/
Author: Гамильтон А.
Tags: художественная литература роман французская литература
ISBN: 5-239-01229-6
Year: 1993
Text
lii
МЕМУАРЫ
ГРАФА де ГРАМОНА
МЕМУАРЫ
ГРАФА де ГРАМОНА
й 0 07 6 I
4Я
Московский рабочий
«Слог»
1QQ4
ББК 84.4. Фр.
Г18
На обложк» использована гравюра А.-Ж. Дюкло
по рисунку О. де Сент-Обена. 1773 г.
Составление, вступительная статья и комментария
А. Д. МИХАЙЛОВА
Перевод с французского
М. АРХАНГЕЛЬСКОЙ
Гамильтон Антуан
Г18 Мемуары графа де Грамона: Роман: Пер. с фр./
Сост., вступ. ст., коммент. А. Д. Михайлова.— М.:
Моск, рабочий, 1993.— 224 с.
Предлагаем внимании читателей три французских романа, изданных нами в
трех книжках. Это А. Гамильтон «Мемуары графа де Грамона», Кребнйон-сын «Эа-
блуящеипл сердца и ума», Ш. де Лакло «Опасные свази». Три шедевра француз-
ской прозы XVIII столетии складываются в своеобразную трилогию о любам. Но
не только о ней, они — о незащищенности человека, о его бессилии перед обществом
с его гибкой моралью и податливыми нравами.
«Мемуары графа до Грамона» знакомят читателя с приключениями француз-
ского дворянина, графа Филибера де Грамона, ищущего и находящего их даже во
время военных действий в Пьемонте (1639), в Аррасе (1640) и, конечно, при
апгаФском королевском дворе впохн Реставрации.
ББК 84.4. Фр.
ISBN 5-239-01229-6
© А. Д. Михайлов. Составление, всту-
пительная статья, комментарии, 1993
М. Н. Архангельская. Перевод, 1993
ТРИ ШЕДЕВРА ФРАНЦУЗСКОЙ ПРОЗЫ
XVIII СТОЛЕТИЯ
Род человеческий не совершенен ни в чем —
ни в дурном, ни в хорошем. Негодяй может
иметь свои достоинства, как и честный чело-
век — свои слабости.
Шодерло де Лакло
Три старинных французских романа, с которыми предстоит позна-
комиться читателю, объединены в трехтомник не случайно. Их многое
сближает, хотя авторы этих книг жнлн и творили в разное время — в са-
мом начале века Просвещения, в его середине и на его закате. И твор-
ческий путь трех романистов, и их творческое наследие (как и его
судьба) у Гамильтона, Кребийона и Шодерло де Лакло своеобразны
и неповторимы. В самом деле, Антуаи Гамильтон, как и автор «Опасных
связей», занимался литературой в недолгие часы досуга, но в отличие
от Лакло — лишь на склоне своих дней. Оба остались в истории ли-
тературы авторами одной книги. Напротив, Кребийон-сыи написал много
и в течение нескольких десятилетий находился в самом центре литера-
турной жизни, активно и напористо участвуя в ней. Правда, и он снис-
кал популярность одним произведением: у современников — скандаль-
ным (но и, бесспорно, талантливым) романом «Софа», у читателе* по-
следующих поколений — глубокими по психологизму и горькими по
воплотившемуся в них жизненному опыту «Заблуждениями сердца я ума».
Впрочем, все романы Кребийона, как и книги Гамильтона и Шо-
дерло де Лакло, в той или иной мере были посвящены таким вот «за-
блуждениям». Романы эти — не просто любовные, хотя перипетии лю-
бовных отношений занимают в них центральное места Это романы о че-
ловеке и обществе, о их противостоянии, о бессилии человека перед
обществом, перед его гибкой моралью и податливыми нравами. Не при-
ходится удивляться, что эта человеческая незащищенность обнаруживала
себя в наибольшей мере в сфере любви. Это было очевидно еще со
времен средневековья, поэтому-то романы испокон веков рассказывал*
о любовном чувстве, а на большинстве языков соответствующий жанр
литературного произведения и отношения любящих обозначаются одним
словом — роман. Не общественный смысл эпохи, а его психологичес-
кая доминанта лучше всего раскрывается на анализе «жизни сердца»,
хотя последняя может порой принимать весьма причудливые формы.
Гамильтон, Кребийон и Лакло (как и многие другие их современ-
ники) поведали о не очень-то завидной участи женщины, хотя она
и строит стратагемы, отчаянно борется и подчас побеждает. Тема жен-
ской трагедии от романа к роману все более нарастает, что отразилось
в образах женщин глубоких и неординарных. Гамильтон, Кребийон
и Лакло, рассказывая о людях своей эпохи, дали ее емкий и нелице-
приятный «портрет* и одновременно углубили — каждый по-своему —
приемы психологического анализа, приемы раскрытия человеческих
чувств. Нет, они не претендовали на то, чтобы рисуемая ими картина
эпохи была многообразной и полной, они намеренно замкнули эту кар-
- mu называемого «светского общества».
Да"’н‘^ьТ”^гоУХес™ уммм «ж специфическим углом
Д ^™™Л^ким и разоблачительным. (Заметим в скобках, что они
градацию различения «аета., рачаенчаиия не ясагда
заложили стоику т? же даже при таком ограничи.
тельиом"подхоле от добились многого. -Старый порядок, длил для
ГмХ <хХечия благодатный материм, чем и аоспольтоаались лиса-
тач-ти Гейне в книге «Французские дела» вспоминал о людях, принад-
лежавших к тому «больному поколению, которое Кребийон, Лакло и Луве
™ хорошо нам изобразили в его самом веселом греховном блеске
и цветущем тлении» .
Гамильтон здесь не назван. Как бы вместо него упомянут Луве
де Кувре, автор прославленного «Фобласа». Во времена Гейне Гамиль-
тон был менее известен, хотя его роман постоянно переиздавался на
всем протяжении XVIII и в первой половине XIX века. Он стоял несколь-
ко в стороне, и его книга занимала в истории литературы особое место.
Немят» спорили, роман ли это: ведь книга выдана за мемуары, правда,
мемуары, написанные не самим их героем, а своеобразным литератур-
ным обработчиком тех лет. Это мемуары графа де Грамона в литератур-
ной записи Антуана Гамильтона. К своеобразию книги и, в частности,
к ее исторической достоверности мы еще вернемся, сейчас же обра-
тимся к жизни писателя.
О ией мы знаем не очень много. Антуан Гамильтон родйлся а 1646 г.
в Ирландии. Отец его был шотландцем, мать — ирланДЙХЙГ. ЙЬяйТйческие
бури эпохи втянули в свой водоворот и его семью. Уме в 1650 г.
Гамильтоны были вынуждены обосноваться во Франции, спасаясь от
жестокостей революции. Они поселились на севере Бретани, совсем
близко от английских берегов, но вне досягаемости кромвелевских аген-
тов. Реставрация Стюартов позволила сэру Джорджу Гамильтону вер-
нуться с семьей на родину (1660) Вскоре там появился шевалье Фили-
бер де Грамон. Через недолгий срок он женился на дочери сэра Джорджа,
Элизабет (1641 — 1708), сестре писателя. Когда он вернулся с моло-
дой женой во Францию, с ними поехал и Антуан. Что заставило Гамильто-
на покинуть Англию? Мы это знаем не очень точно. Возможно, тут ска-
зались и религиозные соображения (Гамильтон был католиком) и не
очень уверенное положение молодого человека при дворе Карла II. Так
или иначе, Гамильтон пробыл во Франции больше десятилетия, до 1677 г.,
пока вновь не оказался в Лондоне. Смерть Карла II и восшествие на пре-
стол — под именем Якова II — его брата герцога Йоркского (1685) откры-
ло Гамильтону путь к политической деятельности. Он становится видным
военачальником нового короля, отважно сражается за его дело и разде-
ляет со своим сюзереном все его неудачи. Он честно пытается поддер-
жать последних Стюартов и вместе с ними отправляется в изгнание, все
в ту же Францию, которая, как известно, в английской усобице высту-
пала на стороне Якова II. Начиная с 1695 г. Гамильтон постоянно жи-
вет под Парижем, в замке Сен-Жермеи-ан-Лэ, в тягостной атмосфере
озлобленного и пропитанного ханжеством окружения короля-изгнанника.
Здесь Гамильтон, совершенно отойдя от политики, становится писате-
лем. Писателем французским. Этому не приходится удивляться: француз-
ские литературные вкусы, французская словесность и ее язык имели повсе-
местное распространение в Европе, особенно в светском обществе. Фран-
’ Гейне Г. Поли. собр. соч.: В 12-ти т. Т. 6. М.; Л., 1936. С. 215.
4
цузским языком Гамильтон владел виртуозно, но, как всякий кто глубо-
ко и всесторонне овладел чужим языком, проявлял склонность к словам
и выражениям редким, не гнушаясь архаизмами. Умер Гамильтон в 172?г
Его творческое наследие пестро и неравноценно. Он оставил много
всевозможных стихов, уровень которых не выделяется на фоне обычной
*ЛеГК°Й ПОЭЗИИ* на сл*чай: он Работал над
но-философским трактатом «О жизни в старости», написал несколько
увлекательных повестей и сказок. Главной книгой Гамильтона стали
его «Мемуары графа де Грамона». Писатель работал над ними, видимо,
в 1703 — 1704 гт., напечатал же лишь в 1713-м.
Посмотрим, кто же был героем этой книги. Шевалье де Грамон
принадлежал к старинному гасконскому графскому и ерцогскому роду.
Бабка героя «Мемуаров», Диана д'Андуэн, виконтесса де Лувиньи, гра-
финя де Гиш (1554 — 1620), была возлюбленной Генриха IV, и есть
основания полагать, что с той поры в жилах де Грамонов текла коро-
левская кровь. Сын прекрасной Дианы, Антуан И, граф де Гиш и де
Лувиньи, герцог де Грамон (ум. в 1644 г.), был вице-королем Наварры
и зятем Ришелье. Его старший сын Антуан III, герцог де Грамон
(1604 — 1678), был, пожалуй, самой заметной фигурой в семье. Он
много воевал, довольно рано получил звание маршала, хотя ничем особен-
но не прославился на пале брани. В бурных событиях Фронды он не
принял участия, стараясь держаться в стороне от любого политического
экстремизма. Его считали вольнодумцем, прослыть которым было в то
время совсем не трудно, достаточно было держать себя независимо
и быть не очень воздержанным в своих высказываниях. Герой мемуаров,
шевалье, затем граф Филибер де Грамон родился в 1621 г. в замке
Бидаш, который издавна принадлежал их семье. Как и большинство
членов его рода, да и большинство французских дворян того времени,
он выбрал военную карьеру, хотя на первых порах готовил себя к карьере
церковной (он закончил иезуитский коллеж в По). Ои воевал в Пьемон-
те, под Аррасом и в других местах. Де Грамон надолго связал свою
судьбу с «Великим Конде*. Во время Фронды пути их разошлись. Впро-
чем, де Грамон, как и его старший брат, участвовал в этой граждан-
ской войне, если так можно выразиться, минимально: политическая
осторожность была одним из его ведущих жизненных принципов. Поли-
тическая, ио не придворная: начало самостоятельного правления Людо-
вика XIV обернулось для шевалье изгнанием, ибо он сгоряча начал
ухаживать за привлекательной мадемуазель Ламотт-Удаккур, не рас-
считав, что на нее имеет виды сам король. Но тут как раз подоспела
реставрация Стюартов, и шевалье отправился в изгнание вслед за этим
двором, пронизанным французскими вкусами и французской культурой.
В Англии молодой человек нашел новых друзей, но главное очарова-
тельную невесту. Мы не знаем, каков был этот брак: разница в возрасте
в то время ничего не значила (Элизабет Гамильтон была на двадцать
лет моложе мужа), разница в национальности — тоже, насколько же на
семейное согласие наложили печать достаточно вольные нравы эпохи —
не очень ясно: Антуан Гамильтон если и изобразил своего героя удалым
повесой, о его любовных авантюрах — с момента появления в Англия —
не распространялся, а свою сестру изобразил, естественно, как образец
целомудрия, что резко отличает ее от всех других красавиц, наводняв-
ших английский двор и снискавших ему скандальную славу. Опала де
Грамона длилась недолго, в 1664 г. он был прощен, но еще «много
задержался в Англин и наезжал туда затем довольно часта Он умер
— •то'» - w*»a папажил* его всего
в довольно преклонном возрасте,
лишь на год. Есть сведения, что
г. он был прощен, но еще немного
в 1707 г. Жена пережила его всего
де Грамон не умел грамотно писать
яПИП ЛИ имел определенные литературные интересы, но, говорят, был
Рассказчиком. Вот из этих его рассказов и родились «Ме-
муары», за™*“""“е//Ч^в^чай'ную избирательность этих воспомина-
Отметим сразу Р*® события войны в Пьемонте (1639), осады
"Г" английском даоре (1662 - 1669).
Арраса U04U,’.n*~#. Гпамон не все рассказывал своему шурину,
^осннЛтой^м .^-.кня . книгу. Отметим
^е. что и тональность, иже, если угодно, «жанр, этих трех эпи-
™ -Та^чен В первом перед нами что-то близкое к плутовскому
роману — ив описании карточных успехов^ героя, и в рассказе о его
любовной авантюре с красивой и уступчивой госпожой де Сенаит. Под
стать такому роману и несколько буффонные персонажи — Матта, своеоб-
разный сниженный дублер героя, или Сенант, извечный тип ревнивого,
но легко обманываемого мужа. Все они обрисованы очень ярко. Не-
сколько иным выглядит Аррасский эпизод. Здесь тоже говорит о себе
удаипинпсть и ловкость героя, но обстановка уже в чем-то иная. Иные,
прежде всего, военачальники — Тюренн, Конде, другие прославленные
полководцы. Наконец, третий эпизод разворачивается как скандальная
хроника английского двора с его политическими интригами и в еще боль-
шей мере — непрерывными любовными историями, подчас весьма риско-
ванными. Хронология в этом эпизоде заведомо нарушена, повествование
группируется вокруг ярких персонажей, поэтому последовательность со-
бытий оказывается уже не важна. Отметим, как вырастает обществен-
ное положение персонажей от эпизода к эпизоду: сначала это молодые
дворянчики без гроша в кармане и средней руки туринские горожане
и горожанки (хотя они и появляются при пьемонтском дворе), затем
это цвет французской и испанской армии, наконец, королевский двор
во главе с королевской четой и принцами крови.
И вот что примечательно: моральные устои изображаемых социаль-
ных слоев, по мере их возвышения, не становятся лучше и благород-
нее, даже напротив — лицемерие и цинизм процветают там в большей
мере, чем в среде простых горожан и мелкопоместных дворян. И свое-
образным контрапунктом существенно меняется характер героя — от не
очень чистоплотного повесы, легко идущего на обман, на расставляемые
своим же собственным друзьям ловушки, коль скоро речь заходит о лю-
бовном соперничестве, де Грамон обретает все большее благонравие,
легко оставляя свое легкомыслие в прошлом. Из активного участника
плутней и авантюр он становится их сторонним наблюдателем, насмеш-
ливым и ироничным.
Скобой пестротой и наибольшей социальной остротой отмечена
ттетья часть «Мемуаров», описывающая нравы английского двора. Не
ПТ°Д РеставРации был- однако, заметным этапом в раз-
Х™очте бХ общес.тва и сго культуры. Он породил, с одной сторо-
ны, почти беспримерный упадок морали, что выразилось в погоне за
2Г"как 6ы н6“ткя “ мн”
так понятно посте wy^XtLSлюбов^ых интригах, - что
диктатуры Кромвеля rLe ятилетий гражданской войны и суровой
тон в соответствующих главах ^nnP*° " Т°Ч?° изобразил Гамиль-
бездумное прожигание жизни ие могло ’ С же стороны, такое
Мы находим ее и в потоке егЛ ° ло вызвать и ответной реакции,
получивших в то аремя ^ и эпиграмм,
и в непредвзятой рождение (и об этом пишет Гамильтон),
которую оставил в с^^знаме^ито^^П^ “ АНСЙ ИЫСШего общества,
менитом «Дневнике» очаровательный рас-
6
скаэчик и строгий моралист Семюэл Пипс (1633 — 1703). Не меньшей
реакцией иа господствовавшие в обществе нравы стал и бурный расцвет
комедиографии, изобразившей свое время весело и смешно но не без
горького сознания мишурности и случайности всех тех страстей и по-
рывов, которыми жило это общество. Имена ряда популярных драматур-
гов мы находим и в «Мемуарах» Гамильтона.
Материал во многом диктует и тон повествования. В книге выри-
совывается такая схема: сначала де Грамои дай крупным планом, затем
укрупнен фон и даются «родственные» (в обоих смыслах) истории (на-
пример, Джорджа Гамильтона и госпожи Честерфилд и т. д), наконец,
все снова возвращается к де Грамону и достаточно конспективно по-
вествуется о его счастливой любви к мадемуазель Гамильтон. В этот
повествовательный поток постоянно вклиниваются рассказы о чужих
судьбах и чужих любовных авантюрах, которые порой обладают напря-
женнейшим внутренним сюжетом (таков, например, рассказ о своеобраз-
ном, запутанном любовном «четырехугольнике», в котором участвуют
госпожа Честерфилд, ее муж, а также герцог Йоркский и старший Га-
мильтон, илн же увлекательная история фрейлин Тэмпл и Хобарт и графа
Рочестера).
Однако Антуан Гамильтон показал себя в этой книге не столько
мастером интриги, сколько мастером портретной характеристики. Что
касается интриги, то не он ее в «Мемуарах графа де Грамона» при-
думывал — здесь он шел за предоставленным ему героем-рассказчиком
материалом. И вот иа что стоило бы обратить внимание: те истории,
свидетелем которых не мог быть автор книги (Турин, Аррас, анекдот
о Мариои Делорм, история парижского наряда шевалье, «поглощенно-
го» зыбучими песками Кале), более ярки, выпуклы, если угодно, «литера-
турны», чем английские эпизоды. В последних тоже есть немало остро-
сюжетных положений, но они тонут в сочных деталях, выразительных
черточках характеров, в общей круговерти незначительных придворных
интриг, маленьких скандалов и разоблачений, свиданий, сплетен, любов-
ных записок, ревнивых подозрений и безответственных измен. Думается,
это не случвйио. Английский двор, его нравы, сотрясавшие его злоре-
чивые пересуды, его яркие действующие лица описаны Антуаном Гамиль-
тоном уже не со слов заезжего французского шевалье; это собствен-
ные воспоминания писателя, его впечатления от увиденного или услы-
шанного от старших братьев н сестры. Все персонажи английских глав
старше юного Энтони-Антуана. Сам он вряд ли мог принимать учас-
тие, кроме участия чисто зрительского, в тех порой комичных, порой
трагических, порой же отмеченных определенным лиризмом любовных
квипрокво, путаницах, недоразумениях, которые он столь увлеченно опи-
сывает. Но зрителем он был внимательным, и от его острого взгляда
мало что ускользало. Ему, быть может, не о всех придворных сканда-
лах рассказывали, ио участников этих скандалов он постоянно вндел
и хорошо знал. Вот почему ои обрисовал их в своей книге так ярко
и так достоверно, вот почему их портреты так индивидуализированы
и столь сатиричны, вот почему так много иронии и сарказма в его
коротких ремарках, сопровождающих описываемые события и эпизоды.
Де Грамон был рассказчиком, мастером устного анекдота, Гамильтон
был писателем. Скажем более прямо: «английские» главы книги обна-
руживают в авторе английский менталитет, английский способ видеть
мир и, что еще важнее, — его описывать.
Тем самым книга Гамильтона находится иа известном переломе
романного жанра. С одной стороны, это еще «история», то есть набор
эпизодов, приключений, анекдотов, слабо скрепленных сквозной ннтри-
прпгонажа обозначает ее лишь беглым
ГОЙ судьба же центрального персонажа кннГОй лишь первую
Психологический роман делае кое в чем таким
X™ «.."у « суш*™»""; Jг"й"”га "б6”
своим предшественникам* как « Р Лафайет (1678). Однако шаг
или «Принцесса Клевская» го ан Он выразился — чисто техни-
к психологическому роману ту ' ^муары, хотя это удалось автору
чески _ в попытке создать.«чужие "У Р возможность Ра«*«ы“ть
не до конца (он иногда дает де ег0 с0 стороны). Шаг
самому, чате же повествует попытках разобраться в душевных
к психологизму обнаружил себ^ робких психологических опытов
движениях персонажей. своему беспрецедентное обнажение без-
было решительное и ^зк^’ ^ющей^уШИ и ломающей характеры, по
моральности общества, ковер'^ Именно безморальности, а не амо-
своей природе добрые и ис ре • ные и распутные фрейлины
ральности, ибо р " эти J не стремятся как-то отмежевать-
не ощущают глубиныобщепринятых взглядов на жизнь.
ся от ханжеских и ^шемерн , такое поведение вполне естест-
ХТ^о^о^взвряшення «У““ " -»«»"
’•"SS’VITSiS над «раками своей, времени позволяют
Т глпестных о нем замечаний. О политике: «В поли-
неводимо. то « порядочно, все, что полезно, то и дозао-
Гено.О браке: .Мужчина, который превыше всего ставит честь своей
жены, липа понапрасну терзает ее, а заодно и самого себя». О свете.
.Свет привыкает ко всему, а время постепенно заставляет забыть и о бла-
гопристойности и даже о морали».
Последнее очень скоро с неиссякаемым упорством стали иллюстри-
ровать своими книгами целые поколения французских романистов. Все
они, вслед за Гамильтоном, изображали упадок нравов, рисовали портре-
ты искателей легких наслаждений и их полудобровольных жертв, опи-
сывали не любовь, а грубую чувственность, лишь рядящуюся в изящные
одежды, анализировали общество внешне благопристойное, но поражен-
ное неизлечимой моральной болезнью.
Среди этих романистов одно из первых мест принадлежит Кребийо-
ну-сыну. Клод-Проспер Жолио де Кребийон (1707 — 1777) родился в Па-
риже в семье известного в свое время драматурга-трагедиографа Прос-
пера Жолио де Кребийона (1674 — 1762), тщетно соперничавшего с Воль-
тером. Учился будущий романист, как это было принято в то время,
у иезуитов, но священником не стал, избрав трудную и рискованную
профессию литератора. За смелые намеки он подчас попадал за решет-
ку, высылался из Парижа, однажды был вынужден бежать в Англию.
Свой творческий путь Кребийон-сын начал гривуазной сказочкой
«Сильф» (1730). За ней последовали романы «Письма маркизы де М***
к графу де ₽•♦♦» (1732), «Танзаи и Неаддрне» (1734), «Софа» (1742)
и др. В одних случаях непосредственно, в других прибегая к весьма
прозрачному восточному маскараду, писатель рисовал нравы светских
салонов, их пустую болтовню, легкий флирт и стоящие за всем этим
циничное распутство и душевную холодность. Симптоматично призна-
ние одного из его героев: «Но разве любовь — это не простое жела-
ние, которое преувеличивают, разве это не минутный порыв чувств,
который из тщеславия изображают как некую добродетель?»
То же общество в свете этих же тем изображено писателем и в его
бесспорно самом лучшем романе «Заблуждения сердца и ума» (1736 —
1738), романе наиболее глубоком и тонком из всех написанных Кребийо-
ном и одновременно самом трезвом и горьком. Разве не трезвым и горь-
ким был взгляд писателя на изображаемое им общество, когда он писал:
«То, что мужчины и женщины называют любовью, было какими-то совсем
особыми отношениями, в которые они вступали часто даже без всякой
нежности друг к другу, неизменно отдавая предпочтение удобству, а не
влечению, корысти, а не наслаждению, пороку, а не чувству»?
К такому осмыслению жизни приходит юноша Мелькур, герой и рас-
сказчик, от лица которого ведется повествование. Он окунается в высший
свет и жаждет познать его законы и скрытые пружины. Он думает,
что в мимолетных наслаждениях он найдет забвение собственной внут-
ренней пустоты, не очень задумываясь о ее причинах, но остро ее ощу-
щая. Вернее, внушая себе, что глубоко от нее страдает. Он стремится
поскорее распрощаться с иллюзиями молодости, распрощаться даже
с молодой, бьющей ключом чувственностью (которая будет одолевать
Керубино у Бомарше). Последнюю он хочет обуздать и сделать из
себя холодного опытного циника.
Мелькур, таким образом, не предполагает бороться с пороками
общества, напротив, он хочет приобщиться к ним, и этот путь светско-
го воспитания, а точнее — морального развращения, и является сюжетом
книги. Ее действие разворачивается в аристократических салонах Парижа
и охватывает не более двух недель. Рамки книги камерны, изображен
в ней узкий светский кружок. Но взаимоотношения героев стань мно-
гообразны, их характеры столь ярки и различны, что в этой неболь-
шой изящной миниатюре видно все общество в целом, это его верный,
хотя и несколько односторонний портрет. Портрет прежде всего, конеч-
но, нравственный, так как все остальное, что будет так занимать мно-
гих и многих современников Кребийона — политика, философия,
наука, искусство, — сознательно выведено писателем за скобки. И как
раз эта сконцентрированность позволяет высветить в героях рома-
на то, что, собственно, и интересует автора, — их нравственный
облик.
В романе немного персонажей, но роли между ними распределены
очень четко. Юноша Мелькур — и посторонний зритель, и основной
участник событий. Не забудем, что перед нами «мемуары», и поэтому
герой вспоминает о своем прошлом, смотрит на сеоя как бы со стороны,
судит себя-юношу и параллельно живет сегодняшним днем, анализирует
себя не с высоты большого жизненного опыта, а подмечает движения
собственного сердца сейчас, в момент происходящих событии. И не
всегд^до конца ясно, прикидывается ли юноша опытным старцем, или
зрелый мужчина в поисках утраченного времени вновь переживает свои
^Х^оТн’ь к «бе. интересен “Ь- Он *»“> ««“'•
чает в своей душе ее неожиданные движения, пытается их
чески осмыслить, старательно учится управлять’‘“Зше
•=!
изучает себя и внимательно смотрит в ру . если эта душа еще
жал сложность и бездонность
^ВеТХ™’ п'^^ей еХ“^етсТр.зЧМ™№ -сн^
9
„гь. сердце седому ДРУ1ИС « «-*
кам его ум. _,„йгком море оказывается юный Мелькур. После
В этом бурном житейском I*борьбы, которые вряд ли могли бы
трудных испытаний и ««УГР® СМ1£сле время романа условно), герой
уложиться в дк недели < внутреннюю цельность. В этом
книги пытается найти сеои’ /^„ „поисходит такое самообретение
.му помогает «М* S Мелькура - н „ад собой,
"^«OotaS’~M^X™aw» вне пределов романа, а той четвертой
и над обществом ср пообе11Ш, но так и не написал,
его части, которую писатель внутренней цельности человека.
итак, а “Хом » себялюбием, другие
Одни герои подменили Р® У света в интригах, волокитстве, злосло-
растрачииют»I ’ ш»™*'
сТрша^Те^ый Не асегда, но было бы искус-
^в2Х™"на“„Х™т; персонажей романа на злодее, и их жартам,
^от обХ ^ля Мелькурк. его наставник Версак. Он вроде бы
хорошо постиг законы света, он во многом сам их формулирует и уж
бесспорно оправдывает. Но он глубоко презирает эти законы и особенно
тех, кто им слепо следует и одновременно всей душой приемлет. Здесь
Кребийон тонко подметал совершающуюся чудовищную антигуманную
травестиwv не нравственные принципы и психология Версака руководят
его поступками, а выбранная им форма поведения формирует его мораль
и его внутренний мир. Он — теоретик и практик извращенной мора-
ли — глубоко, затаенно страдает от надетой на себя маски. Она — от
всеобъемлющего пессимизма, от полного неверия в возможность счастья.
«Никого не любя, — говорится о нем в романе, — он мечтая о счастье
быть нежно любимым». Но эту свою неосуществимую мечту он тщательно
прячет далее от самого себя. Вот почему он столь настойчиво говорит
об ограниченности плотских наслаждений, об иллюзорности любви; он
убежденно доказывает, что за всем этим стоит лишь погоня за острыми
ощущениями и желание подчинить своей воле других, ибо при всеоб-
щей пресыщенности лишь препятствия могут придать некоторую живость
чувствам вялым или ленивым. А за этим желанием преодолевать пре-
пятствия, «брать барьеры» таится мечта «прославить свое имя», «не
быть похожим на других ни образом мыслей, ни поведением». Здесь
перед нами некий психологический парадокс: всецело подчиняясь зако-
нам своей среды, его сформировавшей, Версак хочет противопоставить
себя этой среде, стать выше ее, дабы повелевать ею. Но тут следует
уважать правила игры, по которым, как полагает Версак, и живет общест-
во. Но правила этой бесчеловечной игры суровы, ошибающихся они
калечат или уничтожают.
В принципе ничем не отличаются от Версака госпожа де Сенанж
и ее приятельница госпожа де Монжен, жаждущие «сформировать», то
есть испортить, развратить Мелькура. Но и они — своеобразные жертвы
своего времени и своей среды. Будучи уже иа закате своей красоты
и обаяния, они еще хотят нравиться, чтобы продлить иллюзию моло-
дости и любовного всевластия. Такой же выступает на первых порах
и маркиза де Дюрее. Ей нужен Мелькур как еще одно подтверждение при-
тягательной силы ее уже увядающих прелестей, как забава, скрашиваю-
щая ее одинокие вечера, как дразнящая приманка для оставивших
ее былых поклонников. Но чувство Мелькура, его наивные уловки и не-
опытная игра пробуждают в этой сорокалетней кокетке нечто вроде
истинной любви, быть может, коснувшейся ее первый раз в жизни.
«Очень часто, — замечает писатель^ — последнее увлечение женщины —
10
побелцщет все М°Мент чистое " "«Реннее чувство
роман мадемуазель да "името" онТ* о° СЧЯСТъе’ "Р0*0®" через
тельницей здоровой фило^и^ Zb^hck^ ’ Киигей««"-
поглощающей, противостоящей филоссХи дасдаж^Л’ <ЖЛЬНОЙ’
Другими персонажами. Между тем W * исповедуемой
муазель да Тевиль в романе^намечается СВЯЗИ ° обрязом *««-
перспектива: уже в предисловии к книге^,?^?3” <ЯПта,исти,есыя
ЧХО герой откроет себГГщХ к ГОВОРИТСЯ ° том,
Кребийоиом, однако, не изображена, и^ фина^кн^’
вуется. Но, как известно, четвертой части романа не
думается, не случайно. Для писателя счастливый конец, торжество нравст-
венности, искренности и любви в обществе безнравственном жестоком
и лживом казалось невозможным. Поэтому не за верше н^ь ™
свидетельство если не реализма, то трезвости взглядов Кребийона.
Определенную перекличку этого романа со знаменитыми «Опасными
связями» Шодерло де Лакло нельзя не заметить: то же светское общест-
во, взятое в достаточно узком его представительстве, та же камерность
обстановки (загородный замок, столичный особняк, опера, регуляряыЯ
парк с его боскетами и куртинами), тот же довольно краткий времен-
ной промежуток — от 3 августа до 14 января. Да и набор персонажей
тоже сходен: маркизы, виконты, то есть представители среднего слоя
знати, очень часто — выходцы нз провинции.
Эти круги дворянства сам Шодерло де Лакло хорошо знал. Пьер-
Амбруаз-Франсуа Шодерло де Лакло родился в 1741 г. в Амьене в дво-
рянской семье средней руки. Если отец будущего писателя был про-
винциальным чиновником, его сын выбрал военную карьеру: в 1759 г.
он поступил в артиллерийскую школу, которую успешно закончил
в 1763 г. Началась скучная жизнь по провинциальным гарнизонам —
Ту ль, Страсбург, Гренобль, Безансон, потом Версаль, но вскоре снова
провинция — Экс, Ларошель и т. д. Повседневной работы было много,
а Лакло слыл исполнительным и инициативным офицером. Но хватало
и досуга, а его молодой артиллерист посвящал литературе. Так появи-
лось большое число его стихотворений в модном тогда галантно-эроти-
ческом духе, а также либретто оперы «Эрнестина» (1777), постановка
которой провалилась.
В 1780 г. Лакло провел полгода в отпуске, в Париже. В конце
1781 г. он снова в столице, а в марте следующего выходит из печати
его знаменитый роман. Он пользовался успехом у читателей, но не
у военного начальства: автор был удален из Парижа и вернулся туда
лишь спустя шесть лет, когда ои вышел в отставку и поступил на
службу к известному своими либеральными взглядами герцогу Орлеан-
скому. Революцию Лакло встретил сочувственно, записался в клуб яко-
бинцев я снова оказался в армии, где вскоре получил чин генерала.
Но подозрительность революционеров и назревавший якобинский тер-
рор не могли обойти вниманием талантливого независимого офицера:
Лакло первый раз попадает под арест в апреле 1793 г. Еще раз —
в ноябре. Теперь он пробыл в тюрьме больше года, не сомневаясь,
что будет казнен, но по счастливой случайности остался жив и был
освобожден в начале декабря 1794 г, уже после падения тирании
-«тИПлепмст по образованию, при вал
Робеспьера. Первый консул, самарти Р потом участв0.
Лакло под свои знамена. Сначала ои,^ мододой Стендаль встре-
вал в итальянском походе (есть какую-то его рукопись). Умер
чался с ним в Милане д ,gOj г не столько от ран и болез-
Шодерло де Лакло 5 се«т"|Р физической и моральной усталости,
ней. сколько от какой-то ^щеи после воцарения Бурбонов.
Могила его была разграблена у неоднородно. Ни стихи,
Литературное нв^"’е^^ниТдХ* не могли предсказать те-
ни опера, ни трактат о ВДЭТОЙ книге Лакло показал себя
ниального автора «Опасных связе н рядНЫМ стилистом, и тон-
и замечательным мастером интри , £ не зря изучал матема-
ким и глубоким психологом. точностью композиции, урав-
рае,.™ . раз»™,
шее полифоническое звучание. К тому же один и тот же корреспон-
дент пишет разным лицам, а значит, он постоянно ориентируется на
собеседника — то он предельно откровенен, то, напротив, хитрит и обма-
нывает то лишь прикидывается искренним и чистосердечным и т. д. При
этом каждый персонаж раскрывается, так сказать, сам, но мы видим
его и чужими глазами, причем не одной парой глаз, то доверчивых,
то настороженных, то ироничных.
Роман населен персонажами самыми разными — по возрасту, жизнен-
ному опыту, взглядам, морали. Было бы ошибкой однозначно делить их
на положительных и отрицательных, на «хищников» и их «жертвы», ибо
даже у «злых демонов» книги — виконта де Вальмона и маркизы де
Мертей, как увидим, есть не просто какие-то человеческие черты, но в их
жизни присутствует своя глубокая драма. К тому же основные персо-
нажи романа — характеры развивающиеся, а не только постепенно рас-
крывающиеся все с новых сторон.
Совсем юная Сесиль Волаиж (ей едва минуло пятнадцать лет)
проходит за пять месяцев стремительную школу чувств и чувствен-
ности, причем, если в первом она с трудом преодолевает иллюзии
и предрассудки молодости, то во втором оказывается понятливой
и прилежной ученицей. Вот почему стоило бы прислушаться к маркизе
де Мертей: «Ни характера, ни правил... все свидетельствует о натуре,
жадной до ощущений. Не имея ни ума, ни хитрости, она обладает
известной, если можно так выразиться, природной лживостью, которой
я сама иногда удивляюсь и которой уготован тем больший успех, что
обликом своим эта девушка — само простодушие и невинность»
(письмо 38).
Молодой Дансени также довольно легко поддается на авансы госпо-
жи де Мертей, беззаботно забывая о своей «вечной* любви к Сесили.
Впрочем, он переживает жестокое разочарование и, после роковой дуэли
с Вальмоном, навсегда покидает Париж, светское общество, легкие и столь
приятные радости бытия.
Напротив, глубоко трагична судьба президентши де Турвель. Но
«’«молодая женщина (ей всего 22 года), мягкая, добродетельная,
•омвиая, погибает не оттого, что изменяет мужу с известным светским
Раепутииком и волокитой, а потому, что этот последний зло и не-
заслуженно смеется над ней, выставляет напоказ ее слабость и бросает
12
ее в тот момент, когда, как ей казалось, их взаимная любовь обретае>
наибольшую полноту и удовлетворенность.
Сложнее этих трех «жертв» их добровольные палачи — Вальмон
и Мертей.
Виконт (как и Версак у Кребийона) давно забыл, что такое истин-
ная любовь (как и истинная дружба). Общество сделало его циником,
лишило веры в благородство, в искренность, в любовное чувство. Скеп-
сис его всеобъемлющ и универсален. В таком обществе и при такой
морали побеждает только сильный. «Удел наш — побеждать, мы должны
ему покориться», — заявляет Вальмон. Но сила должна сочетаться
с умом, с расчетом. Коль скоро «на свете счастья нет», его нужно
чем-то заменить, пусть хотя бы его сниженным суррогатом. Такой за-
меной счастья человеческих отношений становятся для Вальмона чувст-
венность и погоня за мимолетными наслаждениями, именно погоня, имен-
но совращение, а не, если угодно, очаровывание женщины, сам этот
•роцесс, включающий ухаживание, обманы, расставляемые ловушки, а не
само обладание. Но нельзя сказать, что во всех поступках виконта
доминирует холодная рассудочность (хотя ои может с безошибочной
точностью опытнейшего стратега спланировать и провести сложнейшую
«операцию»), В начале романа он почти искренне увлечен президентшей
Турвель, мечтая в этой любви вновь обрести давно забытое чувство.
Поэтому те признания, которые содержатся в одном из его писем
к президентше (письмо 52), не вполне лживы, в них есть та сиюми-
нутная искренность, в которую он и сам верит. Мгновенное чувство
счастья охватывает его, когда он добивается от своей возлюбленной
желаемого (см. письмо 125). И все же Мертей — на своем горьком
опыте — права, когда бросает Вальмону резкие слова обвинения*. «По-
добно восточному султану, вы никогда не бываете возлюбленным или
другом женщины, а всегда ее тираном или рабом» (письмо 141). Дейст-
вительно, не бывает и не мог бы быть. Но иногда такая потребность
у Вальмона просыпается, вернее, он почти всегда живет с сознанием
этой «недостачи». И это чувство неполноценности, генезис которой он
прекрасно может объяснить, преследует его, терзает всю его жизнь.
Счастья с президентшей он бы не обрел, а если бы и обрел, то не-
надолго. К тому же это сильное влечение, заставляющее его чуть-чуть
помечтать, вытесняется другим чувством — его неудержимым стремле-
нием к маркизе. Она оказывается его самой длительной (а, возможно,
и самой сильной) привязанностью, возникшей очень давно, где-то вне
пределов романа. Они уже были любовниками и мирно, по обоюдному
согласию расстались, заменив то, что подчас называется любовью, друж-
бой, взаимопомощью, сообщничеством. Но, оказывается, что-то осталось.
Вальмон, сначала шутливо, в качестве своеобразного «приза», добивает-
ся возврата благосклонности маркизы, но затем это становится его
основной целью, сметающей, зачеркивающей все остальные. Вальмон не
раз прокламирует неверие в любовь к женщине и в любовь женщины,
но исподволь ищет и того, и другого и смутно надеется на успех
своих поисков. Но в них он постоянно ошибается, проходит мимо истин-
ной любви, и в этом его трагедия.
Несколько иначе обстоит дело с маркизой де Мертей. Иногда во
всех ее действиях видят голый холодный расчет, как будто ей совершен-
но незнакомы порывы чувств и душевные страдания. Действительно, во
многих ее поступках немало продуманной жестокости (тут и совращение
Дансени, и участие в совращении Сесили, и безжалостное наказание
самонадеянного Превана). Маркиза такой хочет казаться и, по сути дела,
такой и становится. Но это — ее месть обществу, растоптавшему ее
13
его же собственным оружием: чтобы
былые иллюзии, причем еще более распутной, чтобы пока-
наказать распутников, она станойл лживой. В этом отношении очень
I лжецов, она делается еш<;^ез/м"ьное
важно письмо 81, взволнованная и искренняя испо-
бы процитировать Эвсе осуждающей, но не имеющей сил,
ведь женщины, все понимающей, все , фальши Ж113НИ Она противопо-
смелости, умения такую жизнь " „ претворяться в то существо, ко-
ставляет способность Интересно, в частности, такое
торое в такую яшзньп0 романам, а наши взгляды-
ее признание: «Я изучала *скалаРдаже у самых суровых моралистов,
по работам таким образом, достоверно узнала, что
чего они от нас уРебу“"’ ’ маты какой надо казаться». Поэтому
можно делать, что следу”^ й наблюдатель, она блестящий а нал и-
" STS глубин «оей собствен-
тик; изучив других, она поняла , * __е дуШИ. в3аглянув в свое
б^ искренне и сильно. Отсюда ее упрек в адрес фригидных недотрог
^добродетельных ханжей: «Им неведомы такие радости любви, как.пол-
ное самозабвение, как то исступление сладострастия когда наслаж
дение как бы очищается в самой своей чрезмерности» (письмо 5). По
казательно, что Вальмон не ревнует свою былую возлюбленную к ее
нынешнему официальному любовнику Бельрошу, не ревнует и к Прмну.
А она? К однодневной интрижке с виконтессой Эмили — нет. К Сесили
Волан ж, которую сама толкнула в его объятия, — тоже, пожалуй, не
ревнует. Но к президентше... Тут маркиза не выдерживает, она вся — рев-
ность, упрек, отчаяние (письмо 14). И понятно ее горькое восклицание
в ответ на слова Вальмона о том, что он составил подлинное счастье
госпожи Турвель. «Можно подумать, — пишет ему маркиза, — что и
впрямь не было другой женщины, которой вы дали бы счастье, полное
счастье! Ах, если вы в этом сомневаетесь, то плохая же у вас память!»
(письмо 134). Здесь госпожа де Мертей говорит искренне и открыто,
быть может, впервые столь искренне и столь открыто в своей жизни.
И перед нами ее подлинная любовная трагедия, ибо Вальмон хотел
все обернуть, пусть изысканным, галантным, даже утонченным, но —
фарсом. Поэтому-то она и отказывает ему в честно заработанном «при-
зе» — интимном свидании в ее укромном домике под Парижем.
Все это бесспорно выделяет маркизу среди других персонажей, она
выигрывает даже в сравнении с виконтом, чьим женским воплощением
она иа первый взгляд кажется. У них действительно много общего,
и в ряде сваидальных интриг они выступают как прекрасно понимаю-
щие друг друга сообщники. Нередко пишут о том, что с этими персо-
нажами связано «злое начало» в романе, что они вырастают в образы
«зловещие», так как несут с собой разрушение и гибель. Это, конечно,
верно. «Демонизм» их, однако, не в том, что всеми их поступками
руководит один холодный, очень трезвый и очень точный расчет, а в том,
что, обуреваемые безмерным тщеславием и гордыней (в чем они пре-
красно отдают себе отчет), эти незаурядные личности своей жизненной
философией, которая, казалось бы, делает их людьми многоплановыми
и сложными, на самом деле жестоко обедняют сами себя. Эта фи-
лософия эгоистического гедонизма их бесконечно упрощает, делает про-
сто заурядными развратителями (хорошо, пусть незаурядными, «ген и ал ь-
14
ними», но развратителями и талый»), какими они и хотели бы выгля-
деть, но какими изначально не являлись И вот эта двойственность
и приводит их к жизненному краху, хотя понимают они это не сразу
(Мертей), либо понимают не до конца (Вальмон).
Поэтому Мертей, как нам представляется, глубже Вальмона, и от
этого трагизм ее положения особенно очевиден, хотел ли того Шодерло
де Лакло или не хотел. В самом деле, внимательный, но и несколь-
ко ироничный (судя по примечаниям «издателя») читатель «Новой Элои-
зы» Руссо, а также книг Ричардсона (которые получили во Франции ши-
рокую популярность в переводах аббата Прево1), писатель решает «на-
казать» своих отрицательных героев. Но совершается ли это наказа-
ние? Вальмой погибает на дуэли, и это для него наиболее естественный
и наиболее простой выход. По крайней мере, выход из повествования.
Маркизе де Мертей уготована иная, более суровая участь Внезапная
болезнь поражает ее, но не лишает жизни, 'а обезображивает некогда
прекрасное лицо и вынуждает навеки покинуть свет. Но не спасает
ли так писатель ее душу?
Шодерло де Лакло оказался создателем целой галереи запоминающих-
ся образов — социальных типов. Это и добрая старушка, склонная к все-
прощению госпожа де Розмонд. и зрелая женщина, давно позабывшая ша-
лости и эскапады молодости, госпожа Воланж, и молодые герои, и персо-
нажи второго и даже третьего плана — граф де Жеркур, Бельрош, Врес-
сак. Пре ван, Эмили и другие. Они «лишены голоса», о них лишь вскользь
упоминается в чужих письмах, но это не лишает их зримой достовернос-
ти. Но доминируют, конечно, образы Вальмона и Мертей. Мало сказать»
что они в прямом смысле слова разрабатывают интригу и осуществляют
ее, в их письмах главным образом и продвигается вперед действие. Именно
на их примере происходит в романе моделирование человеческих отноше-
ний, в определенных социальных и характерологических границах, конеч-
но, и яркий социальный тип приобретает черты типа психологического.
Вот почему имена этих героев Лакло очень скоро стали нарицательными.
Три романа, собранные в этих книгах, демонстрируют не только посту-
пательное движение литературы, но и выход ее — в «Опасных связях» —
на принципиально новый уровень Светское распутство, относительность
общечеловеческих ценностей, получающих совершенно извращенные, па-
радоксально искаженные формы во вполне определенной соцвальнойсре-
де^изображались у наших трех романистов и у много»ив
Но они попытались и психологически истолковать эту «поврежденность
нравов» и мскыять характеры носителей такой морали, причем раскрыть
"Рх ™’сХ^ нзнЛ- ш.-дсрл» «JlBMQ.
в эволюции «вотского. романа эпоки Проамщекши.
част и дальнейшую его м*£ Сма „ к даши«ым метаниан
извращенным фантасмагориям!аиалнтизму Стенда-
ZSX2S—* - самом, ездоком, ученику авто-
ра «Опасных связей». А д Михайлов
. в 1742 г. вышел перем» «Пв-ел.............751 г. - .Клариссы
Гарлоу., в 1755 — 1756 тт. — .Грешисоиа..
Антуан Гамильтон
МЕМУАРЫ ГРАФА ДЕ ГРАМОНА
ГЛАВА I,
являющ<гася вступлением к последующим
Читатель, раскрывающий книгу развлечения ради, по-
ступает, на мой взгляд, куда разумнее, нежели тот, кто
ничего, кроме недостатков, в ней не ищет, и посему я спешу
объявить о том, что пишу лишь для увеселения первого,
ни в коей мере не стремясь удовлетворить строгой взыска-
тельности второго.
Хочу объявить еще и о том, что при составлении сих
Мемуаров я не намерен заботиться ни о последовательности
времен, ни о распорядке событий, ибо все это, весьма
утруждая писателя, читателя нимало не занимает.
Чтобы явить перед читателем образ того, ради которого
я предпринял этот труд, я буду следовать за тем, что
приходит мне на память, не беспокоясь о том, что более,
а что менее важно.
Какое значение имеет в конечном счете, с чего начинать
портрет, если все его части составят целое, которое ни
в чем не будет отступать от оригинала? Знаменитый Плу-
тарх, который одинаково расположен и к своим героям,
и к своим читателям, начинает описывать жизнь первых
откуда ему заблагорассудится и отвлекает внимание вто-
рых рассказами о любопытных древностях или занима-
тельными учеными отступлениями, которые зачастую не
имеют никакого отношения к главному его предмету.
Деметрий, сокрушитель городов, не мог равняться сла-
вою со своим отцом Антигоном, сообщает нам Плутарх,
однако вскоре читатель узнает, что Антигон был вовсе
не отец Деметрия, а всего лишь его дядя, и все это,
к тому же после краткого рассказа о смерти Деметрия,
а также перечня его разнообразных подвигов и обзора
!в
хор ших и дурных свойств его характера, к каковым
присовокуплено упоминание о бедняге Марке Антонии
и о его достойных всяческого сочувствия слабостях.
Приступая к жизнеописанию Нумы Помпилия, он
"Режле всего пускается в рассуждения об его наставнике
Пифагоре, и, полагая чрезвычайно важным установить,
является ли этот Пифагор известным философом или
речь идет о другом Пифагоре, который выиграл состяза-
ние по бегу на Олимпийских играх и тут же со всех
ног бросился к Нуме обучать его философии и помогать
ему управлять государством, тратит много сил, чтобы
внести ясность в этот вопрос, но так и оставляет его
нерешенным.
Если я упоминаю об этом, то вовсе не для того, чтобы
хоть в чем-то упрекнуть летописца древности, по праву
стяжавшего свою славу, — я желаю лишь оправдать ма-
неру, избранную мной для описания жизни, еще более
удивительной, чем все те, о которых он нам поведал.
Я хочу вывести перед вами человека, чей неподра-
жаемый характер заставляет забыть о всех его недостатках,
о которых нет необходимости умалчивать, человека, за-
мечательного как раз счастливым сочетанием в нем по-
роков и добродетелей, исключительных своим союзом, по-
разительных своим разногласием.
Нет ничего удивительного, что граф де Грамон на
всем протяжении своей долгой жизни, и как воин, и как
любовник, и как игрок, вызывал неизменное восхищение
современников. Всюду, где он искал забав, куда его за-
водил его ветреный нрав, его встречали с восторгом: и там,
где его живой ум щедро дарил окружающим меткие изре-
чения, восхищавшие всех и благодаря этому восхищающие
ныне и потомков, и там, где он расточал плоды своего
великолепия, и там, наконец, где он выказывал свойствен-
ную немногим твердость духа, встречая грозную опасность
с холодным умом и сохраняя чувство юмора даже на поле
брани.
Я не стану рисовать портрет моего героя. Это пытались
сделать Бюсси и Сент-Эвремон, авторы, заботящиеся ско-
рее о том, чтобы быть приятными, нежели достоверными.
У Бюсси шевалье де Грамон хитер, непостоянен, коварен
в любви и неистов в ревности. Сент-Эвремон выбирает
иные краски, живописуя характер графа и его манеры,
по оба куда больше озабочены красотами стиля, нежели
тем, чтобы отдать должное их герою.
17
™~»ппгтяним слово ему самому, ибо
давайте же; лучше предасскажет нам об осадах и сра-
никто лучше, чем он, н Р имя с именсм вели.
жениях, где прославило го * овеянных столь гром-
кого полководца, да и о_дру лучше поведает он
кой славой событиях его жизниигус^ о своей
сам, ибо та искренность, * доделках и хитростях,
п“дактовкУу''записать самые удивительные и наименее
известные подробности его жизни.
ГЛАВА II
Прибытие кавалера де Грамона в осажденный Трино
и его образ жизни
В то время во Франции все обстояло не так, как нынче.
Еще царствовал Людовик XIII и страной управлял карди-
нал Ришелье. Великие люди командовали маленькими
армиями, а эти армии вершили великие дела. Придворные
ловили взгляд министра, и только тот не опасался быть
ввергнутым в ничтожество, кто сумел доказать ему личную
преданность. Министр вынашивал грандиозные планы рас-
пространения своего грозного могущества на соседние го-
сударства. Полиции приходилось туго. Большие дороги
были небезопасны даже днем, улицы — ночью, и воровство
процветало решительно повсюду. Юность, вступая в свет,
выбирала то, что ей по вкусу. Кому хотелось, рядился
дворянином, кто мог — делался аббатом: я имею в виду
аббатом при бенефиции. Впрочем, дворянин и аббат разли-
чались разве что по одежде, и мне кажется, что при
осаде Трино шевалье де Грамон был и тем, и другим.
Это была его первая военная кампания, в ней выказа-
лись все его отменные качества, чем он сразу завоевал
всеобщую симпатию, и потому был любезно принят по-
всюду и не нуждался ни в дружеской опеке, ни в покро-
вительстве.
Когда шевалье прибыл в Трино, осада уже началась.
Это избавило его от необходимости немедленно лезть
под пули, ибо волонтер не может спать спокойно, пока
не доказал, что он герой. На поле боя делать было не-
18
чего, и он отправился представляться генералам. Армией
командовал принц Тома, командующими бригадами были
дю Плесси-Прален и знаменитый виконт де Тюренн.
Военное искусство пользовалось всеобщим уважением
до той поры, пока его не погребли под градом бомб
и под залпами сотен батарейных орудий. А когда еще
не гремели эти яростные бури, которые загоняют комен-
данта в каземат, а гарнизон стирают в порошок, оса-
ждающие могли демонстрировать свое упорство, бойко
отражая частые вылазки, а осажденные доказывали свое
мужество, бестрепетно встречая мощные приступы — оса-
ды длились долго, и у молодых людей было время кое-чему
научиться.
Во время осады Трино немало было славных дел как
с той, так и с другой стороны. Немало было пролито
пота, немало было потерь, не было лишь скуки — с тех
пор как в Трино прибыл шевалье де Грамон, в траншеях
не жаловались на усталость, генералы перестали хмурить
брови, солдаты приободрились. Он искал веселья и дарил
его всем.
Среди офицеров, как, впрочем, и повсюду, встречаются
люди достойные или желающие прослыть таковыми. По-
следние старались подражать шевалье, но это им не уда-
валось, первые восторгались его талантами и искали его
дружбы. К числу таковых относился Матта. У него была
счастливая наружность и еще более счастливые наклон-
ности. Простота и естественность сочетались в нем с про-
ницательностью и утонченностью. Он мог служить образ-
цом искренности и честности. Шевалье де Грамон быстро
оценил эти незаурядные качества. Знакомство состоялось,
и вскоре завязалась дружба.
Матта настаивал на том, чтобы шевалье де Грамон
поселился у него. Шевалье согласился на это лишь при
условии, что расходы они поделят пополам. А поскольку
оба они отличались щедростью и привычкой к роскоши,
то на общие деньги они давали самые что ни на есть
изысканные и великолепные обеды. Поначалу шевалье был
на удивление счастлив в игре и мог сотнями способов
спускать то, что добывал одним.
Генералы, которые по очереди были званы к обеду,
восхищались его великолепием и обиделись на своих офи-
церов, которые не баловали их таким застольем,
умел придать блеск самым простым вещалидге его все
находили безупречным, так что тот, кто вступал с ним
19
в „„сковал прослыть невежей. Матта yCTv.
в противоречустоле и р хозяина; опьяненный
пил ему заооты уверил себя, что нет ничего пое
всеобщим •ос^’ХТак они живут, и нет
краснее, чем в том же духе, „о вскоре ему
^оГу&Диться, что всякому благополучию приходит
К° Непомерные расходы, стесненность в средствах, воро-
ватые Л™ неверное счастье, все словно соединилось,
™бы win» их идиллию: стол начинал оскудевать,
X неистощимый гений шевалье нашел-таки средство
(Хором вы сейчас услышите) вернуть блеск и славу
ИХ Они Обходили молчанием состояние своих дел, хотя
доверенный слуга, в чьем ведении они находились, уведомил
каждого из них по отдельности, что им предстоит либо
раскошелиться, если предстоят новые расходы, либо при-
нять у него счета. Однажды шевалье де Грамон, вернув-
шийся раньше обычного, нашел Матта спокойно спящим
в кресле и, не желая тревожить его, стал размышлять
над своим планом. Матта проснулся, чего шевалье, погру-
женный в раздумья, не заметил, и, некоторое время по-
наблюдав за своим другом, вскоре прервал это столь не-
привычное для неразлучной пары глубокое молчание не-
ожиданным смехом, который лишь усиливался по мере
того, как возрастало недоумение шевалье.
Ну, ну, сказал, наконец, шевалье, — до чего же
веселое и комичное пробуждение! И над чем же ты сме-
ешься/ Или причины просто нет?
~ ПР-80’ шевалье’ ~ отвечал Матта, — я видел такой
Мне ruun И смешной сон> что он развеселит и тебя,
повара и камепп™ МЫ С Т°бой Рассчитали дворецкого,
кампании бипГ^^Р3’ J*1™0’ что все оставшееся время
та™УГнасПУВ™ШаТЬ СТОЛЫ *
думал ты, шевалье? В ° МНе ПРИСНИЛОСЬ> а о чем
плечами. —Л'ы унич^^ ~~ воскликнул шевалье, пожимая
нескольких неприятн^^"’ ™ В печали и унижении из-за
и мне, преподнес истин» которые тебе, как, впрочем,
не чает, и нам ~Как1 Вся армия в нас души
и бежать, подобно трумм’ ™Аобно жалким простофилям,
с деньгами! Нет ты б#» ’ лишь только у нас стало туго
честь Франции? * "^чувственный человек. А как же
как они
20
— А как же деньги? — возразил ему Матта. — Люди
мои готовы пуститься во все тяжкие, потому что в доме
не осталось и десяти экю, боюсь, что и у твоих осталось
ненамного больше, вот уж неделю я не вижу, чтобы
ты вынимал кошелек или пересчитывал деньги, а ведь
в прежние времена ты предавался этому занятию без
особого отвращения.
— Все это так, — подтвердил шевалье. — И все же
замечу тебе, что в этих обстоятельствах ты ведешь себя,
как мокрая курица. Что бы с тобой было, окажись ты
в таком положении, как я в Лионе за четыре дня до
приезда сюда? Сейчас я расскажу тебе об этом.
ГЛАВА III
Воспитание шевалье де Грамона,
его приключения до прибытия в Трино
— Это здорово смахивает на роман, не хватает только,
чтобы твою историю мне рассказал твой камердинер...
— Пожалуй, — ответил шевалье. — Однако я и сам
могу, без ложной скромности, рассказать тебе о своих
первых подвигах, тем более, что для героического повест-
вования у моего камердинера слишком комичный выго-
вор. Итак, знай, что по прибытии в Лион...
— Кто же так начинает? — прервал его Матта. — Нач-
ни свою историю издалека; малейшие подробности та-
кой жизни, как твоя, заслуживают внимания. А главное,
не забудь о твоей первой встрече с кардиналом Ришелье.
Я так смеялся, когда мне об этом рассказывали. Зато
я избавлю тебя от повествования о детских проказах,
о твоей генеалогии, об именах и заслугах твоих пред-
ков, ибо все равно ты об этом ничего не знаешь.
— Ах ты грубиян! Неужели ты полагаешь, что все
столь же невежественны, как ты! Ты, стало быть, счи-
таешь, что мне не известно, кто такие Менодавры и Ко-
ризанды! Или что мой отец, захоти он того, был бы
сыном Генриха IV! Король во что бы то ни стало
хотел признать его, но этот упрямец так и не согла-
сился. Подумай только, кем бы были Грамоны, если бы
не упрямство моего отца. Они бы обошли Цезарей де
Вандом. Смейся, сколько хочешь, но это бесспорно.
Однако вернемся к нашей истории. Меня отдали в кол-
леж в По в надежде сделать меня священнослужителем. Но
поскольку у меня были другие цели, проку от моего
^ения было немного; в голове у меня были только игры
2Г проказы, и мои бедные учители забывали всю свою
премудрость, пытаясь хоть чему-нибудь меня научить. На-
ивно старый Бринон, который был мне и камердинером,
и^гувернером, грозился рассказать обо всем моей матушке,
я все равно учился, лишь когда мне этого хотелось, то
есть почти никогда. Обращались со мной, однако, в соот-
ветствии с моим происхождением, и я принимал как
должное знаки уважения, которые ничем не заслужил.
Я вышел из коллежа почти таким же неучем, каким по-
ступил в него. Однако было решено, что я знаю даже
более, чем нужно, и вполне смогу управлять аббатством,
которое присмотрел для меня мой брат.
Незадолго перед тем брат женился на племяннице ни
больше ни меньше, как самого кардинала; он решил пред-
ставить меня ему. Разлука с родными местами меня не
пугала, зато жгло нетерпение скорее прибыть в Париж.
Сначала, чтобы я хоть немножко пообвык, брат держал
меня при себе, а затем позволил окунуться в городскую
жизнь, дабы я окончательно избавился от деревенской
скованности и приобрел светский лоск. И надо сказать,
в этом я действительно преуспел, во всяком случае, мне
уже совсем не хотелось менять мой камзол на сутану
аббата, когда настало время представляться кардиналу.
Единственно, на что я согласился — это надеть сутану
поверх. Мой брат умирал со смеху, глядя на мое церков-
ное облачение, и надеялся повеселить и других. Над су-
таной красовалась моя напудренная и завитая голова,
а внизу торчали белые сапоги с позолоченными шпорами.
Кардинал, будучи человеком проницательным, не захо-
тел надо мной смеяться. Видимо, ему не слишком понра-
вилось столь странное выражение моих возвышенных
чувств, и он представил себе, что может выйти из меня,
если уже в таком юном возрасте я позволяю себе смеяться
над тонзурой и с презрением относиться к духовной карьере.
Когда мы вернулись домой к брату, тот сказал:
Ну что ж, милый мой, все прошло великолепно,
и ваш своеобразный наряд весьма развеселил придворных,
ну а теперь вам все же надо решать, мой милый шевалье.
Либо вы хотите посвятить себя Церкви, разбогатеть и ни-
чего не делать; либо, получив причитающуюся вам весьма
22
скромную долю, подставлять под пули вашу голову, руки,
ноги ради бесчувственного двора, чтобы под конец жизни,
со стеклянным глазом и деревянной ногой, дослужиться,
наконец, до генерал-майора.
— Конечно, — ответил я, — в том, что касается жизнен-
ных удобств, церковное и военное поприща несравнимы; но
поскольку прежде всего следует искать спасения души,
я решил, дабы попытаться спастись, отказаться от Церкви,
хотя я не прочь, честно говоря, сохранить аббатство.
Никакие увещания и угрозы на меня не подействовали.
Брату не оставалось ничего другого, как смириться.
Ты знаешь, что во всей Франции нет человека более
ловкого, чем я. Посему я весьма скоро обучился всему,
чему следует, а заодно и многому другому, что формирует
молодого человека и открывает ему дверь в общество
порядочных людей, а именно: игре в кости и различным
карточным играм. Справедливости ради следует сказать,
что поначалу я весьма переоценил свое искусство, в чем
мне вскоре довелось убедиться.
Матушка моя, узнав о моем решении, была весьма
опечалена и страшилась за мое будущее. Она считала,
что в лоне Церкви я стану святым, в миру же либо
превращусь в великого грешника, либо буду убит на войне.
Я же всей душой стремился на поле брани. Но, увы,
я был для этого еще слишком молод, а посему вместо
полей брани меня ожидали мирные поля вокруг нашего
родового поместья.
Я прибыл к матушке настоящим придворным, и вместо
того, чтобы бранить меня за пристрастие к ратной службе,
она прониклась ко мне уважением. Она обожала меня,
быстро смирилась с моим решением и стала потихоньку
собирать в дорогу, мечтая только об одном: удержать
меня при себе как можно долее.
Верному Бринону, на редкость суровому и непривет-
ливому гасконцу, приставленному ко мне в качестве ка-
мердинера, были поручены еще и обязанности гувернера
и конюшего. Он взялся следит* за моей нРавс™^и"“™“
и благопристойностью поведения ипоклялся J"’’™'
ке беречь меня среди превратностей войны. ДУ»*^ »
следнем он преуспел куда больше, чем во всем
Вещи мои были отправлены за неделю до моего
таким образом, у матушки оставалось время для «4™™“
и увещаний. Наконец, поручив меня Господа и блш-ора^
зумному Бринону, она отпустила меня, заклиная хранит*
23
В сеодце любовь к ближнему и страх перед Божьей карой.
Уже нТвторой станции у меня произошла стычка
Г Бпиноном Ему доверили четыреста пистолей на мои
расход Я хот« сам распоряжаться ими. Он этому ре-
шительно воспротивился. _ твои
— Стаоый бездельник, — сказал я ему, это твои
деньги или «бе их дали для меня? Ты что, казначеем
М°Он'очень опеХилсж и только мои яростные нападки
вынудили его уступить; может, его томило предчувствие
беды/казалось, что, отдавая мне деньги, он расстается
с собственным сердцем.
Радость и удивительная легкость овладели мной, когда
я забрал у Бринона доверенные ему деньги; он же, напро-
тив, казался таким угнетенным и подавленным, словно
вместо отобранных четырехсот пистолей я взвалил ему
на спину четыреста фунтов свинца. Он двигался так мед-
ленно, что я собственноручно подгонял его лошадь.
— Господин шевалье, — говорил он, время от времени
оборачиваясь ко мне, — не этого хотела ваша матушка.
При каждой нашей остановке он снова принимался
стенать и упрекать меня, ибо я давал кучерам тридцать
су вместо шести.
Наконец мы прибыли в Лион. Двое солдат остановили
нас у городских ворот, чтобы отвести к губернатору; одно-
го из них я попросил проводить меня в лучшую гостиницу,
а Бринона, дабы он отчитался за меня перед губернатором,
передал в руки второго.
В Лионе есть гостиницы не хуже, чем в Париже; но
мой солдат, как и следовало ожидать, отвел меня к одно-
му из своих приятелей, уверяя, что в этом заведении
можно найти самое благородное общество и самый изыс-
канный стол. Владелец этого «дворца» был толст, как бочка,
и звали его Сериз. Швейцарец по национальности, отра-
витель по профессии и вор по привычке, он предложил
мне довольно чистую комнату и поинтересовался, буду
ли я обедать один или в общем зале. Желая увидеть
светское общество, обещанное солдатом, я решил обедать
в зале.
Вернулся Бринон. Выведенный из себя расспросами
губернатора, он был похож на старую рассерженную
Куда это вы собираетесь, сударь? — спросил он,
видя, как я прихорашиваюсь. — Бегать по городу? Хватит!
24
Уже на егались сегодня. Перекусите и ложитесь спать
пораньше, чтобы завтра с рассветом мы могли ехать дальше,
— Видите ли, господин надзиратель, — отвечал я, —
я не собираюсь ни бегать по городу, ни есть в одино-
честве, ни ложиться спать засветло. Я хочу поужинать
в компании.
— В общем зале? — воскликнул он. — Умоляю вас,
сударь, не делайте этого. Да там сидят одни прохвосты,
дуются в карты и кости и вопят так, порази их гром
небесный, они этого не услышат.
Однако я стал весьма дерзок, с тех пор как завладел
деньгами, и, желая избавиться от опеки гувернера, реши-
тельно заявил:
— Знайте, господин Бринон, что я не терплю глупой
болтовни. Сделайте одолжение, отправляйтесь ужинать
и позаботьтесь, чтобы лошади были поданы к рассвету.
Надо сказать, что, едва он произнес слова «карты
и кости», я почувствовал, как деньги затрепетали у меня
в кармане. Я спустился в обеденный зал и был удивлен,
застав там довольно странное общество. Представив меня,
хозяин сказал, что далеко не все присутствующие будут
иметь честь обедать вместе со мной. Подойдя к игорному
столу и взглянув на него, я чуть не умер со смеху. Я ожи-
дал увидеть приличное общество и крупную игру. На самом
деле два немца просто играли в триктрак. Никогда я еще
не видел столь жалкой игры; а их физиономии являли
собой нечто уж и вовсе невообразимое. Рядом со мной
сидел маленький, круглый, как шар, толстячок. На нем
были брыжи и шапка высотой в локоть. Издали всякий
принял бы ее за купол церкви с колокольней. Я осведо-
мился у хозяина, кто это. Тот ответил, что это торговец
лошадьми из Базеля.
— Однако вряд ли он продал здесь хоть одну, до-
бавил он. — Потому что ни на минуту не отходит от стола.
— Он играет по-крупному? — спросил я.
_____ Сейчас он просто развлекает компанию в ожидании
ужина. Но если уж садится играть всерьез, то не мелочится.
— А деньги у него есть? - поинтересовался я.
— Еще бы, — отвечал коварный Сериз. — Вот бы вам
выиграть у него хоть сто пистолей и убедиться самому.
Этого было совершенно достаточно, чтобы у
никло желание разорить владельца ост₽°«Р*°" ^ankl*0
Я снова уселся рядом с ним и стал следить “
игрой: ей-богу, он играл кое-как и делал промах за про
25
с них за огР°МИЫМ„иТ не менее двадцати пяти человек,
рениям моего хозяи а^ закончился и вся толпа
Наконец, этот проктятаи У^енького шве-царцак усев.
рассеялась, за "с""° ™ хозяина, очутившегося с другой
шегося ряд£ со^™ как сапожники, и маленький
стороны. t™L°™OT времени говорил мне: «Прошу про-
™вольн«ть». и при этомвы
тате клубы дыма, что я едва не задыхался. Гос-
подин Сериз, со своей стороны, взял на себя «большую
вотност» спросить меня, бывал ли я на его родине,
Хсьма удивился, что можно иметь вполне благопри-
стопный вид никогда не бывая в Швейцарии.
Маленький толстяк был не менее любопытен. Он думал,
что я возвращаюсь из пьемонтской армии, а когда узнал,
что я, напротив, туда направляюсь, осведомился, не хочу
ли я купить у него лошадей: их у него сотни две, и он
уступит мне недорога Так они коптили меня, точно вет-
чину, и, заскучав от их курения и вопросов, я предложил
моему толстяку сыграть по маленькой в триктрак. Он
заставил себя долго просить, прежде чем согласился, и все
время извинялся за «большую вольность».
В мгновение ока я выиграл у него две партии. Это
было чистейшее наслаждение, так он путался и так легко
позволял себя надувать. Бринон появился к концу третьей
партии, чтобы увести меня спать. Он широко перекрестился
и никак не хотел понимать, что я знаками прошу его
уйти: для тога чтобы заставить его это сделать, мне
пришлось встать и вступить с ним в переговоры. Он
тут же набросился на меня за то, что я связываюсь
со всяким сбродом. Тщетно я доказывал ему, что это
крупный торговец, что у него куча денег, а играет он
как дитя.
— Это он-то купец? — восклицал Бринон. — Да раз-
рази меня гром, если он не самый отъявленный мошенник.
— Замолчи, старый дурак, — сказал я ему. — Он не
больше мошенник, чем ты. И чтобы тебе это доказать,
я хочу, прежде чем лечь спать, выиграть четыре-пять
пистолей.
С этими словами я выставил его за дверь, запретив
возвращаться и мешать нам. Когда игра была окончена,
26
швейцарец вытащил из внутреннего кармана своих штанов
блестящий квадрупль, протянул его мне, извинился за
«большую вольность» и собрался уходить. Однако у меня
были другие планы. Я сказал ему, что мы играли просто
для развлечения, и мне не нужны его деньги, и, если он
хочет, мы можем сыграть сразу на все его четыре пистоля.
Немного посопротивлявшись, он согласился и отыграл
свои деньги. Меня это задело. Я сделал новую ставку,
но счастье мне изменило. Кости подчинились ему, он пе-
рестал делать промахи, я проиграл эту партию, ответную
и все последующие. Это меня распалило еще больше. А он,
как опытный игрок, тоже не хотел останавливаться и вы-
играл у меня все до последней монеты. Я попросил его
сыграть еще раз на сто пистолей, но он, видя, что мне
не на что делать ставку, сказал, что уже поздно, что
ему еще нужно проведать своих лошадей, и вышел, еще
раз извинившись за «большую вольность».
Хладнокровие его отказа и вежливость его поклона
до такой степени вывели меня из себя, что я готов был
убить его. Я был так потрясен тем, сколь стремительно
я проиграл все до последнего пистоля, что даже не сразу
осознал, в каком положении я очутился.
Не смея показаться на глаза Бринону, я не решался
подняться в свою комнату. К счастью, устав меня ждать,
он лег спать. Я испытал некоторое облегчение, но, увы,
оно было недолгим. Едва я лег в постель, как мое при-
ключение со всеми его роковыми последствиями предстало
пред моим воображением. Сон не шел ко мне. Я представ-
лял себе весь ужас происшедшего и не видел, как помочь
несчастью. Тщетно искал я выхода и не находил его.
Ничто не внушало мне такого ужаса, как начало нового
дня, но он пришел, и вместе с ним вновь возник жестокий
Бринон. Он был уже в дорожной одежде и щелкал своим
проклятым кнутом.
— Вставайте, шевалье, — окликнул он меня, раздвигая
шторы, — лошади у ворот, а вы все еще спите! Мы уже
должны были бы проехать две станции. Давайте деньги,
надо расплатиться за гостиницу.
-Бринон,-сказал я жалким голосом, - задерните
шторы. n
- Как задерните цторы?-удивился он. - Вы тео
же, собираетесь воевать в Лионе? Похоже, ва тут ира
вится. А толстый торговец? Вы его обметили, не так
ли? Господин шевалье, эти деньги не пойдут вам впрок.
27
у ЭТОГО бедняги, наверное,
этого (бодрствовать целую ночь? Что бы сказала
матушка, знай она, какой образ жизни вы ведете?
2 Гоододин Бринон. задерните, пожалуйста, шторы, -
"То” вместо того чтобы выполнить мое приказание,
ОН словно подстрекаемый дьяволом, стал говорить мне
то что всего больнее могло меня ранить в моем несчастье.
’_ и сколько? — говорил он. — Пятьсот пистолей? 1то
же будет делать этот бедняга? Запомните, что я вам
сказал, шевалье: эти деньги не пойдут вам впрок. Что,
четыреста? триста? двести? Как! Неужели только сто? —
продолжал он, видя, что я отрицательно качаю головой
при каждой названной сумме. — Ну, это не беда. Сто
пистолей его не разорят, лишь бы вы их выиграли честно.
— Бринон, друг мой, — прервал я его с горестным
вздохом, — задерните шторы, я недостоин видеть свет дня.
Бринон вздрогнул при этих печальных словах, а вы-
слушав мой рассказ, чуть было не лишился чувств. Он рвал
на себе волосы, испускал горестные вопли, повторяя как
припев: «Что скажет ваша матушка?»
— Ну так и что же вы собираетесь делать? — наконец
спросил он, исчерпав весь запас бесплодных сожалений.
— Ничего, — отвечал я, — ибо я ни на что не гожусь.
Исповедь принесла мне некоторое облегчение, и голова
моя даже начала работать, но ни одна моя идея не встре-
тила одобрения Бринона. Я предлагал ему продать кое-что
из моих вещей либо предложить торговцу лошадьми хо-
рошую цену за его лошадей в кредит, а потом быстро
продать их по дешевке. Бринон со смехом отверг мои
предложения. Но в конце концов, когда я уже совершенно
изнемог, он же и принес мне облегчение. Хоть родители
и щедры со своими бедными детьми, но не бесконечно;
оказывается, матушка намеревалась дать мне пятьсот
луидоров, но потом придержала сто, пожертвовав полови-
ну аббатству, видно, для того, чтобы молитвы ее о моем
благополучии были доходчивее, вторую же половину она
вручила все тому же Бринону, с наказом отдать мне их
только в случае крайней нужды. И как видишь, она не
замедлила прийти.
Вот так закончилось мое первое приключение. А теперь
вернемся к нашим делам. До недавнего времени в игре
мне сопутствовала удача, за то время, что прошло с мо-
28
мента моего приезда сюда, у меня в руках побывало пол-
торы тысячи луидоров. Счастье нам изменило, заставим
же его вновь нам улыбнуться. Денег у нас почти нет;
стало быть, надобно что-то придумать.
Нет ничего проще, — сказал Матта. — Нужно только
найти еще одного такого простака, как твой лионский
торговец лошадьми. А кстати, не приберег ли верный
Бринон еще кое-чего на самый крайний случай? Я думаю,
мы славно бы этим распорядились.
— Неплохо сказано, — отвечал шевалье, — но сейчас
нам не др шуток. Дело обстоит как нельзя более серьезно.
Слушай, завтра я еду в штаб-квартиру и буду обедать
у графа де Камерана; я приглашу его на ужин.
— Куда? — спросил Матта.
— Сюда.
— Да ты сошел с ума, мой бедный друг! — вскричал
Матта.— Эта идея под стать твоим лионским приключениям.
У нас нет ни денег, ни возможности их достать, и, чтобы
поправить наши дела, ты намерен дать ужин!..
— Тупица! Да у тебя нет ни капли воображения, видно,
за это время ты так ничему у меня и не научился. Граф
де Камеран — игрок, я тоже. Нам нужны деньги, а граф
не знает, куда их девать! Я закажу роскошный ужин,
а граф за него заплатит. Я сам дам распоряжения твоему
дворецкому и вообще все возьму на себя, тебе остается
лишь принять кое-какие меры предосторожности, необхо-
димые в подобной ситуации.
— Что ты имеешь в виду?
— Да тебе все разжуй и в рот положи. Ладно, слушай,
ты командуешь здесь караульными ротами, не так ли?
Как только стемнеет, ты прикажешь своему сержанту
Лапласу взять пятнадцать — двадцать вооруженных солдат
и расставить их вдоль дороги от нашего дома до штаб-квар-
тиры э™ же, _ вскричал Матта, — засада? Ты что,
собираешься ограбить этого бедного савойца? Если таково
твое намерение, то, прости, я в этом не участвую». _
— Ты просто недоумок какой-то, — отвечал ше“^ье.
Ну представь себе, мы выиграем у него
цы хоть и порядочные люди, но вес“атп°Д°’р,^“
и недовеочивы Ты, как известно, молчать не умеешь
и какой-нибудь неуместной шуткой
подозрительность. Если он вдруг реши . знаю_ что
вают, это вряд ли ему понравится, и я не знаю, что
29
он тогда предпримет. Он ведь командует кавалерией, и его
кегаа сопровождает отряд в восемь - десять человек. Так
что знаешь, давай лучше не будем рисковать.
____ Обними меня, шевалье, — захохотал Матта, обни-
ми меня, ибо ты неподражаем. А я-то думал, что все наши
поиготовления должны ограничиться столом, картами,
костями конечно краплеными. Мне никогда бы не пришло
в голову призвать на помощь человеку, играющему в кар-
ты, отряд пехотинцев. Нет, тебя, несомненно, ждет судьба
великого полководца.
На следующий день все произошло точь-в-точь, как
это задумал шевалье де Грамон. Несчастный Камеран
попал в расставленные сети, ужин был великолепен, Матта
выпил пять или шесть бокалов, чтобы окончательно за-
глушить голос совести. Шевалье был, как всегда, остро-
умен, граф смеялся до упаду, не подозревая, что вскоре
охота смеяться у него пропадет надолго. Славный Камеран
ел как человек, который не хочет отдать предпочтение
ни одному из своих пристрастий, то есть спешил покончить
с ужином, чтобы не упустить ни одного мгновенья, пред-
назначенного для игры.
Когда ужин был окончен, сержант Лаплас расставил
своих людей, а шевалье де Грамон принялся за своего
гостя. Он еще весь кипел от воспоминаний о коварстве
Сериза и толстяка в остроконечной шапке, а посему реши-
тельно подавил сомнения и угрызения совести, шевелив-
шиеся в его душе. Матта, не желая быть свидетелем,
как берут за горло беднягу Камерана и нарушают законы
гостеприимства, устроился в кресле и попытался заснуть.
Сначала, как бы в шутку, было разыграно три или
четыре пистоля. Проиграв, Камеран увеличил ставки. Игра
стала серьезной. Он снова проиграл, вышел из себя: кар-
ты разлетелись по комнате. Его крики разбудили Мат-
та. Поскольку сознание его было затуманено винными
парами, он спросонья начал смеяться над исступленными
воплями пьемонтца и, вместо того чтобы его утешить,
сказал: J
— Право же, граф, на вашем месте я бы больше не стал
играть.
— Это еще почему? — удивился граф.
Сам не знаю, — ответил Матта, — но мне кажется,
что неудача и дальше будет вас преследовать.
Ну это мы посмотрим, — возразил граф и снова
потребовал карты.
30
Дело ваше, — отвечал Матта и опять погрузился
в сон.
Однако выспаться ему не удалось. Графу не везло,
карты не шли к нему, и ничто уже не могло спасти его.
Он снова взорвался.
— Что я вам говорил! — воскликнул внезапно проснув-
шийся Матта. — Напрасно вы бушуете. Вам все равно не
выиграть. Не искушайте судьбу. Бросайте игру, клянусь
душой, сегодня вам все равно не повезет.
— С чего это вы взяли? — вскричал Камеран, начиная
терять терпение.
— С чего, хотите вы знать? — переспросил Матта. —
Да мы же вас обманываем.
Шевалье де Грамон, возмущенный этой шуткой, тем
более неуместной, что она весьма смахивала на правду,
возмутился:
— Господин Матта, не кажется ли вам, что, когда че-
ловеку так не везет в игре, не стоит приставать к нему
таким дурацким образом? Мне же все это настолько не-
приятно, что я готов немедленно прекратить игру, если
граф на это согласен.
Само собой разумеется, разгоряченный граф никак
не мог согласиться на такое предложение, он отвечал
шевалье уже более спокойным тоном, пусть, мол, господин
Матта говорит что ему угодно, а ему, графу, это совер-
шенно безразлично.
Шевалье де Грамон поступил со своим противником
гораздо благороднее, чем лионский швейцарец с ним са-
мим, ибо он продолжал игру, поверив графу в долг. Ка-
меран был ему столь признателен за это, что проиграл
почти полторы тысячи пистолей, каковые и заплатил на
следующий день. Что же до Матта, то ему здорово до-
сталось за его несдержанность и болтливость. Шевалье
де Грамон попрекал его тем, что по его милости дело
чуть не дошло до схватки между пехотой и кавалерией.
Это приключение вернуло друзьям утраченное благопо-
лучие, к тому же до конца кампании фортуна оставалась
к ним благосклонна, и шевалье де Грамон, дабы доказать,
что присвоил себе деньги графа лишь по праву возмездия,
чтобы возместить убыток, который он понес в Лионе,
отныне стал использовать свои деньги следующим образом:
он разыскивал обездоленных и помогал им; щедрость его
распространялась на офицеров, потерявших свое снаряже-
ние на войне или деньги в игре, на солдат, искалечен-
31
ных в сражении. А то, как он это делал, превосходило
сГми его благодеяния. Подобные поступки всегда вызы-
Сют восхищение. Солдаты обожали шевалье, генералы
искали его советов, и он всегда оказывался там, где
" нем была нужда. Как только он убедился, что удача
вернулась к нему, его первой заботой было возместить
Камерану его проигрыш, сделав его участником всех своих
удачных начинании.
Жизнерадостность и добродушие Грамона придавали
свежесть и новизну его словам и поступкам. Не знаю,
как случилось, что под конец осады господин де Тюренн
командовал отдельным корпусом. Шевалье де Грамон на-
вестил его на новых квартирах. Там он застал пятнад-
цать — двадцать офицеров. Господин де Тюренн был чело-
веком жизнерадостным, и одно только присутствие Грамо-
на приводило его в отличное расположение духа. Он был
весьма обрадован визитом последнего и тут же предложил
ему сыграть партию. На что шевалье де Грамон, поблаго-
дарив его, ответил, что, следуя наставлениям своего гувер-
нера, он считает неблагоразумным оставлять у друзей свои
деньги и бесчестным — забирать таковые у них.
— Вы правы, — подтвердил господин де Тюренн, —
больших денег у нас нет, и играть по-крупному мы не
можем. Но поскольку жаль упускать такую возможность,
давайте сыграем на наших лошадей.
Шевалье согласился. Удача, сопутствовавшая ему даже
там, где он в этом и не нуждался, позволила ему шутя
обыграть всех собравшихся без исключения. Видя, что
многие весьма огорчены, шевалье сказал:
Господа, мне было бы весьма неприятно, если бы
вам пришлось пешком возвращаться от своего генерала.
Давайте договоримся так: вы пришлете мне ваших лошадей
завтра, и одну из них я готов обменять на эту колоду
карт.
Все решили, что он шутит.
Я говорю серьезно, — повторил шевалье. — Я отдаю
лошадь в обмен на карты, и более того, выбирайте любую
по своему усмотрению, кроме моей.
Господин де Тюренн был в восторге от выдумки ше-
валье.
— Право же, — повторял он, — я никогда еще не ви-
дел, чтобы лошадь меняли на карты.
Трино наконец был сдан. Долго и мужественно защи-
щавший его барон де Батвиль подписал почетную ка-
32
питуляцию. На этот раз шевалье де Грамон
участия в боевых действиях, но i
и победоносное царствование он
взятии городов под
велителя. Об этом и
не принял
но в другое более славное
-------- ел не раз участвовал во
благосклонным взглядом своего по-
повествуется далее в этих Мемуарах
ГЛАВА IV
Прибытие шевалье де Грамона в Турин.
И как он там проводит время
Стяжать славу на поле брани — это еще не все.
Лишь подвиги на поприще любви, поражающие дерзостью
замысла, сложностью осуществления и блистательностью
успеха, окружают героев тем сиянием, которое отличает
их от простых смертных. Примеры тому мы находим
не только в романах, но и в подлинной истории славней-
ших воинов и знаменитейших завоевателей.
Шевалье де Грамон и Матта, нимало не помышляя
о сиих достойных примерах, были, однако, отнюдь не
прочь предпринять осаду туринских красавиц и их супру-
гов. А поскольку военная кампания закончилась доволь-
но быстро, то они решили, что успеют совершить кое-
какие подвиги в Турине, прежде чем холода и ненастье
заставят их вернуться по ту сторону Альп.
Итак, подобно Амадису или дону Галаору, получившим
посвящение в рыцари, они отправились в путь на поиски
приключений, чудес, любви и сражений.
И надо сказать, что наши герои не только ни в чем
не уступали этим двум рыцарям, ибо не хуже их могли
«рассечь надвое великана, проткнуть копьем доспехи врага
и умчать красавицу на крупе своей лошади», но кое в чем
и превосходили их: ибо они умели играть, а тем это
искусство было неведомо.
По прибытии в Турин они были весьма любезно приняты
при дворе. Да и могло ли быть иначе? Они были молоды,
хороши собой, остроумны и сорили деньгами. Кто мог
бы устоять перед подобными достоинствами? А поскольку
Турин в ту пору был городом любви и любовных приклю-
чений, то эти два привлекательных, отнюдь не склонных
скучать чужеземца вряд ли могли навести скуку на при-
дворных дам.
Мужчины в Турине были очень хороши собой, но они
не обладали даром нравиться. Они были почтительны
с женщинами и уважали чужеземцев; женщины же, еще
более прекрасные, питали, по меньшей мере, равное ува-
жение к чужеземцам и почти никакого к туринским
мужчинам.
Двор герцогини Савойской был одним из приятнейших.
Достойная дочь Генриха IV, она унаследовала от отца
не только добродетели, украшающие женщину, но и не-
которые слабости, свойственные великим сердцам.
Пост премьер-министра занимал в ту пору граф де
Тан. Служба под его началом была не обременительна,
а следовательно, никто и не жаловался. Ее высочество
ценила его заслуги. Желая придать особую приятность
и своеобразие своему двору, она ввела там старинные ры-
царские обычаи.
Каждая дама имела одного признанного возлюбленного,
не считая поклонников, число каковых не было ограничено.
Признанные возлюбленные носили цвета, гербы, а иногда
и имена своих дам. Они были обязаны неотступно сле-
довать за своими избранницами на людях и ни в коем
случае не приближаться к ним наедине, а также испол-
нять при них обязанности конюшего, а на турнирах укра-
шать копья, одежду и попоны лошадей цветами и вензе-
лями своих Дульсиней.
Матта не был противником галантного обхождения
с дамами, однако галантность туринского двора казалась
ему чрезмерной; он предпочел бы что-нибудь попроще,
столь изысканные ухищрения в служении дамам он считал
излишними. Но поскольку в этом деле он положился на
опыт шевалье де Грамона, ему не оставалось ничего дру-
того, как следовать примеру последнего и подчиниться
местным обычаям.
Они одновременно начали служение двум красавицам,
которых придворные кавалеры тотчас же уступили им из
вежливости. Шевалье де Грамон выбрал мадемуазель де
Сен-Жермен и посоветовал Матта предложить свои услуги
госпоже де Сенант. Тот согласился, хотя, будь его
воля, вероятно, он сделал бы другой выбор, но шевалье
дал ему понять, что госпожа де Сенант как нельзя лучше
подходит ему. Поскольку таланты шевалье однажды уже
способствовали успешному осуществлению их совместных
планов, Матта решил и в любовных делах неуклонно сле-
довать его советам.
34
Мадемуазель де Сен-Жермен едва вступила в пору своей
весны. Глаза у нее были небольшие, но очень живые
и блестящие, черные, как и ее волосы; яркое, свежее,
хоть и не отличающееся особой белизной личико, прият-
ной формы рот и белоснежные зубы, прелестные грудь
и талия, красивые плечи и очаровательные локотки, пре-
лесть которых, к сожалению, мало кто замечал; руки
у нее были немного великоваты и, пожалуй, не так белы,
как бы ей хотелось, но она утешалась тем, что время
вполне может исправить этот недостаток. Ножки ее не
были крохотными, зато имели красивую форму. И надо
сказать, что она не прибегала ни к каким ухищрениям,
чтобы выставить напоказ достоинства, отпущенные ей при-
родой и Господом: несмотря на эту небрежность, в лице
ее было нечто пикантное, что сразу же привлекло к ней
шевалье де Грамона. Ее ум и характер гармонировали
с внешностью: веселость, живость, любезность и привет-
ливость — все в ней было естественно и мило, все шло
от чистого сердца.
Маркиза де Сенант считалась блондинкой, хотя на
самом деле была совершенно рыжей. Она обладала всеми
достоинствами рыжеволосых женщин и ни одним из их
недостатков, ибо тщательно скрывала все, что могло бы
нанести ущерб ее привлекательности. В конце концов,
если женщина прекрасна, то кому какое дело, является
ли ее красота творением природы или искусства. Она
была умна, начитанна и весьма чувствительна.
Супруг ее был таков, что его грешно было не обма-
нывать. Изображая из себя стоика, он старался быть не-
опрятным и гадким, что ему прекрасно удавалось, ибо
он был очень толст и обливался потом как зимой, так
Ученость и грубость, казалось, были его основными
талантами, и он блистал в разговоре то обоими сразу,
то попеременно, но всегда некстати. Он был неревнив
и тем не менее совершенно несносен. Ему даже нравилось,
когда жена его была окружена вниманием, при условии,
чтобы еще большие знаки внимания оказывались ему са-
““как только наши искатели
о своей любви, шевалье де Грамон
цвет а Матта разукрасил голубым: это были цвета их
^Lx возлюбленных^ И они начали любовную службу.
Шевалье’тшсдетально изучил и с такой точностью выпол-
35
нял любовный ритуал, будто он всю жизнь только этим
и занимался. Матта же обычно забывал первую половину
своих обязанностей и весьма посредственно справлялся
со второй: он никак не мог взять в толк, что обязан
лишь прославлять свою возлюбленную без всякой пользы
для себя.
Вскорости герцогиня Савойская давала бал в летнем
дворце. Шевалье де Грамон осыпал свою даму комплимен-
тами и рассказывал ей такие забавные истории, что та
от души хохотала. Матта, сидя в карете со своей избран-
ницей, нежно сжимал ей руку, а в конце прогулки стал
молить ее сжалиться над его страданиями. Он явно по-
торопился. И хотя госпожа де Сенант была не более
жестокосердна, чем прочие, она тем не менее была шоки-
рована столь дерзким обхождением. А посему сочла своим
долгом выказать некоторое неудовольствие и, вырвав руку,
которую Матта пылко сжимал во время своего объясне-
ния, отправилась к герцогине Савойской, даже не взгля-
нув на своего нового вздыхателя. Тот же, даже не по-
дозревая, что невольно оскорбил ее, позволил ей уйти
и отправился в город искать себе компанию для ужина.
Наконец он нашел то, что искал, и после обильной и про-
должительной трапезы, позволившей ему отдохнуть от
трудов любви, лег спать, весьма довольный прожитым днем.
Тем временем шевалье де Грамон безупречно играл
роль возлюбленного мадемуазель де Сен-Жермен; без ма-
лейшего ущерба для их сердечных дел он попутно находил
возможность блистать в общем разговоре, оживляя его
тысячью очаровательных историй. Их с удовольствием
слушали и герцогиня Савойская, и пребывавшая в оди-
ночестве госпожа де Сенант. Заметив это, шевалье оста-
вил свою возлюбленную и подошел к маркизе, дабы узнать,
что она сделала с Матта.
— Я? Ничего! — отвечала она. — Но я не знаю, что
бы он сделал со мной, если бы я продолжала внимать его
смиренным мольбам. — И тут она рассказала шевалье
о том, что позволил себе его друг всего лишь на второй
день знакомства.
Шевалье де Грамон не мог удержаться от смеха. Он
согласился, что друг его немного грубоват, но заверил,
что со временем она будет им довольна. И чтобы ее
утешить, добавил, что Матта не смог бы вести себя иначе,
будь на ее месте даже ее королевское высочество; однако
он все же пообещал задать своему другу взбучку.
36
Для этого он на следующий де»гь явился к Матта, но
не застал его дома, так как тот ранним утром отправился
на охоту со вчерашними сотрапезниками. По возвращении
с охоты Матта явился в дом своей возлюбленной, прихва-
тив с собой двух подстреленных им куропаток. Приврат-
ник спросил его, желает ли он видеть господина де Сенаи-
та. Матта ответил отрицательно, на что привратник тут
же сообщил, что госпожи де Сенант нет дома. Ничуть
не смутившись, Матта оставил куропаток привратнику,
попросив преподнести их госпоже де Сенант от его имени.
А в этот самый момент госпожа де Сенант, сидя за
своим туалетным столиком, самым тщательнейшим образом
причесывалась в ожидании Матта, даже и не подозревая,
что последнего к ней не допустили. Зато это было пре-
красно известно ее мужу. Тот счел весьма неучтивым,
что не ему был нанесен первый визит, а посему отдал
соответствующий приказ привратнику, которого едва не
побили за то, что он принял подношение Матта. Куропатки
были немедленно отосланы обратно. Матта же ничуть
не озадачило, а скорее даже обрадовало их возвращение.
Он отправился ко двору, не переодевшись; ему даже в го-
лову не пришло, что не следует появляться в свете без
цветов своей дамы. Госпожа де Сенант была уже там.
Туалет ее был изысканным, глаза блестели, и весь ее
облик показался ему весьма привлекательным. Матта по-
думал, что, пойдя навстречу пожеланиям шевалье де Гра-
мона, он оказался отнюдь не внакладе. Однако его избран-
ница смотрела на него холодно, это показалось ему более
чем странным после всего, что он для нее сделал! Решив,
что она не знает обо всех его заслугах, он подошел по-
говорить с ней об этом и стал весьма сурово пенять ей
за то, что она так равнодушно отослала ему его куропа-
ток. Госпожа де Сенант понятия не имела ни о каких ку-
ропатках и, видя, что он ничуть не раскаялся за вчераш-
нее, несмотря на выговор, который, как она полагала,
сделал ему шевалье де Грамон, сказала, что он, вероятно,
привык иметь дело с весьма сговорчивыми особами, раз
он позволяет себе обращение, не принятое в ее кругу.
Тогда удивленный Матта спросил, чем же так необычно
его обращение.
_____ Как чем? — ответила она. — Прошло лишь два дня,
как вы удостоили меня своим вниманием, а вы уже ведете
себя со мной так, будто я уже давно готова удовлетворять
все ваши прихоти. Едва я вам протягиваю руку, как
37
вы сжимаете ее изо всех сил. Затем я сажусь в карету,
а вы вместо того, чтобы ехать рядом, как это принято,
гоняетесь за каждым встречным зайцем; в течение всей
прогулки вы нюхаете табак, нимало не помышляя обо
мне, и лишь на обратном пути вы удостаиваете меня
своим вниманием и в приличных, но при этом весьма
прозрачных выражениях пытаетесь склонить меня к бес-
честному поступку; теперь же вы толкуете мне о куропат-
ках, которые, очевидно, вам пригрезились, как и все
остальное.
В этот самый момент появился шевалье де Грамон.
Матта ядорово досталось за его поспешность. Шевалье,
как мог, пытался втолковать другу, что подобная торопли-
вость граничит с дерзостью. Матта оправдывался, но весьма
неловко. В конце концов, его возлюбленная сжалилась
над ним и простила ему дерзкие манеры, но не сам по-
ступок. Важнее всего, сказала она, что стоит за подоб-
ным поведением, и она может извинить только то, что
вызвано порывом нежного чувства, но нет прощения дер-
зости, вызванной надеждой на доступность и легкий
успех. Матта поклялся, что сжимал ей руку и молил
о снисхождении лишь в порыве любви, что он вообще
не знает, как следует добиваться подобных милостей, но
ухаживай он за ней хоть целый месяц, она и тогда не
показалась бы ему более достойной его любви, чем сей-
час, и он умоляет ее не прогонять его. Госпожа де Сенант
нимало не обиделась подобными речами, поняв, что не
следует требовать слишком строгого соблюдения правил
хорошего тона от такого человека, как Матта. Шевалье
де Грамон, видя, что примирение состоялось, принялся
размышлять о том, как ему самому добиться благосклон-
ности госпожи де Сенант.
Нельзя сказать, что шевалье решил заняться делами
Матта совершенно бескорыстно. Отнюдь нет. Он заметил,
что госпожа де Сенант весьма благосклонно относится
к нему самому, и эта победа стала казаться ему куда
более заманчивой, чем другая, и он решил ковать железо
пока горячо и не упустить хотя бы эту возможность,
если с мадемуазель де Сен-Жермен он потерпит неудачу.
Однако в тот же вечер, дабы лишний раз подчеркнуть
свое превосходство над другом, он стал выговаривать ему
за то, что тот осмелился появиться при дворе в охот-
ничьем костюме и без цветов своей возлюбленной и что у
него не хватило ни ума, ни предусмотрительности нанести
38
первый визит господину де Сенанту вместо того, чтобы
безуспешно добиваться встречи с его супругой, а в довер-
шение поинтересовался, с какой это стати он решил пре-
поднести маркизе двух жалких красных куропаток.
— А почему бы и нет? — отвечал Матта. — Может,
они тоже должны быть голубыми, как те банты, которыми
ты меня разукрасил? Оставь-ка меня в покое с твоими
глупостями, шевалье. Черт меня побери, если в скором
времени ты не переплюнешь всех туринских олухов. А что
касается твоих упреков, то я вот что тебе отвечу: я не
пошел с визитом к мужу госпожи де Сенант, потому что
мне нечего с ним делать, этот осел мне не нравится
и не понравится никогда. Ты — разукрасил себя зеленым,
пишешь записочки своей возлюбленной, набиваешь кар-
маны фисташками и прочей ерундой, чтобы насильно пич-
кать этим бедную девушку, а что толку? Думаешь, споешь
ей песенку времен Коризанды и Генриха IV, заверишь,
что сочинил ее сам специально для нее — и дело в шляпе?
Ты так увлекся выполнением галантного церемониала, что
забываешь о своей главной цели. В добрый час! Каждому
свое. Ты занимаешься одними пустяками, рассмешил ма-
демуазель де Сен-Жермен, и больше тебе ничего не надо.
Я же убежден, что в Турине женщины такие же, как
и везде, и я никогда не поверю, что они оскорбятся,
если от шуток перейти к делу. Во всяком случае, если
госпожа де Сенант думает иначе, пусть ищет себе кого-ни-
будь другого, ибо, клянусь честью, я не намерен долее
играть роль воздыхателя.
Эта угроза была излишней, ибо Матта был ей весьма
по вкусу, и она разделяла его образ мыслей и готова
была это доказать. Но Матта опять сам все испортил.
Он испытывал такое отвращение к мужу маркизы, что
никак не мог заставить себя сделать хоть малейшее уси-
лие, чтобы приручить его. Напрасно давали ему понять,
что дабы завладеть сокровищем, нужно сначала усыпить
дракона. Все было бесполезно. А следовательно, он видел
госпожу де Сенант только в публичных собраниях. Матта
выходил из себя и жаловался маркизе на свою участь.
— Будьте так любезны, мадам, — взмолился он однаж-
ды, — откройте мне, где вы скрываетесь. Нет дня, чтобы
я трижды не приходил к вашему дому, и каждый раз мне
говорят, что вас нет.
_____ Однако ночи я провожу только там, со смехом
отвечала ему маркиза, — но предупреждаю вас: вам не
39
пинать меня, если вы не захотите повидаться с господи-
. Сенаитом - тут я ничего не могу поделать. Не
буда васСувеРЯть, что его общество может доставить боль-
ше таовмьствие. Напротив, должна признать, что нрав
у него вздорный, а манеры не слишком изысканные. Но
нет «кого дикаря, которого нельзя было бы приручить
вниманием и обходительностью. Я вам напомню одну пе-
сенку, которая весьма подходит к данному случаю. Там
есть полезный совет, постарайтесь им воспользоваться.
Имей терпенье овладеть
До мелочей наукой сложной,
Коль хочешь в страсти преуспеть,
Любови истинной иль ложной.
Для женских душ раскинув сеть.
Купаться в роскоши безбожной.
Следить за модой невозможной,
И мадригалы сладко петь —
Имей терпенье.
Польстить дуэнье осторожной.
Брюзжанье матушки терпеть,
Прислуге угождать ничтожной,
С супругом битый час сидеть,
Хоть он тупица безнадежный —
Имей терпенье1.
— Право же, мадам, что бы ни говорилось в песне,
я ничего не могу поделать, супруг слишком глуп. К черту
церемонии! Неужели у вас тут нельзя любить женщину,
не будучи влюбленным в ее мужа?
Госпожа де Сенант нашла ответ Матта весьма оскорби-
тельным и, полагая, что сделала все возможное, чтобы
наставить его на путь истинный, решила впредь не тратить
время на столь недостойного поклонника, который не спо-
собен принудить себя к такой малости. С этого момента
он перестал ее интересовать.
Шевалье де Грамон расстался со своей возлюбленной
примерно в это же время; интерес его к ней совершенно
пропал. И отнюдь не потому, что мадемуазель Де Сен-
Жермен была не достойна его внимания; напротив, она
становилась с каждым днем все привлекательнее. Прекрас-
ной она погружалась в сон и еще более прекрасной встре-
чала новое утро. «Расти и хорошеть» — это сказано про
нее. Шевалье не мог этого не видеть, но, увы! на его
1 Перевод стихов здесь и далее Н. Мавлевич.
40
долю не досталось ничего. Он предпочел бы чуть меньше
достоинств и чуть меньше благоразумия. Он видел, что
она слушает его с удовольствием, от души смеется его
рассказам, без смущения принимает его записки и подар-
ки, но отнюдь не склонна идти дальше. Сколь изощрен-
ным образом ни кружил около нее шевалье, ему так и не
удавалось вскружить ей голову. Горничная ее была под-
куплена, родители, очарованные его вниманием, были от
него в восторге. Короче, он использовал все средства,
указанные в песенке госпожи де Сенаит; казалось, он
сделал все, чтобы пташка, наконец, попалась в его сети,
если бы пташка была склонна в них попасть. Но, увы,
она этого так и не захотела. Напрасно говорил он, что
та милость, о которой он просит, ничего не стоит, и не-
ужели он своей преданной любовью и редкой скромностью
не заслужил ее, к тому же вряд ли хоть одна здешняя
красавица сохранила свои сокровища, чтобы преподнести
их мужу вместе с приданым. Он говорил ей также,
что замужество не дает ни малейшего представления о сла-
дости любви, что нет ничего общего между всегда почти-
тельной нежной страстью любовника и равнодушной не-
брежностью супруга.
Мадемуазель де Сен-Жермен, не желая принимать его
речи всерьез, дабы не быть вынужденной оскорбиться
ими, отвечала, что, поскольку на ее родине принято вы-
ходить замуж, она предпочитает подчиниться обычаю,
прежде чем знакомиться с этими восхитительными отли-
чиями и нюансами, а потому и не хочет слушать более
подробных объяснений; что она умоляет его впредь не
говорить с ней в таком тоне, поскольку такого рода беседы
весьма мало занимательны для нее и бесполезны для него.
Красотка, которая смеялась, пожалуй, чаще, чем другие,
умела, когда надо, принимать весьма суровый вид. Ше-
валье де Грамон понял, что она говорит серьезно. Видя,
что ему понадобится бесконечно много времени, чтобы
заставить ее передумать, он умерил свой пыл и продолжал
ухаживать за мадемуазель де Сен-Жермен лишь для того,
чтобы скрыть свои намерения относительно госпожи де
Сенант.
Он видел, что эта дама весьма задета недостатком
усердия со стороны Матта. Считая, что он пренебрегает
ею сна утратила к нему какую бы то ни было склон-
ность Шевалье де Грамон, преследуя собственные цели,
постарался укрепить ее в этом мнении, без конца твердя
41
ей, что друг его не понимает, какое сокровище теряет:
потом он уверил ее в неоспоримом превосходстве над ма-
демуазель де Сен-Жермен и стал молить подарить ему
благосклонность, ибо друг его оной не заслуживал.
Госпожа де Сенант с пониманием отнеслась к пред-
ложению шевалье, а посему им нужно было подумать об
изыскании способов, как ей — обмануть мужа, а ему ДРУ"
га. Это было не слишком сложно, ибо Матта был весьма
доверчив, а толстяк супруг, по отношению к которому
шевалье де Грамон проделал все то, чего не захотел
делать Матта, просто души в нем не чаял. Что было
уже явно лишним, ибо едва шевалье появлялся у госпожи
де Сенант, как супруг оказывался тут же. Считая свое
присутствие долгом вежливости и опасаясь, как бы они
не стали скучать без него, он никогда не оставлял их
наедине.
Матта, даже и не подозревавший о том, что он впал
в немилость, продолжал на свой лад служить своей избран-
нице. Госпожа де Сенант и шевалье де Грамон догово-
рились, что внешне все останется по-прежнему, а посему
при дворе продолжали считать, что маркиза не думает
ни о ком, кроме Матта, в то время как шевалье грезит
только о мадемуазель де Сен-Жермен.
Время от времени при дворе устраивались маленькие
лотереи, где разыгрывались драгоценности. Шевалье всег-
да в них участвовал и иногда кое-что выигрывал; под
этим предлогом он покупал кучу безделушек, каковые,
не думая об осторожности, дарил маркизе; последняя
столь же неосторожно принимала его подношения. А юной
Сен-Жермен подарки доставались теперь лишь изредка.
Это было замечено, пошли разговоры, которые дошли
до мадемуазель де Сен-Жермен и вызвали у нее лишь
улыбку, однако в глубине души она была задета. Жен-
щины любят действовать по принципу: если не мне, то
никому, это так свойственно прекрасному полу. И маде-
муазель де Сен-Жермен затаила обиду.
С другой стороны, над Матта тоже стали подсмеиваться:
мол, он, точно несовершеннолетний, посылает подарки
маркизе через шевалье де Грамона. Тут он наконец обра-
тил внимание на странное поведение шевалье, однако
серьезных опасений оно у него не вызвало. Тем не менее
он потребовал у друга объяснений.
— Следует признать, — сказал Матта, — что любовью
здесь занимаются весьма непривычным образом: награды
42
не получаешь никакой; влюбившись в жену, ухаживаешь
за мужем и делаешь подарки чужой воэлюбленноГч^Х
добиться благосклонности своей. Госпожа де Сенант
должно быть, весьма тебе признательна... ^нант,
— Ты сам виноват, — отвечал шевалье, — мне пои-
шлось поработать вместо тебя. Ведь тебе самому ?ак
и не пришло в голову сделать маркизе хоть какое-нибудь
подношение. А что могли подумать здешние придворные?
Конечно, они решили, что лишь из скупости, а не по
оплошности ты ни разу не подарил своей возлюбленной
хоть какую-нибудь мелочь. До чего же нелепо, что я все
время вынужден думать за тебя.
Матта, как человек доверчивый и не слишком влюблен-
ный, легко поверил этим объяснениям и позволил себя вы-
бранить, считая, что он это отчасти заслужил.
Поскольку, по замыслу шевалье, Матта непременно
должен был познакомиться с господином де Сенантом,
он решил не оставлять друга в покое, и Матта в конце
концов сдался. Шевалье де Грамон самолично представил
своего друга господину де Сенанту. Маркиза была весьма
признательна Матта за его любезность, однако в глубине
души решила, что награды он за это не получит. Супруг
же, польщенный этим долгожданным проявлением учти-
вости, решил в тот же вечер устроить ужин в маленьком
загородном доме на берегу реки, в двух шагах от города.
Шевалье де Грамон поспешил выразить согласие,
и Матта не оставалось ничего другого, как присоединиться
к нему. Господин де Сенант заехал за ними в назначен-
ный час. Задумав отправить их вдвоем, шевалье начал
партию в карты. Матта так боялся остаться наедине с гос-
подином де Сенантом, что хотел подождать окончания
игры. Но шевалье настойчиво просил их ехать без него,
пообещав присоединиться к ним тотчас по окончании пар-
тии, и бедный Матта был вынужден один терпеть общество
господина де Сенанта, что было для него настоящей пыт-
кой. А шевалье совсем не спешил на выручку друга. Едва
они отбыли, как коварный шевалье отправился к госпоже
де Сенант, якобы в надежде застать дома ее мужа, чтобы
вместе ехать на ужин в загородный дом.
Все шло как нельзя лучше; госпожа де Сенант, считая,
что на равнодушие Матта она вправе ответить тем же,
не испытывала никаких угрызений совести. А посему она
не без удовольствия ожидала шевалье де Грамона, тем
более что ей давно не терпелось увидеться с ним наеди-
43
не. И вполне возможно, что они к обоюдному удовольст-
вию использовали бы эту первую представившуюся им
возможность, если бы мадемуазель де Сен-Жермен, безо
всякого приглашения, не появилась бы одновременно
с тем, кого столь нетерпеливо ожидала маркиза.
Мадемуазель де Сен-Жермен была как никогда хороша
и весела, и тем не менее она показалась маркизе и ше-
валье уродливой и скучной. Она сразу заметила, что визит
ее им в тягость, и, желая отомстить за нанесенную ей
обиду, добрых полчаса смеялась и шутила, про себя на-
слаждаясь их беспокойством. Более того, она непринужден-
но скинула мантилью, шляпку и шарф, как если бы на-
меревалась провести здесь весь вечер. Шевалье мысленно
проклинал ее, а она пеняла ему за то, что он пребывает
в столь дурном расположении духа в таком очарователь-
ном обществе. Госпожа де Сенант, которая столь же
плохо скрывала свою досаду, сухо сообщила, что ей на-
добно ехать к герцогине Савойской, но мадемуазель де
Сен-Жермен проявила полную готовность сопровождать
ее. Маркиза ответила что-то невнятное, а шевалье де
Грамон, видя, что оставаться дальше нет смысла, в ярости
ушел.
Едва оказавшись на улице, он немедленно отправил
слугу с запиской к господину де Сенанту, в коей просил
садиться за стол, не дожидаясь его, так как партия за-
тянулась, однако сообщал, что надеется прибыть до окон-
чания ужина. Затем он поставил у дверей госпожи де
Сенант часового в надежде, что она все же сумеет как-
нибудь отделаться от назойливой гостьи. Битый час про-
вел шевалье в нетерпеливом ожидании. Увы! Его шпион
вернулся с известием, что обе дамы вышли из дома вместе.
Все противилось осуществлению намерений шевалье. По-
няв, что сегодня их свидание все равно не состоится,
шевалье смирился с мыслью, что ему придется провести
время не с маркизой, а с ее мужем.
Нельзя сказать, чтобы Матта приятно проводил время
за городом, пока в городе разворачивались все эти со-
бытия. Поскольку он терпеть не мог господина де Сенанта,
все, что бы тот ни делал, вызывало у него раздражение.
Он от всей души проклинал шевалье де Грамона за этот
тет-а-тет и даже порывался уехать, но тут как раз по-
дали ужин, и ему все же пришлось сесть за стол.
Надо сказать, что маркиз знал толк в хорошей еде,
у него были лучшие вина и лучший повар в Пьемонте,
так что вид поданных кушаний смягчил Матта Он ел
много и сосредоточенно, не обращая внимания на Сенаита
в надежде, что ему удастся отмолчаться до окончания
ужина. Увы, он заблуждался.
Надо сказать, что шевалье де Грамон, желая распо-
ложить маркиза к своему другу, изобразил его в весьма
привлекательном виде. Зная пристрастие маркиза к нау-
кам, шевалье, расписывая многочисленные достоинства
Матта, представил его одним из ученейших мужей Европы.
С самого начала ужина господин де Сенант ждан
момента, когда Матта как-нибудь проявит свою ученость,
дабы иметь возможность продемонстрировать собственные
познания. Ожидания были тщетны. Дело в том, что Матта
за свою жизнь не прочел и двух книг, что, впрочем,
его ничуть не беспокоило. К тому же он вообще не
любил разговаривать за едой. А потому он открывал рот
лишь для того, чтобы положить туда очередной кусок или
попросить подлить себе вина.
Господин де Сенант, несколько обескураженный без-
успешными попытками вызвать Матта на разговор, решил,
что, быть может, сумеет расшевелить своего гостя разго-
вором о любви и галантных похождениях, и начал сле-
дующим образом:
— Поскольку вы ухаживаете за моей женой...
— Я?! — воскликнул Матта, желая показаться скром-
ным. — Тот, кто вам это сказал, лжет, черт побери!..
— Сударь, — возразил Сенант, — подобный тон не де-
лает вам чести. И я осмелюсь вам заметить, что госпожа
де Сенант не менее достойна поклонения, чем ваши фран-
цузские дамы, и что мужчины, не менее достойные, чем
вы, считали за честь служить ей.
____ Отлично, — отвечал Матта, — я тоже отношусь к ней
с большим уважением. И если вам угодно, я ее покорней-
ший слуга и обожатель.
____ Если вы полагаете, — продолжил Сенант, что
V нас это происходит так же, как во Франции, то есть
если у дамы есть возлюбленный, то он непременно доби-
—ЕЪж Г—еи -
я знаю, как привязана ко мне госпожа де Сенант, во-вто-
распо-
рых, мне известна ее скромность, а главное, я знаю цену
СВ°^* Прекрасно, господин маркиз! Вам действительно не-
чего опасаться. Ваше здоровье!
Сенант тоже поднял тост за здоровье Матта. Выпив
два или три раза за здоровье друг друга, они замолчали,
и тут Сенант решил еще раз попытаться заставить Матта
выказать свою ученость.
— Как вы полагаете, — спросил он, — когда Аллоброги
обосновались в Пьемонте?
Матта, мысленно пославший его к черту вместе со
всеми Аллоброгами, ответил, что, вероятно, в эпоху граж-
данских войн.
— Сомневаюсь, — возразил Сенант.
— Как вам будет угодно, — ответил Матта.
— А при каком консуле? — настаивал Сенант.
— Во время Лиги, когда де Гизы привели ландскнехтов
во Францию. Но какое вам, черт побери, до этого дело? —
воскликнул Матта.
Господин де Сенант был весьма вспыльчив, а порой
и груб; а потому одному богу известно, какой бы оборот
приняла их беседа, если бы их пыл не остудило появле-
ние шевалье де Грамона, который даже не сразу понял,
в чем суть спора. Один тут же забыл о занудных вопро-
сах, а другой об ответах, ибо оба они обрушились на
шевалье за то, что из-за его пагубного пристрастия к игре
на него никак нельзя положиться.
Шевалье де Грамон, чувствовавший себя гораздо более
виноватым, чем они могли предположить, смиренно вы-
слушал все упреки и принес свои извинения: это их успо-
коило. Трапеза завершилась гораздо более мирно, чем на-
чалась. Разговор возобновился, но шевалье, вопреки обык-
новению, не удалось внести оживления в беседу, ибо сам
он был в весьма скверном расположении духа и торопил-
ся закончить ужин. Господин де Сенант решил, что ше-
валье проиграл в этот вечер. Матта же, напротив, по-
думал, что его друг много выиграл, но, возможно, не
принял необходимых мер предосторожности, и тут же
поинтересовался, не понадобился ли ему Лаплас для засады.
Эта историческая подробность была неизвестна госпо-
дину де Сенанту, несмотря на всю его ученость; и шевалье,
опасаясь, как бы Матта не вздумал давать пояснения,
перевел разговор на другую тему и предложил закончить
ужин. Матта был против, что несколько примирило с ним
46
господина де Сенанта, который принял это за любезность
по отношению к себе. Однако он заблуждался: Матта
по вкусу был не маркиз, а его вино.
Герцогиня Савойская, знавшая характер маркиза, была
в восторге от рассказа шевалье де Г района об ужине и о бе-
седе. Она пригласила Матта, чтобы расспросить его по-
подробнее. Матта признался, что прежде, чем речь зашла
об Аллоброгах, господин де Сенант едва не поссорился
с ним из-за того, что он не влюблен в его жену.
Казалось, после этого первого знакомства все дружес-
кие чувства, которые до недавнего времени Сенант испы-
тывал к шевалье де Грамону, обратились на Матта. Маркиз
посещал его каждый день, а Матта каждый день бывал
у его жены. Это совершенно не устраивало шевалье. И,
видя усердие Матта, нарушавшее все его планы, он горько
сожалел о советах, которые столь настоятельно давал
другу. Еще более была этим раздосадована госпожа де
Сенант. Ведь сколько ни старайся, все равно не угодишь
тому, кому твое присутствие докучно, а ей оно явно
было не по вкусу.
Матта же день ото дня все больше нравилась госпожа
де Сенант, и, захоти она того, он бы совсем потерял
голову. Но нет сил привечать того, кто ставит нам палки
в колеса. В то время как Матта все больше увлекался
маркизой, шевалье де Грамон был занят изысканием
средств для успешного завершения задуманного. И вот
что он придумал, чтобы освободить себе поле действий
и удалить одновременно и поклонника и мужа.
Он убедил Матта, что следует дать ответный ужин
господину де Сенанту, и предложил взять на себя все
хлопоты. Матта только предупредил его, что если он
и на этот раз намерен вместо ужина играть в карты,
то это у него не пройдет, потому что он, Матта, ни
за что не согласится еще раз ужинать наедине с самым
глупым человеком в Европе. У шевалье этого и в мыслях
не было, он прекрасно понимал, что на сей раз ускольз-
нуть от Сенанта с Матта ему все равно не удастся, они
не оставят его в покое, да еще могут поднять на ноги
весь город. А посему он постарался сделать ужин продол-
жительным и приятным и между делом поссорить Сенанта
с Матта. Он сделал все, чтобы оживить застольную бе-
седу, пока его сотрапезники черпали оживление в вине.
Шевалье де Грамон выразил глубокое сожаление, что
ему не удалось устроить для господина де Сенанта неболь-
47
шой концерт, как он это задумал еще утром, к сожа-
лению, музыканты оказались заняты. Маркиз клялся, что
заполучит их на завтрашний вечер, и пригласил всех по-
ужинать завтра в его загородном доме. Матта поинтересо-
вался, какого черта им понадобилась музыка, и реши-
тельно заявил, что музыка в подобных случаях нужна
либо дамам, желающим беспрепятственно беседовать со
своим возлюбленным под заглушающие их голоса звуки
скрипок, либо дуракам, которым нечего сказать, когда
скрипки молчат. Все посмеялись над рассуждениями Мат-
та, встреча была назначена на завтра, и со скрипками,
одобренными большинством голосов. Сенант, чтобы уте-
шить Матта и воздать должное ужину, неоднократно пил
за здоровье своих сотрапезников, предпочитая лишний
бокал ссоре.
Шевалье де Грамон, видя, что достаточно малости,
чтобы кровь бросилась им в голову, с нетерпением ждал
этого момента. Он сделал несколько безуспешных попыток
поторопить события, и наконец ему пришла в голову
счастливая мысль поинтересоваться родословной госпожи
де Сенант.
Сенант, одаренный, как большинство глупцов, хорошей
памятью, был весьма силен в генеалогии, а посему тут
же погрузился в нескончаемые рассуждения о запутанных
переплетениях различных генеалогических линий. Шевалье
притворился весьма заинтересованным и, видя, что Матта
начинает терять терпение, посоветовал ему внимательно
слушать, ибо тема эта весьма увлекательна.
— Это, конечно, восхитительно, — сказал Матта, — но,
право же, будь я женат, я предпочел бы знать, кто истин-
ный отец моих детей, чем кто были прадеды моей жены.
Сенант, посмеявшись над грубостью последнего, про-
должал свои рассуждения и не успокоился, пока не про-
следил родословную своей супруги ветвь за ветвью, вплоть
до Иоланды де Сенант. А затем заявил, что берется
за полчаса доказать, что все Грамоны родом из Испании.
— Да не все ли мне равно, откуда родом Грамоны? —
воскликнул Матта. — И вообще, любезнейший маркиз,
лучше не знать ничего, чем знать слишком много.
Маркиз принялся с жаром возражать ему и собрался
по всем правилам логики доказывать, что невежда не
может не быть глупцом.
Шевалье де Грамон, зная характер своего друга, ни
секунды не сомневался, что наш философ не успеет дойти
48
до конца своего силлогизма, как Матта без церемоний
скажет ему все, что он о нем думает. А посему, едва
он почувствовал, что беседа грозит перейти в ссору, ои
с озабоченным видом встрял в спор и сказал, что не
стоит так горячиться по пустякам. Стараниями шевалье
все споры были заменены обильными возлияниями, и ужин
закончился благополучно.
На следующий день Матта отправился на охоту, шевалье
де Грамон — в баню, а Сенант — в свой загородный дом.
И в то время как последний был занят там различными
приготовлениями, включая скрипки, а Матта нагуливал
аппетит, гоняясь по равнине за зайцами, шевалье де Гра-
мон разрабатывал дальнейший план действий.
Едва план окончательно сложился у него в голове,
он потихоньку сообщил караульному офицеру ее высочест-
ва, что вчера за ужином произошла ссора между господи-
ном де Сенаитом и Матта и что теперь их обоих нигде
не могут найти.
Герцогиня Савойская, встревоженная этим известием,
немедленно послала за шевалье де Грамоном. Он изобразил
большое удивление, когда ее высочество заговорила с ним
об этом происшествии.
— Действительно, — сказал он, — они оба несколько
погорячились, но думаю, что они уже и не вспоминают
об этом. Главное — пока ничего не случилось, не дать
им встретиться до завтрашнего дня. Ну, а если их найдут, —
добавил шевалье, — то я берусь их помирить: это совсем
несложно.
Стало известно, что господин де Сенант находится
в своем загородном доме. Направленный к нему офицер
убедился, что маркиз у себя, выставил у дома охрану,
и, ничего не объясняя, удалился, чем поверг маркиза
в немалое удивление.
Едва Матта вернулся с охоты, как появился тот же
самый офицер, посланный герцогиней, и взял с него слово,
что он не выйдет из дома до завтрашнего дня. Эта просьба
весьма озадачила Матта; он был чертовски голоден, и ни-
что не казалось ему более нелепым, чем необходимость
оставаться дома. Но увы! Нарушить данное слово он не
мог. Матта терялся в догадках, и единственное, что при-
шло ему в голову, — это послать за своим другом. Однако
тот заставил себя ждать, отправившись прежде за город
к господину де Сенаиту. Маркиз сидел в окружении скри-
пачей и впал в страшную ярость, узнав, что оказался плен-
49
ником в собственном доме из-за Матта. Сенант излил
свои жалобы шевалье и заверил его, что у него и в мыслях
не было оскорбить Матта, но если тот хочет скандала,
он готов в любое время дать ему удовлетворение. В ответ
шевалье заверил маркиза, что у Матта никогда не было
подобных намерений, что, напротив, он питает к нему
бесконечное уважение, что, по всей вероятности, лишь
безмерная нежность госпожи де Сенант, встревоженной
разговорами лакеев, прислуживавших за столом, заставила
ее обратиться к герцогине Савойской, дабы предупредить
возможное несчастье.
— Я не сомневаюсь, что все было именно так, — до-
бавил шевалье, — ибо мне не раз случалось говорить в при-
сутствии госпожи де Сенант, что Матта считается лучшей
шпагой Франции и что не было дуэли, из которой бы
он не вышел победителем.
Несколько смягчившись, господин де Сенант пообещал
непременно побранить жену за ее неуместную заботу и вы-
разил желание поскорее встретиться с дорогим Матта.
Шевалье де Грамон обещал ему все уладить, а уходя,
приказал стражам ни под каким видом не выпускать
маркиза без особых на то распоряжений, ибо он горит
желанием драться, и они ответят за него головой. Этого
было вполне достаточно, чтобы с маркиза не спускали
глаз, хотя нужды в этом не было никакой.
Оставив господина де Сенанта под надежной охраной,
шевалье отправился в город, чтобы принять аналогичные
меры предосторожности в отношении своего друга.
— Что за дурацкие шутки? — набросился Матта на
шевалье, едва тот переступил порог. — Я ничего не могу
понять в нелепых обычаях этой страны. С какой стати
меня заставили дать слово, что я до завтра не буду
выходить из дома?
— С какой стати? — переспросил шевалье де Гра-
мон. — Ас той самой, что ты совершенно невозможен:
зачем ты затеял ссору с этим тупицей вместо того, чтобы
просто посмеяться над его глупостью? Какой-нибудь
услужливый лакей донес о вашей вчерашней ссоре. Кто-то,
вероятно, видел, как ты утром выехал из города, а Сенант
последовал за тобой некоторое время спустя. Этого было
вполне достаточно, чтобы ее высочество сочла нужным
принять меры предосторожности. Сенант находится под
арестом; от тебя потребовали только твоего честного сло-
ва; а. посему я бы на твоем месте не обижался, а послал
50
человека к ее высочеству с выражением почтительнейшей
благодарности за твой арест, ибо причиной его была лишь
забота ее высочества о твоей безопасности. А поскольку
вряд ли до утра удастся что-либо изменить, я советую
тебе заказать ужин, а сам через минуту буду в твоем
распоряжении.
Матта поручил шевалье непременно засвидетельство-
вать его почтительнейшую благодарность герцогине Савой-
ской за ее заботу, хотя, надо сказать, Сенант столь же
мало вызывал у него опасений, сколь мало внушал ему
симпатии.
Через полчаса шевалье де Грамон вернулся в сопро-
вождении приятелей, с которыми Матта познакомился на
охоте. Они уже прослышали о ссоре и по очереди вызва-
лись принять участие в дуэли с беднягой Сенаитом в качест-
ве секундантов. Поблагодарив их, Матта предложил им
остаться ужинать и без церемоний облачился в халат.
Как только шевалье убедился, что события приняли
желаемый оборот и гости без устали пьют за здоровье
друг друга, а Матта до утра никуда не уйдет, он, изви-
нившись перед гостями, отозвал друга в сторону и, закли-
ная хранить тайну, признался ему, что мадемуазель де
Сен-Жермен наконец-то согласилась принять его этой
ночью. «Поэтому, — сказал шевалье, — я вас покину яко-
бы потому, что приглашен к карточному столу ее высочест-
ва». А так как пьемонтцы народ весьма недоверчивый,
он просил Матта объяснить гостям, что это единственная
причина его ухода.
Матта пообещал ему хранить тайну и сказал, что он
может уйти, не прощаясь, а он сам извинится за него
перед гостями и, поздравив его со счастливым оборотом
дела, проводил как можно незаметнее до дверей, дабы
шевалье, не дай Бог, не упустил счастливую возможность.
Проводив друга, Матта вернулся к гостям, в восторге
от услышанного признания и от своей причастности
к успешному завершению приключения. А чтобы его гости
ни о чем не заподозрили, он обрушился с проклятьями
на игроков, готовых пожертвовать всем, чтобы провести
ночь за игорным столом. Он вслух смеялся над пагубной
страстью шевалье де Грамона, а про себя над доверчи-
востью пьемонтцев, которых так ловко дурачил.
Ужин завершился лишь поздно ночью, и Матта отошел
ко сну, довольный тем, что он сделал для своего друга.
Друг же, надо полагать, наслаждался плодами своего ко-
51
варства. Нежная госпожа де Сенант приняла его так,
что он в полной мере познал всю меру ее благодарнос-
ти. Она была прелестней, чем когда-либо, и если порой
люди, получившие выгоду от предательства, платят пре-
дателю презрением, то госпожа де Сенант расплатилась
другой монетой.
Несмотря на то что шевалье де Грамон никогда не
распространялся о своих любовных победах, не в его
власти было запретить о них догадаться. Как бы там
ни было, но убежденный, что в любви все равно, как
добиваться удачи: согласно правилам чести или хитростью,
шевалье никогда не сожалел о своей проделке.
Но давайте покинем савойский двор и расскажем об
успехах шевалье де Грамона при дворе французском.
ГЛАВА V
Возвращение шевалье де Грамона во Францию;
его приключения во время осады Арраса;
его ответы кардиналу Мазарини; его изгнание
Вернувшись во Францию, шевалье де Грамон блиста-
тельно подтвердил репутацию, приобретенную за ее пре-
делами. Ловкий в игре, деятельный и неутомимый в любви,
не всегда счастливый, но всегда опасный соперник в сер-
дечных делах, на поле брани шевалье был равно невозму-
тим в победах и в поражениях; неистощимый на выдумки,
когда фортуна ему благоприятствовала, он был столь же
неистощим на разумные советы и всевозможные хитрости,
когда она поворачивалась к нему спиной.
Искренне привязанный к принцу Конде, шевалье был
не только свидетелем, но и участником его побед при
Ленсе, Норлинге и Фрибурге. Рассказы шевалье об этих
славных делах и по сей день нисколько не утратили
своего блеска.
Поскольку от шевалье требовалось лишь пренебречь
некоторыми обязательствами и пожертвовать некоторыми
привилегиями, он без колебаний последовал за этим чело-
веком, который из самых серьезных побуждений, а иной
раз из-за вполне понятных обид уклонялся от истинного
пути. Шевалье сохранил верность принцу в период его
первой опалы, и вряд ли вы найдете достаточно приме-
ров подобной преданности. Однако впоследствии принц
52
неоднократно давал шевалье повод для обид, тем более
незаслуженных, что привязанность шевалье к своему гос-
подину не вызывала сомнений. А потому, не страшась
попреков и считая свое поведение вполне естественным,
шевалье де Грамон, некогда изменивший долгу, дабы слу-
жить интересам принца Конде, счел возможным пренебречь
его интересами, чтобы впредь уже не изменять своему
долгу.
Он быстро получил прощение при дворе. В ту пору
и более виновные, чем он, вновь обретали милость, едва
у них появлялось подобное желание. Королева, еще на-
пуганная теми опасностями, в кои ввергла государство
недавняя смута, хотела лишь примирения и успокоения.
Кардинал в своей политике не жаждал ни крови, ни
мщения и предпочитал решать все полюбовно, не прибегая
к крайним средствам. Он полагал, что лучше вовсе не
воевать, чем побеждать ценой больших потерь, и был
готов пренебречь злословием, лишь бы укрепить свою
власть, приумножить богатство и как можно долее не
допускать короля к управлению государством. Кроме бес-
конечных возможностей обогащения, каковые давала ему
власть, Мазарини использовал для этого еще и всю свою
изобретательность. Он любил игру, но играл только ради
денег и мошенничал, как мог, лишь бы выиграть.
Шевалье де Грамон, как человек весьма неглупый и у ко-
торого к тому же водились деньги, пришелся кардиналу
весьма по вкусу и вскоре был допущен к его карточному
столу. Заметив уловки и недобросовестность кардинала,
шевалье решил использовать таланты, отпущенные ему
природой, не только для защиты, но, при необходимости,
и для нападения. Здесь бы самое время рассказать о мно-
гочисленных приключениях шевалье при французском дво-
ре, но кто смог бы поведать о них с той легкостью и изя-
ществом, каковые необходимы, чтобы не разочаровать тех,
кто однажды уже слышал про них? Напрасно пытались
бы мы дословно воспроизвести забавные рассказы самого
шевалье: едва коснувшись бумаги, слова словно тут же
утрачивают всю свою пикантность, и в каком порядке
ни расставляй их, невозможно вернуть им обаяние жизни.
Достаточно будет сказать, что в тех случаях, когда
кардинал и шевалье пытались перехитрить друг друга,
преимущество было на стороне шевалье. Пожалуй, шевалье
не слишком ревностно служил кардиналу, он замечал
что те, кто во всем старался кардиналу угодить, получили
33
покладистость. И тем не менее они продолжали перед
ним униженно заискивать, в то время как шевалье де
Грамон во время своих многочисленных встреч с карди-
налом никогда не принуждал себя к этому. Приведем хотя
бы один пример.
Испанская армия принца Конде и эрцгерцога Леопольда
осаждала Аррас. Двор находился в Перонне. От успеха
этой осады зависела и репутация испанской армии, которая
в последнее время постоянно уступала французам. Принц
Конде как мог боролся с медлительностью и нерешитель-
ностью испанских вояк. Но поскольку на войне все решается
в считанные секунды и упущенного не вернешь, при всех
своих талантах он порой оказывался бессилен. Испанская
пехота так и не оправилась после битвы при Рокруа,
и только принц Конде, который и был виновником всех
ее бед, теперь, сражаясь уже на ее стороне, мог исправить
причиненное зло. Однако зависть полководцев и недоверие
штаба связывали ему руки.
Тем не менее испанская армия решительно атаковала
Аррас. Кардинал понимал, сколь постыдно сдать крепость
прямо у себя под носом и почти что на виду у короля.
С другой стороны, было весьма рискованно пытаться ока-
зывать ей помощь. Принц обычно весьма тщательно за-
ботился об обороне своих позиций. Если атака захлебнет-
ся, то отступление может обернуться и поражением. Чем
яростнее атака, тем беспорядочнее отступление. А Конде,
как никто, умел использовать такого рода преимущества.
Противостояла же принцу значительно уступающая по
численности армия под командованием Тюренна. Потерпи
армия Тюренна поражение, и это повлекло бы за собой
много других несчастий, помимо потери Арраса.
Кардинал, который виртуозно выходил из любого дву-
смысленного положения, терялся перед лицом реальной
опасности и необходимостью решительных действий. Он
полагал, что можно и потерять Аррас, а потом возместить
эту потерю взятием какой-нибудь другой крепости, одна-
ко господин де Тюренн, не разделявший мнение карди-
нала, принял решение атаковать врага и сообщил об этом
Мазарини только задним числом. Курьер застал министра
в большой тревоге и своим сообщением поверг того в пол-
ное смятение, но путь к отступлению был уже отрезан.
Маршал, снискавший своей доблестью полное доверие
солдат, отдал команду готовиться к атаке прежде, чем
королевский приказ успел запретить ему это. Обстоятель-
ства складывались таким образом, что возникавшие на его
пути трудности лишь придавали большую цену возможному
успеху. И хотя таланты маршала позволяли двору надеять-
ся на победу, слишком многое было поставлено на карту,
и пока придворные взвешивали все за и против, шевалье
де Грамон решил посмотреть на все собственными гла-
зами. Его решение весьма удивило двор, старые вояки,
не менее его повидавшие на своем веку, пытались отго-
ворить шевалье от этой затеи, однако их усилия не увен-
чались успехом.
Король одобрил его намерение, королева тоже казалась
довольной. Шевалье заверил ее, что вернется с хорошими
вестями. Королева обещала поцеловать его, если он сдер-
жит слово. Кардинал также посулил ему награду. Шевалье
весьма равнодушно отнесся к обещанию кардинала, но
счел его искренним, ибо оно ничего ему не стоило.
С наступлением ночи шевалье де Грамон в сопровожде-
нии Казо, посыльного господина де Тюренна, отправился
в путь.
Герцог Йоркский и маркиз д^Юмьер командовали под
началом господина де Тюренна. Оба они находились всю
ночь на позициях. Герцог Йоркский не сразу узнал шевалье,
маокиз же бросился к нему с распростертыми объятьями:
____ Так я и знал, — воскликнул он, — уж если кто
из придворных и решился прибыть сюда в такое^время,
то это может быть только шевалье де Грамон. Ну, так
КаКЛво7ве“маВнПапкаи"?-
л «л яг если же будете разбиты, скажут,
“ПХк” 6^^ и бездарные люди могли так рисковать
И не^Д^ать^ * ^Тд’ю’м^р^
вости, — отозвался мар _ |Ш^ или сначала отдохнешь
; н°ч*яа и юкануне вряд
т ~Г£о ™ взял. -
отдыхает? отве™я возможность сопровождать rePJJ®ra
^агаю, ОИ выехал затемно для того, чтобы
проверить посты. &
Передовые посты находились всего на расстоянии пу-
шечного выстрела от войск противника.
— Не мог бы я, — сказал шевалье, едва они прибыли
туда, _ проехать вон до того холма, где выставлен конный
дозор противника. У меня есть в испанской армии друзья
и знакомые, и я хотел бы о них справиться. Господин
герцог, надеюсь, позволит мне это? — Ис этими слова-
ми он двинулся вперед.
Дозорный испанцев, видя, что шевалье направляется
прямо к нему, насторожился. Шевалье остановился на
некотором расстоянии от него. Дозорный, ответив на его
приветствие, сделал знак офицеру, который, едва заметив
шевалье, тотчас же двинулся ему навстречу. Видя, что
шевалье один, он позволил ему приблизиться. Шевалье
объяснил, что хотел бы справиться о своих родственниках,
находящихся в их армии, и поинтересовался, принимает
ли участие в осаде герцог д‘Аршо.
— Герцог д'Аршо вместе со своим братом принцем
Арембергом, бароном де Лимбеком и Лувиньи минуту
назад были здесь, — отвечал офицер. — А сейчас они
спешились и стоят вон под теми деревьями, что слева
от кавалерийского дозора.
— А нельзя ли мне повидаться с ними? — спросил
шевалье.
— Если бы я мог покинуть свой пост, сударь, я бы
почел за честь лично проводить вас, но я сейчас пошлю
кого-нибудь сказать им, что с ними хочет побеседовать
шевалье де Грамон. — И он, не мешкая, отправил одного
из дозорных с этим поручением.
— Сударь, — обратился к нему шевалье де Грамон, —
могу ли я спросить вас, откуда вы меня знаете?
— Возможно ли, что шевалье де Грамон не узнал
Ламотта, который имел честь служить под его началом? —
отвечал офицер.
— Как! Это ты, мой бедный Ламотт! Как же я тебя не
узнал! Хотя нужно сказать, что ты был иначе одет, когда
я впервые увидел тебя в Брюсселе, где ты учил герцогиню
де Гиз танцевать триолеты; мне кажется, что дела у тебя
идут гораздо хуже, чем в ту пору, когда ты командовал
у меня ротой.
В этот момент они увидели, что, пустив лошадей в га-
лоп, к ним приближаются герцог д‘Аршо и его спутники.
Шевалье, не успев промолвить и слова, оказался в их
объятиях. Вскоре прибыло еще множество его знакомых,
56
а также любопытных и-i „
холме, они так дружно поспешили Гие^то’ X “
но, не дожидаясь перемирия, вступили 7™ неволь-
в беседу. Господин де Тюренн заметил изХи эта Хак"
ные маневры и пришел в такое удивление что тожеТ™
спешил туда Маркиз д'Юмьер поведав емуоД™
шевалье де Грамона, который, прежде чем отправиться
LTT"» ШТаб’ За5отел поговорить с испанским дозор-
ным и каким-то образом в считанные минуты собрал
вокруг себя две армии. и
—- Действительно, необыкновенный человек, — сказал
де Тюренн, но пора бы ему после визита к неприятелю
наведаться и к нам. — И он отправил адъютанта с при-
казом отозвать обратно всех офицеров и передать шевалье
де Грамону, что его ожидают с нетерпением.
В это же самое время аналогичный приказ получили
офицеры испанской армии. Принц Конде, уведомленный
о мирной встрече противников, ничуть не удивился, когда
узнал, что виновником ее оказался шевалье де Грамон.
Он только приказал Люсану отозвать офицеров и пригла-
сить шевалье явиться завтра для беседы с ним в то же
самое место. Шевалье обещал прийти, но лишь в том
случае, если, как он надеялся, господин де Тюренн даст
ему на то разрешение.
В королевской армии шевалье нашел не менее добро-
желательный прием, чем в стане противника. Господин
де Тюренн высоко ценил его искренность и его ум и был
признателен за то, что он, единственный из придворных,
посетил его в столь трудное для него время. Господин
де Тюренн расспрашивал его не столько для того, чтобы
узнать о придворных новостях, сколько для того, чтобы
получить удовольствие от того, как шевалье будет рас-
сказывать о страхах и беспокойстве, царящих при дворе.
Шевалье посоветовал господину де Тюренну непременно
разбить врага, если он не хочет, чтобы все шишки по-
сыпались на его голову, тем более что он поступил явно
вопреки воле кардинала. Господин де Т^нн заверил
шевалье, что постарается последовать его совету, а, в слу
чае удачи, напомнить королеве об обещании, данном ею
шевХ де Грамону. Желание же принца Конде побесе-
довать с шевмье только обрадовало его. Маршал сделал
все необходимые приготовления для атаки, о чем он не
ппеминул рассказать шевалье, умолчав лишь о дне н вре-
мени нападения. Что, впрочем, было излишне, ибо шевалье
57
уже достаточно видел, чтобы, с его умом и наблюдатель-
ностью, не понять, что атака не заставит себя ждать.
На следующий день, в сопровождении трубача, он отпра-
вился к месту встречи. Принц уже ожидал его и, едва
шевалье спешился, заключил его в объятия.
— Неужели это и в самом деле шевалье де Грамон? —
воскликнул принц. — И почему он среди моих врагов?
— Скорее это вы, ваше высочество, оказались в стане
противника, — отвечал шевалье, — и уж кому как не вам
знать, по чьей вине мы с вами в разных лагерях.
— Мне нечего возразить тебе,— ответил принц.—Дейст-
вительно, в отличие от тех, кто подло изменил мне, забыв
о моих благодеяниях, ты покинул меня, как порядочный
человек. Но забудем наши обиды, скажи мне лучше, как
ты здесь очутился, почему ты не в Перонне вместе со
всем двором?
— Зачем я здесь? — переспросил шевалье. — Да я
здесь, чтобы спасти вам жизнь. Уж я-то вас хорошо знаю,
вы обязательно окажетесь в самой гуще событий. И если
только лошадь ваша будет убита под вами, а вас самих
схватят с оружием в руках, то можете мне поверить,
кардинал поступит с вами точно так же, как его предшест-
венник поступил с вашим дядей Монморанси. Так вот,
я буду держать для вас наготове свежую лошадь, потому
что не хочу, чтобы вам отрубили голову.
— Да, ты уже не раз помогал мне в таких обстоятельст-
вах, — смеясь, отвечал ему принц, — но только если меня
схватят теперь, мне и впрямь не сносить головы.
Затем их разговор принял еще более шутливый оборот.
Принц стал расспрашивать о дворе, о дамах, о картах,
о любви, потом они вновь вернулись к теперешнему поло-
жению дел. На вопрос шевалье де Грамона о знакомых
ему офицерах, сохранивших верность принцу, последний
ответил, что, если ему угодно, он приглашает его посетить
их лагерь и ие только повидаться со своими знакомыми,
но и ознакомиться с расположением частей и оборонитель-
ными сооружениями. Шевалье де Грамон согласился.
Принц лично сопровождал его в этой прогулке и, про-
щаясь, спросил:
— Ну и как ты полагаешь, когда мы теперь с тобой
увидимся?
— Право же, — ответил шевалье, — вы были так лю-
безны, что я не хочу от вас ничего скрывать: будьте
наготове за час до рассвета, завтра утром вы можете
кал нельзя оолее любезно, — ответил
— И дабы я не думал, что меня
принц показал мне всю диспозиция*
думает?
что вы атакуете сегодня ночью или
06 -
ЛИ - И™ ™ 6“еТХ жебЫЛ°’
прощание. ’ ~ Сказал принц’ <*"«• ‘го «а
С наступлением ночи шевалье де Гпамл» ...
в лагерь господина де Тюрекна. Шла подковка “ S'
солдаты уже получили приказ. ’
— Ну как, господин шевалье, вас хорошо встретили? -
спросил господин де Тюренн. - Принц засыпалюс вопро-
сами и дружескими излияниями?
— Меня приняли как нельзя более любезно, — ответил
шевалье де Грамон. — И дабы я не думал, что меня
считают шпионом, принц показал мне всю диспозицию
и оборонительные сооружения, готовые дать серьезный
отпор.
— И что же он
— Он убежден, _____
завтра на рассвете. Ведь вы, великие полководцы, так
хорошо изучили друг друга, — добавил шевалье.
Господин де Тюренн, польщенный похвалой человека,
не склонного расточать комплименты направо и налево,
рассказал ему о плане атаки и добавил, что ему приятно
видеть свидетелем этой битвы человека, повидавшего на
своем веку немало сражений, и что он весьма на него
рассчитывает. А затем, считая, что шевалье нуждается
в отдыхе после бессонной ночи, препоручил его заботам
маркиза д‘Юмьера, устроившего ему ужин и разместившего
на ночлег.
На следующий день господин де Тюренн одержал по-
беду в битве за Аррас, чем упрочил свою славу, а принц
Конде, хотя и побежденный, сохранил свою, обретенную
в других сражениях. ___
Об этом славном дне уже столько написано, что нет
смысла рассказывать о нем еще Р^^евал^ де Грамон,
имевший в качестве добровольца свободу Р^да*1
рассказал об этом лучше, чем кто ы то ни
Находчивость и пРисУтст№^Тпе^со^^^У
валье ни в мирное, ни в военное ВР^_’
большую службу. Он так кстати п P^J® деИТюренн,
якобы исходящие от генерала, чт Д 2^зил
обычно весьма щепетильный в T®*J”^J^nopy41UI ему
ему в присутствии офицеров 6^®^ЪРКО1Х>ЛЮ.
первому сообщить приятную новость ролю
59
Обычно для такого рода поручений необходимо лишь
быть в хорошей форме, да чтобы на дороге была возмож-
ность сменить лошадей; однако шевалье пришлось преодо-
леть немало других препятствий. Его пытались задержать
рассеянные повсюду группировки противника, а также
алчные и угодливые придворные, готовые на все, чтобы
перехватить новость у бедного гонца. Однако ловкость
помогала ему уйти от преследования одних и сбить с толку
других.
Считая самым опасным путь от лагеря до первой за-
ставы, шевалье проделал половину пути до Бапома в со-
провождении восьми или десяти верховых под командова-
нием одного офицера. Не проехав еще и одного лье, он
убедился в своей правоте и, обернувшись к следовавшему
за ним офицеру, сказал:
— Если у вас не очень резвая лошадь, советую вам
вернуться в лагерь, поскольку мне сейчас придется ска-
кать во весь опор.
— Сударь, — ответил офицер, — как бы быстро вы ни
скакали, я буду сопровождать вас, пока вы не окажетесь
в безопасности.
— Сомневаюсь, что вам это удастся, — сказал ше-
валье. — Посмотрите-ка на приближающихся к нам людей.
— Да разве вы не видите, что это наши люди пасут
своих лошадей, — ответил ему офицер.
— Напротив, это вражеская кавалерия. Смотрите, они
садятся на лошадей.
Сказав это, он приказал своему эскорту рассеяться,
чтобы сбить с толку врага, а сам пришпорил лошадь
и во весь дух помчался к Бапому.
У него была весьма резвая английская лошадь. Но
свернув на разбитую проселочную дорогу, он потерял ско-
рость и увидел, что вражеская кавалерия, принявшая его
за важного офицера, не поддалась на обман и, не обра-
щая внимания на других, устремилась именно за ним.
Один из самых резвых всадников уже настигал его: англий-
ские лошади несутся как ветер по ровной дороге, а на
плохой быстро теряют скорость. Один из всадников, под-
няв мушкет, уже нагонял его с криком: «Сдавайся!»
Шевалье де Грамон, поняв, что, несмотря на все усилия,
ему не уйти от преследования, неожиданно свернул с до-
рога, ведущей в Бапом, и устремился направо. Затем,
чтобы дать немного передохнуть лошади, он остановился,
как будто собираясь вступить с всадником в разговор.
60
А тот, полагая, что шевалье намерен сдаться, изо всех
сил погонял лошадь, чтобы опередить следовавших за
ним спутников.
В одно мгновение шевалье де Грамон представил себе
жалкий финал своего приключения: успешно преодолеть
все опасности сражения, завершившегося столь славной
победой, и оказаться в руках негодяев, возможно, и не
приближавшихся к полю битвы; вместо торжественного
приема и поцелуя великой королевы в благодарность за
важную новость стать жертвой побежденных.
Пока шевалье предавался этим размышлениям, всадник
приблизился к нему на расстояние выстрела и снова пред-
ложил сдаться. Шевалье де Грамон, которому равно не
нравилось и само предложение, и то, как оно было сде-
лано, жестом попросил его опустить мушкет и в тот
же момент, решив, что его лошадь достаточно отдохнула,
пришпорил ее и помчался с такой скоростью, что его
преследователь, пойманный врасплох, только проводил его
взглядом.
Доехав до Бапома, шевалье поменял лошадей. Коман-
дующий гарнизоном встретил его со всей возможной любез-
ностью и заверил, что до сих пор здесь никто не проез-
жал, впредь же он обязуется задерживать всех, кроме
курьеров господина де Тюренна.
Шевалье знал о намерениях маршалов дю Плесси, де
Вильруа и Габури подкараулить его в окрестностях Перон-
на с тем, чтобы, выпытав у него новость, опередить его
и первыми сообщить ее королю. Чтобы расстроить их
планы, он взял с собой из Бапома двух сопровождающих;
отъехав немного от города, он дал каждому по два луидора
и приказал скакать вперед и на все Р»«прос“
с удрученным видом, что все, дескать, пропало, что ше
деГоамон остался в Бапоме, ибо нет нужды спешить
перехваченные Габури, ’‘ сы^али свою роль, что
обоих маРш“°"’ уньпше, и при дворе уже
вскоре весь Перонн °“а ’нии французской армии,
никто не сомневался в п ₽ Гоамон.
В этот момент и приб^, ^1е и^я доброй вести, при-
Ложная тРев0га\^^ннос^^4 все же лишь король
дает последней особую Ц 111евалье де Грамону.
с королевой отдали должное шевалье де i рам у
ы
Королева исполнила свое обещание и поцеловала ше-
валье в присутствии придворных. Король тоже подобаю-
щим образом выразил свое удовольствие, а вот кардинал,
то ли желая приуменьшить значение новости, заслуживаю-
щей щедрой награды, то ли вновь обретя надменность,
свойственную ему в счастливых обстоятельствах, поначалу
сделал вид, что вообще ничего не расслышал. Когда же
ему вторично доложили, что вражеская оборона прорвана,
испанская армия разбита и Аррас спасен, он лишь поинте-
ресовался, взят ли в плен принц Конде.
— Нет, — отвечал шевалье.
— Так, значит, он убит?
— Он жив.
— И вы полагаете, что принесли хорошую весть? —
презрительно бросил кардинал и с этими словами напра-
вился в кабинет королевы к счастью для шевалье де Гра-
мона: дерзкий ответ уже был готов сорваться с его уст,
настолько его оскорбили презрительные вопросы и заклю-
чительная реплика кардинала.
Двор кишел шпионами его высокопреосвященства.
И когда шевалье окружила толпа знакомых и любопытст-
вующих, он с наслаждением высказал перед приспешни-
ками кардинала все, что было у него на сердце и что
он едва не сказал ему самому.
— Право же, господа, — заговорил шевалье со свойст-
венным ему ироническим видом, — до чего же приятно
с усердием и пылом служить королям и благородным прин-
цам. Вы видели, какой любезный прием оказал мне его
величество, как королева выполнила данное мне обещание,
что же до кардинала, то он принял мою новость так,
будто от этого ему не больше пользы, чем от смерти
Пьетро Мазарини.
При этих словах друзья шевалье онемели от ужаса.
В иные времена и гораздо более невинной шутки было
бы довольно, чтобы погубить самую блистательную карьеру.
Тем более что сказано это было в присутствии людей,
которые только и ждали момента, чтобы выслужиться
перед могущественным и самовластным министром. Ше-
валье знал это лучше, чем кто бы то ни было. И, пред-
видя губительные последствия своего поступка, был, одна-
ко, весьма собой доволен.
Доносчики достойно справились со своей задачей. Одна-
ко, против их ожиданий, события приняли непредвиденный
оборот. На следующий день, когда шевалье ужинал у ко-
62
роля с королевой, появился кардинал. Придворные почти-
тельно расступились, пропуская его.
— Шевалье, — сказал кардинал, приблизившись к не-
му. — Ваша новость хороша, их величества довольны.
И дабы убедить вас, что мне от этого гораздо больше
пользы, чем от смерти Пьетро Мазарини, я приглашаю вас
на ужин, после ужина будет игра, ставки за нас делает
королева.
Вот так шевалье де Грамон осмелился оскорбить мо-
гущественнейшего из министров, и так ответил на обиду
отнюдь не самый мстительный из министров. Шевалье при-
знавал авторитет министров только тогда, когда уважал
их за истинные заслуги, что в человеке его возраста сви-
детельствовало об истинном благородстве духа. Этим он
заслужил уважение при дворе и гордился тем, что единст-
венный сохранил хоть какое-то подобие независимости
среди всеобщего низкопоклонства. Ободренный безнаказан-
ностью, он позволил себе новые дерзости, но, увы! на
этот раз и ему пришлось расплатиться за них кое-какими
неприятностями.
Двор тем временем вернулся в Париж. Кардинал, чувст-
вуя, что не может долее держать короля под своей опекой,
удрученный болезнями и заботами, обремененный беспо-
лезным богатством и неприязнью окружающих, обратил
все свои помыслы к тому, чтобы завершить с наибольшей
пользой для Франции правление, обрекшее ее на столь
тяжкие потрясения.
В делах любовных и в игре шевалье де Грамон знал
и взлеты и падения. Придворные питали к нему уважение,
красавицы, которых он не замечал, искали его внимания,
а те, за которыми он ухаживал, его опасались, удачи
в игре давали ему утешение в неудачах любовных; неиз-
менно живой и веселый, он всегда и во всем оставался
человеком чести.
Сейчас, как и в начале этих Мемуаров, нам придется
опустить несколько лет в жизнеописании нашего героя.
И об этом нельзя не сожалеть, ибо малейшие подробности
его жизни занимательны и поучительны. Но то ли он
счел их недостойными занять место среди прочих своих
приключений, то ли сам сохранил о них весьма смутные
воспоминания, но нам придется перейти уже сейчас к тем
событиям, которые послужили причиной его отъезда
в Англию.
63
Пиренейский мир, женитьба короля, возвращение прин-
ца Конде и смерть кардинала изменили облик государст-
ва. французы боготворили своего короля. Никто не мог
с ним сравниться в изысканности и величавости манер,
но никто пока еще не угадывал в нем гениального пра-
вителя, вызвавшего восхищение подданных и внушивше-
го страх всей Европе. Любви, казалось, была суждена
неограниченная власть над сердцем и умом монарха, вы-
росшего вдали от гоцударственных забот и интересов;
тщеславие надеялось править двором, управляя теми,
в чьих нежных ручках будут ключи от чинов и мини-
стерских портфелей. Сколь же велико было изумление
и тех и других, когда государь внезапно явил мудрость,
столь долго скрываемую, очевидно, из осторожности.
Пренебрегая наслаждениями, к которым влекомы люди
его возраста и которые неограниченная власть делает
столь доступными, он полностью отдался заботам о делах
государственных. Все восхищались этой чудесной переме-
ной, но не все нашли в этом для себя пользу. Тот, кто
еще недавно был велик, стал ничтожен перед лицом абсо-
лютной власти. Придворные с трепетом взирали на того,
кто был единственным предметом их поклонения и единст-
венным владыкой их судьбы. Те, что еще недавно были
маленькими тиранами в своих провинциях или пригранич-
ных местечках, стали всего лишь их губернаторами. Ми-
лости раздавались по прихоти господина либо за доблесть,
либо за службу. Никому не приходило в голову добиваться
их докучливыми просьбами или настоятельными требо-
ваниями.
Шевалье де Грамону усердие государя в делах правле-
ния казалось почти чудом. Он не понимал, как можно
в этом возрасте подчинить себя столь жестким правилам
и часы, предназначенные для удовольствий, отдавать скуч-
ным и утомительным делам. Однако он славил Всевышнего
за то, что отныне мог выказывать свое уважение и почте-
ние лишь тому, кто этого действительно заслуживал. Не
склонный рабски заискивать перед министром, он не скло-
нился ни перед Ришелье, ни перед Мазарини. Никогда
он не курил фимиам самовластью первого и не восхищался
хитростью и лицемерием второго. А за это от Ришелье
он получил лишь аббатство, в котором тот не мог ему
отказать, а от Мазарини лишь то, что выиграл у него
в карты.
Многие годы, проведенные рядом с великим полковод-
цем, развили военные таланты шевалье, но в них не было
ни малейшей необходимости в условиях ничем не нару-
шаемого мира. Тогда он решил, что при дворе, изобилую-
щем цветущими красавицами и придворными, сорящими
деньгами, у него нет другой цели, кроме как угождать
своему повелителю, извлекать выгоду из отпущенных ему
природой способностей к игре и вести сложные любовные
интриги.
Он успешно справлялся с двумя первыми задачами,
и поскольку взял себе за правило во всех своих делах
полагаться только на короля, ценить только те высокие
звания, которые получены по заслугам, внушать любовь
придворным и страх министрам, всегда быть готовым сде-
лать доброе дело и защитить невинность, то весьма скоро
стал постоянным участником всех увеселений короля, не
возбудив при этом зависти придворных.
Фортуна благоприятствовала ему в игре, но не в любви,
а точнее тщеславие и ревность одержали верх над его
врожденной осторожностью в тот момент, когда он более
всего в ней нуждался.
Не обладая ослепительной красотой, одна из фрейлин
королевы-матери, Ламотт-Уданкур, тем не менее привлекла
к себе сердца даже многих поклонников знаменитой Мен-
виль. Достаточно было королю бросить взор на какую-ни-
будь юную особу при дворе, и он мог не сомневаться,
что найдет отклик в нежном сердце красавицы. А уж если
он говорил с ней более одного раза, придворные знали,
что им остается только смиренно удалиться, выказывая
ей отныне лишь знаки почтительнейшего уважения.
Шевалье де Грамон, возможно, из весьма неуместного
в подобных обстоятельствах желания показаться ориги-
нальным, решил нарушить обычай. До этого времени он
никогда не обращал внимания на госпожу Ламотт-Удан-
кур. Но едва он заметил, что государь удостоил ее своей
благосклонностью, как решил, что тоже имеет на это
право. Он стал ухаживать за ней и весьма скоро надоел
ей, так и не сумев убедить ее в своих чувствах. Ее раз-
дражала его настойчивость, но ни пренебрежение, ни угро-
зы его не остановили. Поначалу она не слишком обра-
щала на него внимание, полагая, что он быстро образумит-
ся. Но поскольку шевалье упорствовал в своем намере-
нии, она стала жаловаться. Только тогда он понял что
не со всеми соперниками можно тягаться. Ему закрыли
3 А. Гамяльтоа 5J
ДОСТУП ко двору. Лишившись счастья видеть своего госу-
дапя^и «уХь ему, он не мог найти утешения во Фран-
SkS. После недолгих размышлении и проклятии в адрес
той, кто была виновницей его немилости, шевалье принял
решение отбыть в Англию.
ГЛАВА VI
Прибытие шевалье де Грамона к английскому двору;
описание двора и придворных
Движимый желанием увидеть человека, равно знаме-
нитого и своими злодеяниями и своим величием, шевалье
де Грамон уже однажды побывал в Англии. Соображения
государственного интереса обладают несравненными при-
вилегиями: в политике все, что необходимо, то и порядоч-
но, все, что полезно, то и дозволено. В то время как
английский король искал поддержки Испании и Голлан-
дии, прочие державы отправили знаменитое посольство
к Кромвелю.
Этот человек, чье честолюбие не остановилось перед
тяжкими преступлениями, удерживался у кормила правле-
ния благодаря талантам, которые, казалось, делали его
достойным этой власти. Одна из самых независимых наций
в Европе покорно сносила бремя, не оставлявшее ей даже
тени той свободы, к которой она так стремилась, а Кром-
вель, присвоивший себе титул лорда-протектора, правил
королевством, внушая ужас в своей стране и еще боль-
ший за ее пределами. Он находился в зените славы,
когда шевалье де Грамон впервые увидел его. Но шевалье
не обнаружил вокруг него даже подобия двора. Часть
дворянства была в изгнании, другая отстранена от дел;
вместо придворной пышности и великолепия намеренная
суровость и простота нравов, из-за чего Лондон, самый
прекрасный в мире город, являл собой зрелище весьма
печальное. Ощущение значительности негодяя Кромвеля
и восхищение красавицами, которых ему все-таки удалось
обнаружить, вот и все, что вынес шевалье де Грамон
из своего первого путешествия в Англию.
Все было иначе во время путешествия, о коем мы на-
мерены рассказать. Страна ликовала по случаю восстанов-
ления монархии. Народ, жаждущий перемен и обновления,
радовался возвращению законной власти и, казалось, на-
к нец-то вольно задышал, вырвавшись из-под гнета Тот
самый народ, который еще недавно торжествен™^”
от св°его законного государя, теперь ликовал по <^аю
его возвращения. Прошло уже два года с момента восста-
новления монархии, когда шевалье де Грамон прибыл
в Англию. Прием, оказанный ему при этом дворе, заста-
вил его забыть о дворе покинутом; а новые привязанности
смягчили сожаления об оставленной Франции.
Это было прекрасное убежище для человека его нрава.
Все здесь отвечало его вкусу. А приключения при англий-
ском дворе оказались если не самыми значительными, то,
без сомнения, самыми приятными в его жизни. Но прежде
чем рассказывать о них, будет весьма уместно дать не-
которое представление об английском дворе того времени.
Волею судьбы Карл И уже в юные годы был ввергнут
в тяготы и опасности кровавой войны. От отца он получил
в наследство только его горькую судьбу и несчастья. Они
преследовали его повсюду. Но лишь исчерпав все силы
в борьбе с враждебной судьбой, смирился он перед волею
Провидения.
Самые благородные и преданные последовали за ним
в изгнание. Цвет молодежи, объединившейся вокруг него,
являл собой двор, достойный лучшей участи. И если,
как говорят, собственность и богатство развращают души,
то при этом нищем и неприкаянном дворе развращать
было нечего. Напротив, помимо их воли нужда была настав-
ницей придворных и побуждала их соперничать лишь
в доблести, учтивости и добродетелях.
Так король Англии провел два года в окружении своего
маленького цветущего добродетелями двора и незадолго
до того времени, о котором мы ведем речь, взошел на
тоон чтобы править столь же достойно, сколь и самые
славные из его предшественников. Однако смерть герцога
Ростера и последовавшая вскоре за ней смерть наследной
принцессы приостановили торжества, и лишь прибытие
португальской инфанты положило конец этому затянув-
ШеШеваХУде Грамон прибыл в разгар празднеств, ко-
"р-р--
кроткого и располагающего к себе. Человек широкой ду-
ши он был сострадателен к несчастным, тверд с преступ-
никами и чувствителен сверх меры. В решении дел, не
терпящих отлагательств, он был весьма настойчив, но
ему не доставало терпения, когда нужно было повреме-
нить. Сердце часто вводило его в заблуждение, и он не
раз оказывался рабом своих привязанностей.
Герцог Йоркский был совершенно иного нрава. Он
обладал непоколебимым мужеством, свято держал данное
слово; был в высшей степени осторожен в делах, высоко-
мерен, добросовестен и горд. Свято следуя чувству долга
и законам справедливости, он считался верным другом
и безжалостным врагом.
Его нравственные принципы и чувство справедливости,
на некоторое время уступившие соображениям благопри-
стойности, в конце концов одержали верх, и он публично
объявил о ранее совершенном в Голландии браке с ма-
демуазель Гайд, фрейлиной наследной принцессы. Ее отец,
бывший в ту пору министром, благодаря этой новой под-
держке, вскоре оказался у кормила власти и едва не на-
делал больших бед, не по недостатку способностей, а от
излишней самонадеянности.
Герцог д'Ормон пользовался доверием и уважением
своего государя, и он был этого достоин, не только по
праву рождения и благодаря личной доблести: он оказал
Карлу II неоценимые услуги и многого лишился, сохра-
нив ему верность. А потому никто из придворных не
осмелился роптать, когда д'Ормон был назначен обер-гоф-
мейстером, первым камер-юнкером и вице-королем Ирлан-
дии. Складом ума и благородством манер он был подобен
маршалу де Грамону и, как и маршал, являлся украше-
нием двора своего государя.
Герцог Букингемский и граф де Сент-Альбан ничуть
не изменились, переехав из Франции в Англию. Первый,
наделенный блистательным умом и пылкой душой, неза-
метно^ растратил доставшееся ему огромное состояние,
другой, человек весьма посредственный, почти из ничего
создал себе внушительное состояние и, казалось, продол-
Увеличивать, несмотря на потери в игре и широкий
нПУ]еаалье Б!ркли’ вп°следствии граф Фалмут, доверен-
reDiinra°t» лю^имец к°роля, командовал гвардейской ротой
н? №е„11РК^К0ГО’ а Заодно и им самим- Он не обладал
м блеском, ни выдающимся умом, однако был
вполне достоин ожидавших его почестей, которых, к не-
PrnCT^’ ТаК И Не ВКУСИЛ’ 6УДУЧИ сРажен в морском бою.
Его бескорыстие лишь подчеркивало благородство его ду-
ши, у него не было иной цели в жизни, кроме проставле-
ния своего государя. Своим влиянием он пользовался лишь
для того, чтобы вознаграждать достойных и осыпать ми-
лостями добродетельных. Он был так учтив, что, казалось,
стыдился своих благодеяний, и столь чистосердечен, что
трудно было угадать в нем придворного.
Сыновья герцога д'Ормона и его племянники последо-
вали за королем в изгнание, а по возвращении стали
украшением его двора. Граф д* Арран обладал множеством
талантов: он равно хорошо играл в лапту и на гитаре,
да и в сердечных делах ему сопутствовал успех. Его стар-
ший брат граф д‘Оссори, лишенный блеска младшего, отли-
чался, однако, возвышенностью души и безукоризненной
честностью.
Их кузен, старший Гамильтон, славился при дворе
изысканностью нарядов. Он был хорош собой и обладал
теми счастливыми способностями, которые ведут к богатст-
ву и любовным победам. Это был образец придворного:
остроумный, учтивый, всегда готовый выполнить любые
желания государя. Он лучше всех танцевал, был самым
галантным кавалером: немаловажные достоинства для дво-
ра, жившего лишь празднествами и любовными интрига-
ми. Неудивительно, что, обладая подобными достоинства-
ми, он весьма скоро занял в свите место милорда Фалмута;
удивительно другое, его постигла та же участь, что и его
предшественника. Кажется, что эта война губила лишь
достойнейших и только признанные избранники фортуны
пали в том бою. Однако все это произошло несколькими
годами позже. .
Красавец Сидней был менее опасен, чем можно было
предположить; ибо ему не хватало живости характера,
чтобы сохранить то неотразимое впечатление, которое про-
изводила его ослепительная внешность. Зато на юного
Джермина удачи сыпались со всех сторон. Хотя онi был
младшим из племянников старика Сент-Альбан^тот давно
уже усыновил его. А всем известно, какие обеды
старик в Париже, в то время как его
с голоду в Брюсселе, а королева-мать, его государыня,
постилась во Франции. тт-епмииу без тоуда
Дядюшкино богатство позволило кЛ?ые
занять видное место при дворе принца ра
69
придворные короля не могли тягаться с ним ни в роскоши
экипажа, ни в великолепии костюма. А чтобы преуспеть
в любви, последнее зачастую важнее, чем истинные досто-
инства. Его пример лучшее тому доказательство: он был
смел, но без блеска, дворянин, но не слишком древнего
рода. Внешность его тоже оставляла желать лучшего: он
был мал ростом, большеголов и тонконог; лицо его нельзя
было назвать неприятным, но в походке и манерах было
что-то неестественное. Недостаток ума возмещался набо-
ром банальностей, которые он употреблял то в шутку,
то всерьез, в зависимости от обстоятельств. Таковы были
достоинства этого кавалера, делавшие его столь опасным
соперником в любовных делах.
Наследная принцесса первая попалась в его сети.
Мадемуазель Гайд последовала примеру своей госпожи.
Дальнейшие его успехи тем самым были предопределены.
Когда он прибыл в Англию, репутация его была уже
прочна и одного этого было довольно, чтобы открыть ему
доступ к женским сердцам. Дамы были столь благосклон-
ны к нему, что стоило ему только их поманить, и они
сами бросались ему на шею.
И даже когда стало ясно, что столь легко завоеванная
репутация имеет под собой столь же легковесное основание,
ничего не переменилось. Дамы упорствовали в своем
пристрастии.
Богатый жизненный опыт не помешал графине де
Каслмейн прельститься этим фальшивым бриллиантом.
И даже убедившись, что молва сильно преувеличила его
весьма скромные достоинства, она продолжала стоять на
своем. Она дошла до того, что поссорилась из-за Джерми-
на с королем; никто дотоле не подозревал, что ей свойст-
венна такая добродетель, как постоянство.
Таковы были кавалеры английского двора. Что касается
дам, то на недостаток красавиц жаловаться не приходилось.
Имена графини де Каслмейн, впоследствии герцогини де
Кливленд, госпожи Честерфилд, госпожи Шрусбери, гос-
пожи Миддлтон, барышень Брук были известны всем; не-
сколько десятков не менее очаровательных дам и девиц
служили им прелестным обрамлением. Но главным укра-
шением двора были мадемуазель Гамильтон и мадемуа-
зель Стьюарт. 7
Новая королева не прибавила двору блеска ни собст-
венной особой, ни своей свитой, которая состояла из
графини де Панетра, прибывшей в качестве камерфрау,
70
шести уродин, именовавших себя фрейлинами, и дуэньи
еще одной уродины, опекавшей этих прелестных особ’
„ М?™аС^ТСЯ му*ЧИН’ то ® СВИту вх°Дили Франсиско
де Мело, брат графини де Панетра и некий Тороведес,
называвший себя доном Педро Франсиско Коррео де Силь-
ва. Последний был очень хорош собой, но один глупее
всех португальцев, вместе взятых. Он гораздо больше гор-
дился своими именами, чем своей красотой. Герцог Букин-
гемский, тоже не блистающий умом, но зато весьма остро-
умный, добавил к его именам еще и прозвище — Деревян-
ная башка. Бедный Коррео де Сильва был так возмущен,
что после многочисленных жалоб и бесплодных угроз
вынужден был покинуть Англию, а счастливчик Букингем
получил от него в наследство португальскую красотку,
которая была еще уродливее, чем фрейлины королевы.
Кроме того, в свиту королевы входили шестеро священ-
ников, четыре пекаря, еврей-парфюмер и некий офицер,
явно не имевший никакой должности и называвший себя
цирюльником инфанты. Екатерина Браганская отнюдь не
стремилась блистать при этом очаровательном дворе, она
прибыла сюда, чтобы царствовать, что позднее ей в извест-
ной степени удалось.
Шевалье де Грамону, с давних пор известному и коро-
левской фамилии и придворным, оставалось лишь позна-
комиться с дамами. Переводчики ему для этого не пона-
добились: все дамы достаточно хорошо знали французский
и были в состоянии объясниться.
Двор королевы был весьма многочислен; двор герцо-
гини — чуть меньше, но более изыскан. Герцогиня была
хорошо сложена, величественна в манерах, некрасива, но
умна, и так ценила истинные заслуги, что все, кто в ка-
кой-то степени обладал ими, были ею отмечены. Благо-
родство и величественность манер свидетельствовали о том,
что она приближена к трону по праву рождения. После
свадьбы герцогини Орлеанской вернулась королева-мать,
и именно при ее дворе встречались королева и герцогиня.
Шевалье де Грамон весьма скоро сделался всеобщим
любимцем. Те, кто не знал его раньше, были удивлены,
что француз может быть столь любезен. Возвращение
короля, при дворе которого были люди всех националь-
ностей, несколько уронило французов в мнении света ибо
среди придворных французов преобладали не представи
высокой знати, а мелкие дворяне, глупые, легко
мысленные и вздорные, презиравшие всех, кто не был
71
похож на них самих, и считавшие хорошим тоном третиро-
вать англичан как иностранцев в их собственной стране.
Шевалье де Грамон, напротив, был со всеми в друже-
ских отношениях, английские обычаи пришлись ему по
душе, он не отказывался от местных кушаний, все хвалил,
без труда перенимал английские манеры, не находя их
ни грубыми, ни дикими. Его любезность была столь естест-
венна и так выгодно отличалась от дерзкой пренебрежи-
тельности его соотечественников, что вконец очаровала
англичан и вознаградила их за те насмешки, которые они
терпели от последних.
Он пришелся по душе королю и был допущен к коро-
левским развлечениям. Играл он по-крупному и редко
проигрывал. Манеры и речи людей, с которыми он постоян-
но общался, так напоминали ему соотечественников, что
ему порой казалось, что он никуда и не уезжал. Он на-
ходил здесь все, что может приятнейшим образом развлечь
человека его склада и удовлетворить его разнообразные
влечения, так что порой ему казалось, будто весь фран-
цузский двор со всем его очарованием последовал за ним
в изгнание.
Каждый день бывал он приглашен к кому-нибудь на
обед, и тот, кто хотел, в свою очередь, угостить его,
вынужден был приглашать его чуть ли не за десять дней.
Эти знаки внимания в конце концов стали тяготить ше-
валье, но поскольку отвечать отказом на любезные при-
глашения было не в его правилах, а приглашали его
наидостойнейшие из придворных, он прилежно посещал
все званые обеды, сохраняя, однако, за собой право ужи-
нать дома.
Нужно сказать, что время его трапез было весьма
неопределенно, ибо зависело от хода игры, но еда всегда
была изысканной, подавалась одним или двумя знавшими
толк в тонких блюдах лакеями, которые неплохо прислу-
живали и еще лучше воровали.
За его столом собиралось небольшое; избранное общест-
во — цвет английского двора. Но постоянным и самым
желанным гостем шевалье в этих собраниях был знаме-
нитый Сент-Эвремон, добросовестный, но весьма вольно-
думный исследователь «Пиренейского договора», как и ше-
валье, изгнанный из Франции, ни по иным причинам.
Сент-Эвремон, успев еще в Голландии разочароваться
в совершенстве своей знаменитой сатиры, прибыл в Англию,
по счастливой случайности, почти одновременно с шевалье
72
К фривольным увлечениям, время от времени пытался
лома3ЛТТЬ еГ0’ СТараЯСЬ СВОИМИ Ра«у*декиями о п^ш-
наставить его на путь истинный в настоящем и убе-
речь от заблуждений в будущем.
пЛЯ~гр^«И^С’ ~ ГОВОрил_он’ — вы ^те наиприятнейший
для себя образ жизни. Любимец этого молодого жизне-
радостного и галантного двора, вы участвуете ’во всех
развлечениях короля, играете с утра до вечера, а точнее,
с вечера до утра, не зная, что такое проигрыш. Несмотря
на то что деньги текут у вас сквозь пальцы, они отнюдь
не иссякают, а, напротив, удваиваются, утраиваются, умно-
жаются даже более, чем вы могли бы того желать. Фортуна
вам как нельзя более благоприятствует, держитесь за нее
и не вздумайте все испортить, вернувшись к вашим старым
пристрастиям. Ищите каких угодно удовольствий, но бе-
гите от любви, ибо здесь судьба против вас. Вы знаете
лучше, чем кто бы то ни было, чего стоят галантные
похождения. Играйте, играйте по-крупному, чаруйте
двор своим обаянием, развлекайте короля вашим остро-
умием и вашими удивительными рассказами. Но избегайте
привязанностей, которые могут лишить вас всего этого
и напомнить вам, что вы лишь чужестранец и изгнанник
в этом счастливом пристанище.
Фортуна может перестать вам покровительствовать.
Что бы с вами сталось, настигни вас опала в момент
безденежья, в каковом вам уже случалось здесь оказы-
ваться. Поклоняйтесь же Маммоне и забудьте о Купидо-
не. Поверьте мне, французский двор раньше пожалеет
о вашем отсутствии, чем вам наскучит англиискии. Но
как бы там ни было, копите деньги. Когда деньги в избыт-
ке то и изгнание нипочем. Я вас знаю, шевалье: если
вам придет в голову обольстить женщину или выте™”™
ГееПРсХца соперника, то
вам для подношений и n“®^?^CT(WIbKO сколько потеряе-
в игре, вы никогда и "^,адт м.
те, если позволите любовным р
шим сердцем. выделяют вас
Тысячи блистательнейших^«“"ос^^шество.
среди прочих: щедрость, они несколько пре-
неповторимое остроумие. В
73
увеличены, но это не имеет значения. А потому скрывайте
недостатки и помните, что. влюбившись, вы проявите
“мённо их, тем более что вашей манере обращаться с да-
мами мало пристало имя любви.
_ Ах ты мой доморощенный философ, - ответил ше-
валье де Грамон, — будет тебе изображать нормандского
Э_ а разве я не прав? — продолжал Сент-Эвремон.
Разве неправда, что, едва вам понравится какая-нибудь
женщина, ваша первая забота — узнать, любима ли она
кем-нибудь другим, а вторая — вывести ее из себя. Вы
начинаете ухаживать лишь для того, чтобы смутить покои
другого. Чем больше у дамы возлюбленных, тем больше
растет она в ваших глазах, та же, у которой их вовсе
нет, просто не представляет для вас интереса. И где
бы вы ни бывали, вы везде оставляли наглядные тому до-
казательства. Надо ли вам напоминать ваш туринский
эпизод или шутку, которую вы сыграли в Фонтенбло
с курьером принцессы Палатинской, похищенным на боль-
шой дороге? И этот славный подвиг был совершен лишь
для того, чтобы помешать другому получить доказательст-
ва любви, а затем осыпать ни в чем не повинную даму
угрозами и упреками и привести ее в смущение. Кому
до вас приходило в голову устроить засаду на лестнице,
чтобы помешать счастливому возлюбленному и стащить
его за ногу, когда он был уже на поддороге к спальне
своей возлюбленной? Однако именно так поступили вы
с вашим другом герцогом Букингемским, собиравшимся
ночью проникнуть к... И это при том, что вы были совер-
шенно равнодушны к его избраннице! Сколько уловок
ради графини д'Олон! Сколько хитростей и обманов ради
графини де Фиеско, той, которая, быть может, была бы
вам верна, если бы вы сами не вынудили ее к измене!
И чтобы закончить (хотя список ваших проказ поистине
бесконечен), позвольте спросить вас, зачем вы здесь? Уж
не обязаны ли мы этим тому злому гению, который за-
ставляет вас вмешиваться даже в галантные похождения
монархов? Так будьте же благоразумны хотя бы здесь.
Все придворные красавицы заняты, и сколь бы ни были
покладисты английские мужья, они не станут терпеть
измен от своих любовниц и спокойно взирать на успехи
соперника. Оставьте их в покое, иначе без всякой пользы
для себя вы навлечете их гнев. Вы не добьетесь успеха
У незамужних: здесь ценятся серьезные намерения и боль-
74
шие поместья, у вас же нет ни того, ни детого В Гол
ландии девушки доступны и покладисты,
замуж, превращаются в Лукреций. Во Франции жен^™
весьма кокетливы до свадьбы и еще больше после- здесь
же девушки склонны выслушивать лишь предложе'шя з£
конного союза, и только чудо могло бы приезд их
свернуть с этого пути. И я надеюсь, что Г«пода н7 на-
столько лишил вас разума, чтобы подобные намерения
могли закрасться вам в душу.
Таковы были увещевания Сент-Эвремона. Но проповеди
его пропадали втуне, ибо шевалье слушал его просто
из удовольствия и, соглашаясь с другом, даже не думал
принимать к сведению его советы. Именно в это время,
пресытившись благосклонностью фортуны в игре, он за-
хотел обрести ее и в любви.
В это время его внимание привлекла госпожа Миддлтон.
Одна из первых лондонских красавиц, она пока еще была
не слишком известна при дворе. Кокетничала она со все-
ми без разбору и страшно завидовала роскошным туале-
там придворных красавиц, потому что из-за своей стеснен-
ности в средствах никак не могла с ними тягаться. Все
это весьма устраивало шевалье де Грамона. А посему,
не тратя времени на соблюдение условностей, он обратился
прямо к привратнику с просьбой пропустить его в дом
и выбрал себе в наперсники одного из ее возлюбленных.
Это был весьма заурядный человек по имени Джонс,
впоследствии граф де Рейнлаг. Он охотно взялся помогать
шевалье, надеясь тем самым устранить другого своего
соперника, а также избавиться от начинавших тяготить
его расходов.
И вот уже тайные посыльные снуют взад и вперед,
доставляя письма и подарки. Миддлтон слушала шевалье
весьма благосклонно, позволяла сколько угодно лорниро-
вать себя, даже отвечала на письма, но не более того.
Вскоре он заметил, что красотка охотно берет, но мало
что дает в ответ; а посему, не отказавшись от своих
видов на нее, он решил искать удачи еще и в другом
Ме Среди фрейлин королевы была некая Уорместре.Она
ни в чТм не походила на Миддлтон. Миддлтонб^ хо-
рошо сложена, белокура и белокожа, х0™ Pte
и сечах было что-то жеманное и неестественное, се
всегдашняя вялая томность далеко не всем "Р”0^^
по вкусу. Она нагоняла сон, когда принималась рассуждать
73
о деликатных чувствах, ничего в них не понимая, и скук ,
когда пыталась быть остроумной. Мучая себя, она мучила
других, а ее постоянные претензии на остроумие создали
ей репутацию скучнейшей особы, надолго пережившую
ее красоту.
Уорместре была брюнетка: небольшого роста и не слиш-
ком благородной наружности, зато она отличалась пре-
красным цветом лица и полными огня, задорными глаза-
ми, манящими и многообещающими. И как слишком хо-
рошо известно, свои обещания она выполняла.
Вот к этим двум богиням и устремлялись попеременно
мысли и подношения шевалье де Грамона. Душистые пер-
чатки, карманные зеркальца, разукрашенные ларчики, абри-
косовые румяна, ароматические эссенции и прочий мел-
кий любовный товар, а заодно и новый костюм для него
самого прибывали каждую неделю из Парижа; что же
до более серьезных подношений, таких, как серьги, алма-
зы, бриллианты и добрые английские гинеи, всего этого
было в избытке в славном городе Лондоне; красотки же
принимали эти дары так, как если бы они прибывали
из куда более отдаленных краев.
В ту пору еще только начинали говорить о красоте
мадемуазель Стьюарт. Графиня де Каслмейн заметила,
что король обратил на Стьюарт внимание, но отнюдь
не обеспокоилась этим, а, напротив, стала изо всех сил
поощрять эту новую склонность, то ли по обычной не-
осторожности слишком уверенных в себе женщин, то ли
в надежде, что новое чувство отвлечет внимание короля
от ее романа с Джермином. Она не только не выказы-
вала никакого беспокойства по поводу новой соперницы,
о которой уже стали говорить при дворе, но более того,
сделала ее своей фавориткой и приглашала на все ужины,
которые давала королю. Уверенная в могуществе своих
чар, она безрассудно оставляла Стьюарт у себя на ночь.
И король, почти каждое утро посещавший графиню, пока
та была еще в постели, неизменно заставал у нее и ма-
демуазель Стьюарт. Самые незначительные детали могут
вдруг обрести значение для нарождающейся привязанности.
Однако легкомысленную графиню не тревожило, что ее
соперница предстает перед королем в утреннем неглиже,
она не сомневалась, что в любую минуту одержит верх
над прелестями мадемуазель Стьюарт. Впоследствии мы
увидим, как она ошибалась.
76
Шевалье де Грамон наблюдал за всеми ™.и«„ -
ками, ничего в них не понимая. Но будучи весь™ вм'
мательным к увлечениям короля и жеХ угодить X
он принялся расхваливать достоинства его новой возлюб-
ленной. При всем своем блеске мадемуазель Стьюарт была
лишена обаяния; вряд ли нашлась бы женщина, наделе^
ная меньшим умом и большей красотой. Черты ее липа
были красивые и правильные. Она была чуть выше сред-
него роста, стройная и довольно грациозная, хорошо тан-
цевала и говорила по-французски лучше, чем на своем
родном языке. Она была весьма любезна и обладала той
элегантностью, к которой многие так страстно, но, увы,
безуспешно стремятся, ибо лишь во Франции впитывается
она с молоком матери. А пока ее прелести прокладывали
путь к сердцу короля, госпожа де Каслмейн думала лишь
об удовлетворении своих прихотей.
Госпожа Гайд занимала не последнее место среди кра-
савиц, считавших по нелепому предубеждению необходи-
мым добиться любви Джермина. Она была хороша собой,
умна и обаятельна. Выйдя замуж по любви, она, благодаря
этому союзу, стала родственницей герцогини. И все же
вбила себе в голову, что не должна останавливаться на
достигнутом, а обязана добиться, чтобы в устах молвы
ее имя было связано с именем Джермина. И только из-за
своего каприза она и решила броситься ему на шею.
Она была не слишком хорошо сложена, но зато на
редкость белокожа, с хорошенькими ручками и ножками,
удивительными даже для Англии. Взгляды ее были столь
томно-нежными, что глаза были всегда полуприкрыты
и напоминали глаза китаянки; а когда она смотрела на
кого-нибудь в лорнет, то в этом всегда было нечто весьма
многозначительное.
Сначала Джермин был польщен, но Гайд быстро ему
наскучила, и он вернулся к графине де Каслмейн, что
привело ее в восторг: победить стольких соперниц - зна-
чило приумножить свою славу, однако сама она хранить
верность Джермину не собиралась.
В ту пору в Лондоне большим успехом пользовался
знаменитый канатоходец Джекоб Холл. Его
сила восхищали публику: многие не про облачен-
смотреть на него вблизи, и надо сказать, что^ облачен
ный в свой театральный костюм, он и «юим <*°**"™£
и ногами выгодно отличался от счастливчика Джермина
Говорят, канатоходец не обманул ожиданий графини де
77
каслмейн а в распевавшихся в ту пору куплетах, пожа-
мжё больше говорилось о его достоинствах, чем
^прелестях графини. Она же пренебрегала этими сплет-
НЯми и, казалось, лишь хорошела.
А пока алые языки болтали о графине де Каслмеин,
кавалеры сражались за благосклонность другой дамы, ни-
щть не менее любвеобильной, чем первая. Речь идет
о госпоже Шрусбери. „
Граф д‘Арран, одним из первых удостоившийся ее; бла-
госклонности, недолго нес свою службу. Госпожа Шрус-
бери, более известная не своими победами, а теми не-
счастьями, причиной которых послужила, считала глав-
ным своим достоинством жизнерадостность. Никто не мог
похвастаться, что единственный удостоился ее благосклон-
ности, равно как никто не мог и пожаловаться, что был
ею отвергнут. Джермин, которого она за недостатком вре-
мени просто не заметила, почувствовал себя задетым
и весьма некстати задумал отнять ее у других ее возлюб-
ленных.
Одним из таковых был Томас Говард, брат графа
Карлейля. Не было в Англии человека отважнее и кра-
сивее его. За его холодным видом и мягкими сдержан-
ными манерами скрывалась натура гордая и пылкая.
И когда госпожа Шрусбери с восторгом пошла навстречу
авансам неотразимого Джермина, ему это очень не понра-
вилось. Нельзя сказать, чтобы она очень обеспокоилась
тем, что огорчила его, однако решила все же его уте-
шить и приняла, наконец, приглашение отужинать с ним
в Спринг-Гардене.
Договорившись с Говардом, она сейчас же поставила
в известность об этом и Джермина. В роте гвардейского
полка, которым командовал Говард, был солдат, весьма
недурно игравший на мюзете. Музыканта пригласили на
праздник. Джермин как бы случайно тоже оказался не-
подалеку; опьяненный первыми успехами, он готовился
одержать решительную победу. Вскоре на балконе пока-
залась госпожа Шрусбери. Возможно, в тот вечер она
и была в восторге от своего героя, зато Говард явно
этот восторг не разделял. Тем не менее Джермин осме-
лился подняться в дом и присоединиться к ним. Сев
во главу стола, он завладел вниманием госпожи Шрусбери
и весь вечер изливал свой запас пошлостей и жалкой
иронии, издеваясь над ужином и высмеивая бедного
музыканта.
78
Говард был не склонен шутить А
менее был склонен переносит^ дерзости ™ ппя °”
трижды грозило перейти в кровавую ссор/ноТижды^
справлялся со своим гневом, дабы в дпугпм Л™ 2А
пятственно отомстить за обиду. Джермин не об*»"1*'
внимания на его недовольство, продолжал ’все в тоТж^
духе, обращаясь к одной лишь госпоже Шрусбери и то^ь-
ко по окончании ужина, наконец, удалился ’
Он отошел ко сну, гордый своим триумфом, а разбужен
был секундантом Говарда, Роулингсом, человеком в7*ма
удачливым и азартным игроком. Секундантом же Джерми-
на стал Диллон, человек в высшей степени порядочный
смелый и ловкий и, как назло, близкий друг Роулингса’
В этом поединке удача покинула любимчиков Венеры’
Бедняга Роулингс был убит наповал, а Джермина, пронзен-
ного тремя ударами шпаги, чуть живого принесли в дом
к его дядюшке.
А пока придворные, в разной степени взволнованные
этими событиями, обсуждали подробности, шевалье де
Грамон узнал через своего друга, наперсника и соперника
Джонса, что у госпожи Миддлтон появился новый поклон-
ник, некто Монтэгю.
Внешностью Монтэгю не мог соперничать с шевалье.
Но зато был ловок, остроумен, обладал и другими талан-
тами, которые становятся опасными, если только удает-
ся пустить их в ход. И половины их было бы доволь-
но, чтобы заставить шевалье принять свои меры. Рев-
ность подсказала ему все, что могли бы придумать жажда
мести, злоба и большой жизненный опыт. Он вознамерил-
ся нарушить покой соперника и довести до отчаяния
возлюбленную. Его первой мыслью, прежде чем начать
кампанию, было отослать ей ее письма и потребовать
назад подарки, но он отбросил этот план, сочтя это не-
достаточным наказанием за нанесенное ему оскорбление,
и принялся искать более изощренные средства наказать
бедняжку Миддлтон. В это самое время случай свел его
с мадемуазель Гамильтон. С этого момента он забыл
о своей обиде на Миддлтон, о своем увлечении Уорместре,
эта встреча положила конец непостоянству его желаний,
от прежних привычек у него остались лишь тревога и рев-
Первой его заботой было произвести благоприятное
впечатление, но он понял, что здесь совершенно не годится
средства, к которым он прибегал до сих пор. Гамильтоны
79
занимали просторный и удобный особняк в самом центре
Лондона по соседству с домом герцога д Ориона. Цвет
Лондона собирался там ежедневно. Шевалье де Грамон
был принят сообразно его происхождению и заслугам.
Увидев мадемуазель Гамильтон, он перестал замечать дру-
гих женщин и не понимал, как мог так долго искать
счастья в другом месте.
Никто не сомневался, что мадемуазель Гамильтон за-
служивает самой искренней и самой серьезной привязан-
ности. Она была самого что ни есть благородного происхож-
дения и отличалась удивительной привлекательностью.
ГЛАВА VII
Шевалье де Грамон влюбляется
в мадемуазель Гамильтон.
Приключения на балу у королевы.
Путешествие его камердинера в Париж
Шевалье де Грамону не доставляли радости его галант-
ные похождения: он влюблялся и не встречал понимания,
ревновал, не будучи влюбленным. Госпожа Миддлтон, как
мы уже говорили, наскучив его любовью, решила посмо-
треть, куда заведет его ревность.
Шевалье отправился на бал, который давала королева
и где, как он полагал, должна была быть госпожа Миддл-
тон. И он действительно встретил ее там, но, к счастью
для нее, он встретил там еще и мадемуазель Гамильтон.
Волею случая из всех придворных красавиц именно
ее шевалье знал менее прочих, зато был весьма наслышан
о ее достоинствах. Он впервые увидел ее вблизи и понял,
что до сих пор еще ничего при дворе не видел. Он заго-
ворил с ней, и она ответила ему. Пока она танцевала,
он не сводил с нее глаз, и с этого момента более не
вспоминал о своей обиде на госпожу Миддлтон. Маде-
муазель Гамильтон была в том счастливом возрасте, когда
женщина лишь начинает расцветать. Трудно себе предста-
вить более стройную талию и более красивые грудь
и плечи. Росту она была высокого, но отличалась удиви-
тельной грациозностью. Изысканность одежды и прически
служили образцом для прочих дам. Красивые волосы
обрамляли ее высокий, белый, чистый лоб с той естествен-
ной прелестью, которой почти невозможно достичь ника-
до
КИМИ ухищрениями. Никакие румяна и белила не могли
бы сравниться с розами и лилиями ее лица. Глаза у нее
были небольшие, но отличались живостью и выразитель-
ностью. Рот был весьма мил, а овал лица безуп^еч^
Изящный, чуть вздернутый носик был еще одним утеше-
нием ее восхитительного личика. Глядя на все эти пре-
лести, которыми столь щедро одарила ее природа, шевалье
де Грамон думал, что как должно быть прекрасно все
оставшееся скрытым от его глаз. Что же до ума, то им
она привлекала не меньше, чем наружностью. Она не
стремилась блистать в разговоре ни чрезмерной живостью,
ни ошеломляющим остроумием. Она также избегала в ре-
чах усыпляющей деланной томности. Без излишней тороп-
ливости она говорила лишь то, что нужно, и не больше.
С удивительной проницательностью отличала фальшивый
блеск от подлинного. Она не была болтлива, говорила
немного, но всегда к месту. Чувства ее отличались бла-
городством, порой граничащим с высокомерием. К ее чес-
ти, следует заметить, что в ней было гораздо менее уве-
ренности в себе, чем можно было бы предположить в осо-
бе, наделенной такими достоинствами. Одаренная столь-
кими прелестями, она не могла не вызывать любви. Но
сама ее отнюдь не искала и была весьма требователь-
на по отношению к тем, кто мог претендовать на ее
благосклонность.
Чем более шевалье де Грамон убеждался в ее^ неоспо-
римых достоинствах, тем более он стремился ей понра-
виться. Его острый ум, неожиданная в своей живости
и легкости манера говорить привлекали к нему внимание.
Однако понимая, что на сей раз подарки, обычно быстро
прокладывающие путь к сердцу избранницы, неуместны,
он растерялся, не зная, как взяться за дело.
У шевалье был старый камердинер по имени терм,
изрядно вороватый, да к тому же еще и наглый лгун.
Каждую неделю он отправлялся в Лондон с поручениями,
о чем^ мы уже упоминали. Но с тех пор как Миддлтон
получила отставку, а роман с Уорместре так и
ся v Теома осталась всего одна обязанность ездить
пособами угождать “ рХечения и уееее-
вольствием придумывала всяческие р*
81
я^икя особенно такие, в которых сама могла принять
^Однажды она придумала устроить изящный маскарад,
и те. кого она выбрала для участия в нем, должны были
изображать представителей различных национальностей.
Она дала время на подготовку, и можете поверить, никто
не остался без дела: ни портные, ни швеи, ни вышиваль-
щицы. Дамы, которые принимали участие в маскараде,
тоже не знали покоя, однако мадемуазель Гамильтон
успела все же кое-что придумать, чтобы не упустить случай
посмеяться над некоторыми придворными дамами, дающи-
ми к этому повод. Одной из них была жена ее двоюрод-
ного брата госпожа Маскерри, другой — Блейг, фрейлина
герцогини.
Маскерри муж взял в жены явно не ради ее прекрас-
ных глаз, и выглядела она, как большинство богатых не-
вест, к которым природа оказалась столь же скупа, сколь
щедра фортуна. Фигура у нее была расплывшаяся, хоть
Маскерри и не была так уж толста. Вдобавок она хромала,
так как одна из ее на удивление коротких ног была
существенно короче другой. А соответствующая физионо-
мия усугубляла ее непривлекательность.
Мадемуазель Блейг была комична на иной лад. Фигура
у нее была не дурна и не хороша, лицо плоское и невыра-
зительное, с маленькими, глубоко сидящими глазками под
очень длинными бледными веками. Всеми этими прелестя-
ми она пыталась заманить влюбленные сердца, однако все
усилия ее остались бы тщетны, не появись вовремя маркиз
Бризасье. Небо словно создало их друг для друга. И внеш-
ностью и манерами он, казалось, был предназначен пле-
нить такую особу, как мадемуазель Блейг. Он имел обык-
новение говорить нескончаемо долго и ничего при этом
не сказать, а экстравагантностью одежды превосходил
самых отчаянных модников. Мадемуазель Блейг возомни-
ла, что весь этот блеск и треск предназначен ей одной,
а сеньор Бризасье был убежден, что эти длинные веки
никогда не брали на мушку никого другого. Сей взаим-
ный интерес был замечен; однако их отношения все еще
не шли дальше красноречивых взоров, когда мадемуазель
Гамильтон задумала вмешаться в их дела.
Но она решила соблюдать очередность и начала со
своей кузины Маскерри, учитывая ее положение при дворе.
Последняя имела две страсти: танцы и наряды. Надо
сказать, что роскошные наряды были совершенно несов-
92
дверного бала. Королева же, ко?о^йтоаввдм^° D₽‘"
присутствующих, то и дело заставила ее таХ^Л™"’
ко на столь роскошный и торжественный ’ Одна’
этот маскарад, допустить Маскерри было простоне.^мА “
но. Она же сгорала от желания получи» на “гоп™
глаше ние. 3 него ПРИ"
Узнав об этом ее желании, мадемуазель Гамильтон
вознамерилась сыграть с ней шутку и немного порХ^я
за ее счет. Королева рассылала пригласительные билеты,
где было указано, как гости должны быть одеты. МадТ-
муазель Гамильтон решила отправить госпоже Маскерри
точно такой же билет с приглашением явиться на бал
в костюме вавилонянки.
Она собрала совет, чтобы решить, как наилучшим обра-
зом осуществить свое намерение. Совет состоял из одного
из ее братьев и сестры, всегда готовых подшутить над
теми, кто этого заслуживает. Было решено передать Мас-
керри приглашение в собственные руки. Милорда Маскерри
не было дома в тот момент, когда ей его вручили. Это
был человек весьма порядочный, серьезный, даже суровый
и более всего опасавшийся насмешек. Его не так тяго-
тило уродство жены, как ее способность постоянно оказы-
ваться в смешном положении. Но на этот раз он чувст-
вовал себя в безопасности, ибо был уверен, что королева
не захочет испортить праздник и не станет приглашать
его жену; однако, зная неукротимое желание своей жены
выставлять напоказ свои наряды и свое умение танцевать,
он постарался на всякий случай внушить ей, что она
должна ограничиться на этом празднике ролью зритель-
ницы, если вдруг королева вздумает ее туда пригласить.
Он даже взял на себя смелость указать ей, сколь мало
она имеет сходства с теми, кого природа наделила пре-
имуществом блистать красотой и изяществом. А закончил
он свои увещания категорическим запрещением добивать-
ся приглашения, на которое у нее нет никаких основа-
ний претендовать. ___
Но вместо того чтобы прислушаться к мнению супруга,
она вбила себе в голову, что только по его наущению
королева отказала ей в удовлетворении столь «ьикого
желания, и, едва он вышел из дома, собралась к королеве,
броситься к ее ногам и молить о справедливости^.
И в этот самый момент ей вручили приглашение. Она
83
тпижды поцеловала его и, забыв о запретах мужа, вско-
чила в карету и отправилась к купцам, торгующим с восточ-
ными странами, чтобы узнать у них, как одеваются вы-
сокородные дамы в Вавилоне.
Для мадемуазель Блейг была подготовлена ловушка
другого рода. Последняя была так уверена в своем очаро-
вании и настолько убеждена в своей неотразимости, что
могла клюнуть на любую приманку. Бризасье, сраженный,
как она полагала, ее чарами, блистал двумя талантами:
способностью говорить банальности и распевать песенки.
Пел он обыкновенно фальшиво, но тем не менее никогда
не упускал случая продемонстрировать хоть один из сво-
их счастливых талантов. Герцог Букингемский постоянно
осыпал его похвалами то за его голос, то за его остро-
умие.
Блейг, почти не понимавшая французского и доверив-
шись мнению герцога, восхищалась и тем и другим. А что
бы ни пел Бризасье, речь всегда шла о блондинках, и она,
относя это на свой счет, стыдливо и благодарно опускала
веки. Это заметили и решили использовать, чтобы по-
смеяться над мадемуазель Блейг, когда тому наступит
подходящий момент.
Пока готовились эти маленькие хитрости, король, же-
лая доставить удовольствие шевалье де Грамону, пригла-
сил его участвовать в празднике с тем условием, что
танцевать он будет с мадемуазель Гамильтон. Не считая
себя хорошим танцором, шевалье не счел, однако, возмож-
ным отказаться.
— Сир, — отвечал он, — с тех пор, как я нахожусь
при вашем дворе, вы постоянно осыпаете меня милостями,
но эту последнюю я особенно ценю и, дабы выразить
вам свою благодарность, готов быть посредником между
вами и малышкой Стьюарт.
Он позволил себе подобную шутку, потому что маде-
муазель Стьюарт недавно были предоставлены отдельные
от прочих фрейлин королевы апартаменты, а придворные
стали проявлять к ней особую почтительность. Король
милостиво улыбнулся на шутку шевалье и, поблагодарив
его за столь ценное предложение, спросил:
— Как вы намерены быть одеты на балу, шевалье? Вы
можете выбрать сами, какую национальность будете пред-
ставлять.
— Если так, — отвечал шевалье де Грамон, — то я хо-
тел бы переодеться французом, так как в вашем славном
84
городе Лондоне меня с некотооых п™_________
за англичанина. Я охотно выбрал бы сХ^о^ИМ’ТЬ
лянина, но опасаюсь навлечь недовольсга о г"М'
та, который горой стоит за >Ue“ca“Z mZ* °беР'
против милорда Танета, выступающего за Цезаря™™
что уж лучше мне отказаться от костюма героя.“ничем
хоть я и не бог весть какой танцор, думаю, что
даря хорошему слуху и находчивости я справлюсь «,
своей задачей, да и мадемуазель Гамильтон, надеюсь, по-
старается не слишком привлекать ко мне внимание Что
же до моего костюма, то я завтра же отправлю Терма
в Париж. И если по его возвращении я не продемонстри-
рую самый изысканный костюм, какой вы когда-либо ви-
дели, то пусть на вашем маскараде французская нация
будет покрыта позором.
Терм отбыл, предварительно получив многочисленные
наставления. Нетерпение же господина было столь велико,
что едва только посыльный вышел за порог, как тот
начал считать минуты в ожидании его возвращения. На-
ступил канун бала, а Терм так еще и не вернулся. Имен-
но этот день мадемуазель Гамильтон и ее маленький
кружок выбрали для осуществления своих намерений.
В ту пору в большой моде были перчатки от Марсьяла.
По случайности у мадемуазель Гамильтон оказалось не-
сколько пар таких перчаток, одну из которых она отпра-
вила мадемуазель Блейг, добавив четыре локтя лент са-
мого что ни на есть светло-желтого цвета, и присовокупив
к этому следующую записку: «Я вас видел третьего дня.
Нет на свете более очаровательной блондинки. Вчера же
вы показались мне еще более белокурой. Если вы не
остановитесь, что станется с моим сердцем? Оно и так
уже стало добычей ваших газельих глаз. Будете ли вы
завтра на маскараде? Любой праздник утратит все свое
очарование, если вас на нем не будет! Не сомневайтесь,
я узнаю вас в любом костюме. Но, дабы не ошибиться,
постаю вам этот маленький подарок. Пусть эта лента
будет у вас в волосах, а эти перчатки будут ласкать
СаМЭЫтеотПХ;НкЫи записка "™ *е благополучно^
: К%Ус\ИЮмТ=я\^
об этом было доложено визитом,
иСеОе бХ.ННксьмПаеРозабочен„ый. Она очень спешила.
85
и кузина сразу же провела ее в свой кабинет. Едва пе-
пеступив порог, Маскерри затараторила:
Я умоляю вас молчать о том, что я вам сейчас
скажу. Вы только подумайте, каковы мужчины! Ради Бога,
не доверяйтесь им слишком, дорогая кузина. Милорд Мас-
керри до свадьбы готов был и день и ночь смотреть,
как я танцую, а теперь вздумал мне это запрещать, утверж-
дая, что мне это не к лицу! И это еще не все. Он
столько раз твердил мне, чтобы я не смела танцевать,
что я вынуждена была скрыть от него ту честь, которую
оказала мне королева, пригласив меня на маскарад. Но
вот что удивительно: мне до сих пор не сообщили, с кем
я танцую. Если бы вы знали, как я намучилась в этом
проклятом городе с костюмом вавилонянки, вы бы пожа-
лели меня. Это просто невообразимо, чего мне это стоило.
В этот момент мадемуазель Гамильтон, долго и бе-
зуспешно боровшаяся с душившим ее смехом, не выдержа-
ла и расхохоталась. Маскерри, уверенная, что та смеется
над странностями ее супруга, была ей за это благодар-
на. Мадемуазель Гамильтон сказала ей, что все мужья
одинаковы и не стоит обращать внимания на их причуды
и что она не знает, кого ей назначили в партнеры, но
раз уж ее пригласили, партнер у нее непременно будет.
По окончании разговора Маскерри поспешно удалилась
в надежде все же разузнать, с кем она должна будет
танцевать... Все участники этого маленького заговора от
души посмеялись вместе с мадемуазель Гамильтон. Тем
временем с визитом явился уже милорд Маскерри и, отве-
дя мадемуазель Гамильтон в сторону, спросил:
— Как вы полагаете, завтра в городе будет какой-ни-
будь бал кроме маскарада?
— Нет, а в чем дело?
Видите ли, мне стало известно, что моя жена готовит
себе какой-то сверхъестественный туалет. Я знаю, что она
не участвует в маскараде, уж об этом я позаботился, но,
поскольку она с ума сходит по танцам, я смертельно
боюсь, что, несмотря на все мои предосторожности, она
опять выставит себя посмешищем. Будь это в каком-нибудь
удаленном месте, а не при дворе, я бы так не беспокоился.
Мадемуазель Гамильтон успокоила его как могла и вы-
проводила, сославшись на то, что у нее еще множество
ДДл в связи с предстоящим праздником. Казалось, с гостя-
ми на сегодня покончено, но не тут-то было, следом
за супругами Маскерри появилась мадемуазель Прайс,
W
фрейлина герцогини. Это было весьма кстати. С некото-
рых пор эта девица и Блейг были в ссоре из-за Донгана
которого Прайс отняла у последней. Ненависть* к^п^а
в сердцах обеих соперниц.
Фрейлины не принимали участия в маскараде, но долж-
ны были присутствовать на нем, а следовательно, поста-
раться явить себя в полном блеске. У мадемуазель Га-
мильтон была еще одна пара перчаток, таких же, как
те, что она отослала Блейг. Она подарила их сопернице
вместе с такой же светло-желтой лентой, которая, каза-
лось, была создана для ее темных волос. Мадемуазель
Прайс рассыпалась в благодарностях и сказала, что не-
пременно наденет и то, и другое.
— Я буду очень рада, — ответила мадемуазель Гамиль-
тон. — Но только никому не рассказывайте, что это мои
вам подарок. Иначе я на вас очень обижусь. Кстати, не
вздумайте отнять у бедняжки Блейг еще и Бризасье.
Хватит с вас Донгана. Я знаю, что вам это ничего не
стоит сделать. Вы умны, вы говорите по-французски, стоит
ему перемолвиться с вами парой слов, и Блейг просто
перестанет для него существовать.
Этого было более чем достаточно. Блейг была просто
глупая кокетка. Прайс ей в этом не уступала, однако
обладала еще кое-чем, кроме глупости и кокетства.
Наконец, наступил день бала. Двор, как никогда* бли-
стал роскошью и великолепием. Все участники маскарада
были в сборе* за исключением шевалье де Грамона. Это
было весьма неожиданно, тем более что в других, менее
торжественных случаях он никогда не заставлял себя
ждять. Но каково же было удивление присутствующих,
когда он наконец появился, но в своей обычной одежде,
в которой уже бывал при дворе. Это было неслыханно
и необъяснимо. Не спасли положение ни изумительное
кружево* ни огромный, тщательно напудренный парик.
кЬстюм, впрочем великолепный, был явно не праздничным.
Король был удивлен не менее других.
— Шевалье де Грамон, — сказал он, - Терм, стало
быть, не вернулся?..
— Вернулся, сир, слава богу...
— Как, слава богу? - воскликнул король. - С ним
что-то случилось в дороге?
— Сир, вот история моего костюма и р ’
посыльного. - При этих словах *°РОЛЬJ?™’Хемты
начало бала. Все, кто только что собирался танцевать,
ОКОУЖИЛИ шевалье де Грамона, и тот продолжил свой
- Следуя моим наказам и своим клятвенным обе-
щаниям, этот негодяй уже два дня как должен был бы
веонуться. Можете себе представить, сколь велико было
мое беспокойство и какими я осыпал его проклятьями.
Он изволил прибыть всего лишь час назад, в высоченных
сапогах, в грязи с головы до ног, будто выскочил из
преисподней.
__ Чт0 за манеры, сеньор бездельник? — говорю ему
____Вы заставляете себя ждать до последней минуты, чудо,
что вы вообще изволили прибыть...
_____ Да, черт... — отвечает он. — Действительно, чудо.
Вы напрасно изволите браниться. Я сделал вам самый
прекрасный наряд в мире. Герцог де Гиз лично взял
на себя труд заказать его.
— Так давай же его, мучитель.
— Клянусь честью, двенадцать золотошвеек трудились
над ним день и ночь. Я не отходил от них ни на шаг.
— Так где же он, злодей? Ты мелешь языком, а мне
давно пора одеваться.
— Я его сложил, завернул, упаковал так тщательно,
что ни одна капля дождя не смогла бы туда проникнуть.
И вот я мчусь день и ночь, зная ваше нетерпение и зная,
что вас нельзя водить за нос...
— Но где же он, — вскричал я, — этот так надежно
упакованный костюм?
— Погиб, сударь! — отвечает он мне, молитвенно скла-
дывая руки.
— Как погиб? — вскричал я.
— Погиб, сударь, сгинул; не знаю, как еще сказать.
— Что, корабль потерпел крушение?
— О, право же, сударь, хуже, гораздо хуже. Вчера
утром я был в полулье от Кале и, чтобы сократить путь,
решил ехать вдоль моря. Правильно говорят, что нет
ничего лучше проезжей дороги. А я угодил в зыбучие
пески и увяз по горло.
Зыбучие пески около Кале? — изумился я.
Да» сударь, и такие зыбучие, что, когда пришли
меня вытаскивать, на поверхности торчала только моя
голова. Понадобилось пятнадцать человек, чтобы вызволить
мою лошадь. Что же до чемодана, куда я, к несчастью,
уложил ваш костюм, его так и не нашли; надо полагать,
что он ушел на целое лье под землю.
88
Вот, сир, — закончил шевалье де Грамон, — что
мне наплел этот прохвост... Я бы обязательно убил его
если бы не тревожился, что заставляю ждать мадемуазеда
Гамильтон, и не спешил предупредить ваше величество
о зыбучих песках, дабы ваши курьеры обходили их стооо-
нои. н
Король хохотал до упаду.
— Кстати, сир, чуть было не забыл вам сказать, —
вновь заговорил шевалье. — Вдобавок ко всем моим огор-
чениям, только что, когда я выходил из экипажа, на меня
накинулось привидение в маске, изо всех сил желавшее
меня убедить, что королева приказала мне танцевать имен-
но с ним. Я постарался избавиться от него как можно
деликатнее, но оно поручило мне выяснить, кто должен
с ним танцевать, и просило немедленно за ним прислать.
А посему, ваше величество, соблаговолите распорядиться
на этот счет; привидение устроилось в карете и бросается
на всех, кто направляется в Уайт-Холл. Впрочем, на его
туалет стоит посмотреть: на нем наверчено по меньшей
мере шестьдесят локтей газа и серебристой ткани, не
считая какой-то пирамиды на голове, увенчанной побря-
кушками.
Эта последняя новость вызвала удивление всех собрав-
шихся, за исключением тех, кто был причастен к заговору.
Королева заверила, что все приглашенные уже в зале.
А король после некоторого раздумья добавил:
— Держу пари, это герцогиня Ньюкастл.
— А я, — сказал милорд Маскерри, подойдя к маде-
муазель Гамильтон, — уверен, что это моя помешанная
жена.
Король хотел было послать кого-нибудь разузнать,
в чем дело. Но милорд Маскерри, предчувствуя недоброе,
вызвался выполнить это поручение и правильно сделал.
Мадемуазель Гамильтон также была этим довольна, ибо
знала, что он не ошибается в своих предположениях.
Шутка зашла бы гораздо дальше, чем она того хотела,
если бы принцесса Вавилонская собственной персоной пред-
стала бы перед собравшимися.
Надо сказать, что бал был не слишком хорош, пом
исполнялись серьезные танцы. Само собой ’
среди собравшихся были прекрасные танцоры
щи цы, но число их было невелико, а посему очень скоро
от французских танцев перешли к контрданс
того как участники маскарада исполнили несколько танцев.
89
король, чтобы дать им отдохнуть, решил ввести подкрепле-
ние. Мужчины пригласили на танец фрейлин королевы
и герцогини. „
Вот тут-то мадемуазель Гамильтон и вспомнила о Блеиг
и, взглянув на нее, убедилась, что записка, посланная
от имени Бризасье, возымела свое действие. На вид Блейг
была желтей айвы. В ее светлых волосах красовалась,
как о том просил автор записки, лимонного цвета лента,
и, дабы у Бризасье не оставалось уже никаких сомнений
на ее счет, она время от времени победно подносила
к голове руки, украшенные вышеупомянутыми перчатками.
Но если всех удивил ее головной убор, делавший ее еще
более белесой, чем обычно, то она была поражена тем,
что Прайс получила от Бризасье точно такой же подарок.
Удивление вскоре перешло в ревность, так как Прайс
не преминула завязать с ним беседу, как ей посоветовали
накануне, и Бризасье тут же клюнул на эту приманку,
не обращая ни малейшего внимания на белокурую Блейг,
ни на все ее усилия его привлечь.
Прайс была кругленькой коротышкой, а потому никогда
не танцевала. Герцог Букингемский, который постоянно
помнил о маркизе Бризасье, подошел к нему и от имени
короля попросил его пригласить на танец мадемуазель
Блейг, даже и не подозревая о том, что происходит в серд-
це этой нимфы. Бризасье отказался, сославшись на то,
что терпеть не может контрдансы. Блейг, решив, что это
ее он не может терпеть, и видя, что он возобновил бе-
седу с ее смертельным врагом, совсем потеряла голову.
Возмущение и ревность, которые она никак не могла
скрыть, изрядно позабавили двор, но лишь мадемуазель
Гамильтон и ее сообщники сполна насладились этим зре-
лищем. А в довершение им на радость вернулся милорд
Маскерри, потрясенный явившимся ему зрелищем. Он со-
общил мадемуазель Гамильтон, что это действительно бы-
ла его супруга да еще в столь экстравагантном виде,
какого он даже не мог предположить, и что ему стоило
немалых трудов отправить ее домой, где он запер ее в ком-
нате и поставил у дверей караульного.
Читатель, возможно, сочтет, что мы уделяем слишком
много времени этим фривольным происшествиям. Вероят-
но, он прав, а посему перейдем к другим.
В новом романе шевалье все складывалось как нельзя
лучше. И хотя нельзя сказать, что у него не было со-
перников, он, как ни странно, не был этим обеспокоен.
90
Он знал цену и их достоинствам, и yMV ма1емча„.и
Гамильтон. уму мадемуазель
Из всех ее поклонников самым значительным и в то
же время самым непритязательным был герцог Йоркский
Он старался ничем себя не выдать, но все его потедение
свидетельствовало о явной симпатии к мадемуазель ГаХь-
тон. Он не считал возможным объявлять ей о чувствах
но лорнировал ее весьма прилежно и беседовал с ней’
как только представлялась такая возможность. Охота была
его любимым занятием и отнимала у него большую часть
дня, возвращался он всегда очень усталый, но едва ма-
демуазель Гамильтон появлялась у королевы или у герцо-
гини, как всю его усталость как рукой снимало. И тогда,
не смея говорить с ней о том, что было у него на
сердце, он рассказывал ей всевозможные истории, хранив-
шиеся у него в памяти: об удивительной хитрости лисиц,
о славных скакунах, о сломанных и вывихнутых руках
и ногах и прочих поучительных и забавных вещах. Глаза
же его договаривали остальное, и так до тех пор, пока
они не закрывались сами собой, утомленные безмолвной
нежной мольбой.
Герцогиню ничуть не тревожило это увлечение герцога,
впрочем, и ее соперница не принимала его всерьез, а лишь
весьма деликатно над ним подшучивала. А посему, питая
к мадемуазель Гамильтон симпатию и уважение, она была
с ней более чем когда-либо любезна.
Двумя другими соперниками шевалье де Грамона были
дядюшка и племянник Расселы. Дядюшке было уже за
шестьдесят. Во время гражданских войн он прославился
своим мужеством и преданностью. В отношении мадемуа-
зель Гамильтон у него были самые серьезные намерения,
но любовь его лишь отчасти сопровождалась той щед-
ростью, каковую обычно пробуждают нежные чувства. При
дворе давно уже перестали носить островерхие шапки
и впали в противоположную крайность. Старик Рассел,
напуганный столь резким переходом, выбрал нечто сред-
нее, что выделяло его среди прочих, так же как и его
приверженность к камзолу с разрезами, которые. давно
вышел из моды. Но самым удивительным было стране*
смешение щедрости и скупости, постоявно
в нем, с тех пор как он воспылал страстью к ад му
Гамильтон. .|ТЛ мешало
Племянник его был младшим в семье,
ему рассчитывать на наследство дядюшки,
91
нем нуждался и потому должен был оказывать
пятошке всяческое почтение, противиться судьбе было
его “ил. Госпожа Миддлтон гесьма благосклонно
« нему что, увы, не уберегло его от чар
мадемуазель Гамильтон. В нем не было бы ничего отгал-
кидеющего, держись он более естественно. Но его мрачный
ё^ёрищмеиные манеры нагоняли тоску, а стоило ему
заговорить, он делался просто невыносим. ~
Шевалье де Грамон, нимало не обеспокоенный подоб-
ными соперниками, влюблялся все более, не думая пока
что ни о чем другом, как только быть приятным своей
возлюбленной. И хотя он во всеуслышание объявил о сво-
ей любви, при дворе ее не приняли всерьез, а сочли
лишь обычным проявлением галантности, воздающей долж-
ное достойнейшей.
Его же друг-философ, видя, что шевалье не только
удвоил заботы о своем костюме и внешности, но и стал
жалеть о времени, потраченном на игру, что он не ищет,
как прежде, долгих и приятных разговоров с ним и что
новое увлечение занимает все его помыслы, судил об
этом иначе.
— Господин шевалье, — говорил он, — мне кажется, вы
давно уже не тревожите покой городских красоток и их
возлюбленных. Вас совершенно не задевает, что Миддлтон
с помощью ваших подарков спокойненько одерживает но-
вые победы, вы даже не заметили, что Уорместре благо-
получно разрешилась от бремени. Я все это предвидел,
господин шевалье. Вы познакомились с мадемуазель Га-
мильтон, и случилось то, что с вами еще никогда не слу-
чалось: вы полюбили по-настоящему. Но посмотрим, что
из этого может получиться. Не думаю, чтобы вы намере-
вались соблазнить мадемуазель Гамильтон. Она так хоро-
ша собой и такого знатного рода, что, как бы ни был
смешон брак сам по себе, вам следовало бы на него ре-
шиться, обладай вы фамильным титулом и состоянием.
Ибо если вы ищете сокровища ума, красоты и доброде-
тели, то вряд ли можно сделать лучший выбор. Но по-
скольку в данный момент вы владеете весьма скромным
состоянием, маловероятно, чтобы ваше предложение было
принято; а еще менее вероятно, чтобы ваш братец Тулан-
жон, чей нрав мне хорошо известен, соблаговолил отпра-
виться на тот свет, дабы помочь осуществлению ваших
планов. Но даже если допустить, что вы будете обладать
и тем и другим, что, повторяю, маловероятно, то известно
92
ли вам, сколь разборчива, чтобы не сказать своенравна
мадемуазель Гамильтон в выборе жениха? Знаете ли вы’
что она отвергла самые блистательные партии? Герцог
Ричмонд первый просил ее руки. Он был влюблен, однако
не бескорыстен. Король, видя, как он стремится к богатст-
ву, из уважения к герцогу д‘Ормон, к достоинствам и кра-
соте мадемуазель Гамильтон и к заслугам ее отца, обещал
ему поддержку, однако мадемуазель Гамильтон, оскорблен-
ная таким к себе отношением, решила, что сомнительное
счастье называться герцогиней Ричмонд не стоит того,
чтобы жить в постоянном страхе перед произволом грубого
и распутного человека.
А разве не потерпел неудачу наш красавчик Джермин,
несмотря на все богатство своего дядюшки и собственную
блистательную репутацию? А разве удостоила она своим
вниманием Генри Говарда, который вот-вот станет первым
герцогом Англии и в чьих руках находится все состояние
Норфолков? Я согласен, что он груб и глуп. Но разве
любая другая женщина в Англии не простила бы ему его
тупость и непривлекательность ради ренты в триста тысяч
фунтов и права называться первой герцогиней королевства?
И последний пример: милорд Фалмут сам признавался
мне, что для полного счастья ему не хватает лишь
мадемуазель Гамильтон. Но, несмотря на все свое богатст-
во, он, как человек крайне нерешительный и очень гордый,
не осмелился открыть ей свои чувства: действовать через
родителей вопреки воле мадемуазель Гамильтон он считал
для себя невозможным, обратиться же к ней самой не
решался, боясь получить отказ: ему слишком хорошо было
известно, как отвечает она назойливым поклонникам.
А теперь, мой милый шевалье, подумайте, как вы на-
мерены браться за это дело; ибо вы влюблены и будете
влюбляться все сильнее. И чем более вы будете влюблены,
тем менее вы будете способны думать.
— Мой бедный философ! — ответил шевалье де Гра-
мон. — Ты знаешь латынь, ты пишешь стихи, ты разби-
раешься в законах природы и движении небесных светил,
но что касается звезд земных, то в этом ты Р°в"““
счетом ничего не смыслишь. Все, что ты рассказал
о мадемуазель Гамильтон, мне уже успел поа®^
король три дня назад. Я счастлив, что она °™ Если
этим чудовищам, о которых ты мне тут Рас^ я бы тут
бы хоть кто-нибудь из них мог ей понра®1?’* ’послушав
же отказался от нее, хоть и сгораю от любви. Послушай,
93
•л а трбе скажу, я решился жениться на мадемуазель
“ чтоГь. мой учитель Сент-Эвремон пер-
£ГХу порадовался. Что касается моего состояния.
“ я помирюсь с королем, я попрошу его сделать маде-
муазель Гамильтон статс-дамой, он мне в этом не отка-
жет Что же до Туланжона, то он все равно рано или позд-
но умрет, с моей или божьей помощью, и мадемуазель Га-
мильтон получит Семеат вместе с шевалье де Грамоном
в придачу, что, надеюсь, утешит ее в потере Норфолков
и Ричмондов. Ну так что ты имеешь против этого плана?
И держу пари, все будет так, как я сказал.
Именно в эту пору благоволение короля к мадемуазель
Стьюарт стало столь явным, что, будь она похитрее, она,
без сомнения, смогла бы не только воцариться в его сердце,
но и царить над всем королевством. Герцог Букингемский
задумал руководить ею, чтобы таким образом оказывать
влияние на короля. Прямо скажем, не слишком удачный
руководитель для столь легкомысленной особы. Однако он
был из тех мужчин, кто без труда мог завоевать дове-
рие мадемуазель Стьюарт: она была так ребячлива и смеш-
лива и так любила веселые забавы, словно ей было никак
не больше тринадцати лет. В куклы она уже не играла,
но зато обожала жмурки, а еще больше — карточные
домики. И придворные, собиравшиеся в ее доме за карточ-
ным столом, спешили предоставить ей строительный ма-
териал, а иные подражали ей в ее архитектурных упраж-
нениях.
Кроме этого, она любила музыку и имела некоторую
склонность к пению. Герцог Букингемский строил восхи-
тительные карточные домики и неплохо пел; она любила
позлословить — он был в этом неподражаем. Он сочинял
водевили, выдумывал сказки, чем приводил ее в восторг.
Но главный его талант заключался в умении подмечать
смешное в людях, а затем подражать им в их присутст-
вии так, что они этого не замечали. Когда он бывал
в ударе, он так мило и забавно копировал знакомых,
что бывал просто незаменим для общества. Герцог стал
настолько необходим мадемуазель Стьюарт в ее развлече-
ниях, что она всякий раз посылала за ним, если он не
являлся вместе с королем.
Он был неплохо сложен, но в высшей степени тщеславен
и потому изрядно преувеличивал свою привлекательность,
в какой-то момент он вообразил, что Стьюарт нравятся
не столько его шутки и проказы, сколько он сам. Под-
94
давшись самообольщению, он забыл о своем первоначаль-
ном намерении и о своей португальской воДХ
в надежде воспользоваться якобы открываю^я^!
счастливой возможностью, но при первом же намеке^
серьезные чувства встретил столь решительный отпор что
незамедлительно отказался от всех своих намерений отно-
сительно мадемуазель Стьюарт. Однако благодаря ей он
был приближен к королю, что открыло ему путь к после-
дующему возвышению.
Милорд Арлингтон взялся осуществить план, который
не удался герцогу Букингемскому: втеревшись в доверие
к любовнице короля, править им самим. Впрочем, фортуна
и так уже успела наградить его больше, чем человек
его происхождения и доблести того заслуживал. Он сумел
проявить себя во времена «Пиренейского договора». И хо-
тя королю не было большого проку от его деятельности,
нельзя сказать, что Арлингтон напрасно потерял время:
он перенял важность и серьезность испанцев, а в делах
стал подражать их медлительности. На носу у него был
шрам, заклеенный ромбовидным пластырем, напоминаю-
щим продолговатую мушку.
Обычно шрам на лице придает мужчине воинственности
и свирепости. А милорд Арлингтон, который обычно имел
несколько таинственный вид, с пластырем походил на
весьма важную и достойную особу. Чопорные манеры,
великое усердие в трудах, непоколебимое умение хранить
тайны позволили Арлингтону прослыть великим политиком.
Не имея охоты присматриваться к нему поближе, ему
поверили и сделали министром и государственным секре-
тарем.
Честолюбие его требовало большего, и вот с запасом
известных изречений и исторических примеров он явился
на аудиенцию к мадемуазель Стьюарт, дабы предложить
ей свои услуги и благоразумные советы, которыми она
в своем высоком положении сможет руководствоваться.
Но едва он начал свою речь, она тут же вспомнила,
как передразнивал его герцог Букингемский, и после дол-
гих и безуспешных попыток сдержать смех она расхохо-
талась прямо ему в лицо. ___
Министр был возмущен. Его спесь вполне
вала занимаемому посту, а его щепетильность в роса
престижа вполне заслуживала насмешек. ы
г ________ппкинул апаотаменты
95
,ииые советы госпоже де Каслмейн и отныне служ
™^ей одаой. Затем у него возникла мысль совсем
ХТзат^я от придворного звания, сделать заявление в пар-
паменте о вреде, чинимом любовницами. Однако осторож-
ность взяла верх над обидой, он принял решение впредь
"X наслаждаться радостями жизни и с этой целью
послал за возлюбленной в Голландию.
Из всех придворных Джордж Гамильтон был более
цругих способен осуществить то, что не удалось ни гер-
цогу Букингемскому, ни милорду Арлингтону. И он был
не прочь попробовать свои силы, но природное легкомыс-
лие побудило его отказаться от столь полезного намере-
ния ради графини Честерфилд, как только та поманила
его.
Графиня была весьма привлекательной женщиной,
изящная, хотя и невысокого роста, белокожая, как все
блондинки, она вместе с тем отличалась живостью и пи-
кантностью, свойственными скорее брюнеткам, а приветли-
вые манеры сочетались в ней с тонким и насмешливым
умом. Однако ее сердце, всегда открытое для нежных
чувств, увы, не отличалось ни постоянством, ни искрен-
ностью. Она была дочерью герцога д'Ормона. Гамильтон
приходился ей двоюродным братом. Они постоянно встре-
чались в свете, не слишком обращая друг на друга вни-
мание, но достаточно было одного ее красноречивого взгля-
да, чтобы он забыл и о ее легкомыслии, и о стоящих
на его пути препятствиях и стал думать только о том,
чтобы ей понравиться. Он совершенно позабыл о своем
намерении войти в доверие к мадемуазель Стьюарт, ко-
торой вскоре удалось занять такое положение, что она
не нуждалась более в чьих бы то ни было советах. Она
сделала все, чтобы страсть короля достигла предела, не
нанеся ни малейшего урона ее добродетели. Но когда
все вокруг благоприятствует осуществлению замыслов лю-
бовника, противиться его мольбам трудно, если и вовсе
невозможно, и мадемуазель Стьюарт уже готова была
сдаться, но тут жестокая лихорадка сразила королеву
и вскоре привела ее на край могилы.
Вот когда мадемуазель Стьюарт порадовалась, что су-
мела устоять перед столь сильным искушением. Сладостные
мечты о славе и величии завладели ее душой, а новые
почести, которые стали ей повсюду оказываться, служили
им благодатной почвой.
96
Врачи признали королеву безнадежной. Оставленные
при дворе португальские женщины наполняли королевские
покои мрачными воплями, а король, добрый по природе,
был удручен состоянием жены, к которой, не испытывая
настоящей любви, питал, однако, глубокое уважение Ко-
ролева же нежно любила его. Полагая, что говорит с пим
в последний раз, она сказала ему, что жизнь мало значит
для нее и сожалеет она только о том, что он так пере-
живает из-за нее, однако она прекрасно понимает, что
не вправе рассчитывать на его любовь, и мысль,’ что,
умирая, она уступает место другой, более достойной, к ко-
торой, возможно, небо будет милостивее, чем к ней, несет
ей утешение в эти последние минуты. При этих словах
она пролила на его руки слезы, которые король счел
последними. В свою очередь зарыдав, король заклинал
ее жить ради любви к нему, не предполагая, что она
может поймать его на слове. Еще не было случая, чтобы
королева ослушалась короля. И сколь ни опасны подобные
волнения для человека, находящегося между жизнью
и смертью, порыв радости, призванный убить ее, ее спас:
правда, нельзя сказать, чтобы все равно возблагодарили
небо за это чудесное исцеление.
Джермин уже давно оправился от своих ран, однако
госпожа де Каслмейн, полагая, что он все еще очень
слаб, возымела нелепое намерение вернуть себе привязан-
ность короля. Но сердце его, по-прежнему принадлежа-
щее мадемуазель Стьюарт, не могли поколебать ни неж-
ные мольбы, ни яростные угрозы.
У подножия обширного, но не отличающегося особым
великолепием дворца британских королей плещется Темза.
Летними вечерами, когда жара и пыль делали невозможной
прогулку в парке, придворные спускались по ступеням
этого дворца и садились в лодки. Бесконечная череда
открытых лодок с придворными и городскими красавицами
на борту сопровождала лодки королевской семьи. Здесь
было все - и угощение, и музыка, и фейерверки. Шевалье
де Грамон почти всегда принимал участие в этих у
лениях и неизменно удивлял всех своей щедрое
безнсстью. Иногда он потихоньку привозилi i ₽
певцов и музыкантов и, когда все были в с^°Ре’ У ₽
концерт на воде. А иногда, стараясь перещег
ского короля, угощал общество холодным! Д
4 А. Гамильтон
97
кусками, также прибывшими из Парижа. Эти яства порой
превосходили его ожидания, порой разочаровывали, но
всегда обходились ему немыслимо дорого.
Милорд Фалмут был из тех, кто питал к шевалье особое
уважение. Подобная щедрость тревожила милорда. Они
часто ужинали вместе. Придя к шевалье как-то вечером,
он застал у него в гостях одного лишь Сент-Эвремона,
однако стол был накрыт по всей форме на шесть персон.
— Не благодарите меня за этот визит, — сказал он,
обращаясь к шевалье. — Я был на вечерней аудиенции
у короля, там много говорили о вас. И можете мне по-
верить, вы сами не могли бы радоваться больше меня,
слушая, как король говорит о касающихся вас делах. Вы
ведь знаете, что он выразил желание стать посредником
между вами и королем Франции. Да я бы сам давно про-
сил его об этом, — добавил он, смеясь, — если бы не опа-
сался, что вы немедленно, как только произойдет прими-
рение, покинете нас; правда, теперь, благодаря мадемуа-
зель Гамильтон, есть надежда, что вы не станете слишком
торопиться. Однако государь поручил мне уведомить вас,
что, пока король Франции не вернул вам свои милости,
он жалует вам пенсию в полторы тысячи якобусов. Это
немного, если учесть то место, которое занимает среди
нас шевалье де Грамон, но это позволит ему, — сказал
милорд Фалмут, обнимая шевалье, — и далее приглашать
нас к себе на ужин.
Шевалье почтительно выслушал сообщение о милости
короля, однако не счел возможным принять ее.
— Это предложение, — сказал он, — свидетельствует
о щедрости короля, но еще в большей степе'ни оно говорит
о благородстве милорда Фалмута, которого я и прошу
передать его величеству мою искреннюю признательность.
Но я уверен, что, простив меня, мой государь не оставит
меня в нужде, а сейчас я хочу доказать вам, что у меня
хватит средств и впредь угощать ужином господ англи-
чан.— С этими словами он приказал принести сундук, где
сверкали семь-восемь тысяч золотых гиней чистейшей
пробы.
Милорд Фалмут, надеясь, что отказ от столь щедрого
предложения может принести шевалье какую-нибудь поль-
зу, рассказал о нем господину де Коммэнжу, бывшему
в ту пору послом Франции в Англии. Господин де Коммэнж
в свою очередь не преминул рассказать об этом благород-
ном отказе при французском дворе.
98
Гаид-парк, как известно, был в то время самым модным
местом, где в летнюю пору можно было увидеть весь
лондонский двор; сюда стекались роскошь и красота - ве-
ликолепные экипажи и очаровательные красотки спешили
в ?айТлУпГаУпЛНЬЯ- К°Р0ЛЬ ТаКЖе Не ^регал прогулка™
и 1 аид-парке.
Недавно появившиеся закрытые кареты не вызывали
восторга у дам. Удобствам новых карет они предпочитали
возможность выставить себя напоказ. Карета короля была
не слишком хороша. А посему шевалье де Грамон, рас-
судив, что можно сделать экипаж, в котором сочеталась
бы изысканность старинной моды с удобствами современ-
ной, тайком отправил Терма в Париж, снабдив его над-
лежащими инструкциями. Просьба его вновь была адресо-
вана герцогу де Гизу. И месяц спустя посыльный, избежав
на сей раз милостью божьей зыбучих песков, благополуч-
но доставил в Англию самую изящную и роскошную коляс-
ку, какую только можно было себе представить.
Королева, вообразив, что этот роскошный экипаж дол-
жен принести ей счастье, захотела первая показаться в нем
вместе с герцогиней Йоркской. Увидев их, госпожа де
Каслмейн сочла, что в такой коляске она будет выглядеть
куда привлекательней, чем в какой-либо другой, и попро-
сила короля одолжить ей ее для прогулки в Гайд-парке
в первый же погожий день. Мадемуазель Стьюарт возымела
то же самое намерение. Король был в большом затрудне-
нии, ибо не было никакой возможности поместить в один
экипаж обеих богинь, чья взаимная склонность давно
уже превратилась в смертельную ненависть.
Каслмейн была беременна и грозила родить раньше
времени, если предпочтение будет отдано сопернице. Ма-
демуазель Стьюарт заявила, что если ей будет отказано,
то она вообще никогда не позволит сделать себя беременной
и лишит короля наследника. Последняя угроза возымела
действие. Ярость Каслмейн была такова, что она действи-
тельно чуть было не разрешилась от бремени раньше срока
что же до ее соперницы, то, говорят, победа стоила ей
,,еВ^аНистория весьма позабавила королеву-мат^ которая,
не обращая, по своему обыкновению, ше1
по-прежнему любила их обеих. Она д сопеонииам
валье де Гоамона за то, что он подбросил соперницам
Хко раздора И. поблагодарив его в присутствии всего
двора за столь щедрый подарок, спросила.
99
— Как это получается, шевалье, что сами вы, позволяя
себе такие траты, не имеете экипажа? Говорят, у вас
даже нет лакея, а только уличный посыльный, который
светит вам одним из этих смоляных факелов, которые
наполняют зловонием лондонские улицы.
— Мой факелоносец, о котором вы говорите, весьма
усердно мне служит, не говоря о том, что это один
из самых славных люден на свете. Ваше величество просто
не знает эту породу. Они прелестны. Стоит вам выйти
на улицу ночью, как дюжина их уже предлагает вам свои
услуги. Когда я столкнулся с ними впервые, я не отказал
никому и таким образом прибыл в Уайт-Холл в сопровожде-
нии примерно двухсот факельщиков. Зрелище было так
непривычно, что прохожие, видя эту иллюминацию, спра-
шивали, кого хоронят. Эти господа, естественно, передра-
лись из-за дюжины шиллингов, которые я им бросил.
А так как тот, о ком изволили упомянуть ваше величество,
один расправился с тремя или четырьмя, то я за храбрость
оставил его при себе. Нет, мадам, кареты, лакеи — все это
не по мне. У меня было пять или шесть камердинеров,
но ни одного ливрейного лакея, за исключением капеллана
Пуссотэна.
— Как! — рассмеялась королева. — Капеллан носил
ливрею? Он, наверное, не был настоящим священнослужи-
телем.
— Извините, мадам, был, да еще каким. Но ни один свя-
щенник в мире не мог сравниться с ним в баскских
танцах.
— Шевалье, — сказал король, — я хочу, чтобы вы не-
медленно рассказали нам историю капеллана Пуссотэна.
ГЛАВА VIII
Рассказ об осаде Лериды.
История капеллана Пуссотэна.
Женитьба герцога Йоркского и другие подробности
из жизни английского двора
— Сир, — начал шевалье, — принц Конде вел осаду
Лериды. Крепость ничего из себя не представляла, но
зато дон Грегорио Брис был крепкий орешек. Это был
испанец старой чеканки, храбрый, как Сид, гордый, как
все Гусманы, вместе взятые, и галантный, как все Абенсе-
раги Гренады. Он позволил нам беспрепятственно прибли-
100
зиться к городу. Маршал де Грамон, полагавший, что
плох тот комендант крепости, который шумно встречает
врага, а затем позволяет сжечь предместья, подозревал
что вежливое молчание Бриса не сулит ничего хорошего’
но принц Конде, увенчанный славой, гордый своими по-
бедами при Рокруа, Норлинге и Фрибурге, приказал свое-
му полку среди бела дня штурмовать первую линию оборо-
нительных сооружений. Впереди полка, как на свадьбе,
шагали двадцать четыре скрипача.
А когда наступила ночь, мы, сидя за обильной трапезой,
принялись зубоскалить под нежные звуки скрипок. Одному
богу известно, какими язвительными насмешками осыпали
мы бедного коменданта и его крепость, которую мы на-
меревались взять через сутки. Мы находились в траншее,
когда с крепостного вала раздался крик, не суливший
ничего хорошего: «Берегись, берегись, берегись!» Затем
последовал столь мощный артиллерийский и мушкетный
залп, что мы, выскочив из траншеи, стремительно отсту-
пили на нашу основную позицию.
На следующий день Грегорио Брис прислал принцу
трубача с подношениями в виде сладостей и фруктов,
поручив последнему почтительно просить извинения у его
светлости за то, что у него нет скрипачей, дабы ответить
на его вчерашнюю серенаду, а также уведомить его свет-
лость, что если ему пришлась по вкусу музыка прошлой
ночи, то он будет возобновлять ее до тех пор, пока его
светлость делает ему честь, оставаясь у стен крепости.
И злодей сдержал слово; едва раздавался крик: «Берегись!»,
мы знали, что новая атака будет гнать нас из траншеи,
разрушать наши укрепления и убивать наших лучших
солдат и офицеров. Принц был так этим задет, что, во-
преки мнению своих генералов, настаивал на продолжении
осады, которая грозила погубить армию и которую он
в конце концов сам же внезапно снял. Когда наши войска
начали отступление, дон Грегорио, против ооыкновения,
сделал вылазку лишь для того, чтобы засвидетельствовать
свое почтение его светлости. Некоторое время ™У‘
сеньор Брис отбыл в Мадрид, чтобы
службу и получить награду. Вашему вели У’ ^,учил
будет любопытно узнать, какую благодар е знали
Брис за свою блестящую победу, какой испанц |3’цИИ.
за всю кампанию, так вот, его отдали в РУ_ НКВИ311ЦИИ»
— Как! — воскликнула королева-мать.
За его заслуги?
101
— Ну, не совсем так, — ответил шевалье. — На его
заслуги просто не обратили внимания, с ним поступили
вышеуказанным образом за одну любовную историю, ко-
торую я как-нибудь вам поведаю.
Каталонская кампания закончилась вышеупомянутым
образом, и мы возвращались домой, не слишком обреме-
ненные славой. Но, поскольку принц уже стяжал лавры
в предшествующих кампаниях, а в голове у него роились
новые великие замыслы, он быстро забыл об этой ма-
ленькой неудаче. Всю дорогу мы зубоскалили по поводу
осады, а принц нас подзадоривал. Знаменитые куплеты
♦Лерида» сочинили мы сами, чтобы не дать возможности
другим сочинить что-нибудь еще похлеще. Но все было
бесполезно: как ни высмеивали мы себя сами, то, что
обрушилось на наши головы в Париже, превзошло все
наши ожидания.
Мы прибыли в Перпиньян в праздничный день. Ката-
лонцы, плясавшие посреди улицы, переместились под окна
господина Конде, чтобы исполнить танец в его честь.
В самом центре, как одержимый, отплясывал Пуссотэн
в черном казакине. Я узнал наш танец по прыжкам и под-
скокам, которые он выделывал. Принц был очарован его
ловкостью и легкостью. Когда они кончили, я подозвал его
и спросил, кто он такой.
— Недостойный священник, к вашим услугам, мон-
сеньор, — сказал он. — Зовусь Пуссотэн, родом из Беарна.
Направлялся в Каталонию, чтобы служить капелланом
в пехоте: я, как видите, на ноги не жалуюсь. Но война,
к счастью, закончилась, и, если вашей милости будет
угодно взять меня с собой, я последую за вами, куда
прикажете, и буду верно вам служить.
— Пуссотэн, — отвечал я, — по правде говоря, в капел-
лане я не особенно нуждаюсь, но раз вам хочется служить,
так и быть, я беру вас к себе.
Принц, присутствовавший при разговоре, был в восторге,
что я обзавелся капелланом. Вид у Пуссотэна был весьма
оборванный. А так как я не успел купить ему новую
одежду в Перпиньяне, то одел его в кафтан одного из
лакеев маршала де Грамона и поставил на запятки кареты
принца, который покатывался со смеху, глядя на не слиш-
ком благонравную физиономию коротышки Пуссотэна
желтой ливрее.
Едва мы прибыли в Париж, как кто-то рассказал эту
историю королеве. Она сначала очень удивилась, но тем
102
да ещТв л“ “ЗГЛЯнуть на таш*Ующего священника,
Пуссотэн выделывал перед королевой чудеса. Но по-
скольку танец его был весьма живым, то королеве стало
дурно от заполнившего ее будуар запаха, вызванного этими
бурными движениями. Дамы тоже запросили пощады, ибо
перед этим запахом были бессильны все их духи и эссен-
ции. Однако Пуссотэн не остался внакладе, получив в на-
граду много похвал и несколько луидоров.
Некоторое время спустя я выхлопотал для моего капел-
лана небольшой приход, а позднее узнал, что он произно-
сит проповеди в своей деревеньке с такой же легкостью,
с какой пляшет на свадьбах своих прихожанок.
История Пуссотэна весьма позабавила кораля. Короле-
ва тоже не нашла ничего предосудительного в том, что
на него надели ливрею. Зато ее возмутило отношение
к Грегорио Брису. И в ответ на попытки шевалье оправ-
дать суровое решение испанского двора королева спросила:
— Шевалье де Грамон, в какой ереси повинен этот
бедный комендант, о котором вы рассказывали? За какое
преступление против религии отдали его в руки инквизи-
ции?
— Ваше величество, — отвечал он, — эта история не
для ваших ушей. Речь идет всего лишь о любовных про-
казах, правда, несколько неуместных. У бедняги Бриса
не било дурных намерений. В самом суровом французском
коллеже он отделался бы поркой: он всего лишь решил
дать доказательства своей любви одной испаночке, кото-
рая удостоила его своим вниманием, но выбрал для этого
чересчур торжественную обстановку.
Король хотел знать подробности. Шевалье удовлетворил
его любопытство, когда королева и придворные дамы уже
не могли его слышать.
Слушать рассказы шевалье было очень приятно, но
плохо приходилось тому, кто пытался соперничать с ним
или поставить его в смешное положение. Правда, надо
сказать, что при английском дворе в ту пору было мало
людей, вызывавших его негодование. Один только Рас-
сел время от времени становился предметом его на-
смешек, хотя с ним он обращался весьма мягко по сравн
нию с другими соперниками.
Этот Рассел чуть ли не лучше всех в Англии
контрдансы. У него были табулатуры двухсот.
танцев, каждый из которых он мог исполнит дго-
103
товки И чтобы доказать, что он еще не стар, он тан-
цевал порой до изнеможения. Его танцы были сродни
его нарядам: и то и другое вышло из моды лет двадцать
назад. '
Шевалье де Грамон видел, что Рассел очень влюблен.
И хотя он понимал, что это делает Рассела еще более
смешным, его тем не менее беспокоило намерение послед-
него просить руки мадемуазель Гамильтон. Вскоре, однако,
он был избавлен от этой тревоги.
Собираясь в путешествие, Рассел счел своим долгом
поставить избранницу в известность о своих намерениях.
Присутствие шевалье де Грамона было тому серьезным
препятствием. Но однажды, когда шевалье был приглашен
играть в карты к госпоже де Каслмейн, Рассел восполь-
зовался моментом и, обратившись к мадемуазель Гамиль-
тон с гораздо менее смущенным видом, чем положено
в подобных случаях, сделал ей предложение в следующих
выражениях:
— Я брат графа Бедфорда, командую гвардейским
полком, у меня рента в три тысячи якубусов и пятнадцать
тысяч наличными. Я предлагаю вам их вместе со своим
сердцем. Поскольку порознь эти дары стоят немного,
я предлагаю вам их все вместе. Мне посоветовали поехать
на воды из-за легкой астмы; лечение вряд ли будет про-
должительным, потому что астма у меня давно и не до-
ставляет мне особых непрятностей. Если вы считаете меня
достойным счастья принадлежать вам, то я обращусь к ва-
шему отцу, чего не осмелился бы сделать, не поговорив
предварительно с вами. Мой племянник Вильям пока ни-
чего не знает о моих планах, но думаю, не будет возра-
жать, хотя это и лишит его значительной доли наследст-
ва, ибо он питает ко мне большое уважение, не говоря
уже о том, что с тех пор, как узнал о моей любви
к вам, сам искренне готов вам служить. Меня это очень
радует, потому что теперь, вместо того чтобы разоряться
на негодяйку Миддлтон, он проводит время в наилучшем
обществе, и это ни копейки ему не стоит.
Мадемуазель Гамильтон едва удерживалась от смеха
в продолжение этой речи. Однако она заверила Рассела,
что весьма польшена его предложением и очень благодарна
за то, что, прежде чем объявить о своих планах ее роди-
телям, он сначала обратился к ней.
— Вы успеете поговорить с ними по возвращении
с добавила она, — так как я не думаю, что они
104
намерены распорядиться моей судьбой до вашего возвра-
щения. Во всяком случае, если меня будут слишком торо-
пить, ваш племянник Вильям всегда успеет предупредить
вас об этом, а значит, вы успеете вернуться, если сочтете
необходимым, но ради бога, не ускоряйте ваше возвраще-
ние в ущерб вашему здоровью!
Подробности этой беседы стали известны шевалье де
Грамону и изрядно позабавили его, но, несмотря на всю
смехотворность предложения Рассела, он все же был не-
много встревожен, и отъезд соперника вызвал у него
вздох облегчения. Обычным своим насмешливым тоном
шевалье сообщил королю, что божьей милостью он на-
конец-то избавлен от столь опасного соперника.
— Так, стало быть, он уехал? — спросил король.
— Вне всякого сомнения, сир. Я имел честь видеть,
как он погрузился в повозку вместе со своей астмой,
деревенским скарбом, париком с шапочкой, перевязан-
ной лентой цвета опавших листьев, и островерхой шля-
пой, покрытой клеенчатым чехлом, которая так ему идет.
Отныне я буду иметь дело только с Вильямом Расселом,
которого он оставил своим уполномоченным при маде-
муазель Гамильтон. А он одинаково плохо защищает
и собственные интересы, и интересы своего дядюшки.
Он слишком влюблен, чтобы отстаивать чужие интересы.
А в своих собственных он способен разве что пожерт-
вовать портретом или несколькими письмами госпожи
Миддлтон, и тут я легко его обойду, стоит мне лишь
немного поднапрячься.
— Да, с Расселами, пожалуй, все в порядке, — подтвер-
дил король, — но сейчас я обрадую вас еще больше: есть
основания полагать, что вы избавились и от еще одного
соперника, который был бы для вас весьма опасен, не
будь он женат. Мой брат снова увлекся госпожой Честер-
филд.
_____ Как благосклонна ко мне судьба! воскликнул ше-
валье де Грамон. - Я так признателен вашему брату, что
служил бы ему от всего сердца, не будь
соперником. Надеюсь, ваше величество не найдет ничего
предосудительного в том, что я предпочитаю вашему брату
брата моей возлюбленной. плмоши
- Гамильтон, однако, не более нуждается »
чем герцог Йоркский, — ответил на это
я знаю характер милорда Честг|ж|жлда: он не £
петь, как Шрусбери, чтобы* из-за ©г
дуэли. Хотя он-то как раз в этом случае получил бы
по заслугам. ,
Вот что представлял собой милорд Честерфилд: прият-
ная наружность, довольно красивое лицо, но маленький
рост и не слишком изысканные манеры. Долгое пребыва-
ние в Италии научило его церемонности в обращении
с мужчинами и недоверчивости по отношению к женщи-
нам. Король люто ненавидел его за то, что когда-то его
страстно любила госпожа Каслмейн. Говорили, что опа
подарила ему свою благосклонность еще до замужества.
И этому склонны были верить, так как ни он, ни она
не опровергали этих слухов.
Еще не охладев к Каслмейн, милорд Честерфилд стал
искать руки старшей дочери герцога д'Ормона. При этом
он учитывал и любовь к Каслмейн короля, и те перспек-
тивы, которые открывал ему подобный союз, а потому
он добивался его с пылом истинного влюбленного. Он
женился на госпоже Честерфилд без любви и поначалу
был с ней столь холоден, что у нее не осталось сомне-
ния в полном его к ней равнодушии. Натура тонкая и де-
ликатная, какое-то время она страдала от его пренебре-
жения, затем пришла в негодование. И когда некоторое
время спустя супруг вдруг проникся к ней нежностью,
она с наслаждением дала ему понять, что больше его
не любит.
Таковы были их отношения, когда она решила пол-
ностью излечить Гамильтона, вслед за своим супругом,
от его привязанности к госпоже Каслмейн. Сделать это
ей было совсем не трудно, ибо резкость манер, неумест-
ное высокомерие, постоянные капризы и претензии делали
последнюю весьма неприятной в общении. Госпожа Чес-
терфилд была, напротив, настолько очаровательна и оболь-
стительна, насколько может быть женщина, желающая
понравиться. А кокетничать с Гамильтоном ей было про-
ще, чем с кем бы то ни было другим: она жила у герцога
д'Ормона в Уайт-Холле, а Гамильтон имел туда доступ
в любое время.
Чрезвычайная холодность, а скорее неприязнь, кото-
рыми она отвечала на неожиданное внимание супруга,
пробудили его естественную подозрительность. Он решил,
что причиной этого ее равнодушия, очевидно, является
какое-то новое увлечение. И, по обыкновению всех ревнив-
цев, он использовал всю свою ловкость и изобретатель-
ность, чтобы обнаружить то, что нарушало его покой.
106
Гамильтон, знавший его характер», сп ___________
принял меры предосторожности, и чем успешней шли егл
дела с госпожой Честерфильд, тем прилежней он старался
отвести от себя всякие подозрения. Ои сделал Честерфилду
столь же красноречивые, сколь и неискренние признан^!
в своей любви к Каслмейн, жаловался на ее капризы
и на коленях молил научить его, как добиться любви
той, которая на самом деле была до сих пор предана
лишь ему одному.
Честерфилд, польщенный этими речами, взялся помо-
гать ему гораздо более усердно, чем его об этом просили.
Гамильтон же был обеспокоен лишь тем, что, по его
мнению, госпожа Честерфилд слишком явно проявляла
свои чувства. А пока он пытался сделать так, чтобы
никто не заподозрил о ее склонности к нему, и заклинал
ее умерить пылкость взоров, она сама отнюдь не отвергала
нежные взгляды герцога Йоркского и даже весьма ми-
лостиво на них отвечала.
Гамильтон не преминул это заметить, впрочем, как
и все окружающие, но счел, что, как и они, ошибается.
Его глаза отказывались верить тому, что говорили глаза
госпожи Честерфилд этому новому сопернику... Ему ка-
залось невероятным, что она, с ее умом, могла плениться
человеком, над манерами которого они так часто вместе
смеялись, но еще более невероятным казалось ему то,
что Она решила начать новый роман, не завершив тот,
который сама же начала. Однако он стал наблюдать за
ней более внимательно. Эти наблюдения позволили ему
заключить, что если она еще и не обманывает его, то
весьма склонна это сделать. Он осмелился сделать ей
несколько намеков, но она ;гак решительно заявила, что
все это ему пригрезилось, что он смутился, не оставив,
однако, своих подозрений. А в утешение ему она заявила,
что он вполне заслужил, чтобы его глупые упреки имели
под собой чуть больше оснований.
У милорда Честерфилда возникли такие же подозрения.
Понаблюдав попристальней за своей женой, он очень ско-
ро вычислил, кто тот счастливый любовник, что завладел
сердцем его жены, однако он не стал осыпать ее беспо-
лезными упреками, а решил сначала уличить ее, а уж по-
том решать, что ему делать.
Объяснить поведение госпожи Честерфилд
слабостью, свойственной большинству кокеток, к ре,
завороженные собственными успехами, делают все
107
можное, чтобы лишить соперницу победных лавров, и го-
товы на все, чтобы сохранить их за собой.
Но прежде чем в подробностях рассказать об этом
приключении, бросим беглый взгляд на галантные похожде-
ния его светлости до женитьбы и упомянем некоторые
обстоятельства, ей предшествовавшие. Мы полагаем впол-
не допустимым немного уклониться от основного сюжета,
если достоверные и малоизвестные факты вносят d это
отступление оправдывающее его разнообразие. Посмот-
рим же, что нз этого получится.
Брак герцога Йоркского с дочерью канцлера был со-
вершен с соблюдением всех необходимых формальностей,
делающих такого рода союзы законными перед лицом Все-
вышнего. Здесь было все: и согласие обеих сторон, и сви-
детели, и сам торжественный обряд бракосочетания.
Новобрачная была не слишком хороша собой, но так
как при голландском дворе ей не было равных, то герцог,
вкушая сладость медового месяца, отнюдь не раскаивался
в своем выборе и, напротив, искал примирения с королем,
чтобы иметь возможность торжественно объявить о своем
браке. Но когда он занял положение, столь приблизившее
его к трону, когда обладание мадемуазель Гайд утратило
для него прелесть новизны, а двор его брата-короля явил
его взорам редчайшие сокровища красоты, он понял, что
сделал шаг, недостойный его высокого положения, и глу-
боко задумался. Этот союз стал казаться ему на редкость
неудачным со всех точек зрения. Он вспомнил, что Джер-
мин, сыгравший роль посредника между ним и мадемуа-
зель Гайд, предупреждал его, что он добьется успеха без
труда, в подтверждение чего привел некоторые доказатель-
ства. Более того, этот брак представился теперь герцогу
чуть ли не как вызов королю. Он с совершенной ясностью
представил себе, как возмутится двор и все королевство
и что король по вполне понятным причинам никогда не
согласится на этот брак. Но, с другой стороны, едва
он представлял себе слезы и отчаянье бедняжки Гайд,
как его чувствительную душу начинали терзать мучитель-
ные угрызения совести.
Снедаемый этими противоречивыми чувствами, он
открылся милорду Фалмуту в надежде получить от него
дельный совет. Он не мог бы найти лучшего советчика
для себя и худшего для мадемуазель Гайд. Прежде всего
108
Фалмут заявил ему, что брак его все равно недействн
телец, потому что был заключен без согласна
И просто смешно принимать всерьез дочь заш?атоог0££
ката, милостью короля ставшего пэром королевства,^е
будучи дворянином, и ставшего канцлером, не имея для
этого никаких данных; дабы успокоить свою совесть, cmv
следует посоветоваться со знающими людьми, которые
смогут кое-что порассказать о том, как вела себя маде-
муазель Гайд до знакомства с ним, и пусть тогда решает
что ему делать. ’
Герцог Йоркский согласился на это предложение, а ми-
лорд Фалмут обратился к своим верным друзьям и совет-
никам и, объяснив, что от них требуется, пригласил их
в кабинет его высочества. Среди приглашенных были граф
д Арран, Джермин, Толбот и Киллегру, люди весьма достой-
ные, но гораздо больше заинтересованные в том, чтобы
герцог Йоркский не уронил свою честь, чем в том, чтобы
мадемуазель Гайд не потеряла свою; сверх того, вместе
со всем двором они возмущались дерзским всевластием
первого министра.
После небольшого вступления герцог перешел к делу:
прежде всего он упомянул о своей склонности к мадемуа-
зель Гайд, которая, впрочем, ни для кого не была секре-
том, а также о том, что эта склонность заставила его
взять на себя некоторые обязательства, которые он почи-
тает своим долгом выполнить; однако по поводу ее пове-
дения ходят при дворе различные слухи, возможно, спра-
ведливые, но, возможно, и ложные, ибо девицы ее возраста
часто становятся предметом злословия, и он просит их
как друзей и заклинает их всем, чем они ему обязаны,
открыть ему все, что им об этом известно, ибо он не
хочет принимать окончательного решения, не узнав их
мнения. Они не сразу согласились на его просьбу, делая
вид, что не осмеливаются высказываться о столь серьезном
и щекотливом предмете. Но, в конце концов, уступив
настояниям герцога, они принялись в подробностях ихла-
гать все, что знали, и даже то, чего не знали, о оедняжке
Гайд и для убедительности не пренебрегали никакими
подробностями. Так, граф д‘Арран, взявший слово первым,
сообщил, что однажды, когда графиня д'Оссори, его не-
вестка, и Джермин играли в кегли в галерее Лоис-Лердук,
мадемуазель Гайд сделала вид что ей дурно, и удалилась
в комнату, находившуюся в конце галереи, что он за
ней последовал и, разрезав шнуровку корсета, дабы никто
109
не усомнился в том, что ей действительно плохо, сделал
все чтобы ей помочь, а точнее, чтобы развлечь ее. Толбот
сообщил, что однажды она назначила ему свидание в ка-
бинете министра, когда тот был на заседании Совета.
Занятые друг другом, они не видели ничего кругом и за-
лили чернилами длинную депешу, лежавшую на столе.
Потом в этой проказе обвинили обезьяну короля, и бед-
ное животное долгое время пребывало в немилости.
Джермин сообщил, где именно удостаивался он дли-
тельных и благосклонных аудиенций. Однако пока что
речь шла лишь о нежных вольностях и том, что можно
было бы назвать разменной монетой светского общения.
Но Киллегру, желая перещеголять всех остальных, реши-
тельно заявил, что Гайд давала ему более существенные
доказательства своей любви. Он имел ум живой и насмеш-
ливый, что придавало его рассказам приятную изыскан-
ность и чувствительность. Он заверил, что любовные сви-
дания происходили у них в некоем уединенном плавучем
домике, не имеющем иного назначения, как давать приста-
нище пылким любовникам. Вокруг павильона плавали
три-четыре лебедя, которые могли бы засвидетельствовать,
что не он один нашел свое счастье в этом павильоне,
если учесть, что она часто и весьма охотно посещала
этот павильон.
Герцог Йоркский счел это последнее обвинение не-
сколько преувеличенным, ибо в глубине души не слишком
доверял свидетельству лебедей. Однако поблагодарил всех
собравшихся за искренность, попросил их впредь хранить
молчание о том, что они ему рассказали, и отправился
к королю.
Милорд Фалмут остался ждать его у входа в кабинет
короля и тотчас же рассказал о происшедшем оказавше-
муся поблизости графу д‘Оссори. Беседа между братьями
была продолжительной. Герцог Йоркский вышел таким
взволнованным, что милорд Фалмут с графом д’Оссори
решили, что песенка бедняжки Гайд спета. Милорд Фал-
мут даже начал ее жалеть и раскаиваться, что способ-
ствовал ее падению, но тут герцог Йоркский приказал
ему вместе с графом д‘Оссори прибыть через час к ее отцу.
Они были несколько удивлены, что герцог взял на
себя тягостную обязанность лично объявить ей столь не-
приятную весть. В час, указанный его светлостью, они
все собрались в комнате мадемуазель Гайд. Ее глаза были
увлажнены слезами. Канцлер, снедаемый, как им показа-
ло
л ь, яростью и отчаянием, стоял с налита
сломившись к стене. Обратившись к «бра^ймм’сТ’
вольным и безмятежным видом, с каким обышо с ’б^
хорошие новости, герцог Йоркский сказал- сооЪща,от
- Поскольку среди всех придворных вы внушаете мне
наибольшее уважение, я хочу предоставить вам честь геп
вым приветствовать герцогиню Йоркскую: она пеоед вами’
Сколь бы велико ни было их изумление, выказывать
его в подобных обстоятельствах было более чем неуместно
А посему они поспешили броситься перед герцогиней на
колени, чтобы поцеловать ей руку, которую она протянула
им с таким величием и благородством, словно всю жизнь
ничего другого и не делала.
На следующий день новость стала общеизвестна, и при-
дворные поспешили засвидетельствовать новой герцогине
свое уважение, которое впоследствии стало искренним
и неподдельшм. Клеветавшие на нее придворные щеголи
не ожидали такого поворота событий, а посему чувствовали
себя весьма смущенными. Женщины обычно не прощают
обиды, и уж если им предоставится возможность отомстить,
то ее не упустят. Однако на сей раз господа клеветники
отделались испугом.
Герцогиня Йоркская, осведомленная обо всем, что бы-
ло сказано о ней, не выказала никакой обиды, но, напро-
тив, осыпала своих хулителей бесконечными любезностями.
А если и напоминала им о прошлом, то лишь для того,
чтобы похвалить их усердие, утверждая, что для порядоч-
ного человека пойти против своей совести ради интересов
своего господина есть высшее проявление преданности
последнему. Трудно найти другой такой пример подобного
благоразумия и сдержанности не только среди женщин,
но и среди почитающих себя философами мужчин.
Герцог Йоркский, успокоив свою совесть публичным
сообщением о своем браке, счел возможным вознаградить
себя за этот благородный поступок, дав волю своим легко-
мысленным наклонностям. Первой, кто ему подвернулся,
была госпожа Карнеги, которая до этого уже успела под-
вернуться не раз и многим другим. Она была еще до-
вольно хороша собой, а ее природная доброта не позво-
лила ей долго томить своего нового возлюбленного. В те-
чение некоторого времени все шло как нельзя лучше, и-
лорд Карнеги, ее супруг, тогда находился в Шотландии,
но внезапная кончина отца, давшая ему право на нен
вистное ей имя Сутэск, заставила его вернуться. Ей ни-
ш
чего не оставалось, как смириться и с тем и с другим.
До него уже дошли кое-какие слухи о том, какой чести
удостоилась его жена в его отсутствие. Роль ревнивца
была ему не по вкусу, однако он все же хотел знать
правду и потому не спускал глаз со своей госпожи Сутэск.
Ее отношения с герцогом Йоркским в ту пору зашли уже
достаточно далеко, но так как возвращение мужа вынужда-
ло их соблюдать некоторые предосторожности, герцог ни-
когда не приходил к ней один, дабы его посещение имело
характер обычного светского визита.
Тем временем Толбот вернулся из Португалии. Роман
герцога с госпожой Карнеги начался в его отсутствие,
и, понятия не имея, кто такая госпожа Сутэск, он уже
знал, что его герцог влюблен в нее. Несколько дней
спустя он отправился к ней вместе с герцогом. После
Толбот счел своим долгом остаться в передней, дабы
предоставить его светлости возможность выполнить свой.
Передняя выходила на улицу, и Толбот остановился
у окна, разглядывая прохожих.
Он был незаменим в подобных ситуациях, но так рас-
сеян и небрежен, что исхитрился забыть в Лондоне поздра-
вительное письмо герцога, которое тот поручил ему пере-
дать португальской инфанте, и вспомнил о нем, лишь
явившись к ней на аудиенцию.
Итак, как мы уже сказали выше, он, памятуя о данных
ему указаниях, стоял на посту. Однако ничуть не обеспо-
коился ни подъехавшей к дому каретой, ни вышедшим
из нее мужчиной, чьи шаги вскоре услышал на лестнице.
Дьявол, которому не следовало бы вмешиваться в по-
добные дела, послал ему милорда Сутэска собственной
персоной. Его светлость отослал свой экипаж, так как
госпожа Сутэск заверила его, что ее супруг отправился
взглянуть на собак, медведей и быков и что, поскольку
это зрелище весьма его занимает, вернется он очень позд-
но. У подъезда не было никаких карет, и, следователь-
но, милорду Сутэску не могло прийти в голову, что в доме
гости. Однако его удивление при виде Толбота, спокойно
сидящего в передней его жены, длилось недолго. Толбот,
не видевший его с тех пор, как они вернулись из Фландрии,
понятия не имел, что он сменил имя.
— Привет, Карнеги, — вскричал он, — где это ты про-
падаешь, свинья ты этакая? И что это тебя сюда при-
несло? Уж не прекрасные ли глазки госпожи Сутэск? Если
это так, мой бедный друг, то тебе остается только убрать-
ся восвояси. Ибо я должен сообщить тебе, что герцог
Йоркский влюблен в нее, и более того, в данный момент
как раз говорит ей об этом.
Ошеломленный Сутэск не успел в ответ вымолвить ни
слова, так как Толбот по-дружески выпроводил его из
дома, посоветовав искать удачи в другом месте. Сутэск
не нашел ничего лучше, как снова сесть в карету. Толбот
же, в восторге от этого приключения, с нетерпением ждал,
когда появится герцог, чтобы поведать ему о случившемся’
и был весьма удивлен, что в этой истории не оказалось
ничего забавного для ее участников. Особенно он разозлил-
ся на Карнеги, который словно нарочно сменил имя, чтобы
выслушать не предназначавшиеся ему откровения.
Этот эпизод положил конец роману герцога с госпожой
Сутэск, и надо сказать, что герцог Йоркский не слишком
сожалел об этом. Более того, это пошло ему же на пользу,
ибо коварный Сутэск замыслил месть, которая без кинжала
и яда должна была жестоко наказать его обидчиков, если
бы их связь продолжилась. Он стал посещать самые гряз-
ные притоны в поисках самой гнусной болезни и нашел
ее, однако отомщен был только наполовину. Ибо, несмотря
на самые сильные средства, ему самому так и не удалось
избавиться от нее, так как супруга вернула ему его по-
дарок, не имея более никаких отношений с тем, для кого
он был так хитроумно приготовлен.
В ТУ пору блистала красотой госпожа Робэртс. Она
пленяла обаянием, свежестью и молодостью, но, увы, была
недоступна. Герцог Йоркский, возможно, преуспел бы
и в этом своем намерении, если бы на его пути к цели
не стояли непреодолимые препятствия. Милорд Робэртс
был нз редчость угрюмый, докучливый и несносный ста-
рикашка, доводивший до отчаяния супругу своей любовью
и, в довершение всех несчастий, никогда не оставлявший
ее одну.
Она заметила внимание, выказываемое ей его свет-
лостью, и дала понять, что это ей не неприятно. Тот
удвоил знаки внимания, но, увы, по-прежнему издали, так
как несносный Робэртс, заметив их взаимный интерес,
стал еще бдительнее. Дабы сделать его более сговорчивым,
были использованы все возможные средства. Знакомые
и друзья, знавшие его скупость и тщеславие, Убеждали
его, что, захоти он только, и госпожа Робэртс з к
наидостойнейшее место при дворе королевы или герцогини.
Намекали, что он может получить пост губернатора в про-
11J
винции, предлагали стать управляющим в имении герцога
Йоркского в Ирландии с тем условием, что он отправится
туда немедленно и пробудет там столько, сколько сочтет
необходимым.
Он прекрасно понял, что значат все эти предложения,
и оценил те блага, которые они ему сулили. Но сколь
ни сильны в нем были алчность и честолюбие, проклятый
старикашка остался тверд и так и не согласился стать
рогоносцем. А дабы его об этом больше не просили, не-
годяй отправился якобы в паломничество к святой вели-
комученице Уинифреде, дарующей плодовитость женщи-
нам, и не успокоился до тех пор, пока высокие горы
Уэльса не отделили его супругу от тех, кто намеревался
совершить это чудо в Лондоне во время его отсутствия.
В течение некоторого времени герцог довольствовался
исключительно радостями охоты, а в любви — случайными
приключениями. А когда воспоминания о госпоже Робэртс
окончательно стерлись в его памяти, он обратил свои
взоры на мадемуазель Брук. И вот в разгар этого увле-
чения госпожа Честерфилд сама бросилась ему в объятия,
о чем мы и намерены сейчас поведать, вернувшись к на-
чатой ранее истории.
Граф Бристольский, о котором Баффи упоминает в сво-
их Анналах, уже перепробовал все средства, чтобы вте-
реться в доверие к королю. Он знал, что королем правят
две страсти — любовь и развлечения, а посему устраивал
одно празднество за другим, и изысканная роскошь этих
ночных трапез служила естественным продолжением на-
слаждений иного рода. Барышни Брук, его родственницы,
были их непременными участницами. Обе они, казалось,
были созданы для того, чтобы вкушать и дарить любовь.
Король же и не мечтал ни о чем ином. Все, казалось, бла-
гоприятствовало замыслам графа. Но госпожа Каслмейн,
вновь ставшая единственной владычицей сердца короля,
была отнюдь не склонна поощрять соперницу, как она
уже имела неосторожность сделать это однажды, недооце-
нив мадемуазель Стьюарт. Едва до нее дошел слух об этих
интригах, как она немедленно выказала желание участво-
вать во всех этих празднествах, разрушив тем самым
планы соперницы. И графу и мадемуазель Брук не оста-
лось ничего другого, как отказаться от своих намерений.
И королю также. Зато его брат решил воспользоваться
ситуацией, а мадемуазель Брук согласилась принять его
любовь в ожидании, пока Небу будет угодно иначе распо-
114
рядиться ее судьбой, что и не замедлило случиться, и вот
каким образом. ’
Шевалье Денхэм ныне обремененный богатством и го-
дами, в молодости без зазрения совести предавался всем
доступным в этом возрасте удовольствиям. Это был один
из самых остроумных людей в Англии. В его язвитель-
ных и насмешливых стихах, блистающих остроумием
и фантазией, доставалось и бездарным писателям и рев-
нивым мужьям, и их женам. И как бы для того, чтобы
подтвердить справедливость написанного в молодости, ои
женился в возрасте семидесяти девяти лет на мадемуазель
Брук, которой тогда едва минуло восемнадцать.
Интерес герцога Йоркского к ней в ту пору уже слегка
поостыл, но столь странное замужество пробудило его
угасающий пыл. Она же, со своей стороны, вселила в него
надежды на блаженство, которому до сих пор препятст-
вовали лишь соображения благопристойности. Она мечта-
ла попасть в число фрейлин и за обещание сделать ее
статс-дамой готова была посулить ему все, что угодно,
и даже немедленно расплатиться. Но этот договор был
разрушен злой волей госпожи Честерфилд, которой очень
понравилась мысль отнять у мадемуазель Брук герцога
и тем самым досадить многим.
Поскольку госпожа Честерфилд могла видеть герцога
лишь в публичных собраниях, то, чтобы привлечь его
внимание, ей приходилось делать весьма недвусмысленные
авансы. Его же неосмотрительность сделала их взаимный
интерес достоянием всего двора.
Те же, кто проявил наибольший интерес к их поведе-
нию, отнюдь не были наименее заинтересованными лицами:
Гамильтон и милорд Честерфилд весьма внимательно
наблюдали за ними. Госпожа Денхэм, задетая тем, что
ей перебегают дорогу, со всей яростью обрушилась на
соперницу. Поначалу Гамильтон полагал, что госпожа
Честерфилд затеяла эту историю исключительно из тще-
славия. Однако вскоре он понял, что ошибся; интрига,
начатая с обычного кокетства, завела ее далее, чем она
того хотела, и, вопреки ее воле, сердце одержало верх
Итак, как мы уже говорили, все при дйОре?^™н^7
вительного и галантного государя дышало ра ’
удовольствиями и утонченным великолепием, ра
хотели пленять, а мужчины быть плененными. Каждый
выставлял напоказ свои таланты. Одни славились искус
115
вом танца, другие блистали роскошью и благородством,
некоторые отличались остроумием, многие — чувствитель-
ностью, и очень мало кто — постоянством.
При дворе обретался один итальянец, знаменитый ги-
тарист. Это был одаренный музыкант, и на гитаре он
играл совершенно бесподобно. Он умел сочинять такие
изящные и нежные мелодии, что смог бы извлечь небес-
ную гармонию из самого грубого инструмента. Никто не
мог сравниться с ним в этом искусстве. Королю так по-
любилась его игра, что гитара вошла при дворе^ в моду,
каждый считал своим долгом научиться на ней играть,
а на туалетных столах придворных красавиц гитара заняла
почетное место среди румян и мушек.
Герцог Йоркский тоже кое-как выучился на ней брен-
чать, а вот граф д‘Арран, пожалуй, перещеголял остальных.
Итальянец Франческо сочинил сарабанду, которая многих
привела в восторг и многих в отчаяние; все придворные
бросились ее разучивать, и гитарные переборы слышались
теперь с утра до ночи.
Герцог Йоркский никак не мог заучить ее и попросил
милорда д'Аррана помочь ему. У госпожи Честерфилд
была лучшая гитара в Англии. Граф д*Арран, которому
хотелось угодить герцогу, повел его светлость к своей
сестре. Она жила при дворе у своего отца герцога д'Ормона,
и ее чудесная гитара всегда была при нем. Не знаю,
предупредили ли они заранее о своем визиге, во всяком
случае, они застали и даму, и гитару дома. Милорд Честер-
филд тоже оказался там и был так ошарашен этим неожи-
данным визитом, что прошло немало времени, прежде
чем он сообразил встать и встретить гостей подобающим
образом.
И тут ревность ударила ему в голову, точно крепкое
вино. В душе его зародились тысячи ужасных подозрений.
Они все росли и крепли, ибо, пока брат играл на гитаре,
сестрица строила глазки, словно не замечая присутствия
супруга. Сарабанда была повторена не менее двадцати
раз. Герцог рассыпался в комплиментах графу. Госпожа
Честерфилд восторгалась музыкальной пьесой, но супруг
се, приметив, какая роль ему в ней предназначена, счел
ее весьма неблагозвучной. Он более всего страдал от того,
что вынужден притворствовать, тогда как никто другой
себя этим не утруждает; и все же он решил во что бы
116
т ни стало дотерпеть до конца, но конца-то как раз
и не увидел. Королева — он был камергером ее двора —
неожиданно прислала за ним. Первой его мыслью было
сказаться больным, второй — заподозрить королеву, так
некстати приславшую за ним, в участии в заговоре. На-
конец, измученный подозрениями и собственной нереши-
тельностью, строптивый ревнивец вынужден был удалиться.
Можно себе представить, в каком отличном настроении
явился он к королеве. Подозрения для ревнивца все равно
что неудачи для попавших в беду: стоит им только на-
чаться, и конца никогда не будет. Он узнал, что его
пригласили для аудиенции, которую королева давала по-
сланцам Московии. Но не успел он проклясть в душе
московитов, как показался его шурин, и все проклятия
достались ему. Честерфилд не сомневался, что он был
в сговоре с теми, кого сейчас оставил наедине, и питал
к нему тс чувства, которые только и могла вызвать подоб-
ная услуга. Он с большим трудом удержался от того,
чтобы тотчас же не объявить ему, что он думает о его
поведении. Он считал, что после всего случившегося ви-
новность герцога и его жены полностью доказана, но
ближе к вечеру сумел убедить себя, что жертвой обмана
стал вместе с ним и честный, но чересчур доверчивый
д* Арран.
Ночь он провел спокойно, а наутро, поняв, что у него
лишь два выхода — или в петлю лезть, или поделиться
с кем-нибудь своими подозрениями и тем облегчить ду-
шу — в задумчивости отправился на прогулку. Он искал,
кому бы излиться, был во дворце, и ему казалось, будто
все видят, что с ним происходит. Все лица былиему
неприятны, но в конце концов ему "светился Гамильтон,
и он решил, что это именно тот, кто ему нужен, он
онТос^Тмнльтона прогуляться вместе с но Гаид-
парку, пригласил его в свою карету, и они отбыли в пол
ном молчании. >пап(1и смеоть
Гамильтон, видя, что его спутник^ проник
и явно не в себе, решил, что nr Но
в тайну, которая оставалась несколько ничего не
Честерфилд, сказав для всту идут его дела
значащих фраз, в^е^Р°Гам11льтон, увидев, что этот
вопросТ^еет отношения к делу, мысленно вознес хвалу
небесам и приготовился отвечать.
117
— Ваша кузина, — опередил его Честерфилд, — чрез-
мерно кокетлива, а порой мне начинает казаться, что
и чрезмерно глупа.
Гамильтон счел это последнее заявление слишком силь-
ным и начал было возражать.
— Бог мой! — прервал его Честерфилд. — Да вы не ху-
же других видите, что она себе позволяет. Обычно мужьям
о делах, больше всего их касающихся, рассказывают в по-
следнюю очередь, но это не значит, что они узнают о них
непременно последними. Меня нимало не удивляет, что
вы, хотя обычно делитесь со мной всеми новостями, имен-
но эту решили от меня скрыть, но, поскольку я весьма
дорожу вашим ко мне уважением, я бы хотел уверить
вас, что мое поведение объясняется моим представлением
о порядочности, а вовсе не моей слепотой. Однако дело
зашло слишком далеко, и мне все же придется принять
надлежащие меры. Упаси меня боже строить из себя
ревнивца, эта роль не вызывает во мне ничего, кроме
отвращения, но я не хотел бы заслужить столь сомни-
тельную славу за свое долготерпение. Так будьте моим
слушателем и арбитром, скажите мне, должен ли я пре-
бывать в бездействии или покончить с этим положением
раз и навсегда. Его светлость вчера оказал мне честь,
явившись с визитом к моей жене.
При этих словах Гамильтон вздрогнул.
— Да, — продолжал Честерфилд, — его светлость соиз-
волил нанести ей визит, а господин д'Арран его сопро-
вождал. Не кажется ли вам удивительным, что дворянин
столь благородного происхождения соглашается на такую
роль? Что он надеется получить от господина, который
находит ему столь недостойное применение? Впрочем,
если и можно было заблуждаться на его счет, гитара
и прочее в том же роде давно открыли всем глаза.
Сделав таким образом небольшой набросок к портрету
своего шурина, Честерфилд поделился с Гамильтоном на-
блюдениями, сделанными во время вчерашнего визита,
и спросил, какого Гамильтон мнения о своем кузене
д'Арране, который столь мило устроил своей сестре сви-
дание с герцогом.
— Я вижу, вы удивлены? — продолжал он. — А теперь
рассудите сами, прав ли я, когда сомневаюсь, что оконча-
ние этого прелестного визита было таким же невинным,
как и его начало. Госпожа Честерфилд весьма мила, с этим
никто не спорит, но ей далеко до совершенства, каким
П8
Хм7бЛкагосТр:еж:,еотп,должен ™ у -
- AepLnKo„6er,’e7Tzy™:c: Га—
Честерфилд, - и, чтобы хоть
ток, она почти всегда носит зеленые чулки “"K”'
Гамильтон никак не мог понять, куда клонит Честео-
филд, и тот заметил его недоумение
~ СеЙЧвС’ СеЙЧас вы все поймете’ - пообещал он, -
после приема этих проклятых московитов я зашел к ма-
демуазель Стьюарт. Король был уже там, а через какое-то
время появился герцог, который словно поклялся не остав-
лять меня в тот день в покое. Мы заговорили об этих
диковинных послах. Крофт, этот пустомеля, заявил, что
русские женщины превосходят всех красотой и особенно
хороши у них ножки. Король стоял на том, что никому
не сравниться с мадемуазель Стьюарт. Она, чтобы подтвер-
дить это, задрала платье выше колен. Мы все были готовы
пасть к ее ногам, в таком мы были восхищении, и лишь,
один герцог вздумал пуститься в критику, он утверждал,
что нога слишком худа и не идет в сравнение с более
короткой и толстой ножкой, и в конце концов заявил,
что лишь ножка в зеленом чулке достойна поклонения.
Это, на мой взгляд, равносильно признанию, что он толь-
ко что видел подобную и впечатление еще не успело
рассеяться.
Гамильтон не знал, как ему вести себя, тем более
что рассказ Честерфилда наводил его на те же подозрения.
Он пожал плечами и вяло ответил, что не всегда следует
полагаться на видимость, а госпожа Честерфилд, как все
красивые женщины, любит, когда вокруг нее толпятся
поклонники, и, как бы неосторожно она ни кокетничала
с герцогом, чтобы не оттолкнуть его, нет никаких дока-
зательств, что она позволила себе недозволенные любез-
ности, чтобы его удержать. Прямо скажем, он возражал
Честерфилду не слишком уверенно, но Честерфилд, кото-
рый не преминул это заметить, был все же благодарен
ему за то, что он принимает его интересы так близко
к сердцу. Гамильтон поспешил вернуться домой, так ему
не терпелось излить хотя бы в письме свое возмущение.
Это письмо совсем не походило на те, что он писал
госпоже Честерфилд прежде. Оно состояло из упреков,
обид, жалоб и угроз, короче, из всего того, что может
высказать любовник, узнавший о коварстве своей невер-
119
ной подруги. Но он не забыл об осторожности и пере-
дал Честерфилд письмо прямо в руки.
Никогда еще не казалась она ему такой прекрасной,
как при этой встрече, и никогда еще она не дарила
ему таких благосклонных взглядов. Сердце его поневоле
смягчилось, но не настолько, чтобы он изменил направление
своих мыслей. Рука ее дрогнула в его руке, и это обезо-
ружило его окончательно. Он бы многое теперь отдал,
чтобы получить обратно свое письмо. Ему вдруг предста-
вилось, что во всем, в чем ее обвиняют, нет ни слова
правды. Честерфилд уже казался ему клеветником или
фантазером, человеком, которому ни в чем нельзя дове-
рять. Было, однако, слишком поздно. Он уже успел пере-
дать письмо, и госпожа Честерфилд с явным нетерпением
искала случай его прочесть, чем довершила в его глазах
свое оправдание и усугубила его раскаяние. Она даже
выпроводила важную особу, явившуюся к ней с визитом,
чтобы скорее уединиться в своем кабинете. Гамильтон
счел себя кругом виноватым и не стал дожидаться ее
возвращения. И конечно, явиться на следующий день за
ответом он тоже не решился.
Однако он встретил ее при дворе, и, пожалуй, впервые
с начала их романа, совершенно случайно. Он держался
в стороне, боясь взглянуть на нее, и казался таким сму-
щенным, что вызывал и смех и жалость. Но тут сама
госпожа Честерфилд подошла к нему.
— Не правда ли, — проговорила она, — что вы, неглу-
пый человек, умудрились попасть в глупейшее положение?
Вы жалеете, что написали это письмо, вы ждете ответа
и не надеетесь на него, вы желаете и боитесь его одно-
временно. И все же вы его получите.
Довольно было этих нескольких слов и взгляда, как
она показалась ему самой Венерой в окружении граций.
Тем временем королева пригласила всех к игорным столам.
Госпожа Честерфилд приняла участие в игре. Гамильтону
не терпелось узнать, когда и каким образом он получит
ее ответ, и тут она попросила его позаботиться о ее
перчатках и веере. Он получил их вместе с письмом,
tro ободрили ее слова, в которых не было ни суровости,
ни враждебности, он поспешил распечатать письмо, и вот
что он прочел: «Ваше возмущение настолько смехотворно,
что я приписываю его любви, которая помутила ваш рас-
судок. Надо было иметь слишком сильное желание меня
приревновать, чтобы суметь это вделать в отношении осо-
120
ы, о которой вы пишете. Бог мой! Как вы, с вашим
умом, всегда меня пленявшим, могли прийти в волнение
»я?ЛП0Дй°бИ0Г0 соперника... И не стыдно вам прислуши-
ваться к бредням этого ревнивца, моего супруга? Как могли
вы поверить в эту сказку про зеленые чулки, ко^ртя
неведомо каким образом пришла ему в голову? Странно,
почему он, изливая вам душу, не похвастался, что разбил
вдребезги мою гитару? Этот подвиг, вероятно, стою» бы
для вас всех прочих доказательств. Придите же в себя
и, если вы меня любите, возблагодарите небо за то, что
столь беспочвенная ревность отвлекает внимание моего
супруга от моих чувств к самому любезному и опасному
мужчине при дворе».
Гамильтон чуть не прослезился от умиления при виде
такой снисходительности, тем более что считал себя ее
недостойным. Он не только осыпал поцелуями драгоценный
листок, но и припал устами к вееру и перчаткам. Когда
кончилась партия, госпожа Честерфилд получила обратно
свои перчатки и прочла в его глазах, какое счастье доста-
вило ему ее письмо. Но язык взглядов показался ему
недостаточно красноречивым, и он бросился домой, чтобы
в письме излить свои чувства сполна.
И как же новое письмо отличалось от прежнего!
Хотя, возможно, оно не потребовало от него стольких
усилий, ибо каяться легче, чем обвинять, и нежнь е
слова быстрее приходят на ум, чем язвительные попреки.
Как бы там ни было, -но мир был заключен; после
ссоры их любовный союз стал еще крепче, и госпожа
Честерфилд, чтобы успокоить Гамильтона окончательно,
по любому случаю демонстрировала ему свое мнимое пре-
зрение к герцогу и искреннее отвращение к мужу.
Гамильтон проникся к ней таким доверием, что согла-
сился даже на то, чтобы она, сберегая тайну их отноше-
ний, на людях принимала с видимой благосклонностью
ухаживания герцога. Таким образом, ничто не нарушало
его сердечный покой, и он сгорал от нетерпения в ожи-
дании того удобного случая, который принесет ему испол-
нение всех его заветных желаний. Ему казалось, что
госпоже Честерфилд ничего не стоит эту возможность
ему предоставить. Она же ссылалась на многочисленные
препятствия и утверждала, что только и мечтает о том,
чтобы они, наконец, пали, сломленные его хитроумием
и настойчивостью.
121
Это снимало все его возражения, и он вновь проявлял
настойчивость в одиночку и только слегка удивлялся, отче-
го это двое влюбленных, которые души не чают друг в
друге и находятся в полном согласии, никак не могут
перейти от слов к делу, когда роковое стечение событий
открыло, наконец, Гамильтону глаза на счастье его со-
перника и на вероломство его возлюбленной.
Подчас неудачи минуют тех, кто их более всего
страшится, и, наоборот, подстерегают тех, кто их совер-
шенно не предвидит. Гамильтон был как раз на середине
нежного и страстного письма к госпоже Честерфилд, когда
появился ее муж, чтобы сообщить ему подробности своего
нового открытия. Гамильтон едва успел спрятать любов-
ное послание среди других бумаг, так стремительно было
вторжение Честерфилда. Сердце и мысли Гамильтона бы-
ли все еще заняты тем, что он только что писал госпоже
Честерфилд, и он не испытывал ни малейшего располо-
жения ни к тому, чтобы видеть ее мужа, ни к тому,
чтобы выслушивать обвинения в ее адрес. Избежать этого,
однако, было нельзя. Но первые же слова Честерфилда
заставили его совершенно перемениться. Поведанное ему
Честерфилдом почти лишило его дара речи, настолько оно
выходило за рамки приличия.
— Ваше удивление совершенно правомерно, — сказал
ему Честерфилд в заключение, — но если у вас остались
хоть какие-нибудь сомнения, вы с легкостью найдете сви-
детелей, ибо все эти милые шалости происходили при
большом стечении народа и имели место ни больше ни
меньше, как в игорном салоне королевы. Денхэм была
первой, кто обратил внимание на странное поведение гос-
пожи Честерфилд и герцога. Вы знаете, как Денхэм
умеет хранить секреты. Благо еще, что стоило мне пере-
ступить порог, как она сразу же обратилась ко мне с со-
ветом объяснить жене, что есть вещи, которые согласны
не замечать только мужья.
В этот момент ваша кузина сидела за игорным столом.
Герцог находился рядом. Уж не знаю, что он там делал
своей рукой, но только вся она до самого локтя исчезла
в одеждах госпожи Честерфилд. Я встал позади их на
том месте, которое только что занимала Денхэм. Герцог
обернулся, заметил меня и так смутился, что, отдернув
руку, произвел в наряде госпожи Честерфилд весьма су-
щественный беспорядок. Не знаю, поняли ли они оба,
что их застигли на месте преступления, мне ясно одно,
122
уж Денхэм постарается, чтобы случившееся не осталось
тайной ни для кого. Что касается меня, то я бы знал,
как поступить, если бы был волен поступать по своему
разумению. И в отношении жены я бы нашел, что пред-
принять, не поддаваясь ложному снисхождению, но я вы-
нужден считаться с ее в высшей степени достойным се-
мейством, которое будет повергнуто в отчаяние неизбеж-
ной оглаской. Вам тоже, очевидно, это небезразлично.
Я считаю вас среди своих друзей и как перед другом
открываю вам мое сердце. Давайте же вместе рассудим,
как надлежит действовать в столь неприятной ситуации.
Гамильтон, еще более взволнованный и смущенный,
чем сам Честерфилд, был не в том состоянии, чтобы
давать разумные советы. Он слышал лишь голос ревности
и думал лишь о мести. Но, немного успокоившись и рас-
судив, что все эти обвинения могут быть либо лживы,
либо, по крайней мере, преувеличены, он попросил Честер-
филда не принимать никаких решений, пока он не разбе-
рется во всем окончательно. При этом он посоветовал
ему руководствоваться лишь собственными интересами, как
только станет ясно, что дело обстоит именно так, как
он рассказывает.
На этом они расстались, и, к кому бы ни обращался
Гамильтон, все оказывались прекрасно осведомлены и,
более того, добавляли все новые подробности случившего-
ся. Сердце его полнилось горечью и обидой, теснившими
былую любовь и нежность.
Он не имел недостатка в возможностях увидеться
с госпожой Честерфилд и высказать ей все, что положе-
но говорить в таких случаях, но он был слишком возму-
щен, чтобы желать каких-то объяснений. Он считал, что
вся эта история по-настоящему задевает его одного и оскор-
бление, нанесенное супругу, не идет ни в какое сравнение
с оскорблением, нанесенным любовнику.
В полном исступлении он бросился к милорду Честер-
филду и объявил ему, что теперь знает достаточно и может
дать ему совет, которым и сам бы воспользовался, будь
он на его месте, и, если он хочет спасти жену, чьи
порочные наклонности очевидны, но которая, возможно,
не потеряла еще всякий стыд, хоть и потеряла голову,
надо действовать немедленно и сейчас же увезти ее в де
ревню, да чем раньше, тем лучше, чтобы она и опомнить-
ся не успела.
123
Милорд Честерфилд охотно последовал э му совету,
ибо и сам уже пришел к выводу, что ничего другого
он не может предпринять в подобных обстоятельствах.
Госпожа Честерфилд, которая не подозревала, что ее мужу
стало известно нечто новое о ее поведении, поначалу
не отнеслась серьезно к его требованию в течение двух
дней подготовиться к отъезду в деревню. Она решила,
что он над ней смеется, тем более, что стояла весьма
суровая зима, но вскоре ей стало ясно, что шутками
тут и не пахнет. Она поняла по тону и поведению мужа,
что для его решительности есть весьма веские основания,
и, обнаружив, что ее родные остаются холодными и безраз-
личными ко всем ее жалобам, возложила свои последние
надежды на любовь Гамильтона. Она ждала, что он объяс-
нит ей, в чем причина свалившегося на нее несчастья,
и, что, оскорбленный больше ее самой подобным реше-
нием ее мужа, найдет какой-нибудь способ помешать пред-
стоящему путешествию, однако надеждам ее нс суждено
было сбыться.
Наконец, накануне отъезда, когда все приготовления
к долгому путешествию были окончены, ей наносили про-
щальные визиты, а от Гамильтона по-прежнему не было
никаких вестей, она поняла, что надеяться больше не
на что. Слезы облегчили бы ее состояние, но она предпочла
сдержаться, только бы не доставлять удовольствия своему
мужу. Поведение Гамильтона казалось ей совершенно не-
объяснимым, и, так и не дождавшись любовника, она
нашла способ передать ему письмо: «Неужели вы заодно
с моим мужем, который, даже не удостоив меня объясне-
нием, какое, собственно, преступление я совершила, посту-
пает со мной, точно с рабыней? Что означают ваше молча-
ние и бездействие в таких обстоятельствах, когда ваша
любовь ко мне должна была бы проявиться в полной мере?
Завтра я уезжаю, и мне стыдно признаться, что из-за
вас мне особенно мучителен мой отъезд, ибо у меня
есть все основания предполагать, что вас он беспокоит
еще менее других. Сообщите мне, по крайней мере, куда
меня везут и что меня ожидает в этой пустыне и отчего
вы вслед за другими так переменились ко мне, тогда
как меня ничто на свете не заставило бы перемениться,
если бы не ваша слабость и неблагодарность, сделавшие
вас недостойным моей любви».
Это письмо ожесточило его еще больше и одновременно
обрадовало, ибо он видел, что месть его удалась. Он
упивался отчаянием госпожи Честерфилд, не сомневаясь
что все ее помыслы отданы другому и все ее муки______от
расставания с ним. Он был в восторге, что ему удалось
нанести удар в самое больное место, и поздравлял себя
с удачным советом, разлучившим ее с соперником, который,
возможно, был близок к желанной награде. Таким образом,
поправ свое былое чувство всем негодованием, которым
могла подарить его самая безжалостная ревность, он встре-
тил ее отъезд с равнодушием, которое совсем не старался
скрыть. Этот неожиданный удар, полученный в доверше-
ние всех прочих несчастий, должен был окончательно
ввергнуть ее в бездну отчаяния.
При дворе только и разговору было, что об этом со-
бытии. Все знали истинную причину столь поспешного
отъезда семейства Честерфилд, но мало кто одобрял по-
ступок милорда. В то время в Англии на супруга, имею-
щего бестактность ревновать свою жену, смотрели с удив-
лением, в Лондоне же муж, который прибегает к столь
сильным средствам, дабы избежать того, чего страшится
и чего заслуживает ревность, вовсе был всем в диковинку.
И все же многие извиняли беднягу Честерфилда, обвиняя
во всем то плохое воспитание, которое он в свое время
получил в Италии. Все матери поклялись, что ноги их
сыновей в Италии не будет, дабы они не научились там
вредной привычке принуждать своих жен к подчинению.
Так как толки при дворе все не смолкали, шевалье
де Грамон, знавший всю эту историю лишь понаслышке
и казалось, больше всех лондонских буржуа вместе взя-
тых возмущавшийся самодурством Честерфилда, написал
новые слова к той самой сарабанде, которая, к несчастью,
ГЛАВА IX
любовные интриги при английском дворе
Мужчина, который превыше^,всего "^оТсам™
жены, лишь понапрасну т р а к своему несчастью
себя; тот же, кто не просто Ревниж она дышала
еще и любит свою жену и треоус ,
125
ИМ одним, — настоящий безумец, который в этой жизни
успел познать все муки ада, не встретив ни в ком состра-
дания. Такие несчастные браки неизменно наводят на пе-
чальные размышления: все меры предосторожности, при-
нятые заранее, бессмысленны, месть впоследствии отвра-
тительна.
Испанцы, которые тиранят своих жен скорее по тра-
диции, чем из ревности, удовлетворяются тем, что обере-
гают их добродетель дуэньями, решетками и запорами. По-
дозрительные и мстительные итальянцы не менее изобре-
тательны. Одни чувствуют себя в полной безопасности,
посадив жену под замок, другие способны перещеголять
самих испанцев: каких только изощреннейших способов
не измышляют они, чтобы удержать в неволе свою лучшую
половину. Однако в одном они почти единодушны — изме-
на карается смертью.
О, вы, благодушные нации, вам неведомы эти крово-
жадные привычки и варварские обычаи, вы просто даете
волю вашим счастливым женам и живете себе поживаете
без тревог и волнений, наслаждаясь семейным уютом.
Стоило Честерфилду покинуть своих сверхтерпеливых
сограждан, как вся его история, которая, возможно» не
вышла бы за пределы двора, да и вообще через месяц
позабылась, была отдана на всеобщее осмеяние; как толь-
ко он пустился в путь, увозя с собой свою пленницу
вместе с подарком, который она в ближайшее время соби-
ралась ему преподнести, чего только не посыпалось ему
вслед! Рочестеры, Миддлсексы, Сидлеи, Этериджи — целая
когорта придворных шутников разразилась бесконечными
куплетами в его адрес для пущего увеселения окружающих.
Шевалье де Грамон нашел их забавными и остроум-
ными, и, где бы только ни приходилось ему их слышать,
он сопровождал их следующим комментарием:
— Удивительная вещь деревня! — восклицал он. — Для
молодой особы она все равно что виселица или галеры,
и, оказывается, в нашей стране все это создано не для
виноватых, а для несчастных. Бедняжку Честерфилд из-за
нескольких неосторожных взглядов гадкий муж сначала
колотит, а потом волочет встречать Рождество в загород-
ный дом в пятидесяти лье от столицы, и это при том,
что тысяче женщин все позволено и это им весьма по
вкусу. Вот кого в самом деле стоило бы каждый день
колотить палками! Я никого не называю, боже упаси!
И ясе же Миддлтон, Денхэм, фрейлины королевы и герцо-
126
г ни и сотни других раздают свои ласки налево и направо,
и все шито-крыто. Посмотрите, например, на госпожу
Шрусбери. Могу побиться об заклад, что, даже если бы
муж умирал из-за нее сто раз на дню, она бы только
еще выше задирала голову. Такое впечатление, что она
получила полное отпущение грехов. Трое, а то и четверо
счастливцев одновременно носят браслеты, на которые
пошло не меньше локтя ее волос, и никто ничего не
замечает. И в то же время этот медведь Честерфилд
ни за что ни про что мучает самую красивую женщину
Англии. Нет, такого у нас еще не бывало. Но если он
полагает, что поступает разумно, я позволю себе с ним
не согласиться. Все эти предосторожности, можете мне
поверить, пустое дело, и зачастую женщина, у которой
не было дурных помыслов, грешит из чувства мести, до-
веденная до отчаяния: это совершенно очевидно. Послу-
шайте, что говорится об этом в сарабанде Франсиско:
Ревнивей, знай, любовь сильней,
Напрасно спорить с ней;
Отбросит гнет
И ускользнет
От всех тенет.
Влюбленным вместе быть всего милей,
Ты ж заставляешь их
Скрывать свой пыл от глаз твоих.
Оки должны любить тайком.
Но кто с сей страстию знаком.
Тот вспомнить рад:
От ста преград
Запретный плод нам слаще во сто крат.
Эти куплеты приписывали шевалье де Грайону. Нельзя
сказать, чтобы они отличались глубоким смыслом и особым
изяществом, но, поскольку они все же были правдивы,
отвечали национальному духу и интересам прекрш^о
пола, все дамы без исключения хотели их иметь, дабы
ознакомить с ними своих дочерей. госпожу
Тем временем герцог Йоркский, не видя госпожу
Честерфилд, без особого труда сумел забыть ее. Будет
поеувеличением сказать, что ее отъезд прошел для него,
замеченным но есть люди со счастливыми характерами,
замеченным, но есть . просто потому, что
Гло оеИТ™‘. бездействии, и как только он разлю-
бил Честерфилд, он вспомнил о той. кого любил до нее,
127
и мадемуазель Гамильтон чуть было не вызвала в нем
нового прилива нежности.
В то время в Лондоне жил один довольно известный
художник-портретист. Звали его Лели. Своей славой Лели
был обязан знаменитому Ван Дейку, чьи картины были
широко известны в Англии. Из всех современных худож-
ников именно Лели сумел настолько проникнуться духом
его работ, что оказался лучшим его имитатором. Герцо-
гиня Йоркская пожелала иметь портреты самых краси-
вых женщин английского двора. Лели написал их, про-
демонстрировав при этом все свое искусство. Что и го-
ворить, оригиналы были восхитительны, и каждый портрет
казался шедевром, а портрет мадемуазель Гамильтон был
лучше всех. Лели признался, что рисовал его с особым
удовольствием. Стоило герцогу Йоркскому раз взглянуть
на него, как он снова принялся лорнировать оригинал.
Вряд ли он мог тут на что-нибудь надеяться, однако его
столь некстати проснувшееся чувство обеспокоило шевалье
де Грамона. Тем временем Денхэм вспомнила об их до-
говоре с герцогом, который так и не был выполнен. И вот
что из этого получилось. Когда обе стороны жаждут прийти
к согласию, нет необходимости тратить время на прере-
кания. Скажем сразу, герцог в конце концов выполнил
все свои обещания, но роковое стечение обстоятельств
помешало осуществлению замыслов Денхэм. Итак, герцог
стал торопить герцогиню поскорее отдать Денхэм место,
на которое та претендовала, но герцогиня совсем не была
в этом заинтересована, хотя она и закрывала до сих пор
глаза на все измены мужа и никогда не роптала, ей ка-
залось слишком унизительным для себя принимать к себе
на службу соперницу и тем самым становиться в ложное
положение при собственном дворе. Однако она уже готова
была уступить натиску герцога, но тут вопрос об этом
договоре отпал сам собой в связи с поистине трагическими
событиями.
Старый Денхэм, который и всегда-то был ревнив, теперь,
имея такие основательные причины, прямо обезумел от
ревности. Жена его была молода и красива, а он стар
и уродлив. Что толку уверять себя, что в его возрасте
и при его внешности его могла миновать участь рогоносца?
Какое-то время он все же пытался себя в этом уверить,
но, когда со всех сторон его стали поздравлять с новой
должностью его жены при дворе герцогини, последние
сомнения отпали: хоть в петлю лезь, и он бы полез,
128
если бы у него хватило духа. Однако он предпочел отыграть-
ся на других. С кого ему было брать пример в нашей
просвещенной стране? Честерфилд, по его мнению, слиш-
ком мягко обошелся со своей женой, к тому же у Денхэма
все равно не было загородного дома. А потому старый
негодящ не выезжая из Лондона, отправил свою жену
в куда оолее далекое путешествие. В самом расцвете сил,
полную радужных надежд, ее настигла безжалостная
смерть.
Никто вокруг не сомневался в том, что старый Денхэм
отравил жену, и соседи даже решили подкараулить его
и забросать камнями, но он сидел взаперти, якобы опла-
кивая смерть жены, пока всеобщее негодование не стихло
при виде роскошных похорон, после которых по его при-
казу подогретое вино раздавали целыми бочками.
После этих событий лондонцы некоторое время жили
в страхе, ожидая, что их настигнет кара небесная за
столь ужасное проявление ревности. Что же касается Га-
мильтона, то оказалось, отъезд госпожи Честерфилд вовсе
не принес ему желанного удовлетворения. До сих пор
им двигала одна лишь обида. Чувство мести было удовлет-
ворено, но любовь осталась неудовлетворенной, и теперь,
в отсутствие той, которую он, несмотря ни на что, все
еще любил, он мог, наконец, все спокойно обдумать.
«И куда я так спешил, — корил он себя, — зачем мне
было делать несчастной ту, которая только одна, как
бы виновата она ни была, могла сделать меня счастливым?
Проклятая ревность! — продолжал он. — Для меня она
в сто раз страшнее, чем для нее. Пусть я лишил всех
надежд моего счастливого соперника, но я ведь все равно
не смог заставить замолчать свое сердце?!»
И так постепенно он приходил к выводу, что в его
случае было бы куда лучше поделиться с другим, чем
потерять все, и терзался напрасными сожалениями и бес-
полезными угрызениями совести. В довершение всего он
получил от той, из-за которой так страдал, письмо такого
содержания, что, прочтя его, почувствовал себя самым
последним негодяем. Вот оно:
«Наверно, вас удивит мое письмо не менее сильно,
чем удивилась я тому, с каким безразличием вы отнеслись
к моему отъезду. Очевидно, по каким-то, одному вам
известным причинам вы смогли найти оправдание столь
бесчеловечному обращению со мной. Если до сих п ।
вы не сменили гнев на милость, то я, видимо, доставлю
S А. Гамвлыоа
129
вам удовольствие известием, как страдаю я в ужаснейшей
из тюрем. Все самое печальное, что есть в деревне в по-
добное время года, открывается теперь моему взору. Во-
круг меня — одна непролазная грязь, из одного окна
я вижу скалы, из другого — пропасти, а дома везде и по-
всюду меня подстерегает гадкий ревнивец, и это пострашней
всего остального. Мои несчастья усугубляются еще и тем,
что я, невиновная, выгляжу преступницей в глазах того
единственного человека, который, верю, несмотря ни на
что, встал бы на мою защиту, имей я возможность по-
жаловаться ему на злую судьбу и воззвать к его вели-
кодушию. Но как мне оправдаться из такой дали? Станете
ли вы слушать меня? Окажетесь ли достойны того ува-
жения, что я к вам питаю? О, небо! Как ненавидела бы
я вас, не люби я вас столь безумно! Приезжайте же
хоть раз повидаться со мной, выслушайте меня, и я убеж-
дена, что если после этого свидания вы и будете считать
меня виновной, то, во всяком случае, не перед вами.
Наш Аргус завтра уезжает на неделю в Честер, его дело
будет слушаться в суде. Не знаю, выиграет он эту тяжбу
или проиграет, но твердо знаю другое; если будет на
то ваша воля, другую тяжбу он проиграет наверняка,
а она для него не менее важна, чем та, ради которой
он едет в Честер».
После такого письма можно было очертя голову бро-
ситься хоть к тигру в пасть, впрочем, то, что предла-
галось Гамильтону, было тоже не лишено риска. Гамиль-
тон не очень представлял себе, как сможет госпожа Честер-
филд перед ним оправдаться, но она уверяла, что он
останется доволен, а большего он и не желал.
упп?И госп°*е Честерфилд состояла некая дама, при-
лившаяся Гамильтону родственницей: она была посвяще-
ми₽. г? отношения и последовала за Честерфилд в изгна-
И отпРавила Гамильтону письмо со всеми не-
"нстРукциями- В подобных делах надлежит
на пр»____уаину» по крайней мере поначалу. Он выехал
надежд, и ПОлный РаДУжных и заманчивых
лье На время сумел проехать пятьдесят
вил xanerv «6 ”анции он предусмотрительно отпра-
Еще Не ревело, и, Хятуя о скалах
ОН шел довольио°^ЫХ ЧестеРФилД писала ему в письме,
сХтХ^ Р0*110 ^“бленного.
шш, ОН остамешы^" Всех опасн°стей и следуя инструк-
новился в маленьком домишке возле самых
130
стен парка. И хотя его пристанище не отличалось особым
Г^™™ПИеМ’ В НеМ бЫЛ° Ке необх°Димое для отдыха,
в котором он так нуждался. Не помышляя о том чтобы
выудить до поры до времени из дома, и полагая это
вообще небезопасным, он заперся в отведенной ему мрач-
ной комнатушке и проспал там глубоким сном до середины
дня, проснувшись же, почувствовал волчий голод и поел
за четверых. Гамильтон был одним из самых чистоплотных
кавалеров при дворе, и ожидала его одна из самых чисто-
плотных женщин Англии, и потому остаток дня он посвя-
тил заботам о своем теле и постарался подготовиться
к свиданию как можно лучше, хоть и оказался поставлен
не в лучшие условия, да и времени у него было не
так-то много. У него так и не возникло желания выгля-
нуть хоть на мгновение наружу, и в разговоры с хозяи-
ном дома он тоже не вступал. Наконец, когда уже стем-
нело, появился долгожданный посыльный от госпожи
Честерфилд с дальнейшими указаниями. Он отвел Гамиль-
тона в огромный парк, где с полчаса они топтались по
калено в грязи, а затем проводил в маленький садик,
куда выходила дверь одной из комнат хозяйского дома.
Посыльный оставил Гамильтона возле этой двери и уда-
лился. Наступила ночь, но дверь все не открывалась.
Был конец зимы, однако казалось, что холод только
набирает силу. Гамильтон боялся, что, если его пребывание
в саду затянется, грязь на нем окончательно застынет.
Ночь обещала быть столь ненастной и беспросветной,
что любому другому на месте Гамильтона стало бы не
по себе, однако надежда на счастливое завершение этой
ночи вселяла в него мужество. Правда, его все же удивляло,
зачем понадобилось госпоже Честерфилд принимать столь
многочисленные меры предосторожности в отсутствие
мужа. Согреваемый самыми заманчивыми мечтами, он не-
которое время успешно боролся с отчаянным нетерпением
и лютым морозом, но постепенно пыл его остывал, а окна
и дверь оставались закрытыми, он не замеч -
малейшего признака жизни, и по прошествии двух ч^ов
которые показались ему двумя столетиями, он посчитал
нужным пооазмыслить о том, в какое положение попал
и что надлежит ему предпринять в подобных обстоятельст-
Ва*«А что, если мы постучим в эту
мал он. - И раз уж со мной
не достойнее ли будет погибнуть в д , У рет*»
«. 131
от холода в саду? Правда, если я поступлю таким обра-
зом, - продолжал он, - как бы мне не подвести ее...
Мало ли что могло случиться? Она, наверно, сейчас еще
в большем отчаянии, чем я». Эта мысль придала ему
ерпения и твердости в борьбе с немилосердными его про-
тивниками. Он принялся торопливо прогуливаться взад
и вперед, решив, что, несмотря на обескураживающее на-
чало, он будет ждать до конца, если только жизнь его
не окажется под угрозой. Однако все это оказалось бес-
полезным, и, как ни старался он согреться, постоянно
двигаясь и кутаясь в свой толстый плащ, все тело его
постепенно коченело, и холод торжествовал, несмотря на
жар любовных порывов. Рассвет был уже не за горами,
и, почувствовав, что ждать дальше не имеет смысла, ибо
никакая чудесным образом открывающаяся дверь уже не
может ничего изменить, он постарался побыстрее вернуть-
ся туда, откуда отправился на это удивительное свидание.
Чтобы согреться, пришлось сжечь весь запас хвороста.
Чем больше он думал о том, что с ним приключилось,
тем удивительнее и необъяснимее все это ему представ-
лялось. Но пока ему и в голову не приходило подозре-
вать в чем-то прелестную госпожу Честерфилд, напротив,
он очень тревожился за нее. Он не знал, что думать:
вернулся ли неожиданно муж, или она сама внезапно
заболела, — какая еще случайность могла помешать его
счастью как раз тогда, когда госпожа Честерфилд была
столь расположена к нему?
«И все же, — недоумевал он, — почему она забыла ме-
ня в этом проклятом саду? Пусть даже она не могла ни
принять меня, ни поговорить со мной, но неужели было
трудно улучить момент и подать мне знак?»
Он мучился неизвестностью и не находил ответа на
все эти вопросы, а потом, решив, что следующей ночью
все как-нибудь устроится, но поклявшись при этом, что
ноги его больше не будет в этом злосчастном саду, он
приказал разбудить его, если кто-то будет справляться
о нем, улегся в ужаснейшую в мире кровать и тут же
заснул так крепко, словно под ним было королевское
ложе. Он ожидал, что его разбудит посланник или письмо
т госпожи Честерфилд, но не проспал он и двух часов,
как был разбужен пением рожков и громким лаем собак,
мы уже говорили, что домишко, в котором он укрывался,
ВПЛОТНУЮ к стене паРка. Гамильтон позвал хозяина,
ОЬЫ выяснить, откуда взялись эти охотники и почему
132
- Какой монсеньор? - удивился Гамильтон.
- Монсеньор граф Честерфилд, - отвечал крестьянин
Гамильтона настолько ошеломило это известие что
П "“Т" СебЯ °Т cL₽aXa' 0,1 ныР"Ул с головой под одеяло’
Однако, придя в себя, он тут же стал проклинать каприз-
ную судьбу, более не сомневаясь, что все несчастья прош-
лой ночи были вызваны нежданным возвращением докуч-
ливого ревнивца. м у
После таких треволнений заснуть снова он уже не
смог. Он встал и принялся размышлять, каким способом
ему обмануть назойливого мужа, которому вздумалось
пренебречь своей тяжбою, дабы не оставлять жену без
надзора. Кончив одеваться, он приступил с расспросами
к хозяину, но тут вновь появился тот же посыльный,
который сопровождал его накануне; передав Гамильтону
письмо, он исчез, не дожидаясь ответа. Письмо было
от его родственницы, и вот его содержание: «Я в отчаянии,
ибо невольно способствовала тому, что вас заманили сюда
с одной лишь целью — посмеяться над вами. Я с самого
начала была против этой затеи, хотя у меня и не было
сомнений, что хозяйкой моей движет одна лишь любовь.
Но я была в заблуждении, Честерфилд сыграла с вами
злую шутку. Муж ее не только не собирался никуда
уезжать, но живет здесь в свое удовольствие. Они пребы-
вают в наилучших отношениях, и это от него она узнала,
что именно вы посоветовали увезти ее в деревню. Это
открытие вызвало в ней такой прилив злобы и ненависти
к вам, что, видимо, и теперь еще ее чувство мести не
удовлетворено. Нс обращайте внимания на ненависть жен-
щины, чье сердце недостойно вашей любви. Уезжайте!
Дальнейшее пребывание здесь может лишь навлечь на
вас новые несчастья. Я тоже не задержусь здесь надолго.
Теперь-то я знаю, с кем имею дело. Я не раскаиваюсь
п том, что поначалу сочувствовала ей, но то, как она
обошлась с вами, переполнило чашу моего терпения».
Удивление, стыд, обида, ярость - вот чувства, кото-
рые испытал Гамильтон, читая письмо. Он осыпал неверную
бранными словами и угрозами, распаляя себя жаждой
мести. Но по зрелом размышлении предпочел не затевать
скандала и лучше убраться отсюда подобру-поздорову.
И если из Лондона он вез с собой любовь и нежность,
то теперь увозил лишь порядочный насморк. Он покидал
133
эти проклятые места с такой же поспешностью, с какой
стремился к ним, хотя никакие радости не манили его
в конце пути.
Однако, когда опасность повстречаться с Честерфил-
дом миновала, он не смог отказать себе в удовольствии
обернуться назад, чтобы по крайней мере взглянуть на ту
тюрьму, где томится негодница, и каково же было его
удивление, когда он увидел прелестный особняк на берегу
реки посреди веселого, радующего взор деревенского пей-
зажа. Никаких скал и пропастей не было и в помине. Они
существовали лишь в письме обманщицы. Какая обида, ка-
кое унижение для мужчины, считавшего себя знатоком не
только женских слабостей, но и хитростей: и его в два
счета обвела вокруг пальца кокетка, помирившаяся с му-
жем с тем, чтобы лучше отомстить любовнику.
Он вернулся в Лондон, готовый доказывать всем и каж-
дому, что надо быть настоящим простофилей, чтобы по-
верить в любовь женщины, которая уже однажды вас
обманула, но надо быть воистину безумцем, чтобы отклик-
нуться на ее зов.
Поскольку в этой истории Гамильтону особенно по-
хвастаться было нечем, он предпочел по мере возможности
умолчать о подробностях своего путешествия, однако, как
можно догадаться, не в интересах госпожи Честерфилд
было делать из случившегося тайну, потому королю вскоре
стало все известно, и, поздравив Гамильтона с благопо-
лучным возвращением, он потребовал от него подробно-
го отчета. Гамильтон вынужден был подчиниться. Сре-
ди присутствующих оказался и шевалье де Грамон, ко-
торый более чем спокойно отнесся к коварству госпожи
Честерфилд.
— Конечно, зря она зашла так далеко, — сказал он, —
но и вы тоже хороши, — отступиться, да так легко.
Спорю на сто пистолей, она уже успела тысячу раз рас-
каяться, хоть и наказала вас за дело. Женщины обожают
мстить, но они очень отходчивы, и, если бы вы остались
где-нибудь поблизости еще хоть на один день, разрази
меня гром, если она не наградила бы вас с лихвой за
ту первую ночь.
Но Гамильтон придерживался другого мнения. Тогда
шевалье де Грамон решил подкрепить свою мысль при-
мером из собственной жизни.
Сир, — обратился он к королю, — возможно, ваше
величество знали Марион Делорм. Она была прекрасна,
/34
как ангел, но зато и капризна, как дьявол. Так вот
эта девица назначила мне свидание, а потом передумала
и решила осчастливить другого. Она прислала мне очаро-
вательную записку с извинениями; она, мол, в отчаянии,
но у нее вдруг страшно разболелась голова... и она не
может встать с постели, что лишает ее удовольствия уви-
деться со мной сегодня. Эта внезапно приключившаяся
головная боль показалась мне подозрительной, и я по-
нял, что мне дали отставку. «Черт побери, — сказал я про
себя, если вы, моя красавица, лишаете себя удовольст-
вия увидеть меня, то я уж постараюсь лишить вас удовольст-
вия увидеть и другого».
И вот все мои слуги приведены в боевую готовность,
одних я расставил вокруг ее дома, других у самой двери.
Наконец один из них доносит мне, что в течение дня
никто в дом не входил, но зато под вечер из дома выскочил
какой-то лакей, мой слуга, последовавший за ним, увидел,
как на улице Сент-Антуан лакей встретился с каким-то
незнакомцем и шепнул ему несколько слов. Этого было
достаточно, чтобы я утвердился в своих подозрениях,
и я твердо решил либо принять участие в общем веселье,
либо испортить его.
Жил я довольно далеко от дома Марион Делорм, что
на Королевской площади, и потому, как только стемнело,
я поехал к ней верхом один, без сопровождающих. У ее
дома все еще стоял на посту мой слуга, и, когда я подъ-
ехал, он заверил меня, что к мадемуазель Делорм пока
никто не входил. Тогда я повернул в сторону улицы Сент-
Антуан и сразу же увидел идущего мне навстречу человека,
который очень старался проскользнуть мимо меня незаме-
ченным. Тем не менее я узнал его: это был герцог де
Бриссак. Конечно же, это и был мой счастливый сопер-
ник. Я подъехал к нему вплотную, пристально в него
вглядываясь. Потом, сделав вид, что я только что узнал
его, соскочил с коня.
— Бриссак, друг мой, — заговорил я поспешно, — я про-
шу тебя об очень важной услуге. Одна дама, что живет
в двух шагах отсюда, впервые назначила мне Длимся
Я не задержусь у нее надолго, мы лишь ^оговоришя
о следующей встрече. Если ты мне друг, ® ж
свой плащ и подержи мою лошадь, пока я рну
меня на этом самом месте. Как
церемонюсь, но, будь уверен, в долгу я не ост у
тил его плащ, не дожидаясь ответа. Он взял моего коня
J35
под уздцы и проводил меня взглядом. Но я сделал вид,
что вхожу в дом прямо напротив него, а на самом деле
проскользнул под аркадами до дома красавицы Делорм.
Дверь открылась еще до того, как я в нее постучал,
и тут же захлопнулась за мной. Я так хорошо закутался
в плащ Бриссака, что меня приняли за него. Мне не
было задано ни единого вопроса, я тоже не промолвил
ни слова, и меня провели прямо в спальню мадемуазель.
Она сидела на диване в прелестном дезабилье. Никогда
еще я не видел ее столь прекрасной и столь изумленной.
— Так как же, прелесть моя? — обратился я к ней. —
Похоже, вы справились с вашей мигренью? Головка больше
не болит?
— Напротив, — отвечала она, — я просто умираю и про-
шу вас оставить меня одну, я хочу лечь в постель.
— Конечно, ложитесь, — отвечал я, — но вот уходить
я не собираюсь. Шевалье де Грамон не так глуп, как
вы думаете.
— И все же вам придется мне поверить, — отвечала
она, — потому что ничего другого вы от меня все равно
не дождетесь.
— Как! — вскричал я. — И это после того, как вы сами
назначили мне свидание!..
— А что тут такого! — отрезала она. — Да назначь
я вам хоть пятьдесят свиданий, мое дело, сдержать свое
слово или нет, а ваше терпеть, если передумаю.
— Все это было бы прекрасно, — отвечал я, — если
бы в это время вы не назначали свидания другому.
Скорее огорчившись, нежели смутившись, она как за-
коренелая грешница попыталась изобразить оскорблен-
ную невинность.
Мадемуазель, — продолжал я, — прошу вас, не бу-
дем разговаривать в таком тоне. Я знаю, что вас беспокоит.
Вы боитесь, как бы Бриссак не застал меня здесь, но
заверяю вас, этого не случится. Я встретил его неподалеку
от вашего дома и принял меры, чтобы он в ближайшее
время не беспокоил вас,— закончил я с видом чрезвычайно
многозначительным.
— Что вы имеете в виду? — спросила она, немного
смутившись.
А то, что он сейчас стережет мою лошадь в двух
шагах отсюда. Если же вы мне не верите, пошлите по-
смотреть на него кого-нибудь из ваших людей или собла-
136
™р=йВЗГЛЯНУТЬ На "ЛаЩ- КОТ°Р“Й ' оставил . „шей
Она была совершенно ошеломлена, но тут же пшмко
расхохотавшись, кинулась мне па шею.
— О шевалье! — вскричала она. — Мне не устоять
перед тобой. Ты такой милый, такой удивительный мне
ничего не остается, как все тебе простить
™ Л0”" рассказывал ей в« подробностях, она умирала
со смеху, мы расстались лучшими друзьями, и она заверила
меня, что мои соперник может и дальше сколько угодно
стеречь лошадей, к ней домой этой ночью он все равно
не попадет. к
Де Бриссак ждал меня на том же месте, где я оставил
его. Я принес ему тысячу извинений за то, что припозднил-
ся, и тысячу благодарностей за услугу. Он отвечал мне,
что все это пустяки, что о благодарностях не может
идти и речи, и, стремясь доказать, что помогал мне от
чистого сердца, он еще придержал мне стремя, пока я са-
дился на лошадь. Вернув ему плащ, я распрощался с ним
и вернулся домой, очень довольный как моей возлюблен-
ной, так и моим соперником. «Вот, — заключил он, — не-
много терпения, немного хитрости, — и вы смягчите сердца
любых красоток и даже их плутовство обратите в свою
пользу».
Шевалье продолжал развлекать двор своими рассказа-
ми, поучать его на примерах из своей жизни и дарить
окружающим радость и веселье, но он уже слишком долго
был в моде. Не всегда достойного ждет награда по заслу-
гам, фортуна желает, чтобы счастье зависело лишь от
ее капризов, и она послала ему двух соперников, способ-
ных оспорить его первенство в деле покорения Англии.
Соперники эти оказались тем более опасными, что слух
об их многочисленных достоинствах опередил их появле-
ние и расположил общественное мнение в их пользу.
Двор приобрел в их лице блестящих щеголей и вели-
колепных дуэлянтов. Одним из них был маркиз де Фла-
маранс, печальный предмет печальных элегий графини
де ла Сюз, другим — Тамбонно, смиренный и верный раб
и возлюбленный прекрасной Люин. Поскольку они при-
были вместе, то постарались сделать все, чтобы и просла-
виться сообща.
Не блещущий красотой Тамбонно возлагал все надежды
на свое остроумие, которого у него никто не находил.
И внешностью и фигурой Фламаранс вроде бы должен
137
был вызывать восхищение, в котором му реш тельно
отказывали.
Чтобы быстрее добиться успеха, они договорились по-
могать друг другу. И потому, когда они наносили первые
визиты, один красовался, а другой вел беседу, но оказа-
лось, что вкусы английских дам сильно отличаются от
вкусов тех французских красавиц, что так прославили
их имена. Красноречие одного совершенно не имело успеха
у прекрасного пола, а привлекательности другого достало
разве что на успех в менуэте, который он и ввел в Англии
и танцевал не без грации. Слишком уж английский двор
проникся духом Сент-Эвремона и идущим от натуры обая-
нием его героя, чтобы прельститься внешним блеском.
Но надо сказать, что англичане питают определенную
слабость к забиякам и они благосклонно отнеслись к Фла-
марансу, потому что причиной его отъезда из Франции
явилась дуэль.
Тамбонно начал с того, что оказал честь мадемуазель
Гамильтон, выделив ее среди придворных дам. Он был
так очарован благородством ее речей, изяществом выра-
жений, тонкостью мысли, что счел ее способной по за-
слугам оценить все достоинства его ума и потому часто
удостаивал ее беседы; возможно, он никогда бы и не
заметил, как надоедает ей, если бы ограничился демонст-
рацией своего красноречия и не вознамерился претендо-
вать на ее сердце. Это переполнило чашу терпения ма-
демуазель Гамильтон, которая и так уже изнывала от
его витиеватых речей. Она попросила Тамбонно не тра-
тить на нее время понапрасну и лучше не рисковать ради
нее репутацией верного и преданного возлюбленного пре-
красной Люин.
Он, как умный человек, внял этому совету и через
какое-то время, вернувшись во Францию и вновь припав
к ногам своей прежней возлюбленной, углубился в поли-
тику, чтобы не прогадать в торговых сделках, которым
он отныне посвятил себя.
Шевалье де Грамон узнал о его любовных притязаниях
лишь после его отъезда. Впрочем, узнавать-то было особен-
но нечего. Тем не менее Тамбонно счастливо избежал его
насмешек. Его соотечественник Фламаранс, оказавшись
без поддержки, понял, что ему не удастся, как он на то на-
деялся, ни разбогатеть, ни прославиться в Англии. Но ми-
лорд Фалмут, который всегда пекся о славе своего ко-
роля, как покровителя именитых изгнанников, позаботился
13&
о кошельке Фламаранс, а госпожа Сутэск - об его более
деликатных нуждах: он получил пенсию от короля а от
госпожи Сутэск он получил все, что пожелал хотя ей
нечего было подарить ему, кроме своего сердца!
Как раз в это время Толбот, о котором мы уже упо-
минали и который к тому времени успел приобрести титул
герцога де Тирконнель, влюбился в мадемуазель Гамиль-
тон. Пожалуй, не было при дворе мужчины привлекатель-
ней его. Он был младшим отпрыском весьма старинного,
хоть и не слишком богатого рода. От природы он был
человеком весьма рассеянным, однако о себе позаботиться
умел; к нему благоволил герцог Йоркский, чем он и не
преминул воспользоваться, к тому же ему улыбнулось
счастье в игре, в итоге он стал владельцем поместья, ко-
торое приносило ему сорок тысяч ливров ренты. Он был
готов положить к ногам мадемуазель Гамильтон свое со-
стояние, свою надежду вскоре стать пэром королевства,
вполне основательную ввиду благосклонности к нему го-
сударя, и, помимо того, любое, на усмотрение мадемуазель,
количество писем, портретов и локонов Шрусбери, совер-
шенно бесполезных в хозяйстве, но могущих приятно
польстить тщеславию его избранницы.
Подобного соперника шевалье де Грамон игнорировать
не мог, напротив, он находил его весьма опасным для
своих сердечных дел: Толбот был страстно влюблен и умел
добиваться своего, он не привык, чтобы его ухаживания
встречались с безразличием или с презрением. Братья
Толбота тоже стали бывать в доме мадемуазель Гамильтон.
Один из них был духовником королевы и
славой большого интригана и сводника, ДРУГОЙ ни в
емч не уступал, только что не имел его са ,
себя весьм7 развязно, порой бывал
не упускал случая позлословить и подложить бли*н®^г
свнн^ШеХ де Грамону было .= в
ние. И хотя мадемуазель ^*^“Х^с“ХвХ
мого расположения к новому_п ПОЛНОСТью зави-
было рано. Ее с ее чувствами, но судьба
села, могли не посч“та2^ зашиту и избавила от этих
словно взяла шевалье под защиту
новых волнений. л,гг,,гил себя покровителем
Толбот уже давно проюзгла<™«"е ^„а весь-
угнетенных ирландцев. Оюл бескорыстны,
ма похвальны, но они былике часть „«го
Со всех тех, кто благодаря ему вернул ««
139
состояния, он брал себе не ольшую мзду, но, поскольку
они все равно не могли обойтись без его помощи, никто
не протестовал. В денежных делах мало к го знает меру,
и Толбот несколько зарвался, на что не преминул обратить
внимание герцог д'Ормон, в то время вице-король Ирландии.
Последний довольно высокомерно уведомил Толбота, что
он нм недоволен. Само собой разумеется, их положение
и влияние были несравнимы. Благоразумнее всего для
Толбота было смириться и уступить, но такое поведение
представлялось ему унизительным, он заартачился, и на-
прасно: в запальчивости у него вырвались слова, которые
ему не подобало произносить, а герцогу — прощать. Он
оказался в Тауэре. Опомнившись, Толбот понял, что из
Тауэра ему не выйти, если он не сдастся на милость
герцога д'Ормона, он обратился за помощью к друзьям,
и ему пришлось пожертвовать гораздо большим, чтобы
поскорее выбраться на свободу, чем если бы он постарался
ранее ее не потерять. После этой истории он навсегда
простился с надеждой быть принятым в семью Гамиль-
тонов, теперь они вряд ли сочли бы для себя возможным
даже вступать с ним в переговоры по этому поводу.
Толбот, чувствуя необходимость навести порядок
в своих сердечных, равно как и в финансовых делах, ко-
торые после упомянутой ссоры сильно пошатнулись, ре-
шил поскорее уехать в Ирландию, тем более что пребы-
вание его в городе, где жила мадемуазель Гамильтон,
только наносило ему вред и мешало забыть любовь, ко-
торая так нарушала его покой. Вскоре он уехал.
Надо сказать, что Толбот был заядлый игрок. Накануне
ареста шевалье де Грамон выиграл у него несколько сотен
гиней. Мы уже говорили, что он был человек рассеянный,
и вот, из-за всего приключившегося с ним, он не смог
заплатить долг на следующий день, как делал это обычно,
а потом и совсем забыл о нем. Шевалье де Грамон, узнав,
что он собирается уезжать, решил во что бы то ни стало
лично пожелать ему доброго пути и, встретив его у ко-
роля, который захотел видеть Толбота перед отъездом,
сказал ему:
Толбот, вы можете рассчитывать на меня, пока вас
здесь не будет. Вы же знаете, что старик Рассел оставил
своего племянника возле мадемуазель Гамильтон блюсти
его интересы, если вам угодно, я позабочусь о ваших.
Прощайте, счастливого пути! Не заболейте в дороге, но
но
если это с вами случится и*»
мне в завещании. ’ за°удьте упомянуть обо
Толбот тут же вспомнил о долге и ™
тавшись, обнял де Грамона: ’ 11)04X0 Расхохо-
— Дорогой мой шевалье, - сказал
признателен за ваше предложение мм тах
возлюбленную и сейчас же поишл’^ а Оставляю вам мою
У шевалье де ГрамонГб^о М Ваши деньги*
молодым человеком, деньги транжирил нале^Тнапра^
с удовольствием играл, но чаще всего проигрывал и ка-
тить не любил. Его тесть не одобрял его поведения и долги
зятя не платил, дабы ему не потворствовать. Шевалье
де Грамон выиграл у Корнуоллиса около тысячи гиней
и никак не мог их получить, хотя, собираясь уезжать,
известил об этом Корнуоллиса прежде, чем всех осталь-
ных. Тогда ему пришлось написать записку, которую все
сочли весьма лаконичной:
«Милорд!
Вспомните о графе де Грамоне и не забудьте шевалье
Фокса».
Возвращаясь к Толботу, скажем, что он уехал гораздо
более опечаленный, чем это подобает тому, кто приносит
свою возлюбленную в дар. Ни его пребывание в Ирландии,
ни заботы о делах не ихтечили его окончательно, и, если
по возвращении он все же сбросил с себя цепи привя-
занности к мадемуазель Гамильтон, то лишь для того,
чтобы надеть другие. Перемены, которые он нашел при
столичных дворах, изменили и его. Расскажем, как это
было.
До сих пор мы упоминали о фрейлинах королевы только
в связи с мадемуазель Стьюарт и мадемуазель Уорместре.
Ныне же поговорим о мадемуазель Белленден, мадемуазель
Лагард и мадемуазель Барду.
Белленден не отличалась красотой. Это была добрая
девушка, пухленькая и свеженькая — никаких других до-
стоинств у нее не имелось. Кокетство тоже было ей не-
свойственно, на это ей просто не хватало ума, зато она
только и делала, что старалась угодить всем и каждому.
Мадемуазель Лагард и мадемуазель Барду, обе францу-
женки пользовались покровительством королевы-матери.
Лагард, маленькая смуглянка, была посредницей в делах
своих подруг. Барду весьма дорожила своей должностью,
но положение ее было весьма неустойчивым, хоть она
и жила вместе с остальными фрейлинами.
Барду была прекрасно сложена, но при этом на редкость
уродлива, что не мешало ей всюду выставлять себя напоказ.
Она была постоянной партнершей Фламаранса в менуэте,
и случалось, к концу бала, взяв в руки кастаньеты и по-
забыв о приличиях, она пускалась отплясывать разудалую
сарабанду на потеху всего двора. А теперь давайте по-
смотрим, как развивались события.
Поскольку мадемуазель Стьюарт очень редко прислу-
живала королеве, она в расчет уже не бралась. Все осталь-
ные исчезли почти одновременно после различных историй,
приключившихся с ними. Вот история мадемуазель Уор-
местре, имя которой одно время даже связывали с именем
шевалье де Грамона. Уорместре обратила на себя внима-
ние милорда Таафа, старшего сына графа Карлингфорта.
Она не только поверила в его любовь, но посчитала, что
он женится на ней при первой же возможности, а пока
что сочла необходимым одаривать его знаками своей бла-
госклонности. Тааф открылся герцогу Ричмонду. Их свя-
зывала дружба, но еще больше пристрастие к вину. Гер-
цог Ричмонд, несмотря на свое высокое происхождение,
никак не блистал при дворе, и король отличал его еще
меньше, чем придворные. Наверно, именно для того, чтобы
как-то напомнить о себе, герцог решил осчастливить своей
любовью мадемуазель Стьюарт. В свою очередь герцог
открылся Таафу. А потом они вместе приступили к делу.
Малышке Лагард было поручено передать мадемуазель
Стьюарт, что герцог Ричмонд умирает от любви к ней
и что, лорнируя ее на публике, он лишь ищет возможности
объясниться и просить ее руки.
Таафу не было необходимости обращаться за этим
к Лагард. Между ним и Уорместре и так все было улажено,
но оставались кое-какие трудности, из-за которых они
не могли, к примеру, видеться у нее дома так часто,
как им того хотелось. Устроить это и было поручено
Лагард, Поручение было непростым, но Лагард с ним
справилась.
Лейб-фрейлина, которая ни за что на свете не посту-
пилась бы своими высокими принципами, не будь она уве-
142
рена, что у Таафа самые благородные намерения, согла-
силась допускать его к мадемуазель Уорместре на ужин
при условии, что и сама она тоже не будет позабыта.
Добрейшая женщина обожала зеленых устриц и неплохо
относилась к испанскому вину. И потому всякий раз ее
ждали два бочонка устриц, один вскрывался тут же, другой
она забирала с собой, когда, воздав должное вину, уда-
лялась восвояси. В покоях мадемуазель Уорместре дым
стоял коромыслом. Одному богу известно, сколько паште-
тов, бутылок вина и другой провизии там было истреблено.
И вот в самый разгар этих ночных кутежей и благо-
пристойнейшего романа один из родственников Киллегру
приехал в Лондон хлопотать о каком-то деле. Дело свое
он выиграл, но зато чуть было не лишился рассудка.
Это был типичный провинциальный джентльмен, пол-
года, как овдовевший, владелец не то пятнадцати, не то
шестнадцати тысяч ливров ренты. Бедняга, который не
знал, что ему делать при дворе, решил нанести визит
своему кузену Киллегру, который тоже не знал, чем его
занять. У Киллегру он встретил мадемуазель Уорместре
и с первого взгляда пал жертвой ее чар. Любовь его
возрастала с каждой минутой. И вот, окончательно по-
теряв всякий покой, несчастный влюбленный решился при-
бегнуть к крайним мерам, а именно, однажды утром он
явился к своему кузену Киллегру, открыл ему свое сердце
и потребовал, чтобы Киллегру просил от его имени руки
мадемуазель Уорместре.
Узнав о намерениях своего родственника, Киллегру
просто онемел от изумления: неужели во всем Лондоне
его кузен не мог найти никого лучше, с кем пойти под
венец. Да не издевается ли он над ним? Но родственник
его был вполне серьезен. Тогда Киллегру попытался
объяснить ему, какими неприятностями и даже опасностя-
ми чревата подобная женитьба. Он говорил ему, что де-
вица, выросшая при дворе, меньше всего подходит дм
жизни в деревне, и привезти ее туда, да еще против ее
воли, значит устроить там настоящий содом; если же он
собирается жить с ней .Лондоне, ему придется содержать
ее так, как она привыкла, пусть же подсчитает, воскмько
ему обойдутся экипажи, стол, одежда, " m
сколько ему хватит пятнадцати тысяч ливров ренты.
Ноока/алоТь, кузен все давно
цем своим все равно не властен и nOT®‘2J"'P“ " ,cl^"
решении. Киллегру пришлось уступить и отрави
143
вать своего поверженного кузена на милость победитель-
нице. Больше всего Киллегру опасался, что Уорместре
сейчас же ответит ему согласием, но каково же было
его удивление, когда она встретила его предложение в выс-
шей степени презрительно. Она отказала ему с таким вы-
сокомерием, словно уже видела себя законной супругой
милорда Таафа, и Киллегру оставалось только восхищать-
ся, каким образом этой даме удалось заполучить сразу
двух женихов. Киллегру поторопился объявить кузену о не-
удаче своего визита и, полагая, что этот отказ пойдет ему
лишь во благо, нс скрыл от него и того, что было в нем
особенно оскорбительного. Однако кузен рассудил по-дру-
гому. Он решил, что Киллегру в силу все тех же при-
чин, о которых говорил ему раньше, просто обманывает
его и потому следует отказаться от его помощи и пого-
ворить с Уорместре без посредников. Для этого ему потре-
бовалось все его мужество, он даже обдумал заранее,
с какими словами к ней обратиться, но не успел он открыть
рта, как она обрезала его, заявив, что напрасно он утруж-
дал себя этим визитом, дело пустое, она уже дала свой
ответ Киллегру, а другого ответа для него у нее нет
и быть не может. Это было сказано с той резкостью,
с каком принято отказывать назойливым женихам.
Он был смущен, но еще больше огорчен. Ему опротивел
Лондон, а больше всего он сам. Он уехал, не повидавшись
с Киллегру, обратно в деревню и, решив, что жить вдали
от бессердечной все равно не сможет, стал готовиться
к смерти.
Но как раз когда он совсем предался отчаянию и даже
забыл думать о цене на лошадей и борзых щенков, что
составляет главную заботу провинциального джентльмена,
высокомерная Уорместре, потрясенная тем, что ошиблась
в расчетах, имела неосторожность разродиться прямо по-
среди королевского двора.
Такое событие не могло не наделать шума. Добродетель
придворных дам была оскорблена, и в особенности те,
чей возраст или внешность лишали их возможности слу-
жить причиной подобного скандала, требовали примерно
наказать виновных. Но лейб-фрейлина, которая как раз
более чем кто другой заслуживала упреков, объявила во
всеуслышание, что все это глупости и она сумеет закрыть
рот сплетницам. Затем она отправилась к королеве объяс-
няться и сообщила ей, что она сама одобрила этот роман,
потому что у милорда Таафа самые благородные намерения.
144
Королева послала спросить v т
мадемуазель Уормесзге своей У Та?*а> "Ризнает ли он
отвечал королеве, что не считает ни"?™ Та“* почтк™ьпо
своей женой, ни себя отцом « ЛдемУаае"ь Уорместре
почему эту честь хотят приписав ™ " "е "°""мает,
Уорместре была оскорблена еМу' Нссча'™ая
Даже предаваться горю: оправивш^”ОК°’ чт° не могла
сейчас же покинула двор, е родоа’ °"а
мир при первой же возможное™ "окинуть и этот
Тем временем Киллегру как паз
винцию. Он решил что будет „ с°бирался ехать в про-
лучному родственнику и сообщит?“ моп°-
добравшись до кузена Киллрг™ МУ ПОследние новости;
а откровений расск aVXX *" 4yKIa-
с^ГиХдГ- °о?
басам иТбХТк нХ™ую молХ?"' °"" “
Благословен будет Господь за это небольшое не-
счастье и да обернет он мне его на удачу. Кто знает
может, теперь прекрасная Уорместре не отвергнет меня
и я проживу жизнь с женщиной, которую обожаю и кото-
рая способна подарить мне наследников?
Конечно, отозвался Киллегру, окончательно
сбитый с толку, — вы можете рассчитывать и на то, и на
другое. Не сомневаюсь, что, как только она оправится, она
отдаст вам свою руку, а уж детей она умеет делать,
можете не волноваться. А пока забирайте себе того, кто
уже есть в наличии.
Однако кузен Киллегру, не убоявшись насмешек, был
полон решимости действовать. Преданный влюбленный
искал свою богиню, почитая ее выше целомудренной Лукре-
ции или прекрасной Елены. После женитьбы любовь его
еще усилилась, а благородная Уорместре, которая поначалу
прониклась к нему лишь благодарностью, вскоре стала
отвечать ему взаимностью, она подарила супругу много-
численное потомство, ни разу не сделав при этом рого-
носцем, и, пожалуй, из всех счастливых и благополучных
семейств Англии эта семья оказалась самой счастливой
и благополучной.
Некоторое время спустя мадемуазель Белленден, кото-
рую ничему не научил пример Уорместре, вынуждена была
спешно покинуть двор. Барду вскоре последовала за ней,
но по другим причинам. Всем надоела ее сарабанда и ее
физиономия. Король, чтобы больше не видеть ни Беллен-
ден, ни Барду, дал им обеим небольшую пенсию. Осталось
пристроить лишь малышку Лагард. Ее вроде и гнать-то
было не за что, по и оставлять тоже ни к чему. Неизвест-
но, что бы с ней стало, если бы сеньор Сильвиус, кото-
рый так никогда и не оправдал ожиданий, пробуждаемых
его античным именем, не взял бы ее в жены.
Как вы могли убедиться, прежние фрейлины королевы
не прославили двор ни своей красотой, ни примерным
поведением и изгнаны были по заслугам, однако пришлось
пожалеть даже о них, когда королева набрала себе новых.
Исключением оказалась одна лишь мадемуазель Уэллс.
Она отличалась высоким ростом и прекрасной фигурой,
у нее была походка богини, но ее лицо, словно создан-
ное, чтобы пленять, на самом деле пленяло довольно
редко. Все дело в том, что оно имело какое-то странное,
неопределенное выражение и чем-то напоминало сонную
овцу. Очевидно, поэтому все считали, что Уэллс не отли-
чается особым умом, и, к сожалению, она всем своим по-
ведением подтверждала подобную репутацию. Однако вы-
глядела она свеженькой и невинной, и король, которого
Стьюарт тоже не баловала изяществом мыслей, решил по-
пытаться, не легче ли будет пробиться к чувствам ма-
демуазель Уэллс, чем к ее уму. Его усилия быстро увен-
чались успехом. Уэллс была из семьи роялистов, отец ее
преданно служил Карлу I, и потому она сочла своей
обязанностью быть верной подданной Карла II. Правда,
ничего хорошего для нее из этого не вышло. Рассказыва-
ли, что она сдалась слишком быстро, что она предупредила
все желания короля и будто бы его величество недоволен
тем, что Уэллс чересчур сговорчива. Герцог Букингемский
сочинил об этом куплет, где король разговаривает с Прод-
жерсом, своим поверенным в любовных делах. Соль купле-
та в том, что по-английски Уэллс означает колодец.
Когда король познал, как эта глубь безмерна,
О, Проджерс, он вскричал, мне гибель суждена,
Ей-богу, дело скверно:
До преисподней я б давно добрался, верно,
Но кладезь сей без дна.
Мадемуазель Уэллс, несмотря на эту эпиграмму и на
подмоченную репутацию, блистала на фоне своих новых
подруг. Ливингстон, Филдинг, Бойнтон — они вовсе недо-
146
стойны упоминания в этих мемуарах, и мы оставим их в те-
НИ’та°™ Ие будет УГОДПО Расп°рядитъся по-другому
Таковы были новые фрейлины королевы. Что же
сается герцогини Йоркской, то за это время она тоже
почти полностью сменила штат своего двора, однако при-
звала к себе на службу самых блестящих красавиц, доказав
тем самым, что в Англии они пока еще не перевелись.
Но прежде чем мы расскажем о новых фрейлинах герцо-
гини, вернемся ненадолго к их предшественницам и по-
смотрим, что же заставило их покинуть двор ее светлости.
Помимо мадемуазель Блейг и мадемуазель Прайс, о ко-
торых мы уже упоминали, в свите герцогини состояли
мадемуазель Баго и мадемуазель Хобарт.
Блейг, которая так никогда и не узнала причину своей
ссоры с маркизом де Бризасье, винила во всем то самое
злосчастное письмо, где он, вместо того чтобы предупредить
ее, что у них с Прайс перчатки и ленты будут одина-
кового желтого цвета, восторгался ее белокурыми волосами
и сравнивал ее глаза с глазами вепря. Она понятия не
имела, что такое вепрь, но решила, что это должно быть
нечто прекрасное; потом ей захотелось узнать о вепре по-
больше, и она обратилась к кому-то с вопросом. В Англии
не водятся дикие кабаны, и ей объяснили, что вепрь есть
не что иное, как поросенок. Она была оскорблена и уже не
сомневалась в вероломстве маркиза. Столь явная перемена
в настроении не могла не удивить Бризасье, он счел,
что Блейг не только неумна, но еще и чересчур своенравна,
и решил больше никогда не иметь с ней дела; этим он
немало огорчил ее, хорошо еще, что в это самое время
ей предложил руку и сердце шевалье Ярборо, такой же
блондин, как она, его предложение было встречено бла-
госклонно, и вскоре они поженились — видно, судьбе не
терпелось узнать, что может получиться из союза столь
совершенных блондинов.
Мадемуазель Прайс была далеко не глупа и, понимая,
что при ее внешности ей нечего рассчитывать на большой
успех старалась не упустить ни одной возможности. Она
мпговенно₽ воспламенялась как гневом так• и л-обоаыо.
Из-за этой ее особенности у нее были " Хлой
пости. Опа очень некстати поссорилась с однойм^одой
дамой, возлюбленной милорда Рочестера. Ихсвязь долгое
время оставалась тайной, а Прайс имела и
сделать ее публичной, чем и нажила себе
врага на свете. Милорд Рочестер славился как изящный.
147
тонкий поэт, обладающий легким пером, но главное, как
язвительнейший из насмешников.
Бедная Прайс превратилась в мишень для его остроу-
мия. Повсюду раздавались песни, где имя ее служило при-
певом, а ее поведение — основной темой. Трудно было вы-
носить такое, живя при дворе, где все с жадностью ло-
вили каждое слово милорда Рочестера. А в довершение
всех несчастий еще и умер Донган, ее возлюбленный,
оставив ей, как оказалось, весьма обременительное на-
следство.
Донган был достойным молодым человеком, лейтенан-
том свиты ее светлости, в этой должности его сменил
Бланфорт, впоследствии получивший титул графа Трачер-
шема. Мадемуазель Прайс нежно любила Донгана. Его
смерть привела ее в отчаяние, а то, что он оставил ей
в наследство, чуть было не лишило рассудка. Это была
небольшая шкатулка, запечатанная со всех сторон. На ней
рукой покойного было написано, что предназначается она
для мадемуазель Прайс, но Прайс побоялась не только
принять ее, но даже на нее взглянуть. После отказа Прайс
шкатулка попала к лейб-фрейлине, которая сочла своим
долгом принять ее, а затем передать в руки герцогини,
рассчитывая, что в шкатулке окажется что-нибудь полез-
ное и интересное, чем и она сама сможет поживиться.
Герцогиня придерживалась другого мнения, но все же не
смогла победить любопытство и открыла шкатулку в при-
сутствии нескольких дам, находившихся в тот момент
в ее кабинете.
Шкатулка оказалась полным-полна всевозможными за-
логами любви, доставшимися покойному от нежной
Прайс. Просто уму непостижимо, как все это могло при-
надлежать одной-единственной женщине: груда портре-
тов, бесконечные браслеты, сплетенные из локонов, и в до-
вершение всего три или четыре связки писем, исполнен-
ных страстной любви и таких откровенных восторгов, что
никто не осмелился пойти дальше второго письма.
Герцогиня пожалела о том, что открыла шкатулку при
свидетелях, замять эту историю уже нс было никакой
возможности, как не было возможности и держать далее
при дворе такую фрейлину. Мадемуазель Прайс получила
обратно то, что ей причиталось, вместе с распоряжением
впредь предаваться горю или искать утешения где-нибудь
в другом месте.
148
Мадемуазель Хобарт была для англичан в диковинку.
Выделялась она прежде всего внешностью, ибо в Англии
считалось недопустимым, чтобы юная девица была лишена
привлекательности. Зато вела она себя весьма непринуж-
денно, выглядела весьма внушительно, была умна, сообра-
зительна, но не отличалась тактичностью. У нее было жи-
вое, но чересчур пылкое воображение, много огня в не
слишком выразительных глазах. Сердце у нес было неж-
ное, но ходили слухи, что тронуть его могут лишь пред-
ставительницы прекрасного пола.
Мадемуазель Баго, которая первой удостоилась ее вни-
мания и забот, поначалу пыталась по простоте душевной
платить ей тем же, но вскоре поняла, что может оказаться
у Хобарт в неоплатном долгу, и уступила место племян-
нице лейб-фрейлины, которая была весьма польщена, а те-
тушка весьма благодарна за такую заботу о племяннице.
Не знаем, все ли тут правда, но только слух об этой
странности Хобарт распространился при дворе. Просвеще-
ние не всех при дворе успело одарить своими плодами;
мало кто слышал об утонченных любовных вкусах древ-
них греков, и потому все решили, что знаменитая Хобарт,
которая проявляла такую нежность к женщинам, в чем-то
переросла свою природу.
Со всех сторон посыпались поздравления в стихах,
а подруги стали бояться ее. Встревоженная этими слухами
лейб-фрейлина решила посоветоваться с милордом Роче-
стером, не подвергается ли ее племянница
шего советчика она вряд ли могла бы выбрать. Он по
ХоваГей вырвать атемянницу из снятии -Демуазеть
Хобарт и умудрился сейчас же принять ее в свои. Герцо-
тане ее великодушие и чувство
ляли верить всем взяла ее себе в камеристки,
основании куплетов, пот^у нной> кто отличался
Мадемуазель Ьаго оыла д красивые
в этой свите умом и крае»™ J Р^,
и правильные черты лица, У ей, тем более что
так восхищает истинн «едко. Баго краснела по
в Англии встречается> £Р чег0 такого, из-за чего
любому поводу, не сов р об тил внимание милорд
стоило бы краснеть На I чсм Хобарт, и через
Фалмут. Он встретил лу Баг0 д0 такого положе-
какое-то время люиовьАнглии девица на
ния, которому позавидовала о
выданье.
149
Герцогиня Йоркская, чтобы набрать себе новых фрей-
лин решила устроить смотр всем претенденткам и, пре-
небрегая рекомендациями, выбрала себе из них самых ми-
ловидных.
Первыми должность фрейлин получили мадемуазель
Дженнингс и мадемуазель Тэмпл. Они настолько затмили
двух других, что мы только их и упомянем.
Мадемуазель Дженнингс, украшенная всей прелестью
юности, была необычайно белокожа. И при этом в лице
ее против всяких ожиданий не было ничего вялого, прес-
ного, напротив, оно было живое и выразительное. Волосы
у нее были совершенно золотые. Рот, хоть и не маленький,
но безукоризненной формы. У нее был прелестный овал
лица, а шея была той же удивительной белизны, что
и лицо. Природа наделила ее не только удивительной
красотой, но еще и изяществом. Короче говоря, она на-
поминала Аврору или богиню весны, такими, как любят
их описывать господа поэты. Но будем справедливы, нель-
зя все же, чтобы одна женщина обладала всеми сокрови-
щами красоты и не имела никаких недостатков; следует
признать, что не мешало бы немного подправить ее руки,
чтобы они оказались достойными всего остального. По-
жалуй, и нос ее не отличался особым изяществом, да еще
глаза могли бы быть повыразительней, но все остальное
могло свести с ума любого.
При столь приятной внешности она вся искрилась умом
и жизнерадостностью. Все ее жесты и движения были
совершенно естественны. В беседе она могла быть обольсти-
тельной, когда хотела понравиться, остроумной и иронич-
ной, когда хотела насмешить, правда, порой она не могла
угнаться за своим воображением, слова ее опережали
мысли, и она не всегда точно могла выразить то, что
хотела.
Мадемуазель Тэмпл, ровесница Дженнингс, в отличие
от нее, была брюнетка. У нее был стройный стан, красивые
зубы, темные глазки, свежий цвет лица, милая улыбка
и глубокомысленный вид. Такова была ее внешность, обо
всем остальном судить довольно трудно, потому что она
была простой и высокомерной, доверчивой и подозритель-
ной, кокетливой и осторожной, тщеславной и недалекой.
Как только две эти новые звезды взошли при дворе
герцогини, они невольно привлекли всеобщее внимание,
и многие уже вынашивали в связи с ними различные планы-
Мадемуазель Дженнингс с легкостью отобрала почти всех
150
покл н иков у своих подруг, оставив им лишь тех. «тп
имел твердую уверенность в победе Ее
вание ее ума быстро сделали бы свое дело " 0Чар°‘
Герцог Йоркский, вдохновленный поимевом
столь легко добившегося благосклоинХ мадмуме^
Уэллс, решил, что Дженнингс просто создана
и должна по праву принадлежать ему. Но хотя щдемуа"
зель Дженнингс и состояла на службе у герцогини X.
жить таким образом герцогу она совсем не была распело-
жена. Сколько он ни лорнировал ее, она никак не хотела
его понимать. Как он ни старался поймать ее взгляд, она
упорно отводила свой в сторону, если ему все же уда-
валось случайно встретиться с ней глазами, она даже
не краснела. Герцогу пришлось менять тактику. Раз со
взглядами ничего не получалось, он нашел возможность
поговорить с ней, однако и тут не преуспел. Не знаю,
какими сладкими речами он пытался ее завлечь, только она
все равно отнеслась к ним с полнейшим равнодушием.
Дженнингс была умна и горда. То, что мог предложить
ей герцог, никак не могло ее удовлетворить. Она многим
казалась весьма легкомысленной, видимо, из-за того, что
была слишком бойкой, однако на самом же деле для своих
лет она была даже чересчур благоразумной. Так, в своем
поведении при дворе она руководствовалась тремя основ-
ными правилами: при дворе надо поразить всех либо
отчаянным сопротивлением, либо бесконечной уступчи-
востью и, наконец, в столь опасном месте надо сделать
все возможное, чтобы отдать свое сердце только вместе
со своей рукой.
С таким настроением она легко сопротивлялась гсрцогт,
однако избавиться от его домогательств ей 1uoogмз_
просто. Ее не соблазнил сомнительным по , ра
ные подарки тоже не "Р""^ ~ X”
герцогу, если взбалмошная девчонх^ Обидно опять-таки
лась за свою нелепую добродетель, ига»
и упускать такую добычу, ^^“ ен^и 'п^дной
u uAiuff я иж it otcvtctbmm темпера
холоднтетимподозрить было трудно. Однако она, несмотря
ни на что, упорно стояла 1“Д^^цог решил писать ей.
После долгих то₽что не смогли сделать
в надежде, что письма сдела^ ' Б а ке стерпит,
ни взгляды, ни речи, ни пос{*£ „нинтс была не распо-
но, к несчастью, .мадемуа^^д2* день к ней в карманы
ложена терпеть бумагу. Кажды Д
151
или в муфту попадали записочки, полные нежных при-
знаний или заманчивых обещаний. Нельзя сказать, чтобы
это делалось совсем уж незаметно для окружающих, а хит-
рая плутовка сумела позаботиться о том, чтобы те, кто
видел, как эти записочки попадают к ней, видели бы,
и как она с ними расправляется: даже не ознакомившись
с их содержанием, она просто встряхивала свою муфту
или ловко доставала из кармана носовой платочек. Стоило
герцогу отвернуться, и его записочки дождем падали во-
круг нее, а поднять их мог кто угодно. Герцогиня не раз
присутствовала при подобной сцене, и ей не хватало духу
попенять Дженнингс за столь непочтительное поведение.
И потому при обоих дворах только и разговору было,
что о красоте и уме мадемуазель Дженнингс. Просто
уму непостижимо, как эта провинциалка в одно мгновение
смогла стать украшением королевского двора.
Король решил, что многочисленные поклонники Джен-
нингс просто не знают, как взяться за дело, ведь не может
быть такого, чтобы никакие клятвы и обещания не действо-
вали на нее, тем более что она вовсе не походила на
свою добродетельную мамашу, которая никогда не про-
бовала ничего вкуснее слив и абрикосов из Сент-Албанса.
Король решил сам разобраться, что к чему. Все в Джен-
нингс показалось ему неожиданным; склад ее ума и кра-
сота, — он нашел их весьма пикантными. Простое любо-
пытство, которое толкало его попытать свои силы, вскоре
превратилось в страстное желание в этой попытке пре-
успеть. Одному богу известно, чем бы все это закончи-
лось, потому что король все же есть король, к тому же
далеко не глупец. И то, и другое имело для Дженнингс
большое значение. Хотя до сих пор она вела себя исклю-
чительно благоразумно и весьма похвально, ум имел для
нее большую притягательную силу, и потом, представляете
себе, какое искушение видеть у своих ног самого короля...
Однако планам короля воспротивилась мадемуазель
Стьюарт. Она заволновалась вовремя и попросила его
величество не посягать на чужую вотчину, а предоставить
своему брату герцогу заботу о фрейлинах его невестки,
герцогини, в противном случае она, пожалуй, прислушается
к некоторым предложениям, которые кажутся ей весьма
заманчивыми. Такой угрозой нельзя было пренебречь. Ко-
роль повиновался, а вся слава досталась мадемуазель Джен-
нингс. Она еще больше выросла во мнении окружающих,
а число ее поклонников возросло. Таким образом, она
152
сумела отнять покой у очень многих, никак не нарушив
сносго. Ее час еще не пробил, но он был уже не за
горами. Обо всем об этом мы еще расскажем впоследствии,
но сначала посмотрим, что сталось с ее подругой
Хотя мадемуазель Тэмпл была на редкость хороша
собой, она все же проигрывала рядом с Дженнингс.
А уж умом она никак не могла с ней сравниться. Два
человека, которые вполне могли бы поделиться с ней
хоть частичкой своего ума, если бы такое было возмож-
но, разом задумали лишить ее и того немногого, что
у нее имелось. Это были милорд Рочестер и мадемуазель
Хобарт. Первый начал с того, что совершенно сбил ее
с толку, провозгласив просвещеннейшей из женщин и пред-
ставив на ее суд свои произведения. При этом он и не
думал расточать хвалы ее внешности. Он только говорил,
что, если бы небу было угодно сделать его чувствитель-
ным к красоте, ее красота стала бы его погибелью, но
поскольку, к счастью, он видит один лишь ее ум, то
имеет возможность насладиться приятнейшей беседой
с ней, не опасаясь при этом каких-либо нежелательных
последствий. После подобных откровенных признаний он
начинал читать ей свои стихи или пел свои новые куплеты,
а в них все воображаемые соперницы мадемуазель Тэмпл
оказывались повержены в пух и прах и разбиты наголо-
ву. Все это приводило мадемуазель Тэмпл в полное
смятение*
Герцогиня, заметив маневры милорда Рочестера и зная,
с кем имеет дело, встревожилась из-за бедняжки Тэмпл.
Но поскольку крайне опасно мешать и едва начавшемуся
роману, и тому, что в самом разгаре, мадемуазель Хобарт
было поручено осторожно проследить, чтобы эти частые
и долгие беседы остались без последствии. Она охотно
согласилась выполнить это поручение, полагая, что легко
С ТадХ-Г Хобарт сделала все, что
биться расположения и доверия
Тэмпл опасалась ее гораздо меньше, «м Рочестер^Она
очень любила, чтобы ее хвалилщи, .
сладкое. Хобарт в ведении мадемуазель
ГОМ у нее не было недо" герцогини. В соседней
Хобарт находилась ванная комн е Р^ь Хо6арт у нее
комнате помещалась она сам , ад му сь Юренья
был устроен «ала»“ш““К7“™к очень нравился ма-
и различные ликеры. Этот з у
153
демуазель Тэмпл, как, впрочем, и самой мадемуазель
Хобарт.
Вновь пришла весна, а вместе с ней и весенние за-
бавы. Однажды дамы отправились на прогулку верхом,
а по возвращении Тэмпл завернула к мадемуазель Хобарт,
чтобы подкрепить свои силы ложкой варенья. Но прежде
чем приступить к делу, она попросила у хозяйки разре-
шения переодеться. Само собой разумеется, такое разре-
шение было ей дано.
— Я сама хотела предложить вам это, — сказала Хо-
барт. — Конечно, и в этом костюме вы хороши, как богиня,
но ведь самое главное — чистота и удобство. Вы не по-
верите, дорогая моя Тэмпл, — продолжала Хобарт, целуя
Тэмпл, — как мне приятно, что вы так запросто ведете себя
со мной, но особенно меня восхищает ваша приверженность
чистоте. Вы так отличаетесь в этом, как, впрочем, и во
многом другом, от этой дурехи Дженнингс. Вы обратили
внимание, как все наши дворцовые олухи восхищаются
белизной ее лица, над которым она, надо думать, изрядно
потрудилась, и изрекаемыми ею глупостями, которые они
полагают проявлением ума? Мне не приходилось столь
часто с ней беседовать, чтобы я могла ощутить всю его
прелесть, но если он под стать ее ногам, то я не вижу
в нем ничего особенного. Я такого наслушалась о ее
неопрятности. Говорят, она боится воды хуже всякой
ошки. Моется лишь в случае крайней необходимости,
и даже тогда не ниже шеи!
Такие речи были для Тэмпл слаще всякого варенья,
а льстивая Хобарт принялась тем временем сама раздевать
ее, не дожидаясь горничной. Поначалу Тэмпл сопротивля-
лась, полагая, что она не вправе принимать от мадемуазель
Хобарт, с некоторых пор прислуживающей самой герцоги-
не, такую услугу, но Хобарт настояла на своем. После
того, как Тэмпл переоделась и они перекусили, Хобарт
предложила пройти в ванную герцогини, где им никто не
помешает, и поговорить там спокойно.
Тэмпл согласилась, они прошли в ванную и уселись
на диван.
Вы слишком молоды, дорогая моя Тэмпл, — обра-
тилась к ней Хобарт, — и вам неведомо мужское коварст-
во, к тому же вы слишком недавно приехали в нашу
страну и не успели изучить английских мужчин. Я по-
стараюсь как смогу обрисовать вам этих господ, не на-
зывая имен, потому что не люблю злословить.
154
Прежде всего, вы должны помнить, что все мужчины
при дворе не отличаются ни честностью, ни здрав^ смыС
лом, ни рассудительностью, ни умом, ни искреннею
если же кто из них случайно обладает одним и,
достоинств, то он наверняка лишен всех остальных Основ-
ное их пристрастие - роскошные экипажи и игра-' буотчи
высочайшего мнения о себе, они с презрением относятся
К другим.
Всеми их действиями руководят корысть или сладо-
страстие. Те, кто привержены корысти, продали бы Бо-
га-Отца, как Иуда продал Учителя, только за меньшие
деньги. Я привела бы вам прекрасные примеры, но это
займет слишком много времени. Для тех же, кто при-
вержен сладострастию, не существует ни обещаний, ни
клятв, ни веры, ни закона, они предадут и небо, и умлю,
лишь бы добиться своего. Фрейлины для них — это игруш-
ки, нарочно созданные для увеселения, и чем достойнее
девушка, тем развязней будут они вести себя с ней и тем
больше будут сплетничать за ее спиной. Что касается
мужей, то последнее дело искать их здесь. Случается,
конечно, что им что-то втемяшится в голову или они соблаз-
нятся богатым приданым, а так, будь ты хоть семи пядей
во лбу, ни твой ум, ни твоя красота никому не нужны.
Госпожа Фалмут единственная из фрейлин удачно вышла
замуж без приданого, так вот спросите ее супруга-недоум-
ка, почему он женился на ней, уверена, ему нечего будет
вам ответить, разве что ему пришлись по вкусу ее боль-
шие красные уши и плоская нога. Что касается блондинки
Ярборо, которая так гордилась своим замужеством, дылда-
муж через неделю после свадьбы увез ее наас^а "
Лондона, потому что на границе с Корнуэльсом е^ до-
сталось имение в пять или шесть ливров г-д * ее
С болью вспоминаю я, как уезжала несч ’ не
карету были> запР™ поместья.
бей хорошенькой девушке6ы эт0 6ылп о тек,
муж ей обеспечен. Но даже __vnpe не придумаешь,
для чувствительной натуры ниче^ Уадости супружеской
Поверьте мне, Д0Р°™ теми неприятностями, ко-
жизни не идут в сравнение с * не понимаю,
торые она за собой влечет, от обремени-
как можно на это отважитьс . евность, ранее не-
тельных уз, а не мечтайте о них. Ревно
155
известная в наших краях, теперь входит в моду. Примеры
вам уже известны. Как бы вас ни старались ослепить
роскошью, не превращайте своего раба в своего тирана.
Пока вы свободны, всё и все в вашей власти. Я приведу
вам сейчас совсем недавние примеры вероломства мужчин
и их полной безнаказанности. Граф Оксфордский влюбил-
ся в актрису герцогской труппы, красивую, изящную и да-
ровитую. Она прославилась, играя роль Роксаны, и с тех
пор это имя так и осталось за ней. Так вот эта Роксана
была добродетельна и умна и, если хотите, довольно упря-
ма, она отвергла все предложения и подарки графа
Оксфордского. Сопротивление же только распалило его.
Сколько он ни пытался пленить ее и даже припугнуть,
все было напрасно. Он перестал есть и пить. Впрочем,
ничего страшного для него в этом не было, однако вскоре
он перестал даже играть и курить. Дойдя до такого состоя-
ния, он стал подумывать о Гименее. Вы знаете, граф
Оксфордский — первый пэр королевства, весьма недурен
собой, кавалер ордена Подвязки и выглядит довольно импо-
зантно, даже производит впечатление человека благород-
ного, но на самом же деле — полное ничтожество. Так
вот, наш страстный влюбленный представил девушке пись-
менное обещание жениться на ней, скрепленное его собст-
венной подписью. Она не попалась и на эту уловку, однако,
когда на следующий день он явился к ней в сопровожде-
нии священнослужителя и еще одного свидетеля, она, на-
конец. поверила ему. Ее подруга, тоже актриса, подписа-
ла брачное соглашение, как свидетель с ее стороны. Брак
был заключен, казалось бы, по всем правилам. Возможно,
вы думаете, что новой графине осталось только предста-
виться при дворе, занять там подобающее ей место и про-
славлять отныне род Оксфордов. Как бы не так. Когда об
этом зашла речь, оказалось, что она вовсе не замужем,
то уъ так называемый священник на самом деле просто
трубач милорда, а свидетель — его литаврщик. Оба они
сразу после церемонии исчезли навсегда, а подруге-актри-
се внушили, что Роксана так вошла в свою комедийную
роль, что приняла вымысел за правду. Напрасно несчаст-
ная актриса обвиняла во всем законы и церковь, они были
обмануты точно так же, как она, и она напрасно броса-
лась к ногам короля, требуя справедливости, ей ничего
не оставалось, как только подняться с колен, получив
в качестве утешения вдовью пенсию в сто тысяч экю,
и вернуться к имени Роксана, оставив надежду на граф-
скии титул. Вы возразите мне, что это была всего лишь
актриса, что мужчины тоже бывают разные и что ттЛаТ
хого, если даже вы выслушаете их, раз вам просто в£Х
по заслугам. Но не будьте так доверчивы, я не напоаою
предостерегаю вас, ведь я-то знаю, что далеко теж-ё
так уж увлечены этой Дженнингс, красавец Сидней лоони
рует вас, милорд Рочестер наслаждается вашей беседой
И даже хладнокровный шевалье Литтлтон теряет все свое
хладнокровие под воздействием ваших чар.
Что касается Сиднея, да, он действительно очень хо-
рош собой, и девушке вашего возраста, пожалуй, трудно
устоять перед ним, но даже если бы при его внешности
он обладал еще и другими достоинствами, которых, увы,
нет, да к тому же относился к вам со всей серьезностью,
как он хочет убедить вас и как вы того заслуживаете,
я все равно посоветовала бы вам забыть о нем, на
что у меня есть особые причины, которые я сейчас никак
не могу вам сообщить.
У шевалье Литтлтона намерения, безусловно, честные,
он в вас влюблен и даже немного стыдится этого. Если
бы он только не был одержим страхом сделаться рого-
носцем, он, несомненно, женился бы на вас, и тогда вам
пришлось бы ехать с ним в его крошечное поместье, где
у вас нашлось бы множество веселых занятии, к примеру,
записывать расходы и штопать носки. Какая честь иметь
супругом Катона, когда речи его исполнены порицании,
а порицания — двусмысленностей. „
Милорд Рочестер, вне всякого сомнения, самый ум™
и самый бесчестный человек в Англии. Он опас
для нашего пола, опасен настолько, что, Так
выслушала его трижды, с ее репутацией власти,
или иначе, но женщина все равно
потому что, если она и откаж"1П?У’ мя для публики
нее со своими стихами, а в на яре опасное то, что
обе эти победы равноценны. Н м
он способен подчинить сеое ваш у о его
в ваши вкусы, в m,u" J?“™oh думает, он заставляет
слово не соответствует тому, чти g заклал «ы
вас поверить во все. что человеком на
сочли его честнейшим и искре такое внимание?
свете. Не знаю, почему он оказь”\ еГО де заслуживаете,
Это совсем не означает, что и чтО он дальше
но, допустим, он вскрулшт вам ой при дворе, ведь
будет делать с самой красивой девушк
/57
этот развратник уже давно, не без помощи городских
потаскушек, сильно растерял свои мужские достоинства.
К тому же, дорогая моя ТЪмпл, его прямо хлебом нс
корми, дай только запятнать и погубить невинность: этот
негодяй словно специально ухаживает за мадемуазель
Тэмпл, чтобы его наветы на нее выглядели достовернее.
Вы смотрите на меня с удивлением, даже с сомнением,
да я и не прошу вас верить мне на слово. Вот, посмотри-
те, — сказала она, вынимая из кармана листок бумаги, —
это стихи, которые он написал про вас в то самое время,
когда завоевывал ваше доверие льстивыми речами и зна-
ками мнимого уважения.
И коварная Хобарт показала Тэмпл с полдюжины
оскорбительных куплетов, сочиненных Рочестером о пре-
дыдущих фрейлинах. Больше всего доставалось Прайс, тут
он не скупился даже на интимные подробности и на гнус-
нейшие анатомические исследования. Хобарт лишь подста-
вила имя Тэмпл вместо Прайс, оно прекрасно легло на
музыку и не нарушило рифмы. Этого оказалось достаточ-
но. Доверчивая Тэмпл, услыхав ужасный куплет про
Прайс, в ту же минуту поверила, что он сочинен о ней.
— Боже мой! — вскричала она с возмущением, думая
лишь о том, чтобы поскорее опровергнуть возведенную на
нее клевету. — Нет, дорогая моя Хобарт, этого я не вы-
несу! Пусть я не так хороша, как эта Дженнингс, но этот
мерзавец говорит обо мне просто бог знает что, и все
это гнуснейшая клевета. Мы одни с вами, дорогая моя
Хобарт, и я могла бы хоть сейчас доказать вам всю гнус-
ность его клеветы.
Хобарт была столь любезна, что согласилась ознако-
миться с доказательствами и тут же рассыпалась в похва-
лах всему тому, что высмеивал в своем куплете Рочестер,
однако Тэмпл это вовсе не успокоило, она была в полней-
шем отчаянии: как, первый же мужчина, которого она со-
гласилась выслушать, не только не сказал ей ни слова
правды, но к тому же так жестоко и несправедливо осмеял
ее, и, не находя подходящих слов, чтобыгвыразить гнев
и обиду, она ударилась в слезы.
Хобарт нежнейшим образом утешала ее, пеняя ей за
то, что она принимает все так близко к сердцу: коварство
Рочестера слишком хорошо всем известно, и верить его
наветам все равно никто не станет. Однако она посове-
товала Тэмпл никогда больше не разговаривать с ним,
ИОО это единственный способ помешать осуществлению
1S&
его планов, ни в коем е^
в какие объяснения, одн^Хп nyc,ta7«» с нн„ m
могут спасти ее, твердил. " "Резрение и хпл^
один только раз, и Руж п„ а’ Стонт ей послуШато°С1Ь
она погибнет. «ак-нибудь выодтитЛ "°
Мадемуазель Хобарт была <• '
такие секты, она знала, чт7ес^т₽шенно "рааа, да.ая
няться с Рочестером, для „ее Хы£2вз'^ма" X”
плохо, Рочестер уже v™.. ЛоваРг- э™ может кончив,
и теперь добьет окончательноП°ОлЕаЖИЯТЬСЯ иа “ счет
хости оказались тщетны. Этотр?^® ?' "РеДосторож-
конца подслушан племянницей лей^жРгЫЛ 07 начала До
ницы была замечательная памяпИб[^'5лин“- У племян-
день увидеться с Рочестером м » 707 «
про себя весь разговор слово *^ото по»тории
точнее передать его свое^ лХ,Х Что П<>Г0М По
получилось, мы увидим главе° ,СеГ° ЭТ0Г0
ГЛАВА X
Другие любовные интриги при английском дворе
ТОЛЬКО 470 до-
к1са^г» ^ Г7Я0ВМЬСТВИе ма««У««ь Хобарт, что же
совя п , Й Тэмпл’ то поначалу он очень ее заинтере-
овал, зато под конец привел в негодование. Однако кое-
что из рассказа Хобарт сильно возбудило ее любопытство,
в частности, ей не терпелось узнать, почему она не может
Уделить хоть немного внимания Сиднею, если он действи-
тельно увлечен ею. Хобарт, которая ни в чем не могла
отказать подруге, обещала открыть ей этот секрет, как
только она убедится, что Тэмпл правильно ведет себя с ми-
лордом Рочестером. Она определила Тэмпл испытатель-
ный срок в три дня, по истечении которых Хобарт обе-
щала выполнить ее просьбу. Тэмпл заверила Хобарт, что
отныне она будет относиться к Рочестеру как к коварно-
му злодею, и поклялась всеми богами, что в жизни ие
станет его слушать, а тем более разговаривать с ним.
Как только они вышли из кабинета, мисс Сара вы-
скочила из ванной комнаты, где в течение всей беседы
Дрожала от холода, не смея проронить ни звука. Неко-
торое время тому назад Саре удалось упросить горнич-
ную мадемуазель Хобарт позволить ей изредка мыться
в отсутствие хозяйки, они сооственноручно наполнили хо-
лодной водой одну из лоханок, но едва маленькая Сара по-
грузилась туда, как послышались голоса Хобарт и Тэмпл.
Тот уголок ванной, где стояли лохани, отделяла стеклянная
перегородка. Занавески из китайской тафты, которые задер-
гивались изнутри, скрывали от посторонних глаз купальщиц.
Горничная мадемуазель Хобарт едва успела задернуть зана-
вески, закрыть дверь перегородки и спрятать ключ, как по-
явилась ее хозяйка с мадемуазель Тэмпл.
Они уселись на диван, стоящий вдоль той самой пере-
городки, и мадемуазель Сара, несмотря на все свое смя-
тение, подслушала всю их беседу и прекрасно ее запом-
нила. Все это купание Сара затеяла лишь с целью достой-
нейшим образом принять милорда Рочестера, и потому, как
только путь оказался свободен, она опрометью бросилась
к себе на чердак, куда в назначенный час не преминул явить-
ся сам милорд Рочестер и был во всех подробностях посвя-
щен во все то, что произошло в ванной герцогини. Он
восхитился бесстрашием Хобарт, не побоявшейся так
оболгать его, и, хотя у него не было сомнений, что Хобарт
двигали лишь любовь и ревность, это ничуть не извинило
ее в его глазах. Малышка Сара призналась ему, что умирает
от ревности и страха: неужели он действительно, как гово-
рила Хобарт, домогается мадемуазель Тэмпл?
— Как вы можете в этом сомневаться, — вскричал Ро-
честер, — коль скоро это утверждает честнейшая женщина
в мире? Но вспомните и о том, что даже если бы Тэмпл
пошла мне навстречу, мне не было бы в том никакого
проку, раз моя разгульная жизнь и городские потаскушки
так повлияли на мои мужские достоинства.
Такой ответ вполне успокоил племянницу лейб-фрей-
лины; кому, как не ей, было знать, что это чистая клевета,
а следовательно, сделала она вывод, и все остальное тоже
ложь. Милорд Рочестер решил в тот же вечер побывать
у герцогини, чтобы посмотреть, как теперь, после всего
того, что наговорила Хобарт, мадемуазель Тэмпл поведет
себя с ним. Тэмпл не преминула тоже явиться к герцо-
гине с целью выразить ему величайшее презрение, на какое
только способна, впрочем, она не забыла нарядиться при
этом как можно лучше. Поскольку она считала, что купле-
ты, которые пропела ей Хобарт, лежат в кармане у каж-
дого, она была в большом смущении: ей казалось, что
се, с кем она встречается, возможно, думают, что она
именно такова, какой описал ее Рочестер. Тем временем
160
Хобарт, которая не очень-то доверяла ее обещаниям не
вступать в разговор с Рочестером, не отпускала ее от
себя ни на шаг. Никогда еще Тэмпл не была так коа
сива. И каждому, естественно, хотелось сказать ей компли-
мент, отчего она, противу всякого ожидания, впадала чуть
ли не в безумие. Когда ей говорили о ее талии, о пре-
красном цвете лица, о глазах, она отвечала: ’
— Ладно, ладно! Всем известно, какова я на самом
деле, куда мне равняться с другими, правильно говорят: не
все то золото, что блестит, пусть сегодня я выгляжу и непло-
хо, но вы же знаете, каких мне это стоило усилий.
Сколько ни подталкивала ее Хобарт, она упорно гнула
свое и продолжала с иронической усмешкой поносить
себя, и для всех оставалось загадкой, что она на самом
деле имеет в виду. Когда появился Рочестер, она сначала
вспыхнула, потом побледнела, двинулась было к нему
навстречу, застыла на месте, натянула перчатку до самого
локтя на одну руку, на другую, потом, трижды с силой
открыв и закрыв веер, стала ждать, когда Рочестер по
своему обыкновению подойдет с ней поздороваться, и, как
только он открыл рот, повернулась к нему спиной. Рочес-
тер на это лишь улыбнулся и, желая подогреть ее еще
больше, обошел вокруг и, когда оказался снова лицом
к лицу с ней, заговорил:
— Мадемуазель, — сказал он, - только вы можете
сиять такой красотой после столь утомительного дня. -
держать трехчасовую прогулку верхом, а по ®°звра
еще и мадемуазель Хобарт и не выглядеть у
“Х^Гмадемуазель Тэмпл % нежнь.™
но тут она пришла в такую ярость ( , ее гла-
после всего еще и Разго“р' ” в„0 „ормлась граната,
зах, обратившихся на него, сл 2анатой последо-
Хобарт ущипнула ее за руку, «Ha;e “X слов,
вала бы целая канонада упреко J отложив до
Рочестер не стал этого дожидатьс мадемуазель Хо-
другого раза изъявление блt Д P конечно и в голову
барт, тихонько удалился, л р » что-то известно
не могло прийти, что Рочестеру озадачена тем,
об их разговоре, и все же он 0 умИрала от досады,
что он сказал Тэмпл. Последня Р * У* рочестера и при-
ведь она могла уже сейчас 0°РУ вот упустила момент,
гвоздить его к позорному сто У. на д^ное Хобарт
и она тут же дала себе клятву,
6 А. Гамальтов
161
слово, объясниться с милордом Рочестером при первой
же возможности, с тем чтобы впредь он не смел обратить-
ся к ней ни с единым словом.
У Рочестера был преданный шпион в стане против-
ника — малышка Сара, помирившаяся по его совету и с со-
гласия тетки с мадемуазель Хобарт, чтобы иметь возмож-
ность за ней подсматривать. От нее Рочестер узнал, что
Хобарт выгнала со службы горничную, заподозрив, что та
подслушивала под дверью, и взяла себе другую, которая
вряд ли задержится у нее надолго, потому что на редкость
уродлива и пристрастилась к варенью мадемуазель Тэмпль
Хотя все эти сведения были не слишком важны, Рочестер
тем не менее не забывал всякий раз поблагодарить де-
вушку за услугу, и вот через несколько дней она сообщила
именно то, что он ожидал.
Рочестер узнал от нее, что мадемуазель Хобарт и ее
новая фаворитка собираются погулять в парке вечером,
часов в девять, и при этом поменяться одеждой и надеть
маски. Сара уточнила, что мадемуазель Хобарт долго отго-
варивала Тэмпл от этой затеи, но в конце концов ей приш-
лось уступить, ибо Тэмпл очень настаивала на этой своей
фантазии.
Узнав обо всем этом, Рочестер разработал свой план
действий. Он отправился к Киллегру, рассказал ему, как
обошлась с ним мадемуазель Хобарт, попросил его по-
мощи, чтобы отомстить ей, и получил его согласие, а за-
тем объяснил ему, что он собирается делать и какую
роль во всей этой истории отводит Киллегру; после чего
они отправились в парк.
Вскоре там появились и наши переодетые нимфы. Рос-
том они мало отличались друг от друга, а лица, которыми
они отличались гораздо сильнее, были скрыты под масками.
Народу в парке было немного и, как только Тэмпл увидела
издали Рочестера и Киллегру, она сразу поспешила им
навстречу, собираясь выдать себя за Хобарт и высказать
коварному Рочестеру все, что она о нем думает.
— Куда вы? Куда вы? — пыталась остановить ее Хо-
барт. — Вам что, не терпится побеседовать с этими про-
хвостами? Кроме дерзостей, вы от них все равно ничего
не услышите.
Но все ее уговоры были тщетны. Остановить Тэмпл
было уже невозможно, и все, чего смогла добиться от
нее Хобарт, это обещания не отвечать Рочестеру, если
он вздумает оправдываться.
162
Когда Рочестер с Киллегру подошли *
замолчали. Рочестер выбрал Хобаот л* НИМ’ Они Разом
нимает ее за Тэмпл. Хобарт была в ЧТ0 "Р"'
осталась недовольна Тэмпл, ей достава°?Орте’ Но зато
рый ей был совершенно ни к 4eMv ~ КиллегРУ. кото-
от внимания Киллегру. У’ Это w Ускользнуло
— Послушайте, мадемуазель Хобарт! -
к Тэмпл, делая вид, что тоже принимает ее sfe °"
Не смотрите асе еремя и их сторону. Я лично ра7
что мы тут с вами встретились, я как раз хотел пош£п
вас, чтобы дать вам один дружеский совет
Такое начало заинтриговало мадемуазель Тэмпл теперь
она была совсем не против выслушать, что ей скажет
Киллегру.
— Скажите, ради бога, — вновь заговорил он, выждав,
когда Рочестер с Хобарт удалятся на приличное расстоя-
ние, что это вам вздумалось так злиться на милорда
Рочестера? Вы же знаете, что он самый честный человек
при дворе, а вы выставляете его самым отъявленным не-
годяем да еще перед той, которую он больше всего ценит
и уважает? Зачем вы убедили мадемуазель Тэмпл, что
куплеты, которые — и вы знаете не хуже меня — были
написаны о толстушке Прайс за год до того, как красавица
Тэмпл появилась при дворе, предназначены не Прайс,
а ей? Вы подумали, что будет с вами, если Рочестер
об этом узнает? Не удивляйтесь, что мне так много извест-
но, лучше прислушайтесь к тому, что я вам посоветую,
и поверьте, из лучших чувств. О вашей страсти к моло-
дой Тэмпл сегодня знают все, кроме, видимо, нее са^°и'
Да, вы ловко воспользовались ее невинностью, но __
она, чего вы от нее хотите, и она поступила ы ’
в этом у меня сомнений нет, — точно , еко ибо
И потому я советую вам не яопуститк до
мадемуазель Тэмпл слишкс”'' У*0Дт> вашу горничную,
этого. Я также советую вам “Р1^* Она повсюду рас-
чтобы избежать скандальной о > как на винов_
сказывает, что беременна, yK”“B^,aroflapHocTH. Вы пре-
ницу, и обвиняет вас в W"** не выдумаешь. Пре-
красно видите, что такое наР°ДН° ^ЧНоог нее, а чтобы
знаюсь вам. что мне известно й напомню вам еще
вы в этом не сомневались, я, с Мадемуазель Тэмпл
и о том, какие беседы вели |( нарисовали ей всех
в ванной герцогини, какими кр коварно заманили
наших придворных кавалеров
М
девушку в ловушку, подсунув той, у которой самая луч-
шая фигура во всей Англии, куплеты, посвященные Прайс.
Ну, а уж как вам пришло в голову выдавать мадемуазель
Тэмпл кое-какие секреты герцогини, я просто ума не
приложу, вряд ли герцогиня предполагала, что вы станете
делиться ее секретами с ее же фрейлинами. Подумайте
обо всем этом хорошенько и постарайтесь как-нибудь ула-
дить дело с шевалье Литтлтоном, которого так жестоко
высмеяли. Не знаю, откуда ему стало это известно, воз-
можно, все от той же вашей горничной, но знаю, что он
поклялся вам отомстить, а он человек слова, и пусть вас
не обманывает поза философа-стоика и строгий тон пра-
воведа, верьте мне, вспыльчивей человека найти трудно.
Вы даже представить себе не можете, в какую ярость
он впал. Называет вас обманщицей, которая из ревнос-
ти позорит честных людей, грозится пожаловаться на
вас его светлости, а если его светлость не сумеет на-
казать вас, то он обещает взяться за дело сам, про-
ткнуть вас шпагой, пусть даже в объятиях мадемуазель
Тэмпл и положить таким образом конец всем этим безо-
бразиям, избавив фрейлин от постоянной угрозы угодить
в ваши сети.
Вот, мадемуазель, что я считаю своим долгом сооб-
щить вам. Вы лучше меня знаете, что это чистая прав-
да, и я очень надеюсь, что наша беседа пойдет вам на поль-
зу. Будь я на вашем месте, я бы постарался прежде всего
помирить милорда Рочестера с мадемуазель Тэмпл. Я очень
надеюсь, что он не узнает, как оклеветали вы его перед
этой девушкой, воспользовавшись ее наивностью. Не ста-
райтесь разлучить ее с человеком, который нежно любит ее
и который, не будь у него самых честных намерений,
никогда бы не осмелился даже взглянуть на нее.
Мадемуазель Тэмпл сдержала свое слово и не произ-
несла ни звука в течение всей этой речи. Впрочем, ничего
другого ей не оставалось, в таком удивлении и смятении
она была.
Когда к ней подошли Хобарт и Рочестер, она все еще
стояла в полном оцепенении: то, что она только что
услышала, было, на ее взгляд, совершенно невероятно, но
не верить всему этому в данных обстоятельствах она
просто не могла. В голове у нее царила полная неразбериха.
Только после того, как Рочестер и Киллегру откла-
нялись, она наконец пришла в себя и, ни слова не сказав
Хобарт, опрометью бросилась в Сент-Джеймс, заперлась
164
В своей комнате и поспешила скинуть с себя одежду иа
демуаэель Хобарт, точно опасаясь заразы. ПослГ того
ЧТО она узнала, мадемуазель Хобарт представлялась ей
страшным чудовищем, то ли женского, то ли мужского
пола, погубительницей женской невинности. Она краснела
вспоминая, сколь фамильярна была с ней эта страшная
женщина, чья горничная странным образом оказалась бере-
менна. Она отослала Хобарт ее вещи с требованием вер-
путь свои и решила прекратить с ней все отношения. Что
же касается мадемуазель Хобарт, то она не сомневалась,
что Киллегру принял Тэмпл за нее, и потому никак не
могла понять, что случилось с Тэмпл после разговора
с ним и почему у нее был столь странный вид. Она решила
поскорее выяснить, в чем дело, и вместо того, чтобы ото-
слать одежду Тэмпл с прислугой, отправилась к ней само-
лично, и, решив удивить Тэмпл своим неожиданным визи-
том, тихонько вошла в комнату, где Тэмпл уже переоде-
лась ко сну, и обняла ее. Когда Тэмпл столь неожидан-
но оказалась в объятиях Хобарт, она тут же вспомнила
все, что говорил ей Киллегру. Тут ей в самом деле по-
казалось, что взгляд у Хобарт, как у сатира, а ужимки
еще омерзительнее, она с возмущением стала рваться
из ее объятий и при этом истошно кричать, призывая
на помощь небо и землю.
На ее крик прибежали лейб-фрейлина с племянницей.
Время близилось к полночи. Тэмпл стояла в одной ру аизке,
перепуганная насмерть, и с ужасом отталкивала от се
мадемуазель Хобарт, которая всего только и ,
узнать причину такого ее состояния. ви
лейб-фрейлина тут же “абР““'“ж не считает ли
красноречием, присущим ее звани • У светлость со-
мадемуазель Хобарт, кричала она, ч стыдно ли
держит фрейлин специально М позДНий час, да
ей приходить в их комна1у б и завтра же чуть
еще устраивать там такое без°бРа^е’герЦ( .^не. Все это
свет она непременно все рас а Хобарт в конце
лишь подтверждало сказанное и не сумев вра-
концов вынуждена была удали . она полагала, просто
зумить этих женщин, которые, с ва не преминула по-
сошли с ума. На следующим Д любовнику, она рас-
ведать об этом приключении К11 Тэмпл и как они
сказала ему, как до них колете засТали Хобарт
с тетушкой, поспешив ей
на месте преступления.
165
Два дня спустя об этой истории во всех, не всегда
достоверных подробностях уже знал весь Лондон. Лейб-
фрейлина, в качестве очевидицы событий, рассказывала
всем и каждому, как мадемуазель Тэмпл счастливо избе-
жала страшной опасности, а Сара, ее племянница, сохра-
нила свою честь лишь благодаря добрым советам милорда
Рочестера, который вовремя предостерег ее от каких-либо
отношений с ужасной Хобарт. Тэмпл вскоре убедилась
в том, что куплеты, которые так ее возмутили, и в са-
мом деле были посвящены одной только Прайс. Сомнений
по этому поводу быть не могло, и Хобарт еще ниже
пала во мнении окружающих. Тэмпл, в недавнем прошлом
ее близкая подруга, вдруг резко переменилась к ней, и лю-
ди поневоле поверили, что во всей этой истории есть боль-
шая доля правды.
Всего этого было более чем достаточно, чтобы под-
вергнуть Хобарт опале и опозорить ее на весь город, но
герцогиня в который уже раз поддержала ее, объявив
всю историю от начала до конца выдумкой и клеветой,
отругала Тэмпл за столь безрассудную доверчивость, вы-
гнала лейб-фрейлину с племянницей за распространение
лживых слухов, короче, совершила много несправедливо-
стей, чтобы восстановить честь Хобарт, что ей, впрочем,
так и не удалось. У нее были свои причины благоволить
Хобарт, о чем мы еще расскажем впоследствии.
Мадемуазель Тэмпл мучилась угрызениями совести
из-за того, что была так несправедлива к милорду Рочес-
теру, она полностью поверила Киллегру, считала теперь
Рочестера самым честным человеком Англии и только
и искала случая оправдаться перед ним и попросить про-
щения за свою жестокость. Подобное состояние духа мог-
ло далеко ее завести, коль скоро она имела дело с та-
ким человеком, как Рочестер, но небу было угодно ли-
шить его возможности этим воспользоваться.
Так уж повелось, что милорд Рочестер, с тех самых
пор, как появился при дворе, хотя бы раз в год обяза-
тельно впадал в немилость, потому что жил по принципу:
что на уме, то и на языке, или, в крайнем случае, на бумаге;
не думая о последствиях, он не щадил никого, ни священ-
ников, ни придворных дам, а зачастую и самого короля.
Если бы он не имел дела с самым гуманным из монархов,
его первое изгнание оказалось бы последним.
И вот как раз в то время, когда его разыскивала
Тэмпл, чтобы испросить прощения за то, что поверила
166
- Ои уехал,
фрейлину вместе с племянницей. Поселив ихХиТХем
загородном поместье, он обнаружил у племяХы дп“„а
тическое дарование и попытался развить его, но у » Л Д
что в этом ему не преуспеть так, как в других своих иа™„а
НИЯХ, он через несколько месяцев устроил ее в короле вХ™
труппу и осчастливил зрителей прехорошенькой, но .месте
с тем абсолютно бездарной актрисой.
Тем временем Толбот вернулся из Ирландии. Он не
нашел при цворе мадемуазель Гамильтон. Она была в де-
ревне у одной своей родственницы, о которой нам еще
предстоит рассказать. Несмотря на разлуку и обещания,
данные шевалье де Грамону, в сердце Толбота еще сохра-
нились остатки нежности к ней. Он старался найти себе
новую привязанность, чтобы окончательно излечиться от
старой, но при новом дворе королевы не было ничего,
что бы заслуживало его внимания. Тем временем он
сам привлек внимание мадемуазель Бойнтон. Это была
худощавая, хрупкая женщина, которая издали, благодаря
прекрасному цвету лица и большим неподвижным глазам,
могла показаться красавицей, но вблизи это впечатление
рассеивалось. Она старалась выглядеть томной, слегка кар-
тавила и в течение дня два-три раза обязательно падала
в обморок. Едва только Толбот удостоил ее взглядом,
она тут же лишилась чувств. Ему дали понять, что это
произошло из-за него. Он поверил, бросился ей на помощь
и с тех пор всякий раз при встрече с ней старался
быть как можно более обходительным, не столько на-
деясь ей понравиться, сколько опасаясь за ее жиз”^
Его старания встретили радушный прием, пот°^<у
и в самом деле произвел на нее большое в 4 ’
Толбот был одним из самых видных мужчи J
и, по всей видимости, обладал недюжинной Ф^че«0”
силой. В общем, мадемуазель Бойнтон «зо всехсил стре
мплась дать ему понять, чтс' н"Х.Г^
свое хрупкое здоровье и стать. его много ПОЗдНее,
бы оно и произошло уже тогда, _ие в диде
если бы на ее пути не возникло препятстеие «Д
прекрасной Дженнингс. Тплботу до сих пор
Не знаю, как так случилось, чт® Дженнингс. Одна-
не доводилось встречаться с иадемуа^^ и покденне,
ко ои много слышал мЛ® У m „ож>. Но то.
и ее ум, и ее живость, ин
1ST
что он увидел воочию, превзошло все его ожидания; при-
родная живость характера сочеталась с удивительной
скромностью, совершенно неожиданной при дворе, где ца-
рят столь свободные нравы, а уж что касается ее кра-
соты, то, по его мнению, ее явно недооценили.
Он довольно быстро понял, что любит ее, и немедля
сообщил ей об этом. У мадемуазель Дженнингс не было
оснований не верить ему. Толбот был весьма неглуп, хорош
собой, и манеры его отличало благородство, чтобы не
сказать высокомерие. Герцог был к нему благосклонен
и выделял среди других, но самое главное его достоинство
для Дженнингс составляли сорок тысяч ливров ренты,
к которым нужно прибавить дары герцога. Все это отвечало
требованиям, которые Дженнингс предъявляла к своим
поклонникам. А потому, хоть она и не высказывала ему
откровенно свое расположение, он, по крайней мере, мог
гордиться тем, что принят лучше, чем его предшествен-
ники.
Никто не собирался мешать его счастью, а герцогиня
очень одобрительно отнеслась к его матримониальным
планам, и Дженнингс, по зрелом размышлении, решила
не огорчать герцогиню и выйти замуж за Толбота, считая,
что в таких делах надо больше полагаться на голову,
чем на сердце.
Толбот был слишком счастлив тем, что ему отдали
предпочтение, он не стал вникать в частности, а думал
лишь о том, как приблизить долгожданный миг. Казалось,
он был совсем уже близко, но любовь на то и любовь,
что ей нравится питать свои жертвы одними надеждами
или устраивать в их судьбе крутые повороты.
Толбота, которому до сих пор не в чем было упрекнуть
мадемуазель Дженнингс, ибо и она сама, и ее поведение,
и манера вести беседу казались ему безупречными, на-
столько обеспокоило ее новое знакомство, что он даже
взял на себя смелость высказать по этому поводу свое
мнение. И совершенно напрасно.
Прайс, бывшая фрейлина герцогини, получив отставку,
оказалась под покровительством госпожи Каслмейн. Прайс
была очень занятной особой. Она ладила со всеми без
исключения, а сама отличалась таким веселым нравом,
что заражала своим весельем окружающих. Дженнингс
познакомилась с ней еще до встречи с Толботом. Прайс
была посвящена во все придворные интриги и делилась
сведениями с мадемуазель Дженнингс, причем про себя
168
рассказывала столь п
Дженнингс была в ростоДУШно, как и „
нести избегала случайХР'\’<0ТЬ «“а она и" о ДРУГИХ-
- ao.ce не прочь уХ ±’НЫХ "Ри-Хений^*'
А потому она могла Лро«о»пХ
валась встречам с ней. Прайс конечно „ Х
Толбот, заметив как „ ₽
решил, что при таком тесномХ’ Дженни"гс к Прайс
Прайс может повредить его вом^"™ ду₽ная репутация
менторским тоном стал выт.^ юблснн°й. И п
знаков»™,. Но когда Дже™н“РИ“ть Даннинге1
переубедить ее не было XZ
она гораздо больше дооож»“ ^?ност"-
того, чтобы учить ее
Щается обратно.
Он обиделся i— -
“Л°2ет считат«я' с”н"им”; „ ушел, хлопну.-двер^",™
f время он вы-
поняв,
Дорожила общением
к Прайс,
прямо-таки
™;то,ападХ\Х"у
а поскольку
с Прайс, чем
емУ. что это не
Z/Zk." °" "Риехм нГи^Х -~
- - хорошему поведению, пуХХ"
кя°с ™мУТИ еГО Н'исто,г ««ршенно
----------------ься с ним, и ушел хлопни
что от всего этого проку мало, он сдался и поинял пп’
его’паск ВИД’ "° ПР°КУ И °Т ЭТ0Г0 было не больше. Ни
маленькая ПОКОрность не мягчили Дженнингс:
маленькая упрямица продолжала дуться, и как раз в этот
момент в Лондон вернулся Джермин.
Прошло больше года с тех пор, как Джермин одержал
пооеду над сердцем Каслмейн, и не менее двух лет с того
времени, как короля стали раздражать его победы. Дядя
Джермина одним из первых обратил на это внимание
и убедил племянника на некоторое время добровольно
покинуть двор, не дожидаясь приказа короля, потому что,
хотя его величество с некоторых пор относился к мадам
Де Каслмейн лишь с уважением, ему могло не понравить-
ся, что женщина, которой он публично оказывал предпочте-
ние и чье содержание составляло до сих пор важную
статью его расходов, решилась отдать свое сердце столь
сомнительному герою. Он много раз ссорился с Каслмейн
по этому поводу и всякий раз безрезультатно. В самую
последнюю из этих ссор король посоветовал Каслмейн
подарить свои милости скорее Якобу Холлу (канатоходцу)
за какую-нибудь мзду, чем отдавать свои деньги Джерми-
ну просто так, ибо для нее куда почетнее будет считать-
ся любовницей первого, чем преданной служанкой послед-
169
него. Эта насмешка задела Каслмейн за живое. Горячий
нрав Каслмейн дал себя знать; она вспылила. Она отве-
чала королю, что не пристало ему обращаться к ней
с упреками, которые она менее всего заслужила, что с тех
пор, как проявились его низменные наклонности, он не
первый раз позволяет себе подобные сцены и вообще
она давно поняла, что ему по вкусу лишь такие дурочки,
как Стьюарт и Уэллс, да еще актриса-потаскушка, кото-
рую он с некоторых пор присоединил к своей коллекции.
Подобные ссоры обычно сопровождались бурными пото-
ками слез, но под конец Каслмейн снова входила в роль
Медеи, и все кончалось угрозами расправиться с его детьми
и поджечь его дворец. Что делать с разъяренной фурией,
которая, хоть и была хороша собой, все же в подобном
состоянии больше напоминала даже не Медею, а ее дра-
конов?
Наш добрый король терпеть не мог скандалы, а пред-
почитал мир любой ценой, даже если его приходилось опла-
чивать из собственного кармана. Это последнее примирение
стоило ему недешево. Договориться с Каслмейн оказалось
делом непростым, взаимным обидам не было конца, и ше-
валье де Грамон, с их общего согласия, взялся за посред-
ничество. Обе стороны изложили ему свои жалобы и пре-
тензии, и, как ни странно, он нашел способ всех удовлетво-
рить. Вот пункты принятого ими соглашения:
Госпожа Каслмейн оставит Джермина и в доказательст-
во своего к нему охлаждения согласится на его изгнание
в деревню; она так же не будет больше упражняться
в остроумии по поводу Уэллс и устраивать скандалы по
поводу Стьюарт. На этих условиях король обязуется вести
себя с ней по-прежнему и вдобавок к этому за ее по-
слушание немедленно пожалует ей титул герцогини со
всеми регалиями, привилегиями и соответствующим по-
вышением содержания.
Как только об этом договоре стало известно, люди
сведущие объявили, что посредник, который каждый день
играл с госпожой Каслмейн и никогда нс проигрывал,
пожалуй, слишком горячо отстаивал ее интересы в том,
что касалось самого последнего пункта договора.
Спустя несколько дней, как только госпожа Каслмейн
стала герцогиней де Кливленд, Джермин покинул Лондон.
Он вполне мог вернуться назад уже недели через две:
шевалье де Грамон сумел добиться согласия короля и дал
знать об этом его дяде, старому Сент-Альбану. Сент-Альбан
/70
с возвращением. Вполне возможно о "°ВСе "* спешил
донские красавицы просто не пей, “адеялс"’ "го зон-
н восстанут против столь страшной^?7 раХ1уки с ним
ранни короля. Так или иначе н0 '"₽*“дли»°ст" и ти-
оставался в деревне, с удовольствием больше полугода
на удивление соседям-охотникам кпт ГрЭЯ Р°ЛЬ ФИЛОС°фа
сразу вспоминали о превр™ноая'х щXT’ П
все это нравилось, что он остался ДжерминУ так
дольше, если бы до него м₽ У 6 В деРевне и по-
муазель Дженнингс. Он не поиХ" /азговорь1 ° маД«-
тому, что рассказывали о ее прместях6 ”,ачения
его удивить все равно невозможно rknf, п ЧТ° этим
заинтересовали разговоры о ее гй„Г Р Д° 6ольше ег0
ности. Вот эта непр„ст^ноСт^Ги неНеПрнсту"-
ВвзКя0НЦе К0НЦ0В’ °" отправился в путь, чтобы'попыта^ь'
ся взять ее приступом, и прибыл в Лондон как мз я
Толбп? KOW “юбленный. «о не потерявший рассудок
Джен™нго°ЛЬ бе3расс>'ДН0 "обрился с мадемуазель
Дженнингс тоже много слышала о Джермине как о за-
взятом сердцееде. Прайс, рассказывая ей о приключениях
госпожи Кливленд, часто упоминала о нем, делая упор
на редкостное его непостоянство. Тем не менее Дженнингс
умирала от любопытства, так ей хотелось увидеть мужчи-
ну, являющего собой живой мемуар о вкусах и слабостях
прекрасного пола.
Джермин своим появлением удовлетворил ее любо-
пытство, и, хотя сам он несколько поблек за время пре-
бывания в деревне, и голова его казалась еще больше,
а ноги меньше, чем обычно, прекрасная Дженнингс ре-
шила, что она в жизни не видела такого совершенства,
и, покорившись своей судьбе, влюбилась, пожалуй, еще
безрассудней, чем другие. Это было встречено окружаю-
щими с удивлением, потому что от столь утонченной и до
сих пор неприступной особы ожидали большего.
Джермина же победа над Дженнингс ничуть не уди-
вила, хоть и не оставила равнодушным, потому что она
уже не только льстила его самолюбию, но и отвечала
тайным стремлениям его сердца. Толбот, с удивлением
взирая на эту молниеносную победу и сознавая позор
своего поражения, чуть не умер от досады и ревности,
а потом решил, что уж лучше действительно умереть
от них, чем выставлять их напоказ, и, прикинувшись рав-
171
подушным, устранился и стал ждать, чем кончится этот
роман.
Тем временем Джермин был счастлив сознанием того,
что любим самой красивой и своенравной женщиной во
всей Англии. Герцогиня, которая взяла Дженнингс под
свое покровительство с тех пор, как она отказалась от
покровительства герцога, поинтересовалась намерениями
Джермина относительно своей протеже и осталась доволь-
на теми заверениями, которые получила от него, не без
оснований полагая, что честность его вне всяких подозре-
ний. Итак, Джермин не скрывал, что собирается жениться
на Дженнингс, хотя и не хочет торопить ее с решением.
Дженнингс принимала поздравления с тем, что сумела
повергнуть к своим ногам самого Джермина — грозу всех
мужей и любовников. Двор ждал, когда свершится это
чудо, а малышка Дженнингс ждала, что ее вот-вот свяжут
брачные узы, однако те, кто слишком верят в счастье,
заблуждаются.
Король никогда не изгонял милорда Рочестера надолго.
Последний, соскучившись и считая себя несправедливо
забытым, по собственному почину отправился прямиком
в Лондон, собираясь уже там подождать, когда его вели-
чество сменит гнев на милость. Вначале он поселился
в центре Сити, квартале почтенных буржуа и богатых не-
гоциантов, не блистающих, по правде говоря, особенной
учтивостью, зато поражающих роскошью, довольством
и предающихся естественным и незатейливым забавам.
Рочестер намеревался приобщиться к жизни этих счастлив-
чиков, то есть, сменив имя и одежду, попировать и по-
веселиться вместе с ними, а по возможности и с их супру-
гами. Он был достаточно умен, чтобы обаять кого угодно,
и тупоголовые богачи, а также их томные и изнеженные
половины не устояли перед ним. Вскоре он стал в их
домах желанным гостем, в разговорах с мужьями он кри-
тиковал ошибки и беспомощность правительства, с женами
поругивал пороки придворных дам и возмущался любовни-
цами короля. Он охотно поддакивал, когда дамы жаловались
ему на^ распущенность двора, за которую расплачивается
простой народ, соглашался, что местные красавицы ни в чем
не уступают придворным дамам и что порядочный мужчи-
на должен довольствоваться лишь своей женой, а со своей
стороны еще и возмущался, как это огонь небесный до сих
пор не поразил Уайт-Холл, раз там терпят таких бездель-
ников, как Рочестер, Киллегру и Сидней, которые словно
172
сговорились сделать всех мужей Лондона рогоносцами,
а всех жен потаскушками. В конце концов купцы так по-
любили его, что уже ни одно застолье без него не обходи-
лось, однако ему самому стали надоедать их обжорство
и услужливость.
Но вместо того, чтобы переместиться поближе ко двору,
он, напротив, забрался в самые что ни на есть отдален-
ные закоулки Сити и снова, сменив одежду и имя, пустил
слух, что в город прибыл немецкий врач-астролог, творя-
щий чудеса и исцеляющий чудодейственными лекарствами.
Что касается чудес, то он умел читать прошлое и предска-
зывать будущее. Главное же достоинство его лекарств за-
ключалось в том, что они могли в короткое время помочь
бедным девушкам в их печалях и бедах, приключившихся
с ними ввиду чрезмерного сострадания к ближнему или
излишней самоуверенности.
Первые его пациенты из соседних домов были немного-
численны, но вскоре слух о нем достиг другого конца
города, и тогда к нему потянулись придворные субретки
и горничные знатных дам, а они, в свою очередь, так распи-
сали его искусство, что возбудили любопытство и у своих
хозяек.
Среди сочинений не слишком серьезного толка, пожалуй,
трудно найти равные по изяществу и задору сочинениям
милорда Рочестера, а среди последних самое остроумное
и забавное — это описание несчастий и злоключений его
бывших пациентов в то время, когда он практиковал ме-
дицину и астрологию в предместьях Лондона.
Красавица Дженнингс чуть было не угодила в их число,
только чудо спасло ее, однако впоследствии всем стало
известно, что и она собиралась посетить предсказателя
будущего.
Само собой разумеется, горничные фреилин оказались
в первых рядах посетительниц. Им было что спросить
у лекаря и про себя и про своих хозяек. Напрасно эти
горничные пытались сохранить инкогнито, Роч^с^ер мно™Х
из них знал в лицо, в частности, горничную Тэмплгор-
ничную Прайс, а еще ту, что недавно выгнала Хобарт
Кого-то изР них он привел в восхищение, а кого-то поверг
в ужас Так горничную мадемуазель Тэмпл он предупредил,
чт^е^хТзяйка^должна остерегаться мужчины,^пе^реадетого
женщиной, в противном случае ° к утверждала слу-
173
лишь на ее ладонь, он сразу сообщил ей, что, судя по
расположению звезд, она находится на службе у весьма
достойной особы, которую можно, однако, упрекнуть
в чрезмерном пристрастии к вину и к мужчинам. В общем,
каждой горничной волшебник сообщил некоторые интим-
ные подробности ее жизни, и каждая поделилась своим
изумлением с хозяйкой, не преминув, само собой разумеет-
ся, для вящей убедительности прибавить и кое-что от
себя лично.
В один прекрасный день Прайс обсудила с Дженнингс
все эти чудеса, и Дженнингс взбрело в голову самой поехать
покидаться с этим новоявленным ясновидцем. Конечно,
это было чистое безумие, но Дженнингс, не зная за собой
грехов, совершенно не боялась никаких двусмысленных
положений. Прайс охотно пошла ей навстречу, и они вместе
стали обдумывать, как им взяться за дело.
Дженнингс легко было узнать в любом наряде, ее
сразу выдавала белизна лица, да и в фигуре, и в по-
ходке тоже было что-то особенное, присущее ей одной.
После долгих размышлений лучшее, что они смогли при-
думать, — одеться как девушки, продающие апельсины воз-
ле театров и на бульварах. Они быстро осуществили за-
думанное. Обе нарядились примерно одинаково. А потом,
взяв по корзинке с апельсинами, наняли фиакр и поло-
жились на судьбу, в угоду своему капризу забыв о вся-
кой скромности.
Герцогиня с сестрой были в театре, мадемуазель Джен-
нингс не пошла с ними, сославшись на недомогание. Она
была в восторге от столь удачного начала: им удалось
переодеться, пройти по парку и сесть в фиакр у ворот
Уайт-Холла без всяких осложнений, с чем они и поздра-
вили друг дружку. Только тут Прайс, высказав предпо-
ложение, что хорошее начало залог успеха, наконец-то
решила спросить у своей спутницы, зачем, собственно, они
едут к колдуну и о чем Дженнингс собирается с ним
беседовать.
Мадемуазель Дженнингс отвечала, что главным образом
едет туда из любопытства, но все же ей хочется у него
спросить, конечно, в самой отвлеченной форме, отчего
мужчина, влюбленный в привлекательную девушку, не спе-
шит с женитьбой, притом что никто не чинит ему ни-
каких помех. Прайс сказала ей на это со смехом, что
по^ такому вопросу ей незачем ходить к гадателю, эту
таЛиУ Прайс, может разгадать сама, пусть Дженнингс
174
только вспомнит, что она рассказывала ей о госпоже
Кливленд.
Тем временем они уже подъезжали к театру. Прайс,
немного подумав, сказала своей попутчице, что, раз уж
им так везет, они могут отважиться и еще кое на что,
к примеру, попробовать продавать апельсины прямо в театре
на глазах у герцогини и всего двора. Это предложение
было вполне в стиле Прайс, и Дженнингс откликнулась на
него с присущей ей живостью. Итак, они остановили
фиакр, расплатились и стали не без труда пробираться
вдоль бесконечной вереницы колясок к входу в театр.
Первым, кого они встретили в театре, был Сидней, краси-
вей прекрасного Адониса и разряженный в пух и прах.
Когда Прайс с решительным видом подошла к нему, он
Поправлял прическу и был так занят собой, что не обратил
на нее внимания и даже не удостоил ответом.
Вторым появился Киллегру. К нему подошла Джен-
нингс, вдохновленная примером Прайс, а Прайс тем време-
нем громко расхваливала товар, предлагая его Киллегру.
— Охотно, охотно, только не сейчас, — отвечал он, вни-
мательно разглядывая девушек, — вот если завтра поутру
ты приведешь ко мне эту девчушку, обещаю тебе купить все
твои апельсины.— Говоря это, он взял Дженнингс за под-
бородок, попутно испробовав и упругость ее груди. По-
добные вольности привели Дженнингс в такое возмущение,
что она тут же забыла свою роль.
— Да что вы позволяете себе, сударь? — вскричала она,
отталкивая его.
— Ах, ах, ах! — отвечал Киллегру. - Вот уж чего не
ждал, того не ждал! Какая-то потаскушка, набивая цену
на товар, вздумала жеманничать и строить из себя благо-
РО/Прайс, видя, что ничего путного у Дженнингс
все оавно не получится, взяла под руку свою подругу,
еще трепещу^» от пережитого оскорблення, и увела
ее подальше от этих опасных мест.
Мадемуазель Дженнингс сразу расхотелось продавать
мадемуалсу м было раздумала вообще
оказалось, что кучер, Р° свозил не меньше
знает, куда их везти, потому что уже свил
173
сотни таких пассажирок к немецкому доктору. Они уже
были совсем близки к цели, когда удача отвернулась от
них.
В тот самый день, по чистой случайности, Брункер
обедал у одного из тамошних купцов, и как раз, когда
он выходил из его дома, прямо против него остановился
фиакр. Продавщицы апельсинов в карете, да к тому же
одна из них прехорошенькая, не могли не привлечь его
внимания. Что, что, а подобные красотки всегда вызывали
в нем любопытство.
Этот придворный кавалер совершенно не уважал пре-
красный пол, очень низко ставил женскую добродетель
и еще ниже женскую репутацию. Он был уже не молод,
некрасив, однако совсем неглуп и питал большую слабость
к женщинам. На свой счет он не заблуждался, твердо зная,
что ему достанутся лишь те женщины, которые польстят-
ся на его деньги, ко всем Же остальным он относился
более чем враждебно. В четырех-пяти милях от Лондона
у него было небольшое поместье, в котором постоянно
жили несколько гризеток. Во всем остальном он был
вполне достойным человеком и к тому же лучшим шах-
матистом королевства.
Прайс, встревоженная тем, с каким вниманием рас-
сматривает их самый опасный враг, которого они могли
только встретить, отвернулась в сторону и посоветовала
своей спутнице сделать то же самое, а кучеру приказала
проехать чуть дальше. Брункер незаметно пошел следом
за фиакром, через двадцать, тридцать шагов фиакр оста-
новился, и девицы вышли на улицу. Брункер последовал
за ними, прикидывая, кто же они такие. В конце кон-
цов он решил, что мадемуазель Дженнингс — искательница
приключений, а Прайс ее компаньонка. Не надо было
быть столь предубежденным человеком, чтобы прийти к та-
кому выводу. Правда, он с удивлением отметил, что обуты
они, пожалуй, лучше, чем можно было ожидать, а малень-
кая продавщица, выходя из довольно высокой кареты,
продемонстрировала прелестнейшую ножку. Однако все
это лишь подхлестнуло его, и он решил любой ценой за-
получить красотку, чтобы отправить ее в свой гарем.
Брункер подошел к ним в ту минуту, когда они отдавали
свои корзины кучеру вместе с приказанием ожидать их
на этом самом месте. Увидав его, обе страшно растерялись,
однако он, не обращая на это внимания, одной рукой
потянул Прайс в сторону, а другой вытащил из кармана
кошелек и сразу заговорил о деле Тпн
казалось подозрительным, что Пмйс ™„„“° ТУТ ему "°-
лицо, не произнося ни слова в от^ст °Р"° °™Рачи“ет
ее старания, он сумел разглядеть^’ W “ "се
также пристально взглянул на ее После чего
узнал их обеих, но ничем этого нГвыдм ^ НаК°НеЦ>
рыба ^воде'Т по’Д-ч^^ ™ Х™0’" Себя
’’° ' =
вушка, возможно, и за год те мтебот^Г’ Потому что яе’
заработать за день, впрочем, доб^, он с° техТоп"0™
фреилины королевы и герцогини стали отбивать хлеб v
а“н™Р"™к, все изменив Б^ер те
променял бы такую встречу и на добрую сотню гиней
чтоСап° “°бОИ разумеется’ он ™ минуты не сомневался’
п1мИ?РмС BeWT малышку Дженнингс на любовное сви-
дание. Меньше всего на свете он хотел помешать им
и благословлял бога за то, что вовремя остановился и не
перепугал их слишком сильно.
В глубине души он был очень рад тому, что не по-
мешал Джермину, который, впрочем, был одним из его
лучших друзей, еще до свадьбы сделаться рогоносцем.
Теперь он опасался только одного: как бы ненароком не
помешать его несчастью, и потому, как мы уже сказали,
поспешил оставить девушек в покое.
Тем временем кучер вступил в перепалку с уличными
мальчишками, которые сгрудились возле кареты, растаски-
вая апельсины. Вскоре в дело были пущены кулаки. Когда
Прайс с Дженнингс, все же отказавшись от мысли увидеть
предсказателя будущего, вернулись к карете, они как раз
застали самый разгар схватки. У их кучера были свои
представления о чести, и лишь с большим трудом удалось
им убедить его расстаться с апельсинами, чтобы избежать
неприятностей. Натерпевшись страху и подвергнув свой
слух большому испытанию, ибо в пылу сражения у деру-
щихся вырвалось несколько весьма вольных выражений,
красавицы, наконец, отправились в обратный путь, а по
возвращении в Сент-Джеймский дворец поклялись впредь
никогда не ездить к колдунам.
Брункер, который, как мы говорили, питал мало ува-
жения к прекрасному полу, ни минуты не сомневался,
что Дженнингс вернулась с этой прогулки уже в другом
качестве; тем не менее он решил молчать об этом до поры
/77
до времени: пусть благополучный Джермин женится на
маленькой авантюристке, выдававшей себя за образец бла-
горазумия, а на следующий день после свадьбы он поздра-
вит его со столь удачным выбором. Но небу не угодно
было доставить ему такое удовольствие, о чем мы еще
расскажем впоследствии.
Как мы уже говорили, мадемуазель Гамильтон гостила
в деревне у своей родственницы. Шевалье де Грамон
очень страдал из-за ее кратковременного отсутствия и го-
рел нетерпением поскорее увидеть ее. Правда, в игре ему
везло как прежде, но это было для него небольшим
утешением.
Наконец мадемуазель Гамильтон вернулась. Госпожа
Уэтенхолл сочла своим долгом самолично привезти ее.
Деревенская аристократия вообще обожает всяческий по-
литес. Правда, на сей раз светские условности послужили
мадам Уэтенхолл лишь предлогом, чтобы отпроситься у му-
жа в столицу. Возможно, он и сам почел бы за честь
проводить мадемуазель Гамильтон до Лондона, если бы
не был так занят: уже давно он был поглощен изучением
истории Церкви, а госпожа Уэтенхолл совершенно не со-
биралась отрывать его от этой работы.
Эта дама была, что называется, типично английской
красавицей: роза, скрещенная с лилией, лицо цвета топле-
ного молока, руки, ноги, шея, грудь словно вылеплены
из воска, но ни души, ни чувств. Хорошенькое личико,
но всегда с одинаковым выражением, словно утром она
вынимала его из футляра, а вечером убирала обратно,
не пользуясь им в течение дня. Что тут скажешь? Она
родилась куколкой и так ею до смерти и осталась. Ее
муж, господин Уэтенхолл, собирался вступить в лоно Церк-
ви, но когда он кончал учебу, неожиданно умер его стар-
ший брат, и, вместо того чтобы принять сан, Уэтенхолл
принял решение отправиться в Англию вместе с мадемуа-
зель Бедингфильд, в качестве жены.
Он был неплохо сложен, но вид у него был слишком
серьезный и глубокомысленный, способный нагнать тоску
на кого угодно. Вообще-то мадам Уэтенхолл могла гор-
диться тем, что заполучила в мужья одного из самых
великих теологов королевства. Целыми днями он носа
от книг не отрывал, ложился засветло, вставал затемно.
Когда жена его собиралась ко сну, он уже храпел, а
когда он поднимался утром, она спала глубоким сном.
За столом у них могла бы завязаться живая беседа, если
179
бы мадам Уэтенхолл была, как и он, усердным читателем
ангельского доктора или просто любила спорить на отвле-
ченные темы, но поскольку ее не интересовало ни то, ни
другое, за их столом, как в трапезной монастыря, царило
полное молчание.
Она часто изъявляла горячее желание побывать в Лон-
доне, но, хотя до Лондона ехать им было день, не боль-
ше, это свое желание ей никак не удавалось удовлетво-
рить. Конечно, у нее были причины скучать в Пекхаме,
и полное безделке в столь грустном месте казалось ей
невыносимым. Как большинство женщин, она считала бес-
плодие весьма серьезным недостатком и была озабочена
тем, что ей могли вменить его в вину, однако не сомне-
валась, что если бог и лишил ее потомства, то не по
ее вине. Она немало размышляла над этим, и все ее раз-
мышления сводились к следующему*, если ее супруг, заня-
тый своей наукой, забывает о супружеских обязанностях,
если его больше прельщают старые фолианты, чем пре-
лести молодой жены, и его собственное удовольствие до-
роже ему, чем собственная жена, почему бы ей не отнес-
тись благосклонно к речам какого-нибудь бедного взды-
хателя, который придется ей по вкусу, при этом, однако,
не терять голову, взять все дело в свои руки и постарать-
ся не выйти за рамки благопристойности... Господин
Уэтенхолл, горячий сторонник доктрины казуистов, воз-
можно, и не одобрил бы ее намерений, но он о них
ничего не знал.
Вся беда была в том, что в уединенном Пекхэме, как
и в его пустынных окрестностях, бедной Уэтенхолл было
не на что надеяться. Она засыхала там на корню, и,
боясь умереть от одиночества и скуки, прибегла к помощи
=='.3i==
И мадемуазель Гамильтон эгоумл«ь.. °
Шевалье де Грамон, предупрежд п»апп«» Гамиль-
горя нетерпением и Л1°^“,„^°”о~-.олькях милях от
тона встретить путешественниц случаю шевалье
Лондона. Смею вас уверить, внешнем виде, и о со-
да Грамон позаботился « апХ^нИСг^ся ше-
ответствующем экипаже. Однако,
179
валье де Грамон к своей возлюбленной, он все же счел
нужным вразумить кучера, полагая, что на дорогах куда
более уместна осторожность, чем пылкое нетерпение. На-
конец появились дамы: мадемуазель Гамильтон показа-
лась шевалье де Грамону в десять, двадцать раз прекрас-
нее, чем до отъезда из Лондона, и он охотно отдал бы
свою жизнь за то, чтобы она встретила его столь же
нежно, как и брата.
Тем временем мадам Уэтенхолл получила свою долю
комплиментов, красота ее была оценена по достоинству,
она же, в свою очередь, прониклась благодарностью к тем,
кто оказал ей такое почтение. Гамильтон смотрел на нее,
как ей казалось, достаточно нежно, и она тут же решила,
что он вполне годится на роль ее избранника.
Как только Уэтенхолл очутилась в Лондоне, голова
у нее пошла кругом. В этом прекрасном городе все каза-
лось ей удивительным, тем более что она, даже будучи
в Париже, видела всего-то улицу Сен-Жак и несколько
книжных лавок. Она остановилась у мадемуазель Гамиль-
тон, была представлена ко двору королевы, потом герцо-
гини, ее заметили и осыпали похвалами.
Шевалье де Грамон, истинный кавалер и большой лю-
битель развлечений, воспользовался визитом красивой
гостьи как предлогом, чтобы проявить себя в полном
блеске, и потому балы сменялись концертами, театром, пе-
шими прогулками, прогулками на воде, и все это сопровож-
далось роскошными ужинами. Госпожа Уэтенхолл питала
большую слабость к развлечениям, большинство из которых
были для нее в новинку. Пожалуй, лишь в театре на серьез-
ных пьесах она немножко скучала. Однако признавала,
что, когда на сцене убивают много народа, это производит
впечатление, а актеры — вообще-то большие проказники,
на которых приятно было бы посмотреть в жизни.
С Гамильтоном она была благосклонна в меру при-
личия, хотя влюбленному всякая мера кажется бременем.
Со своей стороны, Гамильтон делал все возможное, чтобы
подтолкнуть ее к осуществлению того проекта, который
она задумала в Пекхэме. Госпоже Уэтенхолл он, безуслов-
но, нравился. К тому же ей было известно, как высоко
оценили его достоинства во Франции! Он имел приятную
внешность и был хорошо сложен. Ничто как будто не
должно было помешать их счастью. Столь бурно начав-
шийся роман, казалось, просто не мог прерваться на се-
редине пути, но по мере того, как приближалась реши-
ло
тельная минута, мадам Уэтенхолл изменяла храбрость,
ее стали мучить угрызения совести, что еще усиливало
ее нерешительность. Очевидно, Гамильтону стоило проя-
вить чуть больше настойчивости. Однако на сей раз дело
все же замерло на мертвой точке. Гамильтон никак не
мог взять в толк, что удерживает Уэтенхолл, тем более
что связь их была почти признана публично, однако вместо
того, чтобы удвоить свои усилия и подтолкнуть Уэтенхолл,
он решил оставить ее совсем. Весьма странно, что такие
незначительные препятствия смогли остановить его, но
он так воспылал вначале и столь некстати был охлажден,
что ему не хотелось повторять этот опыт.
Не знаю, поняла ли Уэтенхолл, что сама во всем ви-
новата, но она была страшно оскорблена. Ей предстояло
вскоре возвращаться обратно в Пекхэм к своим курам и гу-
сям. Это приводило ее в полное отчаяние, теперь, после
Лондона, жизнь в Пекхэме представлялась ей в тысячу
раз ужаснее, чем прежде. Однако делать было нечего, и ей
пришлось смириться с необходимостью вновь увидеть фило-
софа Уэтенхолла. Одно утешало ее: королева собиралась
через месяц отправиться на воды в Тэнбридж, от которого
Пекхэм находился всего в каких-нибудь трех-четырех лье,
и Уэтенхолл заручилась обещанием мадемуазель Гамиль-
тон, что она на это время поселится у нее.
Мадемуазель Гамильтон обещала не покинуть ее в оди-
ночестве и к тому же привезти с собой шевалье де Грамо-
на, который так нравился Уэтенхолл, а шевалье де Грамон,
который всегда считал, что в любовных делах надо все
говорить напрямик, обещал ей привезти с собой Джорджа,
чем заставил ее покраснеть до корней волос.
Месяц спустя двор отправился в одно из самых простых
и безыскусных, но вместе с тем приятных и веселых
мест Евро^Ттэнбридж находится на том же^стоянии
от Лондона, что и Фонтенбло Парижа Сам.яе ,красивые
женщины, самые галантные ^уж общество. Поскольку
воды. Многочисленное, но из6Ра““ гораздо больше,
тех, кто приезжает все
чем тех, кто вынужден. при м Полная свобода
там дышит удовольствием и _ жизнь там замечательна
и дружеская непринужденность
во всех отношениях. иистые и удобные домики,
Для жилья приспособлены «ктые «Д ,
расположенные неподалеку тся возле источников,
от источников. Утром все собираются
Ш
К ним ведет длинная аллея, обсаженная густыми деревья-
ми, где можно прогуливаться и одновременно пить воду.
С одной стороны вдоль всей аллеи тянется длинная цепь
лавочек, где продаются украшения, кружева, чулки, а ря-
дом, как на ярмарке, расставлены игорные столы. С дру-
гой стороны аллеи расположен рынок, чьи прилавки вы-
глядят весьма привлекательно. Свеженькие деревенские
блондиночки в белоснежных кофточках, соломенных шляп-
ках и чистеньких туфельках торгуют дичью, овощами,
цветами и фруктами. Цены на рынке совсем невысокие.
Тут же на месте заключаются и любовные сделки. А с на-
ступлением вечера из своих маленьких дворцов все устрем-
ляются на лужок. И прямо под открытым небом на таком
ровном и мягком газоне, что с ним не идет в сравнение
ни один ковер в мире, начинаются танцы.
У милорда Маскерри в каких-нибудь двух-трех милях
от Танбриджа было очень красивое поместье, которое
называлось Саммерхилл. Мадемуазель Гамильтон, проведя
дней десять в Пекхэме, задумала переехать туда. Она
упросила господина Уэтенхолла отпустить с ней жену,
и вот они вместе покинули грустный Пекхэм и его зануд-
ного хозяина и поселились в Саммерхилле.
Каждый день они бывали при дворе или двор у них.
Королева, что ни день, придумывала все новые развлечения,
ио не забывала и про старые. Ей хотелось, чтобы вокруг
нее все чувствовали себя как можно более непринужденно,
и она ни в коем случае не хотела стеснять свободу своих
придворных этикетом. Как могла, скрывала она в глубине
своего сердца терзавшие ее переживания, и, хотя сердцем
короля в то время владела Стьюарт, королева словно
вовсе того не замечала.
Никогда и нигде любовь еще не цвела таким пышным
цветом. Те, которых она настигла еще до приезда сюда,
испытывали новый прилив чувства, а те, которые, казалось,
вовсе не созданы для любви, утрачивали свою суровость
и словно заново рождались. В качестве примера можно
привести хотя бы принца Роберта.
Принц был смел до безрассудства, но ему свойственны
были некоторые странности, с которыми он никак не
хотел расставаться. Он отличался большими способностями
к математике и несколько меньшими — к химии. Учтивый
даже чрезмерно, без особой надобности, он бывал горд
и даже груб, когда надлежало быть обходительным. Роста
он был высокого и внешность имел далеко не самую
/аз
привлекательную. Даже когда он хотел смягчить выраже-
ние своего лица, оно все равно оставалось сухим и жест-
ким, а уж когда он пребывал в плохом настроении на
него просто страшно было смотреть.
Но вот королева пригласила в Тэнбридж актеров, опять
же для увеселения окружающих, а возможно и да я того
чтобы дать Стьюарт возможность побывать в ее шкуре
из-за присутствия мадемуазель Гвин. Вот тут-то принт!
Роберту и приглянулась другая актриса — некто Хьюгс
и всю его грубость как рукой сняла Прощайте перегонные
кубы, тигли, горны и черные пасти мехов, прощайте за-
дачи и теоремы. Отныне он стал думать лишь о пудре
и благовонном масле. Дерзкая актриса желала, чтобы
были соблюдены все условия игры, и гордо отказывалась
от денег, чтобы набить себе цену. Наш бедный принц
настолько преобразился, что это казалось просто невероят-
ным. Король был в восторге от этого происшествия. Ра-
дости окружающих не было предела, однако шутить над
принцем никто не осмеливался. С другими, однако, так
не церемонились.
Каждый день у королевы устраивались танцы; ррачи
С’гитали, что это полезно, и никто не находил это вредным.
Те же, кто относился к танцам равнодушно и больше
заботился о своем пищеварении, все равно предпочитали
их прогулкам. Милорд Маскерри, несмотря на неумеренную
страсть своей жены к танцам, все же полагал себя в пол-
ной безопасности, потому что, хоть он и стеснялся в этом
признаться, но супруга его милостью божьей была на
шестом, а то и на седьмом месяце, и в довершение всего,
к ее огорчению, ребенок сдвинулся у нее в животе к ле-
вому боку, так что фигура у нее теперь была более
чем странная. Каждое утро Маскерри наблюдала, как
мадемуазель Гамильтон и госпожа Уэтенхолл уезжают
верхом или в карете, окруженные толпой поклонников.
В своем воображении она намного увеличивала число тех
удовольствий, что ожидали их там, куда они направлялись,
мысленно она не переставала танцевать в Саммерхилле
все контрдансы, которые, как ей казалось, танцуют в Тан-
бридже. Эти душевные муки вконец истерзали ее, но на-
конец небо сжалилось над ней: милорд Маскерри на не-
сколько дней отбыл в Лондон, и стоило ему ступить
за порог, как супруга его объявила, что хочет ненадолго
съездить к королеве.
Ш
У нее был духовник, домашний священник, не лишенный
здравого смысла. Милорд Маскерри, уезжая, просил его
позаботиться о жене и не оставить ее своими добрыми
советами, но напрасно этот пастырь взывал к ее благо-
разумию и убеждал остаться дома, напрасно он напоми-
нал ей наказы супруга и рисовал перед ней все опасности,
которым она подвергает себя, будучи в таком положении,
напрасно объяснял ей, что беременность — особая милость
небес, на которую нужно отвечать усердным попечением
о будущем чаде, тем более что этот дар стоит гораздо
дороже, чем она думает. Все его увещевания были напрас-
ны, мадемуазель Гамильтон и ее кузина Уэтенхолл под-
держали Маскерри, помогли ей одеться и увезли ее с со-
бой.
Им понадобилась вся их ловкость, чтобы придать хоть
какую-то симметрию ее фигуре, но они догадались под-
сунуть под ее юбку справа маленькую подушечку, потому
что этот негодный ребенок зачем-то сместился влево. Сами
они чуть не умерли со смеху, но заверили Маскерри,
что выглядит она прекрасно.
При дворе все были ей рады, одни решили, что она,
дабы угодить королеве, надела фижмы, другие предрекали
ей двойню, а королева даже позавидовала ей, несмотря
на ее смешной вид, но, зная о причине ее появления,
все же не стала обманывать ее надежд.
Как только наступила очередь контрданса, королева
приказала Гамильтону пригласить Маскерри. Та немнож-
ко поломалась, ссылаясь на свое интересное положение,
но быстро уступила, чтобы, как она выразилась, угодить
королеве, на самом же деле она была довольна как ни-
когда.
Мы уже замечали, что, когда люди счастливы, их как
раз и подстерегают самые большие опасности. Маскерри,
которая, казалось, должна была бы чувствовать некоторую
скованность в движениях, напротив, ничего подобного не
ощущала, а боялась только одного, как бы не появился
ее муж и не испортил ей все удовольствие, и, стремясь
натанцеваться всласть, откидывала такие коленца, что все
просто диву давались. И потому она совершенно забыла
об осторожности, подушечка ее отвязалась и упала прямо
во время танца. Герцог Букингемский, который шел сле-
дом, быстро подхватил ее, обернул своим кафтаном, и,
подражая крикам новорожденного, стал спрашивать фрей-
лин, не помогут ли они подыскать кормилицу для бед-
184
ного маленького Маскерри. Букингем так потешно разыг-
рал эту сценку, да и на Маскерри, вдруг похудевшую
с правой стороны и странным образом распухшую с левой
трудно было смотреть без смеха. Первой не выдержала
Стьюарт, она расхохоталась и смеялась до слез. Остальные
тут же последовали ее примеру. Маскерри страшно сму-
тилась, и все стали перед ней извиняться, а королева
которая в глубине души смеялась не меньше остальных,’
сочла нужным сделать вид, что недовольна столь воль-
ным поведением окружающих.
Пока мадемуазель Гамильтон и госпожа Уэтенхолл,
уведя Маскерри в соседнюю комнату, поправляли ее туалет,
герцог Букингемский сказал королю, что, если только
после родов не противопоказаны физические упражнения,
единственный способ поддержать мадам Маскерри, это
позволить ей, как только она приведет себя в порядок,
взять реванш. Этот совет всем показался неплохим, и ко-
роль ему последовал. Как только госпожа Маскерри поя-
вилась вновь, королева предложила второй тур контрданса,
Маскерри согласилась, лекарство оказалось весьма эффек-
тивным, и вскоре она совершенно позабыла о случившейся
с ней неприятности.
В то время как при дворе короля происходили все
эти события, герцог Йоркский со своим двором тоже
отправился в путешествие. Поводом для этого послужило
желание герцога посетить провинцию, название которой
входило в его имя, но истинной причиной этой поездки
была, конечно, любовь. С момента своего возвышения
герцогиня вела себя исключительно умно и осторожно,
чем вызывала всеобщее восхищение. Самое удивительное,
что она умела не обидеть никого и быть приятной для
всех. Но, добившись такого уважения окружающих, она
поняла, что хочет быть любимой; правильнее будет сказать,
что проклятая любовь, не внимая голосу рассудка, штурмом
взяла ее сердце, сметя на своем пути всякое благоразумие
и всякую осторожность.
Напрасно сотни раз герцогиня говорила себе, что гер-
цог был слишком добр, полюбив ее, и оказал ей великую
честь, женившись на ней, и что, несмотря на все его
измены, ей надлежит запастись терпением и ждать, к д
небу будет угодно, чтобы супруг ее одумался, и уж е -
никак Нельзя позволять себе подобные слабости,
что она из-за них так страдает, и обижаться ей
лительно, а вернуть своего супруга она сможет л
IS5
мнением совершенно отличным от его собственного, на-
прасно, повторяю я, читала она себе подобные нравоучения,
никакое терпение не выдержит столь длительных испыта-
ний, всякой осторожности и благоразумию рано или поздно
приходит конец.
Герцогиня Йоркская обладала превосходным аппети-
том. Такое удовольствие она считала дозволенным и за
столом вознаграждала себя за все, в чем была ущемлена.
Глядеть на нее за едой было одно удовольствие. И пока,
не зная меры, герцог менял любовниц, как перчатки, и чах
на глазах, бедная герцогиня, не помышляя ни о чем
другом, кроме вкусной еды, толстела милостью божьей.
Неизвестно, как долго все оставалось бы в таком поло-
жении, но любовь, не снеся такого пренебрежения, при-
бегла к хитрости.
Началось все с обиды и ревности, этих двух заклятых
врагов сердечного покоя. Предметом ревности герцогини
стала ее новая фрейлина, тощая и бледная, звали ее
Черчил. Просто уму непостижимо, как могла она понра-
виться герцогу после госпожи Честерфилд, мадемуазель
Гамильтон и маленькой Дженнингс, но вскоре все поняли,
что увлечение герцога этой девушкой объясняется не толь-
ко стремлением к разнообразию.
Герцогиня была возмущена выбором герцога, подобная
соперница унижала ее еще больше, чем все предыдущие,
и вот в то время как обида и ревность все больше
и больше овладевали ее сердцем, коварная любовь предло-
жила ее вниманию обольстительный образ красавца Сид-
нея, и, как только глаза ее увидели его, разум отправил-
ся в изгнание. Она влюбилась в него раньше, чем поняла
это, и, хотя Сидней относился к ней с величайшим почте-
нием, он недолго оставался в неведении относительно
своей победы и, чтобы закрепить ее окончательно, стал
смелее отвечать взглядами на все то, что своими взгля-
дами могла сказать ему ее светлость, а также позаботил-
ся и о своей внешности, постаравшись сделать ее еще при-
влекательней с помощью нарядов и украшений.
Герцогиня, предвидя последствия, как могла сража-
лась с охватившим ее чувством, но мадемуазель Хобарт,
которая, напротив, одобрительно отнеслась к увлечению
герцогини, вступила с ней в борьбу и вышла победитель-
Эта девица втерлась в доверие к герцогине, ежедневно
186
докладывая ей о всех происходящих при дворе и в гооопе
событиях; не слишком заботясь о том, чтобы нХ™
эти были всегда достоверны, она думала лишь о том
чтобы они были приятны герцогине. Ей было известно
о пристрастии герцогини к хорошей еде, она уме^аТак
никто выбрать блюдо ей по вкусу и подобрать разнооб™,-
ные приправы. Так она стала необходимой герцогине но
не удовлетворилась достигнутым, и, подметив, как важни-
чает Сиднеи и что творится с сердцем ее госпожи, ловкая
Хобарт решилась сказать ей, что бедный юноша умирает
от любви к ней и, хотя он немножко забылся, не его
в том вина, однако все это не пройдет незамеченным,
и он как мотылек сгорит на пламени светской молвы,
если только ее светлость не возьмет дело в свои руки
и не пожалеет его тем или другим образом.
Герцогиня спросила ее, что она имеет в виду под
«тем или иным образом».
— А то, мадам, — отвечала. Хобарт, — что если Сидней
вам не по душе и любовь его оскорбляет вас, отправьте
его куда-нибудь подальше, но если вы все же оставляете
его у себя на службе, как сделала бы на вашем месте
любая женщина, то не лишайте его надежды, дабы не
лишить его рассудка, а лучше передайте через меня, как
бы вы хотели, чтобы он вел себя в дальнейшем, пока
у вас нет случая сказать ему об этом самолично.
— Как1 — вскричала герцогиня. — Вы, Хобарт, вы го-
ворите, что любите меня и вы советуете мне поставить
на карту свою честь и подвергнуть себя бесконечным
опасностям! Я совсем не хочу осуждать все подобные
связи без исключения, но не забывайте о моем положе-
нии, как могу я позволить себе такую слабость н отпла-
тить неблагодарностью тому, кто возвысил меня...
— Да ладно вам! — отвечала Хобарт. — Вы же пре-
красно знаете, почему он женился на вас, другого выхода
у него просто не было. А вскоре после свадьбы, ни минуты
не раздумывая, он принялся оскорблять вас бесконечными
изменами. Герцог, перепробовав всех английских кокеток,
гоняется за вашими фрейлинами, и сейчас все его по-
мыслы устремлены на завоевание этой клячи Черчил,
и вы хотите сказать, что вам это безразлично, что это
не унижает вашего достоинства? Может, вы хотите про-
вести лучшие годы жизни точно вдова, оплакивая невзго-
ды и не имея возможности хоть немножко скрасить свою
жизнь? Должно быть, вы наделены поистине ангельским
187
терпением или бесконечным смирением. Кажется, я на-
чинаю понимать, почему супруг ваш, пренебрегающий ва.
ми днем и ночью, утверждает, что для того, чтобы пить
и есть с таким аппетитом, как вы, слава богу, это де-
лаете. вы ни в чем не нуждаетесь, кроме хорошего сна.
И я еще раз повторю вам, мадам: ни одна дама на свете
не отвергла бы любовь такого кавалера, как Сидней, в то
время как ее собственный муж все свои радости ищет
на стороне.
С точки зрения строгой морали все эти доводы были
весьма уязвимы, но даже, будь они во сто крат хуже,
герцогиню они убедили бы все равно, поскольку сердцем
она была полностью согласна с Хобарт и уже пригото-
вилась отбросить всякую осторожность.
Этот роман начался как раз тогда, когда Хобарт
советовала Тэмпл не поддаваться обаянию красавца Сид-
нея. Что же касается его самого, то как только он
узнал от наперсницы герцогини, мадемуазель Хобарт, что
герцогиня не отвергает его чувств, он сразу же стал
проявлять еще большую осторожность и почтение, на-
деясь сбить с толку сплетников, но сплетники не такие
дураки, как принято считать.
А поскольку в городе трудно скрыться от любопытных
глаз, герцогиня, дабы не рисковать своим сердечным инте-
ресом, уговорила герцога Йоркского отправиться в путе-
шествие, о котором мы уже упоминали.
Это решение было весьма благоразумным, герцогиня
осталась довольна этим путешествием, да и весь двор
тоже, за исключением одной лишь мадемуазель Дженнингс,
потому что Джермин остался в Лондоне, а без него
ей не могло понравиться ни одно путешествие. Джермин
же взялся за дело, которое явно было ему не по силам,
то есть побился об заклад с шевалье де Грамоном.
Он поспорил на пятьсот гиней, что проскачет двадцать
миль по большой дороге, не меняя лошадь. В тот день,
когда он устроил эту гонку, мадемуазель Дженнингс как
раз отправилась к прорицателю.
Джермину повезло больше, чем Дженнингс. Он выиграл
пари, только для него самого это оказалось тяжелым
испытанием, и, заполучив заклад, он заполучил еще и ли-
хорадку. Дженнингс забыла обо всякой щепетильности,
о все, на что она осмелилась, — это постоянно справ*-
лят™ ° ег° здоРовье- в современных романах герои-
ни обязательно навещают больных героев, и даже те.
1&а
кого врачи объявили безнадежными, выздоравливают в три
дня, но, поскольку причиной болезни Джермина была
совсем не мадемуазель Дженнингс, она не была уверена
что сумеет вылечить его, зато была уверена, что недобро-
желательный двор наверняка осудит ее за визит милосер-
дия. Вскоре двор, равнодушный к ее тревогам, отправился
в путь; ей оставалось только одно: всем своим видом по-
казывать, что ей не по душе путешествие, которое достав-
ляет такое удовольствие всем остальным.
Толбот выехал вместе со всеми, рассчитывая, что
отсутствие опасного соперника будет ему весьма на руку.
Он не сводил с Дженнингс глаз, ловил каждый ее взгляд
каждое слово. Не в ее характере было долго предаваться
печали, темперамент брал свое, живость ее прорывалась
наружу; это давало Толботу надежду, что она вскоре
забудет Джермина и вспомнит, что он был первым, к кому
она отнеслась благосклонно. Однако пока он держался
в стороне, ничем не проявляя ни свою любовь, ни на-
дежды, полагая недостойным отвергнутого любовника
идти на уступки и делать первый шаг к примирению
с неблагодарной, которая бросила его.
Мадемуазель Дженнингс не подозревала об его обидах,
о чувствах его даже не вспоминала и обращалась с ним
как ни в чем не бывало. Именно ему она чаще всего
подавала руку, садясь в карету и выходя из нее. Она
охотнее беседовала с ним, чем с кем-нибудь другим,
и, сама того не сознавая, вела себя так, словно вновь
предпочитает Джермину своего первого поклонника. Тол-
бот поверил в это, впрочем, как и все остальные, и ре-
шил, что пора ему перестать притворяться и дать ей
понять, что чувства его к ней остались неизменны. Теперь
он только ждал случая, чтобы высказать ей свою неж-
ность и страсть, и вскоре такой случай ему представился.
Он оказался наедине с Дженнингс в ее комнате, и к тому
же она словно нарочно принялась шутить по поводу
мадемуазель Бойнтон. По ее словам, все были премного
обязаны Толботу, что он не оставил двор, в то время
как несчастное создание умирает от любви к нему в UU»yx
днях езды от Тэнбриджа. Толбот счел момент жша
подходящим, чтобы начать разговор о своей люб Р®
данности, но тут в комнату Дженнингс вошл ’
держа в руках листок бумаги. Это было письмо •
сочиненное не так давно милордом Рочестером р
189
чениях обоих дворов. В нем говорилось и о малышке Джен-
нингс, и о великане Толботе, который посеял страх среди
народа божьего, и о Джермине, который, как маленький
Давид, сразил Голиафа. Дженнингс в восторге от подобного
намека, чего нельзя было сказать про Толбота, перечитала
это место несколько раз, посмеялась от всего сердца,
потом вздохнула с умиленным видом: «Бедный маленький
Давид!», в задумчивости склонила головку набок, и глаза
ее увлажнились, прямо скажем, не из сострадания к по-
верженному великану. Толбот был страшно уязвлен и, по-
няв, что надеяться ему не на что, сразу же ушел, покляв-
шись навсегда изгнать из своего сердца маленькую ветре-
ницу, в поведении которой нет ни смысла, ни толка. Но
клятву свою он не сдержал.
У других любовников этого двора дела обстояли куда
лучше. Дорогою устраивались балы и пиры, во время
пребывания на водах — охоты и прогулки. Нежные любов-
ники мечтали достичь желанного счастья еще в дороге,
а дамы, от которых зависела их судьба, не отнимали
у них надежду. Сидней весьма прилежно ухаживал за
герцогиней. Герцогиня обратила внимание герцога Йоркс-
кого на то, как предан ему с некоторых пор Сидней. Его
светлость согласился, что Сиднея надлежит поощрить при
первой же возможности. Эта возможность скоро предста-
вилась.
Конюшим герцогини в то время был Монтэгю, о котором
мы уже упоминали. Он был неглуп, довольно проницателен
и весьма хитер. Согласитесь, мало приятного иметь подле
себя человека с подобным характером и при том обороте,
который приняли ее сердечные дела. Герцогиня была в за-
труднении, но тут старший брат Монтэгю весьма кстати
погиб, и герцог добился для его брата должности коню-
шего королевы, а красавец Сидней занял его место возле
герцогини. Так все устроилось наилучшим образом, а гер-
цог остался очень доволен тем, что сумел без потерь
для себя разом продвинуть их обоих.
Мадемуазель Хобарт очень радовалась этому назна-
чению. Она часто и подолгу беседовала с Сиднеем.
Это было замечено. Кое-кто даже приписал ей побе-
ду над ним. Она охотно выслушивала комплименты
по этому поводу. Герцог, который тоже поначалу
в это поверил, несколько раз с удивлением говорил
герцогине, что его просто поражают вкусы некоторых
мужчин и он не понимает, как самый прекрасный
190
в Англии юноша может влюбиться в девушку, чье лиио
наводит ужас. 7 у. чье лицо
Герцогиня согласилась, что вкусы вещь странная но
тут же заметила что >ю ему об этом суд^ "н
тоже выбрал себе в любовницы совсем не прек^сн^
Елену. Не знаю, заставила ли эта шутка его задуматься,
но совершенно очевидно, что с этого дня он ЬеХст^
проявлять столь сильный интерес к Черчил и, вполне
возможно, совсем бы оставил все мысли о ней, если
бы не одна история, из-за которой он стал относиться
к Черчил даже с большим интересом, чем прежде.
Место, где они жили в то время, было совершенно
открытым и ровным. В Англии такие равнины, поросшие
зеленой и ровной травой, встречаются повсюду. Герцогине
вздумалось устроить псовую охоту. Сама она поехала
в карете, а все дамы верхом. С каждой из дам рядом
ехал ее конюший. И само собой разумеется, герцогиня
тоже была не одна. Сидней сопровождал ее и выглядел
превосходно, хоть и не блистал красноречием.
Герцог ехал рядом с мадемуазель Черчил, и вовсе
не для того, чтобы любезничать с ней, напротив, он
был крайне раздражен, что она так плохо сидит в седле.
Пожалуй, трудно было найти большую лентяйку, чем
Черчил, и хотя обычно фрейлинам подсовывают самых
негодных лошадей, ей, ввиду особого отношения к ней
герцога, достался красивый, хотя и чересчур резвый
конь. Она бы, конечно, охотно обошлась без подобной
милости.
От смущения и страха ее природная бледность еще
усилилась, и, возможно, герцог в этот момент окончательно
в ней разочаровался бы, если бы ее конь, которому не
терпелось догнать остальных, не перешел в галоп и, все
более горячась, по мере того, как она пыталась сдержать
его, не помчался во весь опор.
Мадемуазель Черчил зашаталась, вскрикнула несколько
раз и упала. Конечно, на такой скорости ее
могло плохо кончиться, однако оно пошло ей на по у
во всех отношениях, ибо не причинило никакого вредя,
но зато доказало всем, как опрометчиво судить по ицу
обо всем остальном. Герцог спешился, п°
Она была настолько ошеломлена, что ** застали
приличий, и те, кто поспешил к ней на по потпя-
ее в довольно небрежном виде. И все были "Р обшее
сены, что столь красивое тело может иметь
191
с подобным лицом. После этого случая нежность и забот-
ли,™ть герцога только усилились, и к концу зимы он
получил, наконец, долгожданное вознаграждение. Оба дво-
па вернулись в Лондон почти одновременно, одинаково
довольные своими путешествиями, правда, надеждам ко-
ролевы так и не суждено было сбыться.
Приблизительно в это же время шевалье де Грамон
получил письмо от маркизы де Сен-Шомон, его сестры,
она писала, что ничто не препятствует его возвращению
во Францию и она уверена, что король отнесется к этому
благосклонно. В другое время шевалье был бы весьма рад
этому известию, хоть и любил английский двор, но сейчас,
когда его сердечные дела находились в таком положении,
ему вовсе не хотелось уезжать.
Он вернулся из Тэнбриджа в тысячу раз более влюб-
ленный, чем когда-либо. Во время этого приятного пу-
тешествия он каждый день виделся с мадемуазель Га-
мильтон или в мрачном Пекхэме, или в веселом Саммер-
хилле, или у королевы, и, что бы она ни делала: ска-
кала на коне, болтала с ним или танцевала, ему неиз-
менно казалось, что нигде и никогда не создавало еще не-
бо ничего более достойного любви. Он и думать не мог
о разлуке с ней! Но ему очень хотелось, чтобы она оце-
нила, чем он жертвует ради нее, и он показал ей письмо
сестры. Однако этот поступок обернулся для него совсем
не так, как он ожидал.
Мадемуазель Гамильтон прежде всего поздравила его,
потом скромно поблагодарила за такое внимание к своей
особе, заявила, что, хотя подобная жертва и весьма лестна
для нее, она считает ее чрезмерной и отказывается ее
принять. Напрасно он уверял ее, что для него разлука
с ней хуже смерти, она поклялась, что он больше вообще
ее не увидит, если сейчас же не уедет. Пришлось пови-
новаться. Однако она дала ему понять, что ее поведение,
каким бы жестоким оно ему ни казалось, объясняется
вовсе не безразличием, и хотя она так настаивает на его
отъезде, но думает лишь о его возвращении, и, получив
заверения от мадемуазель Гамильтон, что разлука никак
повлияет на ее чувства к нему, шевалье де Грамон
с рал свои пожитки и, думая только о том, чтобы
поскорее вернуться, отправился отдавать прощальные
192
ГЛАВА XI
Шевалье де Грамон возвращается
ко французскому двору.
Его отсылают обратно в Англию.
Дальнейшие описания любовных интриг
английского двора.
Свадьбы большинства героев этих Мемуаров
Чем более шевалье де Грамон приближался ко двору
французскому, тем более сожалел он о дворе английском.
Вряд ли он сомневался в том, что найдет милостивый
прием у своего государя, который не только безжалостно
карал прогневивших его, но и умел прощать так, что
нельзя было не почувствовать всю меру возвращенной
милости.
Тысячи мыслей осаждали шевалье дорогой. То пред-
ставлял он себе радость при встрече с ним друзей и род-
ных, то поздравления и объятия посторонних, которые все
равно станут осыпать его докучными изъявлениями востор-
га, но все это недолго занимало его мысли, ибо истин-
ный влюбленный, едва отвлекшись от предмета своей
любви, тотчас же чувствует себя виноватым. Так нежные
воспоминания о той, которую он оставил в Лондоне, ме-
шали шевалье думать о Париже. Снедаемый горечью раз-
луки, он не замечал ни разбитых дорог, ни дурных
лошадей. Дорогой от Монрея до Абвиля шевалье мысленно
уверял мадемуазель Гамильтон, что он столь поспешно
от нее удаляется лишь для того, чтобы скорее увидеть
ее вновь. Потом он вспомнил, какие горькие сожаления
испытывал на этом же пути, покидая Францию, и понял,
что сейчас, когда он расстался с Англией, его терзания
во сто крат мучительнее.
Вот так развлекается в пути влюбленный, а точнее,
так легкомысленный писатель злоупотребляет терпением
читателя, дабы излить собственные чувства или хоть
чем-то заполнить скучное повествование; но упаси нас
бог от подобных намерений, ибо мы гордимся тем, что
включаем в эти Мемуары лишь то, что узнали от нашего
героя, чью жизнь мы описываем
С кем, кроме конюшего Ферола, мог поделиться
своими мыслями, кто мог слышать его печальные
и восклицания? Что же до меня, то Разве *,ог
прийти в голову, что шевалье де Грамон, обыч
7 *• Гшами
М
во власти тревог и волнений, мог некогда • предаваться
в дороге нежным размышлениям, если бы он сам не дикто-
вал мне то, что я пишу.
Но последуем за ним в Абвиль. Хозяин почтовой стан-
ции был его старым знакомым. Его гостиница была лучшей
среди тех, что можно встретить на пути из Кале в Париж.
Спешившись, шевалье де Грамон сказал Терму, что намерен
пропустить стаканчик, ожидая, пока сменят лошадей. Бы-
ло около полудня. Они выехали прошлой ночью и д0
сих пор не успели перекусить. Терм, возблагодарив Созда-
теля за то, что на сей раз даже в своем нетерпении
шевалье проявляет человеческие чувства, укрепил его, как
мог, в столь благоразумном намерении.
Пройдя, как обычно, прежде всего в кухню, они бы-
ли удивлены, увидев над огнем шесть вертелов с насажен-
ной на них дичью, да и все остальное свидетельствовало
о приготовлениях к роскошному пиршеству. Сердце Терма
затрепетало. Он тайком велел расковать нескольких лоша-
дей, дабы шевалье случайно не лишил его ужина.
Вскоре во двор вошла, в сопровождении городских
сорванцов, толпа музыкантов со скрипками и гобоями.
На вопрос о причине всех этих приготовлений хозяин
отвечал, что самый богатый из местных дворян женится
сегодня на самой красивой девушке в округе, свадебный
ужин состоится здесь и у его милости будет возможность
лично присутствовать на нем, потому что молодые вот-вот
явятся из приходской церкви. Он оказался прав. Едва
он кончил говорить, как три большие кареты с огромными,
как швейцарцы, лакеями, разодетыми в яркие ливреи,
въехали во двор, из карет высыпали участники свадеоной
церемонии. Трудно себе представить выставленную напоказ
с большей непосредственностью сельскую роскошь. Заржа-
вевшая мишура, потускневшие галуны, маленькие глазки
и обтянутые платьями из полосатой тафты пышные груди
сверкали повсюду. Это зрелище, так поразившее шевалье
де Грамона, в равной мере удивило и верного Терма.
Та часть лица новобрачной, которую можно было разгля-
деть, была не лишена привлекательности, но обо всем
прочем нельзя было вынести никакого суждения, ибо дю-
жина мушек и сплетенные в змейки волосы, спадавшие
с обеих сторон, скрывали ее лицо. Внимание же шевалье
привлек новоиспеченный супруг.
Столь же нелепо разукрашенный, как и прочие, он
был тем не менее одет в великолепный, безупречного
194
вкуса камзол. Шевалье де Гпампм
чтобы получше рассмотреть его, принеся хв^т/06™*®’
„а камзоле. Супруг был польще₽н " что S
этот камзол за сто пятьдесят луидоров ’» ™ У
когда ухаживал за своей будущей супругой. У РУ’
— Так, стало быть, вы его заказывали не здесь? —
спросил у него шевалье. м —
- Конечно, нет, - отвечал тот. - Купил его у одного
лондонского торговца, который заказал его для аоего
господина.
Шевалье, уже догадываясь, что за этим скрывается
спросил, узнает ли он торговца. ’
— Еще бы мне его не узнать! Мне пришлось всю ночь
пить с ним в Кале, чтобы уломать его.
Терм, едва завидев камзол, на всякий случай исчез,
хотя он вряд ли мог предположить, что его господин
будет беседовать о нем с его новым владельцем.
Смех душил шевалье, но одновременно его так и под-
мывало повесить Терма на первом же суку. Но он привык,
что слуги обкрадывают его. А учитывая заслуги провинив-
шегося, которого никак нельзя было упрекнуть в пре-
небрежении службой, шевалье решил его помиловать.
Уступив настояниям новоиспеченного супруга, он три-
дцать седьмым-сел за стол, решив просто пристыдить сво-
его верного слугу.
Некоторое время спустя он послал за ним. Терм явился.
Едва новобрачный увидел его, как вскочил из-за стола.
— Вашу руку, дорогой друг! — вскричал он. Смот-
рите, я сохранил камзол, который вы так долго не хотели
мне продавать. И как видите, я нашел ему неплохое
применение. ,
Терму ничего не оставалось, как напустить на с я
наглый и бесстыдный вид и притвориться, что он не
узнает своего покупателя.
— Черт возьми! - воскликнул тот. - > ж коль скор
я пил с вами, чтобы заключить эту сделку, окажите
честь и выпейте за здоровье новобрачной. ~пвт.я
Шевалье де Грамон, видя, что Терм все же растерялся,
обратился весьма приветливо: паз
- Ну садитесь же, господин лондонский торго^раэ
вас так любезно об этом просят, нас здесь постоаного
чтобы за столом не нашлось места для столь достойного
господина.
195
при этих словах все приглашенные разом пришли
в движение, чтобы потесниться и дать место новому
гостю Только новобрачная из благопристойности не дви-
нулась с места. Терм, испив первый глоток из чаши по-
зора, принялся пить с таким усердием, что, наверное,
выпил бы все, что было на столе, если бы его хозяин
не встал из-за стола после первого блюда.
Никому не пришло в голову удерживать человека, ко-
торый так спешит. Но вслед за ним поднялись и осталь-
ные гости, собираясь проводить его до ворот гостиницы,
от чего ему с большим трудом удалось их отговорить.
Что касается Терма, то он не отказался бы и чтобы
их проводили до самого Парижа, так он боялся остаться
наедине со своим хозяином.
Они выехали из Абвиля в полном молчании. Терм ждал,
что шевалье вот-вот нарушит его, только не знал, каким
образом: обрушит ли на него поток проклятий вперемежку
с соответствующими эпитетами или с убийственной иро-
нией осыплет его похвалами, что будет еще хуже. Но,
видя, что шевалье выжидает, Терм решил опередить его.
И, полагая, что лучший способ обороны наступление, сам
обратился к нему:
— Вот вы изволите гневаться, сударь, и считаете, что
у вас для этого есть все основания. Но ведь на самом-то
деле вы не правы.
— Как это не прав? — воскликнул шевалье. — Мо-
жет быть, я не прав, что до сих пор не наказал тебя по
заслугам?
Да что же это такое? — возопил Терм. — Вечно
вы выходите из себя и не хотите ничего слушать. А я,
сударь, утверждаю, что все, что я сделал, я сделал для
вашего блага.
А зыбучие пески тоже для моего блага?
Немножко терпения, сударь, — отвечал Терм.
Я не знал, каким образом этот болван, новобрачный, очу-
тился среди таможенников, досматривавших мой чемодан
в Кале, такие типчики суют нос повсюду. Едва он увидел
ьаш камзол, как просто влюбился в него. Я сразу понял,
что он болван, потому что, умоляя меня продать ему
”30л’ °Н ПРЯМО ползал передо мной на коленях. А надо
зать’ что камзол не только помялся в чемодане, но
испачкался спереди лошадиным потом. Не знаю У*>
не ЭТ° отчистил. Клянусь душой, вы бы все равно
тели его надеть. А теперь судите сами: вам он
196
обошелся в сто сорок луидоров, видя, что мне предлагают
за него сто пятьдесят, я сказал себе: «Мой хозяин не
захочет надеть такие отрепья. И хоть у него было много
денег, когда я уезжал, это совсем не значит, что он их
не истратил, пока меня не было. Все зависит от того
везло ли ему в игре. Короче, сударь, вы получили на
десять луидоров больше, чем потратили: это же чистая
прибыль. За эту сумму я могу отчитаться: все тютелька
в тютельку. А теперь скажите: разве этот камзол уж так
бы вас украсил? Сомневаюсь. У вас был бы точно такой
же дурацкий вид, как у этого деревенского жениха. Мне
просто смешно вспомнить, как вы выходили из себя в Лон-
доне, когда узнали, что камзол пропал, какие байки рас-
сказывали королю о зыбучих песках и какую мину скор-
чили, когда увидели, что этот пентюх вырядился в него
на свадьбу...
Что можно было ответить на подобную наглость? Самое
меньшее — отколотить Терма и вытолкать его взашей,
и это было бы еще весьма великодушно. Но шевалье
нуждался в слуге, чтобы доехать до Парижа, а когда они
прибыли в Париж, Терм сразу же понадобился ему для
возвращения назад.
Едва маршал де Грамон узнал о прибытии шевалье,
он тотчас поспешил в гостиницу, где тот остановился.
После взаимных приветствий и объятий маршал обратился
к шевалье с вопросом:
— Шевалье, сколько времени вам понадобилось, чтобы
добраться в Париж из Лондона? Ведь одному богу' ведомо,
как вы мчитесь в подобных случаях.
Шевалье де Грамон отвечал, что провел в пути три дня.
И, чтобы объяснить, почему он немного задержался, при-
нялся рассказывать о своем приключении в Абвиле.
— Все это очень забавно, — отвечал его °ра^’
что еще забавнее, так это то, что вы впо^ J
застать ваш камзол еще за столом: свадебные р
винции обычно длятся долго. — И тут, пр»
серьезный вид, объяснил, что его внезапное н/поинй-
совершенно неуместно и король распоряди. Затем
мать его при дворе, а немедленно 0ТПРав”^Хтью вГдь
маршал добавил, что пор’же„ает™ор^я, а следователь-
шевалье достаточно хорошо знаез' *°Р
но, и то, что заслужить его милость можно, лишь Р
ливо ожидая, пока его величество лично изъявит
благоволение.
В свое оправдание шевалье показал брату письмо гос-
пожи де Сен-Шомон и выразил сожаление, что получил
это ложное известие, заставившее его мчаться в Париж
сломя голову.
_____ Наша сестра слишком много на себя берет, вос-
кликнул маршал. — С каких это пор она стала ведать дела-
ми государства и отдавать приказания, а король пользо-
ваться ее услугами, чтобы уведомлять подданных о своих
намерениях? Впрочем, я знаю, как это получилось. Король,
узнав от Коммэнжа, что вы отказались от пенсии, предло-
женной вам английским королем, выразил свое удовлетво-
рение этим вашим поступком в присутствии герцогини Ор-
леанской. Герцогиня приняла это за разрешение вернуться.
Госпожа де Сен-Шомон, лишенная, увы, той редкой про-
ницательности, которую она себе приписывает, поспешила
лично уведомить вас об этом. В довершение всего вчера за
ужином герцогиня сказала, что вы не замедлите прибыть.
А после ужина король приказал мне, как только вы появи-
тесь, немедленно отправить вас обратно. Вот вы приехали,
а теперь поскорее возвращайтесь назад.
В другое время такое решение короля показалось бы
шевалье де Грамону весьма суровым. Но в нынешнем рас-
положении духа он с легким сердцем с ним смирился.
Мы знаем, как тяготился он необходимостью покинуть
английский двор, и потому, ничуть не огорченный тем, что
не повидал двор французский, шевалье лишь попросил
отсрочки на несколько дней, чтобы получить карточные
долги. Такое разрешение было ему дано при условии, что
он поселится не в Париже.
Он удалился в Вожирар. Вот здесь-то с ним и произошли
некоторые приключения, о которых он сам так часто
и так забавно рассказывал, что мы не станем утомлять
читателя, повторяя их. Именно здесь он торжественно
раздавал освященный хлеб прихожанам, и Вард, когда
в Версале не осталось достаточно швейцарцев, чтобы охра-
н**гь часовню, вынужден был признаться королю, что их
отправил! в Вожирар, где шевалье де Грамон оделяет
хлебом бедняков. Здесь имела место восхитительная сце-
на, нанесшая чувствительный урон репутации знаменитого
Сокура: последний уединился с дочерью садовника, о при-
ближении посторонних их должен был упредить звук рО"
га, но он раздавался так часто, что славный Сокур утра-
тил весь свой пыл, что сделало совершенно бессмыслен-
ным свидание с самой очаровательной гризеткой в округе.
198
Кроме того, во время своего пребывания в Вожираре
шевалье отправился с визитом к мадемуазель де л‘Опи-
таль в Исси, намереваясь выяснить, сколь справедливы не-
скромные слухи, ходившие по городу, о ее связи с неким
судейским чином. Его неожиданное появление обратило
председателя суда де Мезона в столь поспешное бегство,
что он защемил дверью половину своего плаща. Шевалье
де Грамон, заметив это, не торопился завершить свой
визит, наслаждаясь смятением застигнутых врасплох лю-
бовников.
Закончив свои дела, шевалье отправился в путь. Любовь
вела его. Терм удвоил бдительность. На каждой станции
их ждали свежие лошади. Ветры и волны, казалось, по
первому зову спешили навстречу его нетерпению, и нако-
нец Лондон предстал его восхищенному взору. Двор был
удивлен и очарован его стремительным возвращением. Ни-
кому и в голову не пришло высказывать ему сочувствие
по поводу новой немилости, настолько очевидно было,
что он уже утешился. Мадемуазель Гамильтон тоже не
огорчилась, что он с такой поспешностью покинул двор
своего государя.
За время его столь краткого отсутствия при дворе
совершенно ничего не изменилось, но вскоре по его воз-
вращении в жизни двора, не знавшего до сих пор более
серьезных забот, чем любовь и развлечения, стали проис-
ходить довольно значительные события.
Герцог Монмутский, внебрачный сын Карла II, появился
в ту пору при дворе короля — своего отца. Его первые
шаги в свете были столь блистательны, его честолюбие
явилось причиной событий столь значительных и подроб-
ности его трагической гибели еще столь памятны всем,
что нет нужды добавлять еще что-либо, дабы дать пред-
ставление о его характере. Его поведение было зеркалом
его нрава, дерзкого в начинаниях, нерешительного в по-
ступках и жалкого в тех крайних обстоятельствах, где
нерушимая твердость должна соответствовать величию
замысла. Вряд ли природа создавала когда-либо нечто о-
лее прекрасное: он был на редкость хорош собой, ре-
красное мужественное лицо, в котором не было ™
приторного, ничего изнеженного и в то же время жда _
черта которого отличалась особой прелестью и и
ностью. К тому же он был необычайно ловок во всех
физических упражнениях, обходителен и даже ®^™че -
вен — короче, природа оделила его всеми физическими
199
совершенствами, но только, увы, не умом. За отсутствием
собственных мыслей и чувств он пользовался чужими.
Л люди, сумевшие пробраться в его ближайшее окруже-
ние, ничему хорошему его не научили.
При дворе все были поражены его ослепительной кра-
сотой. Он затмил всех придворных красавцев, а все кра-
савицы были к его услугам. Он стал любимцем короля и чу-
мой для мужей и любовников. Однако длилось это недолго.
Природа не дала ему способности овладевать сердцами,
и прекрасный пол не замедлил это заметить.
Госпожа де Кливленд ужасно рассердилась, что этот
Адонис затмил ее собственных детей от короля и по
сравнению с ним они кажутся просто мартышками. Тем
более что до появления герцога Монмутского она не раз
намекала на свое бесспорное превосходство над его ма-
терью. Никто не обратил на госпожу де Кливленд ника-
кого внимания, ее ревность была менее чем когда-либо
обоснованной и ни у кого не вызывала сочувствия. Однако
она твердо решила досадить королю. А потому, перестав
противиться безграничной любви короля к сыну, она этого
сына стала сама осыпать похвалами и ласками, день ото
дня все более пылкими. Делала она это публично и не
признавала за собой греха, однако нрав ее был слишком
хорошо известен, и ее уловки никого не могли ввести
в заблуждение. Король давно перестал ревновать ее, но,
поскольку герцог Монмутский был в том возрасте, когда
трудно устоять перед подобной женщиной, король счел
за благо разлучить его с самозваной мачехой, дабы убе-
речь его невинность от греха или, по крайней мере, от
скандала. С этой целью его поспешили женить.
Тут весьма кстати подвернулась богатая наследница
из Шотландии с рентой в сто тысяч фунтов. Она была
прелестна и наделена сокровищами ума, которых был
лишен прекрасный Монмут.
Этот союз был ознаменован новыми торжествами, и не
было лучшего способа угодить королю, как принять в них
участие. Среди великолепия и галантности этих празд-
неств пробудились старые привязанности и зародились
новые.
Прекрасная Стьюарт, в зените своей красоты, привле-
кала всеобщее внимание. Герцогиня де Кливленд сделала
тщетную попытку затмить ее, увешав себя с ног до головы
драгоценностями. После последней беременности, третьей
или четвертой по счету, виновником которой король и на
этот раз счел самого себя, она немного подурнела. Да
и во всех отношениях ей было далеко до мадемуазель
Стьюарт.
Наверно, именно в этот последний период своего взле-
та Стьюарт могла бы стать королевой Англии, имей король
возможность столь же свободно распоряжаться своей ру-
кой, как и своим сердцем, но именно тогда герцог Рич-
монд поклялся жениться на ней или умереть.
Несколько месяцев спустя после свадебных торжеств
Киллегру от нечего делать влюбился в госпожу Шрусбери.
А так как, по великой случайности, госпожа Шрусбери
была не занята, дело быстро сладилось. Этот роман мало
кого занимал, и потому ничто не нарушало покоя любов-
ников, но Киллегру сам все испортил. И вовсе не потому,
что, добившись своего счастья, испытал разочарование,
напротив, овладев таким сокровищем, он не испытывал
пресыщения, но удивлялся, что никто не завидует его
блаженству, и счел неприличным, что у него нет сопер-
ников.
Он был весьма умен и еще более красноречив, особенно
под хмельком. А потому разливался соловьем, подробно
описывая самые тайные и интимные прелести и красоты
госпожи Шрусбери. И уже половина двора была не менее
его осведомлена в этих вопросах.
Герцог Букингемский был из тех, кто мог судить о до-
стоинствах Шрусбери лишь по ее внешнему виду, и потому
полагал, что в рассказах Киллегру есть изрядная доля
преувеличения. Этот нескромный любовник обычно ужи-
кзл вместе с герцогом, а потому имел полную возможность
подробно обсудить с ним эту тему, ибо они садились за
стол около четырех часов утра, а вставали лишь к началу
спектакля в театре.
Герцог Букин) емский, которому Киллегру прожужжал
все уши похвалами госпоже Шрусбери, решил в конце
концов лично убедиться в его правоте. Это удалось ему
без особого труда. Герцог признал, что Киллегру ничего
не преувеличил и у них с Шрусбери начался роман, кото-
рый, учитывая легкомыслие обоих и весьма бурное
отношений, обещал вскоре завершиться, однако, во ре
всем ожиданиям, затянулся, и надолго.
Опрометчивому Киллегру, который не мог
без соперников, пришлось обойтись без любо» •
привело его в негодование, но Шрусбери, не Р
него никакого внимания, вообще сделала вид,
201
„„„акома Не в силах вынести подобное обращение и Не
Озимая что он сам же и навлек на себя ее немилость,
кХеФУ обрушил на нее все свое красноречие. С голо.
L^o ног он осыпал ее оскорблениями. Ее поведение он
представил в чудовищном свете, а все ее прелести, кото-
X о” еще недавно так прославлял, обратил в недостат-
ки Его предупредили, что он может навлечь на себя не-
приятности^ Он пренебрег предупреждением, сделался еще
более язвительным и поплатился за это.
Однажды, когда он выезжал из Сен-Джеимского дворца
после вечерней аудиенции у герцога, в его коляску вдруг
вонзились три шпаги, одна из которых насквозь пронзила
ему руку. Только тогда понял он, что из-за своего языка
он не только лишился Шрусбери, но и подвергнул себя
большой опасности. Убийцы скрылись в парке, уверенные
в том, что отправили его к праотцам.
Киллегру решил, что жаловаться бесполезно. Какого
наказания он может требовать за покушение, единствен-
ным очевидцем которого был он сам? Ну а если он пред-
примет что-то на основании собственных наблюдений
и предположений, его враги, без сомнения, найдут средст-
во помешать ему и уже во второй раз не промахнутся.
Вот так, дабы умилостивить тех, кто приказал его убить,
он прекратил свои язвительные речи и никому даже не
заикнулся о своем приключении. Герцог Букингемский и
госпожа Шрусбери долгое время наслаждались безмятеж-
ным счастьем; никогда ранее не случалось ей так долго
хранить верность, а ему — быть столь почтительным со
своей возлюбленной.
Но тут милорду Шрусбери, которого никогда ранее
не волновало поведение его супруги, вдруг не понрави-
лось ее последнее увлечение. Действительно, связь его
жены с герцогом была общепризнана, но наносила гораз-
до меньший ущерб его репутации, чем все предшествую-
щие. Бедняга Шрусбери, слишком деликатный, чтобы упре-
кать свою супругу, решил, однако, восстановить свою
честь. Он послал вызов герцогу Букингемскому, который,
удовлетворив его оскорбленную честь, отправил его в луч-
ший мир, оставшись счастливым обладателем прекрасной
Елены. Сначала свет был возмущен, но свет привыкает
ко всему, а время окутывает забвением любые преступле-
ност И ПР°ТИВ благопристойности и даже против нравствен
Королева первая возмущалась столь откровенным бес
202
стыдством и столь ужасным развратом и негодовала на
безнаказанность столь вопиющего поступка. Геологи™
Букингемская, как и королева, была толстенькой корей-
кой, у нее тоже не было детей и муж точно так % X
небрегал ею ради другой, подобное сходство судеб особен
НО волновало королеву. Однако виновные все равно оста
лись безнаказанными, а нравы века неизменными несмотря
на все попытки королевы обрушить на них ярость мрачно-
го племени политиков и ханжей.
Участь королевы была во многих отношениях незавидна
Король относился к ней с большим вниманием, но и толы
ко. Она чувствовала, как теряет уважение окружающих
по мере того, как растет влияние ее соперниц. Короля,
казалось, нисколько не тревожило отсутствие законных
наследников, раз его любовницы, одна прелестнее другой,
дарили ему незаконных. Королева считала, что только
рождение ребенка может сделать ее счастливой, и льстила
себя надеждой, что, если небо услышит ее молитвы, ко-
роль посмотрит на нее другими глазами; потому она пере-
пробовала все распространенные средства от бесплодия, но
ни обеты, ни пожертвования, ни девятидневные молитвы
не дали желанного результата.
Чего бы только ни отдала она за перстень, который
архиепископ Турпин снял с руки умершей возлюбленной
Карла Великого и надел на свою, ибо с этого момента
Карл неотступно следовал за ним, как прежде следовал
за своей возлюбленной. Но, увы, с некоторых пор единст-
венным любовным талисманом стала привлекательность
любимого тобою существа, и никакие заморские чудеса
делу не помогут.
Врачи, пользовавшие королеву, ловкие и осгоро ,
как все врачи, видя, что холодные воды ТЬнбридока,
торыми они лечили ее в прошлом году, не пошл"* ’
решили попробовать теплые, а именно, минераль таа
ники под Бристолем. Предполагалось отпра й на
следующим летом. Королева, окрыленная_ в Это
счастливое исцеление, была бы сча^^ ас„ых соперниц
путешествие, если бы одна из самых ее р^.
не была в числе первых назначена сопр° пазрешить-
пожа Кливленд должна была в королевы мало забо-
ся от бремени, а потому состоя ни благопристой-
ТИЛО ее. Никому не нужные чт0, однако,
ности вынуждали ее скрывать свое Но само ее при-
никого не могло ввести в заблуждение.
203
cvrcTBue в подобном положении было оскорбительно для
королевы Мадемуазель Стьюарт, еще более прекрасная,
чем^когда-либо, также должна была сопровождать короле-
1 и уже готовилась к путешествию. Бедная королева не
осмеливалась этому противиться, но уже ни на что более
не надеялась. Какой прок был ей от ванн и минеральных
вод если иные чары разрушали их и без того сомни-
тельную целебную силу, а бесконечные тревоги и огорче-
ния делали их и вовсе бесполезными.
Шевалье де Грамон, для которого все радости жизни
меркли, если рядом не было мадемуазель Гамильтон, не
смог, однако, уклониться от необходимости сопровождать
двор. Король слишком дорожил его обществом, и отказать
королю шевалье не мог. Несомненно, шевалье де Грамон
мог бы скрасить вынужденное одиночество мадемуазель
Гамильтон, которая оставалась в Лондоне, тем не менее
она все же не сочла возможным удерживать его подле
себя. Он получил разрешение писать ей, чтобы держать
в курсе всех придворных новостей. Можно себе предста-
вить, каким образом он использовал это разрешение: его
собственные чувства столь переполняли его, что не остав-
ляли места для описания событий, происходивших во
время его пребывания на водах. А так как разлука де-
лала для него это пребывание весьма скучным, то он
цеплялся за все, что могло притупить его нетерпение в ожи-
дании блаженного мига возвращения.
Он питал глубокое уважение к старшему из братьев
Гамильтон, младший же внушал ему к тому же теплые,
дружеские чувства. Никому не говорил он столь откровен-
но о своей любви к мадемуазель Гамильтон. Шевалье знал
об увлечении Гамильтона Уэтенхолл. Но то, что вслед за
столь бурно начавшимся романом очень быстро наступило
охлаждение, было ему неизвестно, и потому он был весь-
ма удивлен, заметив те знаки внимания, которые Гамиль-
тон при всяком удобном случае оказывал мадемуазель
тьюарт, и более того, счел их весьма неуместными в отно-
шении возлюбленной государя. Шевалье стал наблюдать
за другом и вскоре обнаружил, что Гамильтон зашел
в своем увлечении гораздо далее, чем это подобало
г° положении, и может навлечь на себя серьезные не-
нииЯТЛ<^ГГИ‘ ЕдВа шевалье утвердился в этом предположе-
гтппс „Решил любыми способами упредить последствия
ОПП1ааГп°еЛЬН0Г0 УВЛеЧеннЯ И ЛИШЬ ЖДЭЛ блаГОПрИЯТНОГО
случая поговорить с другом.
204
Тем временем общество, собравшееся на водах преда-
валось всевозможным увеселениям, стараясь всеми силами
разогнать скуку. Во Франции в шары играют только про-
столюдины и слуги, в Англии, напротив, эта игра считает-
ся светской. Она требует ловкости и искусства, играют
в нее только летом на прелестных квадратных лужайках,
покрытых гладким дерном и потому напоминающих боль-
шие бильярдные столы. Игра начинается, как только спа-
дает дневная жара, она идет всерьез, и зрители заключают
пари.
Шевалье де Грамон, которому различные английские
забавы давно уже не были в новинку, принял участие
еще и в скачках, правда, не очень удачно, но все равно
получил удовольствие, убедившись на собственном опыте,
что способен проскакать двадцать миль меньше чем за
час, а вот с петушиными боями ему везло больше, да
и делая ставки во время игры в шары, он непременно
выигрывал. Неподалеку от тех мест, где собиралось общест-
во, обязательно устраивалось что-то вроде импровизирован-
ного трактира под открытым небом. Там всегда можно
было выпить сидра, пива или испанского вина, а по ве-
черам там собирались шулеры в надежде поживиться за
чужой счет. Шулеры всегда имеют при себе деньги и охот-
но дают в долг под небольшой процент. Эти господа
расчетливы и осторожны и столь блистательно играют во
все игры, что даже если бы они не жульничали, вряд
ли кто-нибудь осмелился тягаться с ними. Впрочем, шу-
леры взяли себе за правило довольствоваться четырьмя-
пятью выигранными гинеями в день и стараются его при-
держиваться.
Зайдя однажды в такой трактирчик выпить стаканчик
сидра, Гамильтон в толпе шулеров вдруг увидел шевалье
де Грамона. Они играли в кости, и шулеры из уважения
к шевалье предоставили ему право бросать кость. Когда
появился Гамильтон, кость была в руках у шевалье.
И хотя шулеры навалились на него всем скопом, шевалье
держал игру. Гамильтон был просто потрясен, как шевалье
с его опытом и проницательностью мог ввязаться в столь
неравную борьбу. Но тщетно пытался он громко и шепо-
том, знаками и по-французски предупредазъ ^валье И
опасности: последний пренебрег предупрежд •_ •
счастье не изменило ему, как не изменило некогдамчо
в утлой ладье, шулеры, может быть, впер
потерпели поражение. Они сказали шевалье много .^^но-
205
го, надеясь подбить его продолжить игру. Но на сеи раз
шевалье решительно отказался.
За ужином у короля Гамильтон рассказал собравшимся,
как шевалье отважился вступить в борьбу с шулерами
и как Провидение спасло его от поражения.
— Можете мне поверить, сир, господа шулеры на сей
раз разбиты наголову, — подтвердил шевалье де Грамон.
И он подробно рассказал собравшимся об этом своем
приключении, по обыкновению сумев из пустяка сделать
нечто весьма занимательное.
После ужина мадемуазель Стьюарт призвала к себе
Гамильтона, чтобы тот пересказал ей эту историю. Ше-
валье де Грамону показалось, что она слушает его весьма
благосклонно. Это лишь подтвердило его первоначальные
предположения. Он пригласил Гамильтона к себе на ужин
и как ни в чем не бывало завел с ним беседу.
— Джордж, — обратился он к другу с обычным вопро-
сом, — может быть, вы нуждаетесь в деньгах? Я знаю,
вы любите играть. Может, фортуна к вам не так благо-
склонна, как ко мне? Лондон далеко. Вот вам сто гиней,
и я разрешаю вам просадить их у мадемуазель Стьюарт.
Гамильтон, совершенно не ожидавший такого поворота
дела, несколько смутился:
— Как вы сказали? У мадемуазель Стьюарт?
— Да, именно у нее. Джордж, друг мой, мы ведь
не слепые. Вы влюблены, и, если я не ошибаюсь, это ни-
чуть ее не оскорбляет. Но скажите, почему вы забыли
бедняжку из Пекхэма ради Стьюарт, которая в конечном
счете ее не стоит? Вы же знаете, что, как бы она ни была
к вам благосклонна, она может принести вам лишь не-
счастье. Странные вкусы у вас с вашим братом... Подумать
только, из всех придворных дам вы выбираете себе в любов-
ницы любовниц самого короля!.. С вашим братом еще куда
ни шло: он польстился на госпожу Каслмейн, когда та
уже наскучила королю, а он наскучил госпоже Честер-
филд. Но ведь от мадемуазель Стьюарт король совершен-
но без ума, и сейчас, может, больше, чем когда-либо?
Или вам не дают покоя лавры этого пьянчуги Ричмонда,
который снова взялся за старое и объявил себя ее поклон-
ником? Вот увидите, так просто он не отделается. Ко-
роль уже говорил мне об этом. Поверьте, дорогой, с коро-
лями не шутят и на их любовниц не заглядываются. Я то-
же хотел приволокнуться за одной маленькой кокеткой,
206
которую к ь удостаивал своим вниманием, и вы знаете,
как я за это поплатился. Согласен, вас поощряют, но не
верьте. Эти красотки всегда в восторге, если им удается за-
получить себе нового, пусть даже ненужного поклонника,
и пополнить кортеж своих воздыхателей. Не лучше ли вам
потихоньку отправиться в Пекхэм и провести недельку
с женой философа Уэтенхолла, а то как бы нам с вами не
прочитать в ближайшее время в «Голландском вестнике»
что-нибудь в таком роде: «По сообщениям из Бристоля,
некто Гамильтон собирается отплыть в Гвинею под коман-
дованием принца Роберта, ему запрещено появляться при
дворе в связи с мадемуазель Стьюарт».
Чем больше вдумывался Гамильтон в то, что говорил
ему шевалье де Грамон, тем сильней поражался его про-
ницательности, и, наконец, словно проснувшись после глу-
бокого сна, обратился к шевалье, всем своим видом выра-
жая глубокую признательность.
— Я не знаю другого такого человека, — сказал он, —
который бы столь великодушно использовал свой ясный
и трезвый ум во благо своих друзей. Вы открыли мне
глаза. Да, я был готов самым нелепым образом поддаться
соблазну, скорее по легкомыслию, чем по истинной склон-
ности. Я благодарен вам за то, что вы удержали меня
на краю пропасти. Впрочем, я благодарен вам и за мно-
гое другое, и, в знак моей признательности, я последую
вашему совету и отправлюсь в уединение к моей кузине
Уэтенхолл, чтобы окончательно выбросить из головы не-
нужные бредни. Но я не хочу делать это тайком, а при-
глашаю вас вместе заехать туда на обратной дороге. На-
деюсь, мадемуазель Гамильтон составит нам компанию,
а заодно я послежу и за вами, потому что, хоть никто
не сомневается в вашей порядочности, все же ваш прия-
тель-философ утверждает, что в известных обстоятельст-
вах с вами надо держать ухо востро.
— Не верьте этому шуту,— отвечал шевалье де Грамон.—
Скажите-ка мне лучше, как это вам пришло в голову влю-
биться в эту великовозрастную куклу — Стьюарт?
— Ох, сам не знаю! — воскликнул Гамильтон. — Вы
знаете, как она любит всякие детские шалости. Как-то раз
старик Карлингфорд показывал ей, как можно держать
во рту зажженную свечу, да так, чтобы она как можно
дольше не гасла. Рот у меня, благодарение богу, достаточ-
но велик, и я тоже не ударил лицом в грязь: с двумя
горящими свечами во рту трижды обошел комнату. Все
207
согласились, что мне нет равных в этом славном занятии,
а Киллегру добавил, что мне в пору состязаться разве
что с фонарем. Мадемуазель Стьюарт хохотала до упаду.
Вот так я стал участником ее развлечении. Приходится
поизнать, что она поистине очаровательна. Теперь на во-
дах я имел сто раз возможность в этом убедиться. Вы
знаете, что купальные костюмы весьма удобны для тех,
кто не прочь' выставить свои прелести, не нарушив при
этом правила благопристойности. Мадемуазель Стьюарт
так убеждена в своем превосходстве над всеми придвор-
ными дамами, что стоит похвалить при ней кого-нибудь
из них за прелестные ручки или очаровательные ножки,
как она тут же готова продемонстрировать свои для срав-
нения. Думаю, при желании можно без особого труда за-
ставить ее раздеться донага. Нужно быть совершенно
бесчувственным, чтобы все эти счастливые случайности
не возымели своего действия и не произвели должного
впечатления. Мужчина, по большей части, столь высокого
мнения о самом себе, что считает женщину уже принад-
лежащей ему, едва та, привыкнув к частым встречам,
просто начинает выделять его среди прочих. Именно это
со мной и произошло. Моя самоуверенность, ее красота,
ее высокое положение и тысячи любезностей лишили меня
способности к размышлению. Но чтобы хоть отчасти изви-
нить мою дерзость, я скажу вам, что она столь благо-
склонно принимала мои восторги и делала мне такие
интимные признания, что любой другой на моем месте
был бы ослеплен так же, как и я.
Я подарил ей прелестную английскую лошадку. Вы знае-
те, с какой неотразимо» грацией она держится в седле.
Наш король, чтобы угодить дамам, часто устраивает соко-
линую охоту, и как раз несколько дней назад, окружив
сеоя придворными красавицами, он предался этому заня-
тию. Сокол взмыл вверх, король пришпорил лошадь, и вся
лестящая кавалькада устремилась за ним. Развевающиеся
*и мадемУазель Стьюарт испугали ее скакуна, он резко
новился, решив подождать мою лошадь, свою подруж-
попяпЛКав3аЛСЯ единственным свидетелем некоторого бес-
hobmv пп ее н?раде’ который явил моим взорам тысяч»
с этим M^fCTeM’ Я выразил безудержный восторг в связи
ходимости /2^КИМ приключением, чем избавил ее от необ-
не оаз с нрй Г"™- И даже напротив, впоследствии мы
ей по душе 03вра1Дались к этой истории, что явно было
208
Старик Карлингфорд и этот
должен исповедаться вам во всеы^Шедший Крофт (я
скверных шутника, то и делп Я° Конца>» Два эти
но фривольные истории сопровожу казывали ей доволь-
каХи анекдотами₽ н-₽=„
какиГи^х ;7„хТпХУм:нбя“•м - ™-
ейГрасска3а?ьХ0АИЛ° “ Г°Л°ВУ Пр°СИТЬ MeH^чтоЗудь
Да я не знаю ни одной истории, мадемуазель. _
ответил я как-то ей, когда она особенно настаивала. ’
Ну так придумайте, — не отступала она.
Не умею, но если хотите, могу рассказать вам
истине удивительный и совершенно невероятный сон.
о так ее заинтриговало, что пришлось немедленно
удовлетворить ее любопытство. И я начал ей рассказывать,
как этой ночью ко мне пришла прелестная женщина, страст-
но мной любимая, и, расписывая перед ней эту краса-
вицу, я, как вы догадываетесь, рисовал ее собственный
портрет, но главное, я сказал ей, что эта богиня отнес-
лась ко мне весьма благосклонно и не разочаровала излиш-
ней суровостью. Но мадемуазель Стьюарт этого было мало;
пришлось мне описывать во всех подробностях, как осчаст-
ливила меня моя ночная посетительница, что ничуть ее не
удивило и не шокировало. Ей так понравился мой сон,
что она вновь и вновь возвращалась к портрету явившей-
ся мне красавицы, который я старался нарисовать как
можно лучше, глядя на оригинал и воображая те красоты,
которых пока еще не знал.
И тут я действительно потерял голову. Стьюарт пре-
красно понимала, что под видом ночной гостьи я рисую
именно ее. Как вы можете догадаться, во время этого
разговора мы были одни, и мои взоры изо всех сил ста-
рались укрепить ее в этом мнении. Это сходство совсем
ее не обидело, а ее целомудрие не было оскорблено при-
думанным мною забавным окончанием моего сна, тем бо-
лее что я все же постарался не выходить за рамки бла-
гопристойности. После этого я и стал предаваться сла-
достным мечтам и фантазиям. Я не думал ни о корале,
ни о его безумной страсти к Стьюарт, ни об опасностях,
которыми трозит подобное увлечение; черт меня побери,
если я вообще знаю, о чем я думал; но теперь я вижу.
209
что, если бы вы не подумали за меня, я погубил бы
себя этими безумными мечтаниями.
Некоторое время спустя двор вернулся в Лондон. И вот
с этого момента словно какие-то злобные чары обрушились
на царство любви, и все пошло в нем наперекосяк. Обиды,
подозрения, ревность, казалось, объединили свои усилия,
чтобы разлучить любящие сердца. Подложные письма,
злословие, сплетни доделали дело.
Пока двор путешествовал, герцогиня де Кливленд раз-
решилась от бремени. И после этого очень похорошела.
Ей тут же пришло в голову скорее предстать во всем
блеске перед королем и вновь завоевать его сердце. Ее
приверженцы разделяли ее надежды. Экипаж ее был готов
к выезду. Но накануне отъезда она увидела юного Чер-
нила и была сражена недугом, который не раз уже на-
рушал ее планы и бороться с которым у нее почти ни-
когда не было сил.
Лишь чересчур благоразумные мужчины способны не
потерять голову от счастья, удостоившись такой чести.
Черчил тут же начал хвастать своей новой* победой.
Герцогиня не требовала от него ни сдержанности, ни
скромности и ни в коей мере не была обеспокоена его
болтливостью. А посему по возвращении двора эта но-
вая связь стала в городе предметом толков и пересу-
дов. Каждый давал волю своей фантазии. Одни говори-
ли, что, заняв место, ранее принадлежавшее Джермину,
Черчил получил то же вознаграждение, что и Джекоб
Холл, тем более что в нем одном соединялись достоин-
ства обоих. Другие уверяли, что с его вялым темпера-
ментом и хрупким сложением он недолго сможет соот-
ветствовать герцогини. Но все были согласны, что быть
фаворитом возлюбленной короля и братом возлюбленной
герцога весьма выгодно и открывает путь к блистатель-
ной карьере.
Действительно, герцог Йоркский не замедлил дать ему
должность в своей свите. Что же до короля, то он не
счел нужным оказывать ему милости только потому, что
их оказывала ему госпожа де Кливленд, и запретил ему
появляться при дворе.
Наш добрый государь последнее время часто бывал
в дурном настроении. И не без оснований. Сам король
уважал права влюбленных, его же права бессовестно по-
пирались. Милорд Дорсет, первый камер-юнкер, недавно
посягнул на актрису Нелл Гвин. Госпожа де Кливленд,
Ык которой он успел охладеть, тем не менее позорила
210
его постоянными изменами, выбирая недостойных поеем-
ников, и с помощью любовников разоряла его. Но больше
всего его огорчало то, что мадемуазель Стьюарт вно№
охладела к нему и даже стала угрожать разрывом. Не раз
он предлагал ей любое состояние, любой титул, который
она сочтет достойным себя, и просил лишь подождать,
пока он сможет сделать для нее большее. До сих пор
она отклоняла все предложения якобы из опасений шоки-
ровать общество, по возвращении же с вод она стала
намекать, что вообще покинет двор, чтобы успокоить ко-
ролеву и избежать искушения, давая тем самым понять,
что до сих пор устояла перед соблазном. И бедный ко-
роль то терзался тревогой, то впадал в отчаяние.
Он никак не мог понять, чего хочет от него маде-
муазель Стьюарт, и в конце концов решил, что она его
просто ревнует, и потому счел нужным навести порядок
в своих любовных делах. Начал он с того, что поклялся
не иметь более никаких отношений с госпожой де Клив-
ленд особенно после ее истории с Черчилом, а затем
устроил настоящую Варфоломеевскую ночь всем незначи-
тельным интрижкам, которые имелись у него кое-где в го-
роде. Всякие Нелл Гвин, Дэвис, певички и танцовщицы,
время от времени услаждавшие его величество, получили
отставку. Но все жертвы оказались бесполезны. Мадемуа-
зель Стьюарт по-прежнему приводила короля в отчаяние.
Однако вскоре он узнал истинную причину ее охлажде-
ния.
Услужливая Кливленд взяла на себя труд просветить
его. Она затаила бешеную злобу на мадемуазель Стьюарт,
которую считала виновницей своей опалы, и на самого
короля, который предпочел ей зазнавшуюся дурочку. У нее
были свои люди среди приближенных короля, от них
она узнала про новые капризы мадемуазель Стьюарт,
а потом и про истинную их причину, а затем пробралась
в кабинет короля через комнату его камердинера, некого
Чиффинча, как она не раз делала раньше.
Король только что вернулся от мадемуазель Стьюарт
и был в весьма скверном расположении духа. Появление
госпожи де Кливленд удивило его, но никак не
его настроения. Она это заметила, а потому
с ним с оскорбленным видом и с иронической улыбкой
Н“ -"хотя божественная Стьюарт и запретила вам^на-
вещать меня, я все же отважилась принта сама, чтооы
211
засвидетельствовать вам свое почтение. Не беспокоитесь,
я нГнамерена унижать себя упреками. Впрочем, оправды-
ваться я тоже не собираюсь, хотя вы и проявили в отно-
шении меня редкое Лзя вас постоянство, которого мое
недостойное поведение никак не заслуживало. Нет, я при-
шла только для того, чтобы утешить вас, ибо мне известно,
как тяжело вы переживаете равнодушие к вам целомудрен-
ной Стьюарт.
При этих словах она чересчур громко и неестествен-
но расхохоталась, что окончательно вывело короля из
себя. Он с самого начала не ждал от нее ничего хо-
рошего, однако к такой откровенной наглости все же не
был готов. Не дожидаясь ответа короля, она заговорила
вновь:
— Нет, нет, не сердитесь на меня, хоть я и посмея-
лась немножко над тем, как вас дурачат. На самом деле
мне больно смотреть, как над вами издеваются и выстав-
ляют на всеобщее посмешище. Я уверена, что несравнен-
ная Стьюарт выпроводила вас под предлогом какого-нибудь
недомогания или из высокоморальных соображений, я же
хочу вас предупредить: все дело в том, что она ожидает
и, может быть, уже дождалась визита герцога Ричмонда.
Я не прошу вас верить мне на слово, ведь во мне могут
говорить зависть и обида. Давайте просто пройдем сейчас
вместе к мадемуазель Стьюарт, и, если я обвиняю ее
напрасно, вы сможете сами убедиться в ее невинности
и тут же поклясться ей в вечной любви, если же я ока-
жусь права, вы разоблачите эту лицемерку, которая обре-
кает вас на такую нелепую роль.
И, взяв короля за руку, она потащила его к покоям
соперницы. Чиффинч был подкуплен, поэтому предупре-
дить Стьюарт было некому; что же касается Бабиани,
то она всем была обязана госпоже де Кливленд и только
и думала, как ей услужить: она встретила короля с герцо-
пшей в галерее, соединяющей кабинет короля с покоями
его возлюбленных, и сообщила, что герцог Ричмонд только
что вшПел к мадемуазель Стьюарт. Кливленд оставила
кораля у Дверей соперницы и стала ждать развязки. Ба-
оиани, сопровождавшей короля, было поручено дать ей
обо всем подробный отчет.
Было около полуночи. Короля встретили камеристки
мадемуазель Стьюарт и почтительно принетстноя^дм его,
а одна из них, преградив ему путь, полушепотом доло-
^жила, что их госпожа после ухода его величества очень
212
плохо себя почувствовала, легла в постель и кажется
уснула. ’ ’
— А вот это мы сейчас и проверим, — проговорил
король и отстранил камеристку со своей дороги.
Мадемуазель Стьюарт действительно лежала в постели,
но не спала. У ее изголовья сидел герцог Ричмонд и тоже
вовсе не выглядел сонным. Можно себе представить, как
смутились мадемуазель Стьюарт и герцог Ричмонд и в ка-
кое раздражение пришел король. Король, деликатнейший
из людей, высказал герцогу Ричмонду свое неудовольствие
в совершенно несвойственных ему выражениях. Герцог
был ошеломлен, и это еще мягко сказано. Он видел,
что король на сей раз действительно взбешен и способен
наломать дров. Окно опочивальни мадемуазель Стьюарт
как бы самой судьбой было предназначено для скорой
расправы: внизу текла Темза. Казалось, никто и никогда
не видел еще короля в таком гневе, глаза его прямо
метали громы и молнии, и потому герцог Ричмонд лишь
склонился в почтительном поклоне и, ни слова не говоря,
удалился.
Тем временем мадемуазель Стьюарт опомнилась от
первого потрясения, но вместо того, чтобы попытаться
оправдаться, она сама накинулась на короля: она говорила,
что герцог Ричмонд пришел к ней с самыми благородны-
ми намерениями, и уж если ей не разрешают принимать
даже его, значит, из нее хотят в свободной стране сде-
лать рабыню, что она не связана никакими обязательства-
ми и вольна распоряжаться своей рукой и сердцем, и, раз
в своей стране король лишает ее всех прав, она уедет
во Францию, чему он не сможет помешать, и найдет
приют в монастыре, где наконец-то обретет долгожданный
покой.
То пылая гневом, то приходя в умиление от слез
Стьюарт, то пугаясь ее угроз, король уже совсем не по-
нимал, как ему вести себя с этой новоявленной Лукрецией
и как отвечать на ее дерзость. Однако любовь оказалась
сильнее всех его обид и он уже был готов пасть к ногам
Стьюарт и просить у нее прощения, но Стьюарт опередила
его и потребовала, чтобы он немедленно удалился и позво-
лил ей провести спокойно хотя бы остаток ночи. Столь
дерзкое требование окончательно вывело его из себя. Он
ушел, пригрозив ей никогда больше с ней не видеться,
и провел самую беспокойную ночь с момента возвращения
ему отцовского престола.
На следующий день герцогу Ричмонду был послан
приказ оставить двор и впредь не показываться на глаза
коралю, но он уже успел, не дожидаясь приказа, покинуть
Лондон и отправиться в свое загородное поместье. „
Мадемуазель Стьюарт, опасаясь, что события этой но-
чи приведут к нежелательным для нее последствиям, бро-
силась к ногам королевы. Она разыграла перед королевой
новую для себя роль непорочной Магдалины, умоляла
простить ее за все огорчения, которые ей причинила,
уверяла, что ее так мучают угрызения совести, что она
давно хочет покинуть двор и только ждет удобного слу-
чая, с этой целью она и приняла герцога Ричмонда, кото-
рый давно добивается ее благосклонности; в результате
разразился скандал, который может повредить ее репута-
ции, и сама она попала в немилость к королю, и теперь
заклинает ее величество взять ее под свое покровительст-
во и добиться согласия короля на ее уход в монастырь,
что утихомирило бы страсти, разгоревшиеся из-за нее
при дворе. Само собой, все это сопровождалось прили-
чествующим количеством слез.
Соперница, которая униженно молит о прощении у ва-
ших ног и всеми силами пытается оправдаться, — зрелище
весьма приятное. Сердце королевы дрогнуло. Глаза ее
тоже увлажнились. Она подняла Стьюарт, нежно поцело-
вала, обещала ей свою поддержку во всем и простилась
с ней полная решимости выполнить свои обещания. Но
королева была женщиной умной, и, когда первый душев-
ный порыв прошел, она изменила свои намерения.
Зван, что чувства короля не отличаются большим по-
стоянством, она сообразила, что в разлуке он утешится
очень быстро и новая привязанность вытеснит из его
сердца мадемуазель Стьюарт. А раз уж ей все равно
суждено иметь соперниц, то пусть это будет мадемуазель
Стыоерт, чье благоразумие и добродетель только что явили
себв » таком блеске. А сверх того ей нравилось думать,
*** благодарен ей король, если она удержит от
эа>^же^—м сохранит при дворе особу, которую он так
любит. Онг обдумала все это хорошенько и перешла
к делу. Прежде всего она постаралась переубедить ма-
демуазель Стьюарт, и, что самое удивительное, добившись
от нее обещания забыть и о герцоге Ричмонде, и о мо-
настыре, она решила помирить ее с королем.
Было бы жаль, если бы эта миссия ей не удалась.
|Цо труды ее не пропали даром, ибо никогда ранее чувства
214
короля не были столь пылкими и не находили такого
отклика в сердце прекрасной Стьюарт.
Но, как мы увидим далее, сей государь недолго вкушал
сладость примирения, сделавшего его счастливейшим из
смертных. Со времени подписания Пиренейского договора
Европа наслаждалась ничем не нарушаемым миром. Испа-
ния радовалась, что недавно заключенный с одним из
самых грозных соседей союз дает передышку, но, учиты-
вая возраст и состояние здоровья своего государя, а так-
же слабость его преемника, не надеялась сохранить кло-
нящуюся к закату монархию. Франция же, управляемая
молодым, бдительным, неутомимым в делах и алчущим
славы королем, напротив, стремилась к расширению сво-
их пределов.
Как раз тогда государь, не желая тревожить покой
Европы, согласился на совершенно бесполезную, даже
в случае успеха, высадку на побережье Африки. Неудача,
постигшая это предприятие, лишний раз доказала, что
успех и слава сопутствуют королю лишь в тех начинаниях,
которые он самолично задумывает и осуществляет.
Некоторое время спустя английский король, тоже решив
посетить африканские берега, снарядил эскадру для экспе-
диции в Гвинею под командованием принца Роберта. Те,
кто по опыту знал, что такое Африка, рассказывали о ней
всякие ужасы и грозили участникам страшными опас-
ностями. Они говорили, что путешественников поджидает
не только дьявольское племя гвинейцев, чьи отравленные
стрелы щадят лишь тех пленников, кого они намереваются
съесть, но и невыносимая жара, и дожди, каждая капля
которых превращается в змею, что продвижение в глубь
страны грозит встречей с чудовищами, в тысячу раз более
ужасными, чем все звери Апокалипсиса.
Но слухи эти никого не остановили; не испугав тех,
кто должен был принять участие в путешествии, они толь-
ко подстегнули тщеславие тех, кому там делать было
совершенно нечего. Среди последних оказался Джермин.
Он совершенно забыл, что только из-за болезни отложил
свою свадьбу с мадемуазель Дженнингс, и испросил разре-
шения герцога и согласия короля отправиться в эту экспе-
дицию добровольцем.
Надо сказать, что в последнее время мадемуазель Т
нингс сильно охладела к Джермину. И если она до г
не отказалась от этого союза, то лишь памятуя о
нии Джермина и его положении в свете. Она был
215
„рна тем что Джермин ухаживает за ней без особого р*.
ния 7 скорее по привычке. А когда он принял столь
удивительноерешение без ее ведома, она так обиделась,
“а выбросить его окончательно из своего сердца,
у нее открылись глаза на мнимые достоинст-
м этого фальшивого брильянта, ослепившего ее. И когда
славный Джермин явился к ней, дабы уведомить ее о своем
гегоХком намерении, она приняла его так, как он того
заслуживал. Она так равнодушно и в столь язвительных
выражениях поздравила его с принятым решением, что
он совершенно растерялся, тем более что приготовился
утешать ее, думая, что его отъезд будет для нее ужасным
\ да ром. Она сказала, что тот, кто пленил столько сердец
в Европе, еше больше прославится, продолжив свои за-
воевания в другой части света, и она советует ему при-
везти из Африки всех своих пленниц, дабы те могли
занять место красавиц, которых его отсутствие непремен-
но сведет в могилу.
Джермин был потрясен, что она способна шутить в та-
кую минуту. Однако вскоре он понял, что Дженнингс
настроена вполне серьезно. Она сказала ему, что считает
это их прощание окончательным и просит более ее не
беспокоить.
Дженнингс одержала полную победу. Джермин, получив
отставку, не только смутился, но и почувствовал, что
прежние чувства разгораются в нем с новой силой. Этим
он доставил ей двойное удовольствие. Но, к сожалению,
она не остановилась на достигнутом.
В ту пору как раз появились «Послания» Овидия в пе-
реводах образованнейших людей того времени. И она
решила послать коварному Джермину письмо от имени
повергнутой в отчаяние пастушки. За образец она взяла
послание Ариадны к Тезею. Начало этого послания точь-
в-точь^ повторяло жалобы и упреки оскорбленной возлюб-
ленной, адресованные жестокосердому, покидающему ее.
Все это было приведено в соответствие с настоящими
событиями. Первоначально она намеревалась завершить
послание описанием трудностей, опасностей и чудовищ»
ожидающих его в Гвинее, но у нее не хватило времени ни
на осуществление этого намерения, ни на то, чтобы по
просить кого-нибудь переписать письмо и отправить его
от чужого имени. Она легкомысленно сунула в карм
не дописанное письмо и столь же легкомысленно его по
теряла. Подобравшие тотчас узнали ее почерк, ен
216
с письма несколько копий и распространили их по городу.
Однако до сих пор ее поведение было совершенно безу-
пречным, и потому никто не усомнился, что все обстояло
именно так, как мы рассказали. Некоторое время спустя
экспедиция в Гвинею была отложена по всем известным
причинам, а у мадемуазель Дженнингс появилась возмож-
ность оправдаться в истории с письмом, что она и сде-
лала, и чего только не предпринимал Джермин, чтобы вер-
нуть ее, она оставалась непреклонной.
Но Джермин не единственный стал жертвой судьбы,
которая словно наслаждалась, разлучая сердца и потом
соединяя их по своей прихоти. Казалось, Амур решил
передать всех своих подопечных Гименею, но одновременно
надел ему на глаза повязку, чтобы он переженил всех
героев нашей истории как бог на душу положит.
Прекрасная Стьюарт вышла замуж за герцога Рич-
монда; неотразимый Джермин женился на какой-то про-
винциальной жеманнице, милорд Рочестер — на унылой
наследнице большого состояния, юная Тэмпл вышла за-
муж за серьезного Литтлтона, Толбот, непонятно зачем,
взял в жены томную Бойнтон, Джордж Гамильтон при
самых благоприятных обстоятельствах женился на очаро-
вательной Дженнингс. Шевалье де Грамон в награду за
постоянство, которого он не знал ни до, ни после, удо-
стоился благосклонности Амура и Гименея и стал, нако-
нец, обладателем мадемуазель Гамильтон.
КОММЕНТАРИИ
С 16 Деметрий - царь Македонии с 295 по 287 г. до н. э., сын
„.«донского царя Антигона (382 - 301 до н. э.>, родственника
Александра Македонского и Стратоннки. Прослааился своими военны-
ми успехами. О них обоих подробно рассхааывает велнкин древнегре-
чесхий историк Плутарх «б - 126 и. 3.1 в .Сравнительных жизне-
описаниях». .. . и-
С. 17. ...упоминание о бедняге Марке Антонии и его... слабостях.—
Плутарх рассказал о роковой любви Марка Антония (83 30 до н. э.),
племянника Цезаря, к Клеопатре, что привело его к поражению в войне
с Римом, после чего Марк Антоний покончил с собой.
Нума Помп или й—легендарный римский царь (с 714 по 671 г.
до и. э.). Известна его безрассудная любовь к нимфе Эгерии.
Бюсси — имеется в виду Роже Бюсси-Рабютен (1618 — 1693), фран-
цузский политический деятель и писатель, автор «Любовной истории
галлов», описывающей нравы французского двора, и «Мемуаров».
Сент-Эвремон Шарль (1610— 1703)—французский писатель, лите-
ратурный критик и философ-вольнодумец. Он осудил в резком памфлете
заключение Пиренейского мира (см. коммент, к с. 64) и вынужден
был навсегда переселиться в Англию.
С. 18. -.великого полководца... — Речь идет о Людовике II принце
де Конде (1621 — 1686), прозванном за свои военные успехи «великим
Конде».
Трино — город в Пьемонте, недалеко от Турина; он стал ареной
военных действий во время войны за Мантуанское наследство (1628 —
1631) между Габсбургами и Францией. Яблоком раздора стало герцогст-
во Савойское, включавшее тогда в себя часть Пьемонта с Турином.
С. 19. Томк (1596 — 1656) — принц Савойский, военный и государст-
венный деятель.
^Плесси-Прален Сезар (1598 — 1675) — французский военачальник,
губернатор Турина в период войны за Мантуанское наследство.
Тюренн № ла Тур д*Овернь (1611 — 1675) — выдающийся фран-
Цузсий военачальник и политический деятель.
Мотта Шарль де Бурдей, граф де (ум. 1674) — французский дво-
свое вРемя острослов. Ниже Гамильтон упоминает
1Ш0Г M/eSCS?* придворных, ничем особенно не прославившихся.
imuJn . “ Коризанды. — В литературе начала века (на-
при“*Л авонппюм романе «Любовные приключения Великого Алькан-
"од этами вымышленными именами скрывались любовницы Ген-
EST/icio .7^™’ К°Риза«Дой называлась графиня Диана де Гра-
мон (1554 - 1620) .родственница героя «Мемуаров*
г ,Це3аРЬ^. ~ 1665), внебрачный сын Генриха IV и
Габриэль дЭстре (1573 - 1599). французский ^начальник.
. ~ большая золотая монета, чеканившаяся в Италии
в XVI — XVII вв.
2М
С. 33. Амадис — центральный персонаж знаменитого испанского ры-
царского романа «Амадис Галльский* (1508), автором которого (точнее,
редактором-обработчиком) был Гарсия Родригес Монтальво.
Дон Галаор — персонаж поздних испанских рыцарских романов,
сводный брат Амадиса; характер Галаора отмечен известным легкомыс-
лием в любви, при отменной храбрости и благородстве.
...приняты при дворе... — то есть в Турине, при дворе герцога Са-
войского и принца Пьемонтского Виктора-Амедея I (на троне в 1630 —
1637 гг.).
С. 34. Герцогиня Савойская — Кристина (1606 — 1663), принцесса
Пьемонтская, дочь Генриха IV, жена Виктора-Амедея I.
Тан — савойский политический деятель, граф.
С. 39. ...времен Коризанды и Генриха IV... — то есть сочиненную
в 1583 — 1591 гг., когда Диана де Грамон была возлюбленной Генриха
IV (см. коммент, к с. 21).
С. 46. Аллоброги — кельтское племя, населявшее во времена Цезаря
северные предгория Альп.
...в эпоху гражданских войн. — Имеются в виду гражданские войны
в Риме, разворачивавшиеся с 30-х гг. II в. до середины I в. до н. э.
и приведшие к падению республики.
Лига — организация католиков, созданная в 1576 г. якобы для борьбы
с гугенотами, а в действительности для лишения власти короля Генриха
III и предоставления трона герцогу Генриху де Гизу (1550 — 1588).
Отметим, что собеседники говорят о разных гражданских войнах.
Гизы — феодальный род, уходящий корнями в Лотарингию.
...привели ландскнехтов во Францию. — В период гражданских войн
гугенотов с католиками (1562 — 1598) на стороне первых выступали
отряды немецких кавалеристов из сопредельных германских княжеств.
С. 53. ...недавняя смута... — Имеется в виду так называемая Фронда
(1648 — 1653), гражданская война во Франции, в ходе которой сначала
верхушка аристократии, а затем крупная буржуазия старались ограни-
чить королевскую власть.
Мазарини Джулио (1602 — 1661) — итальянский церковный деятель,
кардинал, премьер-министр Франции в малолетство Людовика XIV.
С. 54. Испанская армия принца Конде и эрцгерцога Леопольда оса-
ждала Аррас. — В 1654 г. Аррас был захвачен испанцами, которыми ко-
мандовал перешедший на их сторону (из-за разногласий с Мазарини)
принц Конде и австрийский эрцгерцог Леопольд (1640— 1705), ставший
вскоре германским императором.
Битва при Рокруа. — Эта битва между австрийцами и французской
армией под командованием Конде произошла 16 мая 1643 г. и закон-
чилась блестящей победой французов.
С. 55. Казо Жан-Шарль де Лартиг — видный французский воена-
чальник того времени.
Герцог Йоркский (1633 — 1702) — брат английского кораля Карла II,
после смерти которого (1685) вступил на английский престол под именем
Якова II. На нем пресеклась династия Стюартов.
Маркиз д'Юмъер Луи де Креван (1628 — 1694) — французский воена-
чальник и придворный, в дальнейшем — маршал Франции.
С. 56. Аремберг Филипп (1625 — 1674) — австрийский полководец.
Лимбек — австрийский военачальник.
Лувинъи Анри де (1606 — 1647) — французский придворный, советник
короля Людовика XIII.
...где ты учил герцогиню де Гиз танцевать триолеты... — Фрм® Оес"
спорно носит фривольный оттенок. Речь может идти о Генрыетте-Кате-
219
рине де Гиз, герцогине де Жуай» (1585 - 1656), жене Карла Лотаринг-
ского. "Рцо™' а'е^есгвенник... - то есть кардинал Ришелье.
е «»»•«/м дядей Монморанси... — Речь идет о вражде Анри де Mow-
“ 16V) и Ришелье, добившегося казни Монморанси.
М°ТСб"1 Битьрга Никола де Невиль, герцог де (1597 - 1655) - фран.
цузский полководец, воспитатель молодого Людовика XIV, маршал Фран-
W"ra6ypu — французский военачальник, участник войны с испанцами.
С. 62. ...смерти Пьетро Мазарини. — Отец кардинала скончался в Ри-
ме в 1654 г.
С. 64. Пиренейский мир, женитьба короля, возвращение принца
Конде и смерть кардинала... — Здесь перечисляются важнейшие события
рубежа 50-х и 60-х гг.: подписание мирного договора между Францией
и Испанией (7 ноября 1659 г.), женитьба Людовика XIV на австрийской
принцессе Марии-Терезии (1 июня 1660 г.), примирение короля с прин-
цем Конде, который вернулся во Францию, смерть кардинала Мазарини
(9 марта 1661 г.).
С. 65. Королева-мать — Анна Австрийская (1601 — 1666).
Ламотт-Уданкур Ани-Люси — французская аристократка, одно вре-
мя-предмет увлечения молодого Людовика XIV.
Менвилъ — возлюбленная министра Никола Фуке (1615 — 1680); сла-
вилась своей красотой.
С. 67. Герцог Глостер Генри (1639 — 1660) — старший сын Карла Г.
Его внезапная смерть от простуды резко изменила политическую ситуа-
цию в стране.
Наследная принцесса — Мери (1631 — 1660), старшая дочь Кар-
ла 1, жена принца Вильгельма II Оранского (1626 — 1650), штадтгаль-
тера Голландии, мать будущего английского короля Вильгельма III (1650 —
1702).
Португальская инфанта — Екатерина Браганская (1638 — 1705),
дочь португальского короля Жуана IV, жена Карла II (с мая 1661 г.).
С. 68. Мадемуазель Гайд Энн (1637 — 1671) — дочь лорда Кларен-
дона (1608 — 1674), канцлера при Карле П. Она тайно сочеталась браком
с герцогом Йоркским, в дальнейшем этот брак был лигитимирован,
и иж две дочери — Мария (1662 — 1694) и Анна (1665 — 1714) — стали
английскими королевами. Вторым браком Яков II был женат на герцоги-
не Марии Моденской (1658 — 1718).
Д*Ормон Джеймс Батлер, герцог (1610 — 1688) —английский поли-
тический деятель при последних Стюартах, дядя Гамильтона.
Маршал де Грамон Кктулн (1604 — 1678) — французский военачаль-
ник, родственник героя «Мемуаров».
Герцог Букингемский Джордж (1627 — 1688) — английский полити-
ческий деятель, сподвижник Карла 11 в его борьбе за престол.
Сент-Альбан Генри (1614 — 1683)—английский политический дея-
тель, сторонник Карла II.
Беркли Чарльз, виконт Фитцхардинг, граф Фалмут (1630 — 1665) —
английский военачальник; был близок к окружению герцога Йоркского;
погиб на пазе брани.
С. 69. Д*Арран Ричард Батлер, граф (1639 — 1686) — английский
военачальник и политический деятель.
Д"Оссори Т'омас Батлер, граф (1634 — 1680) — английский военачаль-
ник и придворный эпохи Реставрации.
Старший Гамильтон — то есть Джеймс Гамильтон, брат автора «Ме-
муаров».
220
Джермин Генри (1636 — 1708) —племянник графа Сент-Альбана,
приближенный герцога Йоркского.
Королева-мать — вдова английского короля Карла I, Генриэтта-Ма-
рия Французская (1609—1669), дочь Генриха IV и Марии Медичи.
Принц Оранский — Вильгельм II (см. коммент, к с. 67).
С. 70. Каслмейн Барбара (1640— 1709) — возлюбленная Карла П.
Славилась красотой, ревнивым характером и необузданным распутством.
Честерфилд (1640 — 1665) — жена Филипа Стенхопа лорда Честер-
филда (1633 — 1713), видного английского политического деятеля, одно
время — любовника Барбары Каслмейн.
Шрусбери Энн-Мери — дочь лорда Кардигана, возлюбленная герцога
Букингемского (впрочем, и многих других придворных), жена Френсиса
Толбота.
Миддлтон Джейн (1645 — 1692) — придворная красавица эпохи Рес-
таврации. Сент-Эвремон написал ей эпитафию.
Стьюарт Френсис (1648 — 1702) — придворная красавица той же эпо-
хи. Она тайно вышла замуж за Чарльза Стьюарта, герцога Ричмонда.
Карл II не без колебаний лигитимировал в 1667 г. этот брак.
С. 71. Коррео де Сильва — имя этого португальского придворного
значит «лесной камень», поэтому-то его и прозвали Пьером де Буа
(«лесной камень» по-французски).
Двор герцогини — то есть жены герцога Йоркского.
Герцогиня Орлеанская («Мадам») — Генриэтта-Анна Английская
(1644 — 1670), жена герцога Филиппа Орлеанского (1640 — 1701), бра-
та Людовика XIV, дочь Карла I.
С. 74. ...будет тебе изображать нормандского Катона. — Сент-Эвре-
мон был уроженцем Нормандии. Катон (237 — 142 до н. э.) — римский
политический деятель, сторонник строгих нравов.
Принцесса Палатинская — Анна Гонзага (1616 — 1684), жена прин-
ца Палатинского Эдуарда Баварского, брата принца Роберта (см. ком-
мент. к с. 85).
Графиня д'Олон Катрин-Анриэт д'Анженн — французская придвор-
ная, славившаяся красотой и любовными авантюрами.
Графиня де Фиеско — Жилонна д'Аркур (ок. 1619 — 1699), француз-
ская аристократка, бывавшая при разных европейских дворах.
С. 75. Лукреция — легендарная римлянка, покончившая с собой пос-
ле того, как над ней учинил насилие один из сыновей Тарквиния Гордо-
го, что послужило толчком к свержению царской власти в городе (510 г.
до н. э.).
Рейнлаг Ричард (1636 — 1711) — английский политический деятель,
член Палаты Общин.
С. 78. Мюзета — старинный музыкальный инструмент.
С. 82. Маскерри... Блейг... — Далее Гамильтон называет различиях
участников английской придворной жизни, ничем, кроме своих любовных
авантюр (нередко скандальных), не знаменитых.
С. 85. Принц Роберт (1619 — 1682) — внук Якова I (сын его дочери
Елизаветы, жены Баварского короля); известный в свое время военачаль-
ник и знаток искусств.
С. 89. Герцогиня Ньюкастл Маргарет Кавендиш (1624— 1674) —
английская придворная дама. Очень плодовитая, но совершенно бездар-
ная писательница.
С. 92. Друг-философ — Сент-Эвремон (см. коммент, к с. 17).
Туланжон Анри де Грамон, граф — брат героя «Мемуаров». _______
С. 93. Герцог Ричмонд— Чарльз Стьюарт (1640— 1672), мдадпшй
брат Карла II. Третьим браком он женился на мадемуазель Стьюарт.
221
с. 96. ...лослдл за возлюбленной в Голландию. - Речь идет об
Изабелле, дочери Людовика Нассау r __ gpaT автора «Мемуаров».
старинная ^отая монет®> *™РУК>
чеканили при' Я^^Д^ая монета; ее начали чеканить в 1663 г.
, аХ1доС:^в^ГО«« Гвинеи (откуда и название).
CI00. ..принц Конде вел осаду Лериды. - Осада этого каталонско-
го города войсками под командованием Конде состоялась в 1647 г.
Грегорио - точнее, дон Грегорио Брито, португальский воена-
чальник, служивший в испанской армии.
Сид- Родриго Диас (ум. в 1099 г.), испанский полководец, став-
ший героем эпических сказаний.
Гусман — распространенное имя героев испанских комедий «плаща
и шпаги» н романов.
„.галантный, как все Абенсераги Гренады. — Речь идет о представи-
телях мавританского рода Абенсерагов, живших в испанской провинции
Гренаде в XV в. О них сложено было немало легенд.
С. 103. Табулатура — старинный музыкальный термин, означающий
одновременную запись музыкального произведения при помощи нотных
знаков, цифр и букв.
С. 104. Граф Бедфорд — один из титулов в семье Расселов.
С. 108. Канцлер — то есть лорд Кларендон.
С. 109. Толбот Ричард (1630 — 1691) — английский политический
деятель, при Якове II — вице-король Ирландии.
Киллегру Томас (1612 — 1682) — паж Карла I, камер-юнкер при
дворе Карла II; был плодовитым драматургом, но его произведения не
обнаруживают большого таланта.
С. 114. Уинифреда — святая католической церкви, культ которой
распространен только на Британских островах.
Граф Бристольский — Джордж Дэгби (1612 — 1676), английский по-
литический деятель, участник гражданской войны, сторонних реставра-
ции Стюартов.
С. 115. Денхэм Джон (1615—ок. 1668) — английский аристократ и пи-
сатель-сатирик.
С. 126. Рочестер Джои Вилм от, граф (1647 — 1680) — английский при-
дворный и поэт, автор стихотворений на случай, нередко весьма скабрез-
ного содержания.
Миддлсекс Чарльз Секвил, граф (1643 — 1706) — английский воена-
чальник и поэт, противник воцарения Якова II, сторонник Вильгельма
Оранского.
Сидлей Чарльз (1639 — 1701) — английский придворный и поэт, автор
большого числа стихотворений на случай и двух комедий.
Этеридж Джордж (1635— 1691) —английский комедиограф, автор
популярных в свое время талантливых комедий, отмеченных блестящим
"стсретмовалрпв.
С. 128. Лели Питер (1618 — 1680) — знаменитый английский худо**
ник, голландец по происхождению. Испытал влияние Ван Дейка, который
работал в Англии в 1632 — 1641 гг. Лели создал огромную портретную
представителей английской аристократии времен Карла 1
С. 129. ^ее настигла безжалостная смерть. — Слухи о том, что
Денхэм отравил свою молодую жену Маргарет Брук, упорно Д«Р*®*
лисы По другой версии, она была отравлена с ведома герцогини
Йоркской.
222
С. 130. Аргус герой античной мифологии, многоглазый великан*
ревнивая Гера поручила ему стеречь возлюбленную Зевса Ио, обращен-
ную в корову.
С. 134. Марион Делорм (1613 - 1650) - знаменитая куртизанка,
прославившаяся своей красотой, умом, добротой, благотворительностью
и. конечно, любовными авантюрами, о которых ходили всевозможные
слухи, но ничего достоверного не было известно.
С. 135. Бриссак Луи де Коссе (ум. в 1661 г.) — один из наиболее вероят-
ных любовников Марион Делорм.
С. 137. Фламаранс Франсуа (ум. в 1706 г.) — французский аристо-
крат, вынужденный некоторое время жить в Англии из-за скандальной
дуэли, на которой ои убил брата г-жи де Ментенон, возлюбленной Людо-
вика XIV.
Графиня де ла Сюз — Генриэтта де Колоньи (1618 — 1673), фран-
цузская аристократка, жившая в Англии, где стала знаменита своими
любовными приключениями.
Тамбонно Мишель (ум. в 1684 г.) — президент палаты мер и весов
в Париже.
Прекрасная Люин — Жанн-Мари Кольбер, жена Шарля-Оноре
д'Альбер, герцога де Люин. Была знаменита своей красотой.
С. 145. ...Тиридат тихо скончался, слушая рассказ о смерти Ма-
риамны... — Речь идет о пьесе Александра Арди (ок. 1570 — 1632) «Ма-
риамна» (1610), повествующей о жене царя Иудеи Ирода Великого (I в.
до н. э ), который довел ее до смерти ложными подозрениями.
С. 146. Сильвиус Габриэль — приближенный Вильгельма Оранского,
выполнявший ряд его дипломатических поручений. Был женат на Жанне
де Лагард.
С. 148. Донган Роберт (1630 — 1662) — придворный Карла II.
Бланфорт... получивший титуА графа Трачершема. — Описка Га-
мильтона, речь идет о Луи де Дюра, графе Фервершеме (1638 — 1709),
французе по происхождению, в период Реставрации переселившемся
в Англию, где он занимал видные должности при Карле II и Яко-
ве II.
С. 152. ...из Сент-Албанса. — Здесь жили родственники мадемуазель
Дженнингс.
С. 156. Граф Оксфордский (ок. 1620— 1702) — фаворит Карла II.
Он влюбился в некую Маршал, которая была более известна под именем
«Роксана». Это имя носила жена Александра Македонского. Многие
красивые женщины XVII столетия носили кличку «Роксана», особенно
после появления трагедии Расина «Баязет» (1672), где выведена на
сцену другая Роксана — жена брата турецкого султана.
Орден Подвязки — рыцарский орден, учрежденный около 1348 г.
английским королем Эдуардом III.
С. 157. Литтлтон Чарльз (1629 — 1716) — придворный Карла II. В
1666 г. он женился на Энн Тэмпл.
С. 167. ..абсолютно бездарной актрисой. — Она выступала иа сцене
под именем мадемуазель Элизабет Барри (1658 1713), играя в пьесах
самого разного жанра. , .
С. 170. ...актриса-потаскушка... — Речь, видимо, идет о знаменитом
английской актрисе Нелл Гвин (1650 — 1687). .,.ииПеЯ
...входила в роль Медеи, и все кончалось угрозами Распра^пся
с его детьми... — Речь идет о героине античной мифологии коя»«®^
царевне Медее, ставшей женой вождя аргонавтов Язона; свжет
бросившему ее мужу, она убила прижитых от него Де' •
разработан в трагедиях Еврипида, Сенеки и Корнеля (
223
с 175 Адонис — герой античной мифологии, юноша, отличавшийся
исклпочитель«о»>' —так стали называть после его смерти
С гпСлневекового философа Фому Аквинского (1226 — 1274).
вел.псого сред * _ курортное место в графстве Кент.
г 183* Мадемуазель Гвин — erf. коммент, к с. 170.
Уья?-с Маргарет (ум. в 1719 г.) — английская актриса; обладала
талантом и красотой. Имела от принца Роберта дочь Роберту (род.
в 1<>73 г )- . „ 3 „
С. 190. ...как маленький Давид, сразил Голиафа...— Речь идет об
известном библейском эпизоде (Первая Кн. Царств, 17), повествующем
о том, как юноша Давид победил филистимлянина Голиафа.
С. 193. Конюший Ферола — персонаж романа «Амадис Галльский»
(см. коммент, к с. 33).
С. 198. Вожирар — деревушка недалеко от Парижа.
Вард Рене-Франсуа (1621 —1688) — командир роты швейцарцев,
охранявшей Версаль.
Сокур Антуан-Максимилиан де Бельфорьер (ум. в 1679 г.) — при-
дворный Людовика XIV.
С. 199. Мадемуазель де л'Опиталь — французская светская дама,
родственница видных политических деятелей, выходцев из крупной бур-
жуазии.
Мезон — Жан де Лонгей, маркиз де Мезон (1625— 1705), видный
французский судейский чиновник в правление Людовика XIV.
Герцог Монмутский — Джеймс Скотт (1649 — 1685), внебрачный
сын Карла II. После восшествия на престол Якова II участвовал в заго-
воре против него, был схвачен и казнен.
С. 202. ...отправил его в лучший мир... — Согласно молве, госпожа
Шрусбери, возлюбленная герцога Букингемского, присутствовала, пере-
одевшись пажом, на дуэли своего мужа и любовника.
С. 203. -.перстень, который архиепископ Турпин снял с руки умер-
шей возлюбленной Карла Великого... — Эта поздняя легенда не находит
подтверждения в исторических документах.
С. 211. Дэвис — актриса, состоявшая в труппе герцога Йоркского.
В 1687 г. вышла замуж за графа Дервентвотера.
С. 212. Бабиани — горничная мадемуазель Стьюарт.
С. 215. -Для экспедиции в Гвинею... — Эта экспедиция должна
была быть осуществлена в августе 1664 г.
С. 216. ...появились ^Послания» Овидия... — Они вышли в начале
60-х гг. в переводе крупнейшего английского поэта-классициста Джона
Драйдена (1631 — 1700).
.-послание Ариадны к Тезею. — Речь идет об обработанном Ови-
дием эпизоде античной мифологии: когда Тезей был заключен в Лаби-
ринт на Крите, Ариадна, влюбившаяся в него, помогла ему спастись,
дав клубок нитей; она бежала вместе с ним, но была вскоре им поки-
нута, о чем горько сетовала в своем послании.
С. 217. ..ла провинциальной жеманнице... — на некоей мисс Гиббс.
...наследнице большого состояния... — Имеется в виду некая Элиза-
бет Малле д'Анмер.
Антуан Гамильтон
МЕМУАРЫ ГРАФА ДЕ ГРАМОНА
Роман
Составитель Андрей Дмитриевич Михайлов
Заведующая редакцией Н. Буденная
Редактор С. Бессонова
Художник А. Данилин
Художественный редактор М. Кудрявцева
Технический редактор О. Глушкова
Корректор Т. Сёмочкина
ИБ № 4873
Сдано в набор 25.01.91. Подписано к печати 14.08.92. Формат 84Х 108'/з2.
Бумага офсетная № 2. Гарнитура «Таймс». Печать высокая. Усл. печ.
л. 11,76. Усл. кр.-отт. 11,97. Уч.-изд. л. 13,58. Тираж 50 000 экз. Заказ 1112.
С—78.
Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Московский рабочий»,
101854, ГСП, Москва, Центр, Чистопрудный бульвар, 8.
Издательство «Слог». 119619, Москва, Боровский прч 6—36.
Диапозитивы изготовлены в типографии издательства «Белорусский
дом печати».
220041, Минск, пр. Ф. Скорииы, 79.
Отпечатано с готовых диапозитивов на Книжной фабрике Ne 1.
Министерства печати и информации РФ.
144003, г. Электросталь, МО, ул. Тевосяна, 25.