гг., например, серьезно
восприняла идеалы свободы, равенства и братства, трансформировав их из
буржуазных в потенциальные антикапиталистические ценности. См.
письмо Энгельса Каутскому от 20 февраля 1889 г.
305. Цифры взяты из: Eva Etzioni-Halevy ’’Bureancracy and
Democracy”, London 1983, p. 119.
306. Там же, с. 115.
307. Там же, сс. 57-58. См. тж.: Е. Kamenka ’’Bureancracy”, Oxford
1989, pp. 125-129. Книга: Ralph Miliband ’’The State in Capitalist Society”
(chs 4 & 8), London 1969, является лучшей работой о перемещении центра
тяжести буржуазного государства. Эта же тенденция отмечается в книге
немарксистского автора: Jean Maynaud ”La Technocratic”, Paris 1964.
308. Jacqnes Ellul ’’The Technological Society”, London 1965, p. 259.
309. В определенном смысле французская школа регулирования
полагает, что система способна выделять механизмы, более или менее
автоматически гарантирующие воспроизводство капиталистических
производственных отношений и буржуазный порядок, независимо от
государственного вмешательства. Это недооценивает взрывной характер
следующих друг за другом кризисов капитализма в XX столетии.
310. Кейнсианский и неокейнсианский вариант является наиболее
очевидным, но ни в коем случае не единственным.
311. Система автострад Гитлера, например, была спроектирована
министерскими технократами Веймарской республики уже в двадцатые
годы.
312. Особенно в США, где парламент создал подбюрократию,
состоящую из секретарей и помощников конгрессменов для обработки
258
растущей и все менее контролируемой массы предлагаемых
законодательных предложений и разрешения связанных с этим
противоречий.
313. Е. Etzioni-Halevy, op. cit., р. 93.
314. См. R. Miliband, op. cit.
315. За исключением некоторых стран ’’третьего мира”.
316. См. Е. Mandel ’’The Role of the Individual in History: the Case
of World War Two”, New Left Review 157, May-June 1986.
317. ’’International Herald Tribune”, 8 July 1990.
318. Финансовая сфера подвергает испытанию отношение большого
бизнеса к буржуазной законности. Избежание закона начинает
проявляться как нечто законное и способствует возникновению новой
самостоятельной отрасли бизнеса. Отсюда растущая криминализация всех
слов крупной буржуазии при позднем капитализме и ее сосуществование с
’’мафиози”, стремящимися ’’стать порядочными”, ’’быть в законе”.
319. Наиболее яркими недавними примерами являются: всеобщие
забастовки в Испании и Греции, направленные против возглавляемых
социалистами правительств; конфронтация, возникшая в 1989 году между
шведским социал-демократическим правительством и профсоюзами;
открытый призыв лейбористского руководителя Киннока с массовой
федерацией, выступающей против подушевого налога; крупный конфликт
между Союзом бельгийских учителей и католико-социал-демократической
правительственной коалицией в 1990 году; массовая оппозиция
французских профсоюзов попыткам правительства Рокара свести на нет
завоевания в области социального обеспечения в течение того же года.
320. ’’Suddeutsche Zeitung”, 2 July 1990.
321. Прототипом этого было соглашение 1937 г. в
металлургической промышленности Швейцарии, исключающее проведение
забастовок, которое действует вот уже более полувека.
322. Тарнов был одним из главных теоретиков Германской
профсоюзной федерации, ADGB.
323. Классическим марксистским исследованием ’’социальной
зарплаты” является работа Anwar Shaikh ’’National Accounts and Marxian
Categories”, Draft copy-December 1989.
324. См. тж. книгу о скандале в ”Neue Heimat” (Новая Родина) в
Западной Германии: Hans-Jurgen Schulz ’’Die Ausplunderung der Neuen
Heimat”, Frankfurt/Main 1987.
325. Некоторые сторонники ’’корпоративного тезиса” считают, что
на Западе имеет место растущее выравнивание власти между
профсоюзами и крупными корпорациями или объединениями
предпринимателей. Опровержение таких идей см.: Leo Panitch ’’Working
Class Politik in Crisis”, Verso, London 1986.
326. R. Hilferding ’’Finance Capital”, London 1981, p. 370.
327. R. Hilferding ”Zur Frage des Generalstreikes”, ’’Die Neue Zeit”,
1903-1904. Настоящим основоположником теории классовой забастовки
был Парвус. См. его статью: Parvus ’’Staatsstreich und Politischer
Massenstriek”, ’’Die Neue Zeit”, 1895-1896.
259
328. R. Hilferding ’’Worum Landelt es sicht”, Die Freiheit, 23
November, 1918.
329. См. контрдоклад Гильфердинга 15 октября 1920 г., ’’Protokoll
uber die Verhandlungen des ausserordentlichen Parteitags der USPD in Halle
vom. 12. bis zum 17. Oktober 1920”. Опыт всеобщей забастовки против
путча Капп фон Люттвица в том же году, когда к ней и даже к
формированию рабочего правительства призвали реформистские
профсоюзы, несомненно подтвердил критику Гильфердингом ультралевой
дефиниции Зиновьева. С другой стороны, его анализ серьезно
недооценивал роль реформисткой бюрократии и ее идеологии как
препятствий на пути массовой борьбы, особенно в предреволюционных и
революционных условиях, когда она открыто может способствовать
контрреволюции.
330. R. Hilferding ’’Revolutionaren Sozialismus”, ’’Zeitschrift fur
Sozialismus”, No 5, Februar 1934.
331. R. Hilferding ’’Staatkapitalismus der totalitare Staatswirtschaft”
in Armin Hetzer, ed., ’’Dokumente der Arbeiterbewegung”, Bremen 1977. Эта
статья впервые появилась в меньшевистском органе ’’Социалистический
вестник” No 8, 25 апреля 1940 года, и полемизировала с точкой зрения
Троцкого о том, что бюрократия является правящим социальным слоем в
СССР. Но аргумент Гильфердинга, состоит в том, что именно
’’государство осуществляет правление”, вызывает вопрос. Ибо как можно
отделить государство от тех, кто составляет государственный аппарат и
руководит им?
332. Karl Kautsky ’’Die proletarische Revolution und ihr Programm”,
Berlin 1922, pp. 106, 101.
333. Там же, с. 130.
334. Там же, с. 158.
335. Разумеется, административный, управленческий и научный
труд лучше оплачивается при ’’социализме” Каутского, равно как и при
капитализме, под предлогом того, что иначе никто не захочет выполнять
такую утомительную работу. Но разве она несравнимо менее нервная,
вредная для здоровья и опасная для жизни, чем труд шахтера, и не более
приятная и стимулирующая, чем работа мусорщика или строительного
рабочего? Почему же в таком случае эти последние категории тружеников
должны оплачиваться в четыре раза меньше, чем высокопоставленные
менеджеры, технологи и ученые?
336. R. Hilferding ’’Die Aufgaben der Sozialdemokrate in der
Republik”, ’’Protokolle uber die Verhandlungen des Sozialdemokratischen
Parteitags in Kiel vom. 22. bis 27. Mai 192”7, p. 220.
337. L. Trotsky ”On France”, New York 1979, p. 112.
338. Если рейхсвер колебался какое-то время относительно
перспективы нацистской диктатуры, это не было следствием какой-либо
принципиальной оппозиции, а только результатом того, что он не был
уверен в том, как на это будет реагировать рабочий класс. Как только
трусливая политика руководства СПГ и КПГ стала очевидной, это дало
Гинденбургу возможность пригласить Гитлера сформировать
правительство.
260
339. Передовая статья Гильфердинга была опубликована в ’’Die
Neue Gesellschaft”, Januar 1933. См. тж. Hilferding ’’Die Aufgaben ”,
1927, op. cit., p. 219.
340. Там же, с. 218. Во многих отношениях мы можем считать
Гильфердинга - наряду с Бухариным и его концепцией ’’государственно-
монополистических трестов” - действительным предшественником
сталинской концепции ’’государственно-монополистического
капитализма”, получившей широкое распространение после Второй
мировой войны.
341. Фактически Гильфердинг возложил ответственность за победу
фашизма (а также, косвенно, сталинизма), на массы. В 1935 году он писал
в одном письме: ’’Правда состоит в том, что массы устремились к Гитлеру
(а не только к ’’Германии”). Безжалостно прижатое к стенке, безусловное
большинство рабочих, сыграло весьма жалкую роль.” Письмо к Паулю
Герцу, 17 января 1935 года, приведенное в: Cora Sterlan. ed., ’’Zwischen
den Stuhlen: Oder uber die Unvereinbarkeit von Theorie und Praxis: Schriften
Rudolf Hilferdings 1904 bis 1940”, West. Berlin 1982, p. 279. Bee
имеющиеся сегодня свидетельства показывает, что это суждение было
весьма фальшивым. Немецкие рабочие отчаянно стремились действовать
против нацистов в решающие месяцы 1932 и 1933 гг. Это лидеры
отказались бороться вследствие организационного фетишизма,
парламентского кретинизма, иллюзорного оппортунизма или откровенного
страха перед массовой борьбой.
342. См. Otto Bauer ’’Ratediktatur oder Demokratie” und
’’Weltrevolution,” 1991, Werkausgabe, vol. 2, Vienna 1976. См. тж. ’’Kapital -
Lerschaft in der Demokratie” 1928, in Ibid., vol. 9, pp. 202-203; Die illegale
Partei, op. cit.
343. Это показывает, насколько благоприятным для пролетариата
было соотношение сил в ноябре 1918 года - и как легко было бы ему взять
власть в свои руки.
344. См. Otto Bauer ”Der blutige 15 Juli”, ’’Die politische und
wirschaftlisch Lage Osterreichs”, Werkausgabe vol. 3. См. тж. Die illegale
Partei, pp. 381-322.
345. Наиболее яркий пример представляет собой генерал,
управляющий индонезийской нефтяной компанией Перталина, который,
как утверждают, накопил (то есть фактически присвоил) частное
состояние в полмиллиарда долларов.
346. Мы рассматриваем эти проблемы в нашей статье: ’’Pays semi-
coloniaux et pays domines semi-industrialises”, ’’Quatrime Internationale”,
No 3, serie No 13, April 1, 1984. Мы опускаем здесь социально-
политические мотивировки ’’модернизирующих” секторов блока правящей
власти в полу индустриальных странах, которые не следует недооценивать.
347. По этому вопросу существует обширная библиография. См. в
частности: Marshall Dymock and John Hyde ’’Bureancracy and Trusteeship
in Large Corporations”, TNEC Study No 11, Washington 1940; Wiliam
Whyte, ed., ’’Industry and Society”, New York 1946; William E. Moore
’’Industrial Relations and the Social Order”, London 1946.
261
348. См., например, William Whyte ’’The Organisation Man”, New
York 1956.
349. Это, в частности, предлагалось в: Robert A. Brady ’’Business as
a System of Power”, New York 1943.
350. Alvin A. Gouldner ’’Patterns of Industrial Bureaucracy”,
Glencoe, Ill., 1954.
351. Цит. no: Nelson Lichtenstein, op. cit., p. 179.
352. David F. Noble ’’Forces of Production”, New York 1984, p. 81.
353. Там же, с. 145.
354. Термин ’’бюрократизация мира” является названием широко
известной книги Бруно Рицци, впервые опубликованной на французском
языке в 1939 году. Что касается Гэлбрейта, см. его концепцию
’’техноструктуры” в ’’New Industrial State”, Harmondsworth 1969.
355. H. Kaufman ’’Fear of Bureaucracy: A Ranging Pandemic”,
’’Public Administration Review”, 1981, No 41. pp. 5-6.
356. Marshall W. Mayer, William Stevenson, Stephen Webster ’’Limits
to Bureaucratic Growth”, op. cit.
357. Уходящий на пенсию председатель железнодорожного
ведомства Великобритании ’’Бритиш Рэйл”, - которое все еще считается
государственным,- заявил в начале января 1990 года в своей речи в
транспортном институте, организованном на основании правительственной
концессии: ’’Наша обязанность состоит не в том, чтобы осуществлять
обслуживание желательным образом, а в том, чтобы осуществлять его
прибыльно.” (The Observer, 14 January 1990). Эта политика уже стоила
многих человеческих жизней. Она будет стоить еще больше, а в конечном
счете с макроэкономической (и даже еще в большей степени
макросоциальной) точки зрения это приведет к потерям гораздо большим,
чем политика, рассчитанная на меньшие прибыли, но более человечная.
358. Гиллман даже разработал теорию о том, что более высокие
издержки реализации прибавочной стоимости стали постоянной чертой
современного капитализма. См.: G. М. Gillman ’’The Falling Rate of
Profit”, London 1957.
359. C. N. Parkinson ’’Parkinson’s Law”, London 1958.
360. Stefan Heym "Einmischuhg”, Munich 1990, p. 226.
361. Amitai Etzioni ’’Complex Organisations”, New York 1975, p.
157.
362. R. K. Merton ’’Social Structures and Social Theory”, Glencoe,
Ill., pp. 151-152. Книга M. Вебера ’’Экономика и общество” на англ. яз.
была издана как: Max Weber’s Theory of Organisation” (ed. by
A. M. Henderson and Talcott Parsons), New York 1947.
363. ’’Patterns of Industrial Bureaucracy”, op. cit.
364. Двойственная формула Вебера восходит к противоречивым
теориям государственной законности древнегреческой античности:
нормативизму Платона и реализму Аристотеля. Их противоречия,
особенно это касается Аристотеля, были взорваны практикой сталинизма и
фашизма, при которой в конце концов, также применялись ’’реально
существующие законы” и невинные люди осуждались, отправлялись в
тюрьму и уничтожались на ’’законном основании”.
262
365. Max Weber, op. cit., pp. 254, 329, 339.
366. Макс Вебер, с. 229 английского издания 1946 г. его эссе о
бюрократии, первоначально написанного на немецком языке в 1920 году.
367. См.: Meyer-Stevenson-Webster, op. cit.
368. См.: Michel Crozier ’’Actors and Systems: The Politics of
Collective Action”, Chicago 1980.
369. См. комментарий Парсонса к Веберу, Max Weber, op. cit., p.
59.
370. Cf. Gouldner, op. cit., pp. 20-21, 26-27. Гоулднер справедливо
предполагает, что если бы Вебер изучал производственные
(внутризаводские) бюрократии, это противоречие бросилось бы ему в
глаза.
371. См. последнюю главу работы: Е. Mandel, ’’Late Capitalism”,
NLB, London 1975.
372. В своей лекции перед студентами Мюнхенского университета
’’Профессия политика”, прочитанной в 1919 г., Вебер делает различие
между ’’абсолютной” моралью (’’моралью убеждения”) и ’’этикой
ответственности”, которая обязывает политического деятеля принимать во
внимание практические последствия его действий (или бездействия) и
нести за них ответственность. Это всегда подразумевает оценку баланса
положительных и отрицательных последствий. Поэтому Вебер выступает
за относительную мораль, то есть двойные моральные нормы. Он не
добавляет, как это сделали бы марксисты, что 1) отмирание этих двойных
норм желательно; 2) что эти двойственные нормы зависят в конечном
счете от социальных конфликтов противоположных материальных
классовых интересов; 3) следовательно, отмирание ’’двойной морали”
обусловлено возникновением общества без классов и государства.
Непоследовательно и довольно лицемерно со стороны Вебера и
особенно его поздних последователей упрекать большевиков и
революционных социалистов вообще в том, что те используют двойные
моральные стандарты, в то время как они сами делают абсолютно то же
самое. И вполне очевидно, что суждение о том, какие формы
несправедливости политический деятель, применяющий ’’этику
ответственности”, должен предпочесть как меньшее зло, предопределяется
классовыми интересами и классовыми предубеждениями. Сам Вебер с
энтузиазмом поддерживал колониальные завоевания, колониальные войны
и империалистические войны, унесшие многие миллионы человеческих
жизней. Воистину, ’’меньшее зло”...
373. См. F. Mehring ’’Die Lessingslegende”, Stuttgart 1920, pp. ЮЗ-
104. F. Mehring ”Ein altpreussisher Burokrat”, ”Zur Deutschen Geschichte”,
vol. 3, Berlin 1947, p. 325.
374. F. Engels ’’The Status quo and the Bourgeoisie”, ’’Collected
Work”, vol. 6, pp. 87-88.
375. Ludwig von Mises ’’Bureaucracy”, Yale University Press, 1944,
pp. IV-V.
376. Claus Offe ’’Disorganized Capitalism”, Oxford 1985.
377. Joseph Shumpeter ’’Kapitalismus, Sozialismus und Demokratie”,
Berlin 1944.
263
378. Там же, с. 358.
379. Типичным в этом отношении является то, что произошло при
нацистской диктатуре. Даже относительно аскетический человек, Гитлер
стал очень богатым, Геринг превратился в миллионера. Все высшие и
средние слои нацистской администрации были полностью
коррумпированы. И в отличие от определенной легенды, руководители СС
были буквально охвачены манией накопления золота и денег и пытались
соединить свою расширяющуюся рабовладельческую империю с
’’нормальным” капитализмом.
380. До конца XV века относительно слабые короли могли еще
конфисковать состояние крупных банкиров, как поступил неблагодарный
Людовик XI по отношению к Жаку Коэру, финансировавшему все его
войны, направленные на обеспечение единство Франции. Но в XVI
столетии император Карл V, хотя он был в десятки раз богаче и
могущественнее, уже не мог больше не оплачивать свои долги
антверпенским и германским банкирам. Экономическая власть решительно
перешла на сторону капиталистического класса.
381. Польский марксист Станислав Козыр-Ковальский разработал
интересную критику теории общественных классов Макса Вебера, в
которой он подчеркивает как близость классовых концепций Вебера,
относящейся к собственности, к концепции Маркса, так и различая между
этими двумя концепциями, в том числе включение Вебером в
капиталистический класс лиц, получивших исключительные привилегии в
результате своего образования. См.: ’’Ownership and Classes in Max
Weber’s Sociology”, The Polish Sociological Bulletin, No 1-4, 1982.
382. ’’Sunday Times”, 20 May 1990.
383. ’’International Herad Tribune”, 15 May 1990. Как ни
парадоксально, эта проблема была поднята лишь после приватизации
банка!
384. ’’Sunday Times”, 20 May 1990. Газета сообщила, что
’’Медиобанка” намеревается расширить свой (то есть больших семей)
контроль над итальянской промышленностью путем приватизации
Итальянского коммерческого банка. Клуб ’’Медиобанка” осуществляет
свою власть через сеть взаимопроникающей собственности. См. также
’’International Herald Tribune”, 15 May 1990.
385. Stefan Heym, op. cit., p. 258.
386. I. Deutscher ’’The Prophet Outcast”, Oxford 1963, pp 311 - 313.
387. M. Gorbachev ’’Perestrpoika”, London 1987.
388. T. Zaslavskaia ’’Die Gorbatschow - Strategic”, op. cit., pp. 28,
30, 224, etc.
389. Как мы видим в главе 1, этот исход подразумевается
теориями, гласящими, что бюрократия представляет собой новый
правящий класс или, a fortiorib, что СССР является тоталитарным
обществом. Наиболее плодотворной из многих работ по этому вопросу
является книга: Hannah Arendt ’’The Origins of Totalitarism”, New York,
D тем более (лат.).
264
1966. Чрезвычайно важно различие между понятиями ’’тоталитарное
общество” (которое никогда не существовало и никогда не будет
существовать) и ’’тоталитарный режим” (что, конечно, является горькой
реальностью XX века).
390. См.: Gorbachev, op. cit.; Mandel ’’Beyond Perestroika”, op. cit.;
Abel Aganbegyan ’’Moving the Mountain: Inside the Perestroika Revolution”,
London, 1989.
391. L. Trotsky ’’The Revolution Betrayed”, op. cit., pp. 241-242.
392. Следует делать различие между товарно-денежными
отношениями и накоплением капитала. Последнее может развиться во
второе лишь при определенных общественных условиях, которые можно
избежать или, по крайней мере, контролировать.
393. См. Позицию Алека Ноува в: Alek Nove ’’The Economic of
Feasible Socialism”, London 1979 как пример на Западе; а также работы
таких советских авторов, как Ципко, Афанасьев и Е. Яковлев, бывший
редактор ’’Московских новостей”.
394. В книге: Rodel/Frankenberg/Dubiel ’’Die demokratische Frage”,
Frankfurt/Main 1989, обстоятельно указывается на то же самое
направление, когда они призывают к более широкой сфере активного
осуществления власти гражданскими органами.
395. Лешек Колаковский приписывает Троцкому идею, что
’’поскольку лишь действительный авангард пролетариата должен
осуществлять власть, этот авангард должен также иметь право решать,
какие партии являются ’’советскими”, а какие контрреволюционными.
Таким образом выходит, будто Троцкий считал социалистическую свободу
лишь свободой для ’’троцкистов” и ни для кого больше. (Leszek Kolakowski
’’Main Currenrs of Marxism”, vol. 3, London 1981, p. 197)
Это явное искажение позиции, занимаемой Троцким, по крайней
мере, после 1935 года, если не раньше. Он ясно выступал за
многопартийную систему, за осуществление власти свободно избираемыми
советами, а не каким-то ’’действительным авангардом”: ’’Рабочие и
крестьяне сами, своими собственными свободными голосами укажут, какие
партии они признают как советские партии.” (L. Trotsky ’’The Transitional
Program for Socialist Revolution”, New York 1973, p. 105.)
396. США в период ’’холодной войны” или Израиль сегодня
являют убедительный пример в капиталистических странах, многие
подобные признаки характерны и для Великобритании г-жи Тэтчер. Эта
тенденция недавно была, так сказать, кодифицирована в одном из
постановлений Конституционного Суда Западной Германии: ’’Негуманное
обращение, такое как пытки, недопустимо в соответствии с буквой и
духом конституции. Однако, дело будет выглядеть несколько по-иному,
если пыткам подвергается некто, кто осуществляет нападение на
политический объект правовой защиты и, таким образом, подвергает
опасности государственное единство и основы государства”. (’’Zuddeutsche
Zeitung”, 23 Februar 1990.) Едва ли Гитлер и Сталин смогли бы придумать
что-то лучшее.
397. ”Le Monde Diplomatique”, October 1989.
265
398. В лучшую пору югославского самоуправления, между 1957 г.
и 1971 г., система коммуны в этом направлении достигла значительного
прогресса.
399. См. интересную книгу на эту тему Rodel/Frankenberg/Dubiel
’’Die Demokratischen Frage”, op. cit. Оговорки социалистов в основном
касались плебисцитного потенциала референдумов и возможности
манипуляции результатами путем уводящих в сторону способов
постановки вопросов. Об исторических итогах использования референдума
в Швейцарии см. Jean-Francois Aubert ’’Institutions politiques de la Suisse”,
Lausanne 1983.
400. Референдум, организованный швейцарскими левыми в 1989
году, зафиксировал треть всех голосов (более половины которых
составляли представители молодого поколения призывного возраста),
выступающих за немедленное упразднение армии.
401. Недавний пример представлен президентской предвыборной
кампанией Фухимори в Перу в 1990 году, которая обеспечила ему победу,
представляя его в качестве ’’защитника бедных”, против
неолиберала/консерватора Марио Варгаса Льоса. Не успели его выбрать,
как Фухимори ввел программу жесткой экономии, в результате которой
появилось еще пять миллионов бедняков. См. ”Le Monde”, 10 Septembre
1990.
402. Значительное число функций, осуществляемых сегодня
государственными аппаратами, не нужны, и их не следует выполнять
никому. Примеры: палач, мучитель, ’’плановик” ядерной войны, защитник
’’государственных секретов”, подслушиватель частных телефонных
разговоров.
403. Тот факт, что количество информации, в основном,
накапливаемой в компьютере, растет экспоненциально, не является
аргументом против самоуправления, если не рассматривать его как довод
против рационального управления вообще. Не выдерживает критики
утверждение, что небольшая группа профессиональных управляющих
лучше, чем большая группа производителей, сможет переварить огромную
массу информации, особенно если учесть, что производители могут
отсеивать полезную информацию от менее полезной в ходе своей
повседневной деятельности.
404. Относительно этого и других возражений в адрес
самоуправляемой экономики см., в частности, критику Яна Озерса по
отношению к моей позиции в: Jan Osers ’’Sozialistische Wirschfatmodell”,
Franrfurt 1990.
405. Кроме того, не следует забывать, что прекращение постоянной
крупномасштабной безработицы явится крупнейшим экономическим
результатом.
406. Michael Harrington ’’Socialism Past and Present”, New York
1989.
407. A. Etzioni, op. cit., p. 472.
Этот измененный состав социал-демократической бюрократии явно
виден на национальном съезде испанской рабочей социалистической
партии. Среди 650 делегатов 70% составляли функционеры
266
государственного аппарата, 14% - частные предприниматели, и 3% -
рабочие.
408. Ряд интересных исследований потенциала дискуссий в
отношении рассеивания конфликтов показывает внутренне присущую
динамику развития настоящей непосредственной демократии. См., в
частности, учебник: ’’Decision by Debate” (ed. D.Ehminger and Wayne
Bockriede), New York 1978
409. К сожалению, Агнес Хеллер, которая могла бы быть выше
этого, повторяет эту абсурдную мысль в своей книге: Agnes Heller ’’The
Theory of Need in Marx”, London 1974.
410. Довольно консервативный, хотя и критически настроенный,
американский социолог Вэнс Паккард недавно взял интервью у ряда
мультимиллионеров и миллиардеров относительно их образа жизни. Он
выяснил, что, хотя и имеются исключения, большинство из них ведет
довольно простую жизнь, обычную для представителей высшего слоя
среднего класса. Это проявление инстинктивного рассуждения: зачем
беспокоить себя затратой огромных сумм денег, если это лишь осложняет
твое существование? Даже для миллиардеров часто упоминалась сумма в
150 000 долларов в качестве максимальных годовых личных расходов.
Vance Packard ’’The Ultra-Rich”, New York 1989.
С другой стороны, расточительное перепотребление продолжает
оставаться характерной особенностью многих сверхбогатых миллиардеров,
особенно в первом поколении. Покойный Малькольм Форбес, утверждают,
затратил 3 миллиона долларов на один лишь прием, устроенный по
случаю его 70-летия. (Christopher Winans, Malcom Forbes ’’The Man who
had Everything”, London, 1990)
411. Из многочисленных источников упомянем лишь два:
Всемирная комиссия по окружающей среде и развитию (WCED), ”Оиг
Common Future”, Oxford 1987; В. Wiesberg, Beyond Repair ’’The Ecology of
Capitalism”, Boston 1971.
412. Такое высокомерие действительно присутствует в
неосталинистких предложениях Харича и других, утверждающих, что
технократическая диктатура необходима, чтобы спасти окружающую среду
путем принуждения людей снижать свое потребление. Со своей стороны,
неолиберальные консерваторы хотят навязать людям, помимо их воли,
пассивное принятие, якобы, неизбежных ’’законов рыночной экономики”,
таких, как структурная безработица, массовая бедность и растущее
неравенство.
413. См. главу XV нашей ’’Marxist Economic Theory”, op. cit.
414. Как мы многократно указывали, это не потребует снижения
жизненного уровня трудящихся масс в развитых промышленных странах,
если ресурсы, бесполезно и опасно потребляемые при производстве
оружия, будут обращены в бесплатные дары третьему миру, если будет
ликвидирована огромная трата средств в результате недоиспользования
ресурсов.
415. Хороший ответ нсомальтузианскому паническому страсху
перед ростом населения предложен в М. Bookchin ’’Toward an Ecological
267
Society”, Montreal 1980. См. тж.: S.Weissman ’’Why the Population Bomb is
a Rockfellers’ Baby”, Ramparts, May 1970.
416. A. Heller ’’The Teory of Need in Marx”, op. cit.; A.Etzioni, op.
cit., pp. 470-473.
417. ’’Institutional Investor”, April 1989.
418. Опрос общественного мнения, проведенный организацией
Гэллапа по поручению ньюйоркской ’’Бизнес групп” по вопросам
здравоохранения, показал, что во ряде компаний целая четверть рабочей
силы может страдать от нервных расстройств и болезней, связанных со
стрессами. ’’The Wall Street Journal”, 20 October 1989.
419. Кароль Гульд представил убедительный аргумент, - которому
весьма трудно будет возразить, - что социальная справедливость, даже
определяемая неоутилитаристами или неолибералами, такими, как Ролз и
Даль, не может обеспечиваться системой частной собственности на
средства производства со свободой нанимать и увольнять работников.
Однако, Гульд все же утверждает, что предприятия, самоуправляемые
рабочими, должны связываться друг с другом, в основном, через рынок.
Gould ’’Rethinking Democracy”, Cambridge 1988. См. тж.: Amartya Sen
’’Choice, Welfare and Measurement”, Oxford 1982.
420. См. его статью в: Robert Ware and Karl Nielsen, eds.,
Analysing Marx, Calgary 1989.
421. Следует отметить, что Ван Парийс устанавливает, как и мы,
основную причинную связь между удовлетворением потребностей и
снижением принуждения к труду. Отмирание бюрократии, таким образом,
становится возможным при растущем изобилии.
422. В ’’Марксистской экономической теории” мы отмечали, что
экономический рост не является, сам по себе и как таковой, целью
человеческой деятельности, и что однажды ему придется остановиться. Но
тогда мы не учитывали, что экологические факторы, в конце концов,
сделают это необходимым. ’’The Marxism Economic Theory”, op. cit., ch.
XV.
423. Существует обширная и постоянно растущая литература по
взаимосвязанным вопросам контролируемого/неконтролируемого
экономического роста, удовлетворения потребностей в так называемом
северном полушарии и в третьем мире, угроз по отношению к
окружающей среде и выживанию человечества, необходимого
приспособления социально-экономических структур к этим потребностям и
задач переосмысления экономической науки (включая марксистскую
экономическую теорию) в свете нашего сегодняшнего экологического
понимания. Здесь мы должны лишь отметить один недавний выдающийся
вклад в эту дискуссию: Keekok Lee ’’Social Philosophy and Ecological
Scarcity”, London 1989. Более обстоятельно мы будем рассматривать все
эти темы в нашей следующей книге ’’Вновь утверждая дело Маркса в
конце XX века” (’’Restating Marx’s Case at the End of the Twentieth
Century”).
424. См. среди недавних авторов: Gerard Roland ’’Economic
politique du systeme sovietique”, Paris 1989.
268
425. См., например, прекрасное исследование Andy Pollack
’’Socialist planning and the National Question”.
426. Этот момент игнорируется в классическом анархистском
выступлении Махайского против социалистического планирования, но
лишь за счет реабилитации рыночной экономики в духе Прудоновской
традиции. Помимо отчуждающих последствий для производителей это
будет несправедливо по отношению к наименее защищенным секторам
общества: к престарелым и постоянно нетрудоспособным, а также к
школьникам и студентам дневных отделений. Это откажет в праве
вмешиваться в принятие решений о размещении средств. J. W. Makhaiski
”Le socialisme des intellectuels”, Paris 1979. См. тж. Claude Lefort ’’The
Political Forms of Modern Society: Bureaucracy, Democracy, Totalitarism”,
Cambridge, 1986.
427. Главная дискуссия по этому вопросу проходила в бывшем
СССР, как сообщили ’’Московские новости” и другие источники.
Этот вопрос о конкретных путях и средствах превращения
государственной* (деспотической) собственности в действительно
общественную рабочую собственность также играл ключевую роль в
дискуссии в рядах советского рабочего класса - например среди бастующих
шахтеров в 1989 г.
428. См. Makhaiski, op. cit.; Lefort, op. cit.
429. Ср. с известной книгой Ф.А.Хайека ’’Дорога к рабству”,
написанной в 1944 году.
430. Ср. с дискуссией между Алеком Ноувом и нами в различных
номерах журнала ’’New Left Review”.
431. Все ссылки относятся к: Ludwig von Mises ’’Bureaucracy”, Yale
University Press, 1944.
432. Там же, сс. 38-39.
433. ’’Sunday Times”, 4 November 1990.
434. Milton Friedman ’’Market or Plan, Center for Research into
Communist Economics”, 1984, p. 9.
435. Ни Мизес, ни Хайек, ни даже Фридман не упоминают
разрушительное воздействие, которое колебания занятости - то есть
массовая безработица - оказывают на доход наемных работников. В период
капитализма, ’’несдерживаемого” государством благосостояния, эти
колебания, независимые от какого-либо решения наемного работника,
буквально обрекают его на голодное существование.
436. ’’The Times Saturday Review”, Nov. 3, 1990.
437. В то время как мелкие бизнесмены, не говоря уже о хорошо
оплачиваемых наемных рабочих и служащих, получают доступ к кредиту
лишь на основе 100%-ного покрытия имуществом, крупные магнаты и
спекулянты могут обеспечивать финансирование выплат по слиянию
фирм, получая в кредит буквально миллиарды долларов.
438. ’’Die Zeit”, 27 October 1989. Общественное (дешевое)
жилищное строительство в ФРГ 1950-1990 - субсидируемые дома в
тысячах единиц в год.
439. В отличие от сторонников Мальтуса-Риккардо-Лассаля в
области демографической теории заработной платы (’’железный закон
269
заработной платы”) Маркс защищал теорию заработной платы, по которой
заработная плата состоит из других компонентов: физиологического
минимума, ниже которого она не может падать; и морально-исторического
компонента, имеющего исторические (традиционные) нормы и колебания
которого, хотя и ’’предопределяются” уровнем занятости, в конечном
счете зависят от классовой борьбы между капиталом и трудом.
440. Сбережения рабочих, как правило, представляют собой
отсроченное потребление, то есть заклады для приобретения в
собственность дома, представляющего для наемного работника
потребительский товар длительного пользования, а не капитал как
источник дохода.
Чтобы узнать, насколько хорош пудинг, надо его съесть. Если бы
средний наемный рабочий и служащий действительно мог накопить
достаточно денег из своего текущего дохода для того, чтобы открыть
какое-то дело, доля независимых предпринимателей в общей численности
активного населения должна была бы возрастать. Фактически, она в
течение уже более столетия постоянно падает, в то время как доля
наемных рабочих и служащих неуклонно возрастает и в настоящее время
составляет более 90% в таких странах, как США, Великобритания и
Швеция.
441. В своей книге ’’Социализм” Людвиг фон Мизес утверждал,
что непрерывное накопление капитала (и, следовательно, рост денежных
династий, продолжающийся на протяжении жизни нескольких поколений)
чрезвычайно невероятно, если не невозможно. Все инвестиции, полагал
он, рискованны, и новый бизнес постоянно разрушает старый. L. V. Mises,
(”Le Socialisme”, Paris, Librairie de Medecis, 1939, pp. 436-437.)
Эмпирические данные свидетельствуют о противоположном.
Преемственность ’’сверхбогатых” семейств в США теперь простирается на
период более столетия. То же самое верно и в отношении большей части
европейских и японских ’’сверхбогатых” семейств. Как только богатство
переступает определенный порог, оно осуществляет накопление без риска
(за исключением случая полного краха банковской системы и
государственного финансирования).
442. Классическую левую критику догмы либералов (и
неолибералов) можно найти, в частности, у Гуннара Мюрдаля: Gunnar
Myrdal ’’The Political Element in the Development of Economic Theory”,
London, Routledge, 1953.
443. Этот аргумент восходит к более ранним авторам, таким, как
Госсен, Парето, Барон и Пирсон. Его классическую формулировку дал
Людвиг фон Мизес, в частности, в: ’’Archiv fur Sozialwissenschaft”, т. 50,
April 1920, т. 51, 1921, pp. 490-495.
444. ’’Так уже живет много людей, и только рыночная экономика
позволяет большинству из них выжить (sic)... Поскольку мы можем
сохранить и обеспечить даже нашу сегодняшнюю численность лишь
придерживаясь тех же самых общих принципов, наш долг - если мы
действительно не хотим обречь миллионы людей на голодную смерть -
состоит в том, что мы должны противостоять притязаниям имеющих
270
тенденцию разрушить эти основные принципы ...” (F. А. Неуек ’’The Fatal
Conceit - The Errors if Socialism”, Routledge, London 1988, p. 134)
445. Кроме того, разумеется, монополисты и ’’органы центрального
планирования” (то есть бюрократы номенклатуры) все в большей степени
пытаются поставить под свой контроль такие нововведения.
446. Хайек здесь более реалистичен, чем Мизес. В своей статье
’’Использование знания в обществе” (’’The Use at Knowladge in Society”,
The American Economic Review, Sept. 1945) он правильно утверждает: ”B
повседневной речи словом ’’планирование” мы описываем сложные
взаимосвязанные решения о размещении наших, имеющихся в наличии,
ресурсов. В этом смысле вся экономическая деятельность - суть
планирование ... здесь возникает другой вопрос, а именно, кто должен
осуществлять это планирование.” Швейцарский профессор Норберт Том,
ведущий семинар по подготовке менеджеров во Фрибургском
университете, так же категорически утверждает: ’’Равно как планирование
и контроль, организация является фундаментальным инструментом для
ведущих (управляющих) фирм” (’’Neue Zuricher Zeitung”, Oktober 9,
1990)
447. Существует давняя традиция ответов в этом духе на доводы
маржиналистов о невозможности экономических расчетов при социализме
(в централизованно планируемой экономике). Наиболее важной вклад
внесли здесь: Lange-Taylor ”On the Economic Theory of Socialism”,
Minnesota 1938; Abba Lerner ’’Economic Theory and Socialist Economy”,
Review of Economic Studies, October 1934; A. Lerner ’’The Economics of
Control”, New York, McMillan, 1944; немецкий социал-демократ Хейманн;
профессор Диккинсон; профессор Морис Добб; Джеймс Мид.
448. Alec Nove ’’The Economic of Feasible Socialism”, op. cit., pp.
33-34.
449. Крупные различия в издержках производства могут приводить
к субподряду на изготовление отдельных частей конечного продукта. Но в
силу технических и организационных причин это положение может быть
всеобщим. Ни один автомобилестроительный комбинат не позволяет
субподрядчикам изготовлять моторы.
450. David F. Noble ’’Forces of Production”, op. cit. p. 217.
451. Ernst Fehr (’’Oekonomische Theorie der Selbstverwaltunh”,
Campus, Frankfurt) пытался доказать на основании неоклассических
аналитических инструментов, что при рабочем самоуправлении
предприятия будут более эффективными, чем капиталистические фирмы.
Подобный тезис защищал Ярослав Ванек.
452. Германский либеральный еженедельник ’’Die Zeit” подсчитал,
что 2 миллиона безработных обходятся германскому государству ежегодно
в около 60 миллиардов немецких марок (40 миллиардов долларов) - 27,3
млрд, на выплаты пособий по безработице и 31,4 млрд, на утраченные
поступления - или 3000 немецких марок на каждого безработного. Если
добавить к этому тот минимум, который эти безработные могли бы
произвести без каких-либо ’’негативных конкурентных последствий”, то
есть за пределами рыночной экономики (например, при лесопосадках,
дешевом жилищном строительстве, ликвидации последствий загрязнения
271
окружающей среды и т.д.), то предоставление работы безработным
увеличило бы годовой национальный продукт на 120 млрд, немецкий
марок, в то же самое время более чем удваивая их уровень жизни (не
говоря уже об уменьшении их душевных страданий). Безработица, таким
образом, представляет собой самую настоящую макроэкономическую
неэффективность.
453. Не применяя термин ’’макросоциальная рациональность”,
Андре Горц выдвигает совершенно аналогичные доводы в своей последней
книге: Andre Gorz ’’Critique of Economic Reason”, 1989.
454. Mises ’’Bureaucracy”, op. cit., pp. 46, 50.
455. F. Heyek ’’Law, Legislation and Liberty”, Chicago 1979.
F. Heyek ’’The Fatal Conceit”, op. cit., pp. 136-137, 157.
456. J.-M. Chauniez ”La perestroica ’’new look” en quete d’un pouvoir
fort”, Le Monde Diplomatique, Novembre 1990.
457. Kamonka, op. cit., pp. 74-75.
458. Действительный аргумент здесь состоит в том, что такие
конфликты, если обращаться с ними с доброжелательностью терапевта,
постепенно потеряют свой взрывной характер и ни в коем случае не
приведут к социальным катастрофам, таким, как войны, массовое
заключение людей в тюрьмы, пытки или широкомасштабные репрессии.
Люди, занимающиеся разрешением конфликтов, никоим образом не будут
заинтересованы в репрессиях - наоборот, они будут заинтересованы в том,
чтобы конфликты постепенно исчезали.
459. N. Bobbio ’’The Future of Democracy”, Telos, Fall 1984. Cm.
тж. ’’Liberalism and Democracy”, Verso, London 1990.
460. Одним из наиболее трагических примеров является
’’указники” при Сталине - сотни тысяч трудящихся мужчин и женщин,
осужденных на многие годы каторжного труда простым декретом без
какой-либо возможности защититься. Предъявленные им обвинения
касались, как правило, таких нарушений, как неявка на работу, в том
числе из-за болезни, не подтвержденной врачом, хотя он и был вызван, но
не явился.
461. См. документ ’’Диктатура пролетариата и социалистическая
демократия”, принятый XII всемирным конгрессом IV Интернационала.
462. См. интересный критический разбор концепции ’’правового
государства” в статье швейцарского социал-демократического профессора
конституционного права Андреаса Ауэра ’’Правовое государство: смысл и
бессмыслица одной тенденциозной концепции ’’(Andreas Auer ’’L’Etat de
droit: sens et non-sens d’un concept pretentieux”, Plaidoyer, Avril 1990).
463. He следует забывать, что нацистское преследование евреев
началось с так называемых Нюрнбергских законов, и что демократически
избранные парламенты оказались вполне способными вводить
несправедливое, репрессивное и расистское законодательство.
В апреле 1941 года состоялось собрание всех основных германских
судей и всех прокуроров, которое приняло решение узаконить массовое
убийство нацистами душевно больных людей (’’Акция Т4”) и подавлять
любые попытки их семей возбуждать судебные дела против виновных в
272
совершении этих преступлений, что привело к убийству 70000 человек.
(’’Die Zeit”, 26 Oktober 1990)
464. Американские трудящиеся весьма урезаны в своих правах и
возможностях самозащиты путем обычной профсоюзной деятельности.
Реакционное законодательство жестко ограничивает профсоюзные права.
Ср.: Christoper L. Tomlins ’’The State and the Unions”, Cambridge Univ.
Press, 1985. Имеется все более растущая литература о ’’вызванных
государством массовых убийствах”, списываемых судебными органами, в
Италии. См. среди других источников: Edgardo Pellegrini ”Gli Ermellini da
Guardia - Magistratura e Repressione in Italia 1968-1973”, La Nueva
Sinistra, Savelli, Roma 1973. Когда мы заканчивали эту книгу, разразился
скандал ’’Глалио”. Выяснилось, что со времени создания НАТО тайная
сеть крайне правых террористов участвовала в незаконных антирабочих
классовых акциях, сотрудничая с руководством, секретными службами и
офицерами НАТО. (Panorama, 4 Nov. 1990). Это распространилось по всей
Европе и, вероятно, сыграло активную роль в организации военного путча
полковников в Греции.
465. Возможности сверхбогатых и крупных монополий в США
выдерживать годы, если не десятилетия, судебной тяжбы таковы, что даже
наиболее мощное государство на земле, как правило, вынуждено
сокращать свои расходы и заключать неблагоприятные компромиссы по
таким вопросам, как уклонение от уплаты налогов.
466. Таким образом, в ходе недавней дискуссии, касающейся
объединения Германии, буржуазные политики как на Востоке, так и на
Западе настаивали на том, чтобы ’’право на собственность” было включено
в предстоящий Договор в то время, как ’’право на труд” (или, мы бы
сказали, право на гарантированный доход без давления безработицы)
должно быть исключено.
467. Е. Tcherniak ”La grande revolution francaise: l’annee 1794”,
Sciences Sociales, Moscou, No 2, 1990, p. 83.
468. Ср. Карл Маркс: ”Ho ведь любая цель, требующая
применения несвятого средства, не может быть святой целью”.
469. Ср. например: Hand-Jung Braun, Hrsg. ”Utopien-Die
Moglichkeit des Unmolichen”, Verlag des Fachvereins, Zurich 1989.
470. Ленин ’’Что делать?” ПСС, т. 5, сс. 522-523.
471. Эрнст Блох в своей монументальной книге ’’Принцип
надежды” (Е. Bloch ”Das Prinzip Hoffnung”) предлагает глубокий анализ
данной проблематики.
472. Ср.: Карл Маркс: ”... разве это не означает, что рабочий класс
должен отказаться от своего сопротивления насилию капитала и от
попыток наилучшим образом использовать любые случайные возможности
для временного улучшения своего положения? Если он так поступит, он
деградирует, превратившись в однообразную массу бедняков, которым уже
не поможет никакое освобождение... Если в своих повседневных
столкновениях с капиталом он поддастся страху, он неизбежно лишит себя
способности осуществить какое-либо широкое движение”. (’’Заработная
плата, цена и прибыль”).
273
473. Antonio Garcia Santesmases: Marximo у Estado, Centro de
Estudios Constitucionales, Madrid 1986, pp. 253-254.
474. В новом официальном гимне немецкой соц. партии
фактически говорится: ’’Капля по капле” мы все изменим”. ’’Капля по
капле”...
475. См. в этом отношении: Moria Sandvall ’’The end of social-
democratic ’’miracle””, ’’The Crisis of the Swedish model”, in: International
Viewpoint, February 26 and July 2, 1990.
476. ”La Repubblica”, 8 Nov. 1990.
477. Koslowski - Kreuzcn, Hrsg.: ’’Chancen und Grenzen dez
Sozialstaats?” Mohr, Tubingen 1983.
478. Однако Гоец поступает несправедливо по отношению к
Марксу, приписывая ему двусмысленное отношение к технологии и
"трудовой этике”. Мы могли бы процитировать многочисленные отрывки
из ’’Grundrisse” и ’’Капитала” для доказательства противного. Достаточно
будет одного: ’’Отделение интеллектуальных сил производства от ручного
труда и превращение этих сил в господство капитала над трудом является
... наконец завершенным с помощью современной промышленности,
созданной на базе машинной техники” (’’Капитал”, том I).
479. Венгерский марксистский экономист Франц Янош сделал
анализ внутренне присущей капитализму тенденции недоразвивать
высококвалифицированный труд, что обычно приводит к его дефициту в
продолжительные периоды расширения производства. F. Janossy ”Das
Ende der Wirtschaftswunder”, Frankfurt 1969.
480. ’’Grundrisse”, op. cit., p. 706.
481. U. Hedtke ’’Stalin oder Kondratieff”, Berlin (GDR 1990, pp. 24-
25).
482. В отличие от Макса Вебера, Маркс подчеркивает, что до того,
как люди внутренне приняли эту трудовую этику, она была навязана или
- вопреки их сопротивлению и периодическим мятежам - средствами
политического насилия, экономического принуждения и лишения.
483. Относительно Японии см. ’’Tagesspiegel”, 15 April 1990.
Относительно США см. ’’International Herald Tribune”, 28 September 1989,
ссылающуюся на недавнюю книгу Donald Kanter and Philip Mirvis ’’The
Cynical Americans; Living and Working in an Age of Discontent and
Disillusion”. По Западной Германии см. два недавних исследования, о
которых сообщается во ’’Frankfurter Allegemeine Zeitung”, 13 September
1989.
484. См. замечательную книгу: Winfried Waif ’’Eisenbahn und
Autowahn”, Hamburg 1986.
485. См. например, работы Энгельса ’’Людвиг Фейербах и конец
классической немецкой философии” и "Происхождение семьи, частной
собственности и государства”.
486. Энгельс ’’Роль труда в превращении обезьяны в человека”.
487. ’’Критика доктрины Гегеля в государстве”.
Оглавление
Введение 4
Глава 1
Бюрократия и товарное производство 13
1.1 Общественное разделение труда, государство и
недостаток предметов жизненной необходимости 13
1.2 Дефицит и товарное производство 19
1.3 Гибридная комбинация рыночной экономики и
бюрократического деспотизма 27
1.4 Современное воздействие бюрократической политики на
социальные реалии 35
1.5 Противоречия фабричной организации бюрократии 41
1.6 Государственно-товарный фетишизм - ядро
бюрократической идеологии 45
Глава 2
Организация и узурпация власти 53
2.1 Генезис рабочей бюрократии 53
2.2 Организационный фетишизм 59
2.3 Бюрократические привилегии 64
2.4 Рабочая бюрократия у власти 66
2.5 Бюрократическая теория труда 72
2.6 Бюрократическая власть и контроль за трудом 74
2.7 Структура бюрократии 77
2.8 Шизофреничное самосознание бюрократии 81
2.9 Является ли бюрократизация массовых рабочих партий
неизбежной? 87
Глава 3
Подмена понятий - реальная политика
(политика рабочих бюрократий) 92
3.1 Корни подмены понятий 92
3.2 Марксистское отречение от идеологии и практики
подмены понятий 98
3.3 Является ли Ленин теоретическим источником
происшедшей подтасовки? 102
3.4 1920 - 1921: темные годы Ленина и Троцкого 105
3.4 Подтасовки в других марксистских течениях 113
3.5 Реальная политика и теоретические подтасовки 115
275
3.6 Психологические масштабы подтасовки 117
3.7 Подмена власти и выбор политики:
трагедия Бухарина и старых большевиков 120
3.8 Замена власти и выбор политики: личные судьбы Мао
Цзэдуна и Дэн Сяопина 129
Глава 4
Администрирование и реализация прибыли
(рост буржуазных бюрократий) 134
4.1 Государственный аппарат при капитализме 134
4.2 Подъем окологосударственной бюрократии 139
4.3 Трагическое недопонимание государственной
бюрократии австро-марксистами 145
4.4 Бюрократии ’’Третьего мира” 150
4.5 Бюрократии крупных капиталистических фирм 152
4.6 Существует ли всеобщая тенденция
к бюрократизации мира? 156
4.7 Противоположная логика прямого размещения
ресурсов и максимального увеличения прибыли 158
4.8 Альтернативная теория бюрократии Макса Вебера 161
4.9 Точка зрения Шумпетера на ’’бюрократизацию мира”.... 167
4.10 Власть и богатство 168
Глава 5
Самоуправление и изобилие (условия для отмирания бюрократии) 171
5.1 Актуальность политической революции 171
5.2 Политические предпосылки отмирания государства 173
5.3 Социальные условия для радикального
увеличения масштабов самоуправления 178
5.4 Экономические условия для самоуправления 182
5.5 Институциональные условия для изобилия 187
5.6 Является ли ’’свободное предпринимательство”
эффективным противоядием против
бюрократического деспотизма? 192
5.7 Капитализм, планирование и экономический расчет 198
5.8 Экономическая рациональность и
социальная рациональность 203
5.9 Препятствия на пути к самоадминистрации и
самоуправлению 207
5.10 Является ли поиск лучшего препятствием
для реализации хорошего? 211
276
5.11 Критика Боббио марксовой концепции отмирания
государства 218
5.12 Новый стимул для самоадминистрации 221
Ппримечания 229