V  ПетеЬ
 Ландке
 Повести
 Перевод  с  немецкого
 Москва  «Прогресс»  1980

Предисловие  Д.  Затонского
Редактор  Е.  Приказчнкова
 Повести,  вошедшие  в  сборник,  опублико¬
ваны  на  языке  оригинала  до  1973  г.
 ©  Составление,  предисловие  и  перевод
на  русский  язык  издательство  «Про¬
гресс»,  1980
 70304-202
Х  006  (0:1)-80
 117-80
 4703000000

ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ  МИР
ПЕТЕРА  ХА11ДКЕ
 С  газетных  полос,  со  страниц  журналов,  с  суперобложек  кпиг
смотрит  лицо:  удлиненный  овал,  волосы,  падающие  на  воротник
бархатной  куртки  пли  расстегнутой  клетчатой  рубахи,  глаза  за
стеклами  темных  очков,  тонкие  черты,  почти  девичья  мягкость  ко¬
торых  в  последние  годы  скрадывается  усами...  Зто  Петер  Хандко,
«мальчик  из  сказки».  Многие  считают  его  «австрийским  писателем
номер  один»;  его  называют  «любимым  дитятей  западногерманской
критики»,  «showboy’ем  повой  литературы».  Ему  и  сейчас  еще  ист
сорока  лет,  а  когда  о  нем  заговорили  впервые,  едва  исполнилось
двадцать  четыре  года.
 В  1966  году  в  американском  городе  Принстон  проходило  вы¬
ездное  собрапие  «группы  47»  —  достаточно  значительного  и  пред¬
ставительного  объединения  немецкоязычных  писателей  на  Западе.
Взял  слово  тоненький  юноша  и  обвинил  всю  новейшую  литературу
в  «голой  описательпости»,  в  «художественной  импотеитностп».  Вы¬
ступление  Хаидке  наделало  много  шума,  вызвало  споры,  относив¬
шиеся  не  столько  к  предмету  обвинений,  сколько  к  личности  самого
обвинителя.  Тем  более  что  он,  вернувшись  из  США,  заявил,  будто
главной  его  целью  было  попасть  (с  помощью  принстонского  скан¬
дала)  на  страницы  журнала  «Шпигель»  —  этой  лучшей  в  ФРГ  рек¬
ламы  для  начинающего  автора.
 Репортеры  и  даже  литераторы  легко  приняли  саркастическую
ухмылку  Хандко  за  чистую  монету.  Ведь  в  Принстоне  он  еще  не
был  никем,  не  имел  никакого  литературного  багажа,  способного
свидетельствовать  если  не  о  таланте,  так  по  крайней  мере  о  серь¬
езности  притязаний.  Его  первый  роман  —  «Шершни»  —  вышел
лишь  за  несколько  недель  до  принстонского  собрания,  а  на  собра¬
нии  он  читал  отрывок  из  другого,  еще  не  закопченного  романа,
изданного  в  следующем  году  иод  названием  «Разносчик».  В  обоих
 5

этих  книгах  явственно  ощущается  влияние  французского  «нового
 романа»,  и  в  частности  Роб-Грнйе.
 В  том  же  1966  году  стали  одна  за  другой  печататься  и  появ¬
ляться  на  сцене  короткие  хандковские  пьесы:  «Поругание  публи¬
ки»,  «Предсказание»,  «Саморазоблачение».  Это  странные  пьесы:  в
них  нет  конфликта,  нет  действия,  нет  даже  персонажей.
 Игра  слов,  речь,  язык  —  вот  главное  действующее  лицо  ханд-
ковского  театра  (да,  собственно,  и  хандковской  ранней  прозы:
«Шершней»,  «Разносчика»),  то  содержание,  которое  не  выходит  за
пределы  литературы  и  в  итоге  становится  самодовлеющим.  Это  —
формализм.  Несколько  лет  спустя  Хапдке  и  сам  назовет  «Пред¬
сказание»  пьесой  формалистической,  а  по  поводу  другой  своей
пьесы  скажет:  «,,Яи  в  «Саморазоблачении»  —  это  не  «я»  повест¬
вования,  а  только  «я»  грамматики».  Но  в  «Саморазоблачений»
содержится  и  нечто  иное.  Вещь  построена  как  католическая  испо¬
ведь  или,  если  угодно,  как  пародия  на  исповедь:  «Я  садился  на
места,  предназначенные  для  других  особ.  Я  не  шагал  дальше,  ко¬
гда  приказывали  дальше  шагать.  Я  шел  медленно,  когда  было  ве¬
лено  идти  быстро».  И  чуть  ниже:  «Я  говорил.  Я  высказывал.  Я  вы¬
сказывал  то,  что  уже  подумали  другие.  Я  лишь  думал  то,  что  уже
высказали  другие.  Я  выражал  общественное  мнение».  Перед  нами
не  просто  «„я“  грамматики»  —  речь  идет  о  социализации  лично¬
сти,  о  ее  сопротивлении  общественному  давлению  и  о  ее  конфор¬
мистской  мимикрии.
 Все  это  реализуется  через  язык  и  отпечатывается  в  нем.  О  его
роли  и  власти  Хапдке  написал  пьесу  «Каспар»  (1968).  Каспар  не¬
уклюже  вваливается  на  сцену  с  одной-единственной  фразой  на
устах:  «Я  хотел  бы  стать  таким,  каким  некогда  был  кто-то  дру¬
гой».  Она  выражает  его  бессознательное  стремление  к  очеловечи¬
ванию,  и  в  то  же  время  на  ней  замыкаются  все  его  контакты  с
впешним  миром.  И  тут  в  игру  включаются  Суфлеры.  Они  невиди¬
мы  —  просто  записанные  на  пленку  металлические  настырные  го¬
лоса.  Они  членят  Каспарову  фразу,  образуя  из  осколков  новые  со¬
четания.  Они  учат  Каспара  говорить,  навязывая  ему  обиходные
штампы.  Повторяя  слова,  он  осваивает  и  присваивает  действи¬
тельность.
 До  сих  пор  язык  играл  конструктивную  роль.  Но  в  самой  не¬
подвижности  его  штампов  уже  заложена  опасность  деструкции.
Обучаясь  у  Суфлеров  языку,  послушно  повторяя  за  ними:  «Каж¬
дый  должен  мыть  руки  перед  едой;  каждый,  садясь  в  тюрьму,
должен  все  выложить  из  карманов»,  Каспар  попадает  в  предуго¬
тованную  жизненную  колею,  оказывается  в  полной  зависимости
от  существующей  социальной  системы.
 6

Западногерманский  критик  М.  Бланке  написала  о  «Каспаре»,
что  пьеса  эта  «при  всей  своей  формально-эстетической  модерности
поднимает  актуальную  общественно-критическую  проблему...».  Это
верно.  Но,  сознавая  общественную  значимость  языка,  Хандке  ви¬
дел  его  отношение  с  обществом  перевернутым.  «Мир  фраз,—  писал
он  в  одной  из  своих  рецензий  на  страницах  «Шпигеля»,—  пред¬
писывает  образцы  миру  людей  и  предметов».
 Однако  Хандке,  к  счастью,  на  этом  не  остановился.  «Крики  о
помощи»  (1967)  —  его  последняя  «разговорная  пьеса»,  то  есть  на¬
чисто  лишенная  декораций,  фабулы  и  так  называемой  «четвертой
стены»,  отделявшей  зал  от  рампы.  Какой-то  минимум  действия,  не
заключенного  в  самом  слове,  появился  уже  в  «Каспаре».  А  «Опе¬
каемый  хочет  стать  опекуном»  (1969)—это  вообще  пантомима.
Там,  как  и  в  пьесе  «Всякая  всячина»  (1970),  хандковская  пробле¬
матика  распространяется  и  на  взаимоотношения  между  людьми,
на  случайные  и  в  то  же  время  застывшие  формы  подчинения  и
господства.
 Нагляднее  всего  это  прослеживается  на  примере  другой  пье¬
сы—«Верхом  по  Боденскому  озеру»  (1971),—где  новейшее  бур¬
жуазное  бытие  отливается  в  позы,  жесты,  речевые  клише.  Некто
спускается  по  лестнице,  пока  другой  считает  ступени  и  ошибает¬
ся  в  счете;  первый  падает,  потому  что  доверяет  чужому  взгляду
больше,  чем  собственным  глазам.  Некто  ложно  истолковывает  дви¬
жение  другого  и  попадает  от  него  в  зависимость,  ибо  оказывается
внутри  некой  системы  регламентаций.  Некто  принят  другим  за
продавца,  а  разделяющий  их  стол  —  за  прилавок;  и  первый  вы¬
нужден  брать  на  себя  роль  продавца.  И  т.  д.  и  т.  п.
 Все,  как  видим,  строится  на  недоразумении,  на  непонимании
друг  друга,  на  отчуждении  друг  от  друга,  на  стремлении  навязать
партнеру  собственные  правила  игры.
 В  «Каспаре»  проглядывало  влияние  Беккета,  в  «Верхом  по
Боденскому  озеру»  —  влияние  Ионеско.  Может  быть,  и  потому,  что
Хандке  всегда  был  склонен  демонстрировать  конечный  результат
некоего  общественного  процесса,  его  дистиллированный  экстракт,
его  колеблющуюся,  искаженную  тень.  И  все-таки  один  из  рецен¬
зентов  не  без  основания  усмотрел  в  пьесе  «Верхом  по  Боденскому
озеру»  некоторую  связь  с  чеховским  «Вишневым  садом»:  здесь,  как
и  там,  присутствует  уверенность  в  неотвратимости  гибели  целого
социального  уклада,  только  выражена  она  средствами  австрий¬
ского  барочного  театра,  а  в  чем-то  и  средствами  народной  комедии
австрийских  писателей  XIX  века  Раймунда  и  Нестроя.
 Занимаясь  человеческими  отношениями,  Хандке  уже  не  мог
обойтись  без  персонажей.  Но,  как  и  Каспар,  они  еще  не  личности,
 7

а  только  экспонаты,  примеры  «ложных  движений»  («Ложное  дви¬
жение»  —  так  назвал  Хандке  свой  написанный  в  1975  году  кино¬
сценарий).  Поэтому  персонажи  пьесы  «Верхом  по  Боденскому  озе¬
ру»  получили  имена  некогда  знаменитых  киноактеров  —  Эмиля
Яннингса,  Элизабет  Бергпер,—чтобы  хоть  как-то  один  от  другого
отличаться.
 Перелом  —  в  истинном  значении  слова  —  обозначился  в  ханд-
ковской  прозе.  И  обусловлен  он  не  в  последнюю  очередь  тем,  что
писатель,  прежде  почти  не  принимавший  в  расчет  индивидуаль¬
ность  (как  своих  персонажей,  так  и  свою  собственную),  теперь
обращается  к  личности  и  ее  мироощущению.  Нет,  это  не  значит,
будто  новый  Хандке  —  совсем  новый  художник,  для  него  сохра¬
няют  значение  проблемы  языка,  он  по-прежнему  держит  в  поле
зрения  лишь  конечный  продукт  социальных  смещений.
 Все  это  присуще  и  повести  «Страх  вратаря  при  одиннадцати¬
метровом»  (1970)  —  вещи,  принесшей  Хандке  наибольшую  славу,
долгое  время  остававшейся  в  списке  бестселлеров.
 «Монтеру  Йозефу  Блоху,  в  прошлом  известному  вратарю,  ко¬
гда  он  в  обед  явился  на  работу,  объявили,  что  он  уволен»  —
так  начинается  повесть  и  вместе  с  тем  то,  что  можно  бы  назвать
ее  главным  конфликтом.  Блох  вышиблен  из  колеи  —  и  совершает
убийство,  а  потом  бежит  в  глухой  пограничный  городок.
 Об  этом  повествуется  в  третьем  лице.  Но  повествователь  не
всеведущий  автор  традиционного  романа  XIX  века.  Все  он  знает
только  о  Блохе:  что  тот  думает,  что  видит;  а  прочих,  как  и  всякий
вообще  человек,  наблюдает  со  стороны.  Правда,  и  о  Блохе  он  не
все  знает,  во  всяком  случае  не  все  говорит.  Подается  голый  фак-
таж  действий  и  мыслей,  реестр  увиденных  лиц  и  предметов,  но
не  мотивы,  не  подоплека:  зачем  поселился  в  гостинице?  зачем  за¬
душил?  зачем  зашел  в  дом  покойника  напротив  трактира  при¬
ятельницы  и  обедал  там?  Все  это  намеренно  оставлено  без  ответа.
И  читателю  открывается  мир,  как  бы  сложенный  из  осколков,  не
просто  потому,  что  таким  он  является  Блоху,  а  и  потому,  что  взят
вне  своих  простейших  причинно-следственных  зависимостей.  Но  и
последнее  обстоятельство  так  или  иначе  связано  с  личностью  Бло¬
ха:  автор  как  бы  не  хочет  постигать  мир  глубже,  чем  постигает
его  герой.  Однако  именно  «как  бы».
 «Он  выглянул  в  окно:  внизу  какой-то  человек  с  охапкой  ко¬
стюмов,  висевших  на  платяных  вешалках,  бежал  по  газону  к  фур¬
гончику».  Это  происходит  вскоре  после  убийства  (Блох  еще  нахо¬
дится  в  комнате  задушенной  им  кассирши),  но  никакого  отноше¬
ния  к  нему  не  имеет;  человек  из  химчистки  никогда  более  не
встретится  на  пути  убийцы.  Однако  такой  поразительный  по  пла¬
 8

стике  образ  очень  важен  для  повести  в  целом:  в  данном  случае
он  —  знак  жизни,  ее  дыхание,  существующее  в  каком-то  ином,  не-
блоховском  измерении.  Таких  образов  в  книге  немало,  и  они  сла¬
гаются  в  живой  поток  повседневного  бытия.
 Еще  чаще  встречаются  здесь  другие  фрагменты  сущего,  син¬
хронные  блоховским  ощущениям.  Их  нестыкующиеся  края  излу¬
чают  угрозу,  выдают  нестерпимость  существования  бывшего  гол¬
кипера.
 На  него  наваливается  перегруженная  реалиями  и  разрознен¬
ными  деталями  действительность,  воспринимаемая  им  с  такой  не¬
мыслимой  четкостью,  что  начинает  рябить  в  глазах  и  к  горлу  под¬
ступает  тошнота  (как  в  известной  повести  Сартра).  И  он  пытается
действительность  эту  даже  не  столько  осмыслить,  сколько  упорядо¬
чить,  урезонить,  превратив  реалии  и  детали  в  слова.  Но  вещи  бун¬
туют  против  слов  («Все  казалось  ему  переименованным»),  и  он
впадает  в  панику.
 «Лингвистическая»  мания  Блоха  сближает  повесть  с  «разговор¬
ными  пьесами»,  с  «Каспаром»,  да  и  с  «Шершнями»  и  «Разносчи¬
ком».  Однако  в  «Страхе  вратаря  при  одиннадцатиметровом»
язык  —  уже  далеко  не  главный  герой.
 Блох,  конечно  же,  не  реалистический  характер  (во  всяком
случае,  в  традиционном,  привычном  значении  слова).  Но  стоит  за¬
думаться  над  тем,  почему  Хандке  сделал  его  «в  прошлом  извест¬
ным  вратарем».  Момент  этот  представляется  мне  существенным,
более  того,  определяющим  всю  его  судьбу.  Молодой,  малообразо¬
ванный,  возможно,  туповатый  парень,  которому  общество  предна¬
чертало  жить  в  самых  низах,  неожиданно  поднялся  на  более  вы¬
сокую  ступень  иерархической  лестницы.  Его  возили  по  свету,  фо¬
тографировали  для  газет,  интервьюировали,  ему  много  платили.
Уже  тогда,  а  не  только  после  убийства  кассирши  «он  разом  утра¬
тил  естественность,  был  вырван  из  общей  связи».  А  потом  Блох
стал  вратарем  «в  прошлом»  и,  вернувшись  к  жизни  неприметной,
показавшейся  ему  прозябанием  и  бывшей  прозябанием  на  самом
деле,  был  вторично  вырван  из  общей  связи.  Убийство  было  уже
третьим  шоком,  не  только  обусловившим  мироощущение  героя,  но
и  в  свою  очередь  его  мироощущением,  его  общественной  ситуа¬
цией  обусловленным.
 Непосредственным  поводом  для  того,  чтобы  приняться  душить
кассиршу,  была  беззастенчивость,  с  какой  она  пользовалась  в  раз¬
говоре  только  что  произнесенными  Блохом  словами  и  выражения¬
ми.  Это  лишало  его  последних  остатков  собственного  «я».  Но  ис¬
тинной  причиной  было  другое:  вся  его  нелепая,  разрушенная
жизнь  в  обществе,  сначала  обласкавшем  парию,  а  затем  равнодуш¬
 9

но  выбросившем  за  ненадобностью.  И  он  особенно  остро  почув¬
ствовал  свое  отчуждение,  когда  вовсе  оказался  не  у  дел.
 В  голове  героя  вдруг  всплывает  фраза:  «Слишком  он  долго
оставался  без  работы».  Это  не  более  как  вычитанный  где-то  газет¬
ный  штамп.  Но  Блох  подсознательно  ощущает  его  весомость.  По¬
тому  и  силится,  возвращаясь  назад  по  принесшей  фразу  цепочке
ассоциаций,  пробиться  к  истокам  мысли  —  ведь  в  ней  заключена
собственная  судьба  Блоха,  формула  его  исторгнутости.
 Как  вратарь,  Блох  нужен  Хандке  еще  в  одном  смысле.  Под
конец  романа  тот  беседует  на  стадионе  пограничной  деревушки
с  заезжим  коммивояжером.  «Очень  трудно  отвести  глаза  от  напа¬
дающих  и  мяча  и  не  сводить  глаз  с  вратаря,—  сказал  Блох.—  Надо
оторваться  от  мяча,  а  это  прямо-таки  противоестественно.—  Видеть
не  мяч,  а  вратаря,  как  он,  упершись  руками  в  колени,  выбегает,  от¬
бегает,  наклоняется  влево  и  вправо,  орет  на  защитников.—  Обычно
его  замечают  только,  когда  мяч  уже  летит  к  воротам».
 Блох  и  является  тем  «вратарем»,  на  которого  (а  не  на  «напа¬
дающих»  и  не  на  «мяч»)  автор  смотрит  не  отрывая  глаз.  Он  ри¬
сует  в  своей  книге  не  социальные  снлы,  а  их  отражение  в  позах,
жестах,  словах  героя.  Оттого  строй  повести  «противоестествен»,  по
крайней  мере  необычен.  В  этом  есть  проигрыш,  но  есть  и  выиг¬
рыш.  Мир  открывается  в  неординарном  ракурсе,  во  всей  непопра¬
вимости  своих  общественных  законов,  во  всей  своей  неизбывности
для  Блоха  и  подобных  Блоху.  Один  из  критиков  ГДР  верно  заме¬
тил,  что  повесть  —  «довольно  удачная  попытка  ухватить  и  по¬
стичь  всеобщность  через  малую,  конгруэнтную  ее  часть».
 Книга  Хандке  —  такая,  казалось  бы,  трезвая  и  фактографич¬
ная  —  не  чужда  символике.  История  с  утонувшим  немым  школь¬
ником  —  это  своего  рода  психологическая  ловушка  для  Блоха.  А  в
истории  с  цыганом,  которого  задержали  по  подозрению  в  убийстве
школьника  и  потом  выпустили,  критики  склонны  видеть  намек  на
прощение  героя.  Примерно  так  же  толкуют  и  то,  что  вратарь,  игру
которого  наблюдает  Блох  с  коммивояжером,  берет  одиннадцати¬
метровый:  он,  дескать,  нашел  в  себе  опору,  чтобы  противостоять
миру.
 Блоха,  однако,  ждет  не  столько  самоопределение,  сколько  суд
и  тюрьма.  Поэтому  мне  представляется,  что  проблеск  надежды  в
«Страхе  вратаря  при  одиннадцатиметровом»  пытаются  обнаружить,
так  сказать,  задним  числом,  исходя,  скорее,  из  последующих  про¬
изведений  Хандке.  В  частности,  из  его  повести  «Короткое  письмо
к  долгому  прощанию»  (1972).
 Впрочем  (пусть  ситуация  героя  здесь  и  не  столь  неразрешима,
как  ситуация  Блоха),  он  поначалу  предстает  особой  столь  же  не¬
 10

припаянной.  Гонимый  немыслимостью  своих  отношений  с  женой
Юдит,  их  переросшей  в  темную,  кровавую  ненависть  любовью,  он
отправляется  в  Америку,  без  всякого  видимого  плана  пересекает
континент  от  Атлантического  океана  до  Тихого.  А  за  ним  следует
Юдит,  задавшаяся  целью  его  убить.  И  полный  фаталистического
безразличия  к  собственной  судьбе,  он  бежит  не  от  серной  кислоты,
подлитой  в  кран  его  умывальника,  и  не  от  дула  игрушечного  пи¬
столета  жены,  а  от  самого  себя.
 Рассказ  па  этот  раз  ведется  от  первого  лица.  Совпадение  по¬
вествователя  и  героя  делает  его  более  автобиографичным:  герой
(имени  у  него  нет)  —  австрийский  писатель;  как  и  Хандке,  он  про¬
жил  тяжелое  детство  в  глухой  деревне,  воспитывался  в  интерна¬
тах;  даже  возраст  его  совпадает  с  возрастом  Хандке.  Однако  на
характере  повествования  совпадение  это  почти  не  сказывается:
хандковский  писатель  обнажает  себя  не  откровеннее,  чем  сам
Хандке  обнажал  Блоха.  Читателя  знакомят  с  предметом,  явлением,
событием  и  итоговой  на  них  реакцией.  Все  промежуточное  опу¬
скается.
 Эта  техника  уже  знакома  нам  по  «Страху  вратаря  при  один¬
надцатиметровом».  Но  в  повести  «Короткое  письмо  к  долгому  про¬
щанию»  она  больше  напоминает  технику  Хемингуэе  векую,  потому
что  описание  непосредственно  соотносится  с  настроением  повест¬
вующего  героя.  Как  и  Джейк  Барнс  или  Фредерик  Генри,  хандков¬
ский  писатель  заслоняется  вниманием  к  внешним  мелочам  от  боли,
которую  приносят  мысли.  Уже  этим  он  отличается  от  Блоха.  По¬
добно  Блоху,  он  временами  видит  мир  в  разрозненных  деталях,
испытывает  отвращепие  к  окружающему  и  к  себе  или  подыски¬
вает  слова,  чтобы  с  их  помощью  вернуть  реальность  вещам.  Од¬
нако  у  Блоха  эти  попытки  были  чуть  ли  не  рефлекторными,  а
писатель  отдает  себе  во  всем  отчет.
 Он  много  интеллектуальнее.  Блох  читал  только  газеты,  ин¬
стинктивно  заполняя  любой  информацией  пугающую  внутреннюю
пустоту.  Писатель  читает  «Великого  Гэтсби»  Фицджеральда,  «Зе¬
леного  Генриха»  Келлера;  ему  приходят  на  ум  фразы  из  Шриф-
тера;  он  размышляет  о  литературе  и  ведет  беседы  с  немецким  ре¬
жиссером  о  собственной  драматургии.  И  пе  для  заполнения  ва¬
куума  или  времяпрепровождения  ищет  он  ответы  на  свои  «про¬
клятые  вопросы»,  чем,  кстати,  отличается  не  только  от  Блоха,  но
и  от  хемингуэевских  героев.  Те  стремились  просуществовать  в
мире,  прикрывшись  броней  личного  «кодекса»,  а  он  намерен  найти
для  себя  место  в  жизни,  во  всяком  случае,  пытается  сделать  это.
 Книга  Хандке  оборачивается  (как  будто  для  такого  писателя
неожиданно)  «романом  воспитания»,  причем  чуть  ли  не  классиче-
 И

спой  его  формой:  молодой  человек  путешествует,  смотрит  мир  и
набирается  ума-разума.  По  книга  эта  и  отрицание  классического
воспитательного  романа.  Герой  понимает,  что  времена  нынче  дру¬
гие  и  перевоплощение  в  Гэтсби  или  нового  президента  Линколь¬
на  —  чистая  утопия.  «...Я  навсегда,—  сообщает  он,—  расстался  с
тоскливой  мечтой  уйти  от  самого  себя...  Моя  задача  в  другом:  най¬
ти  такой  распорядок  и  такой  образ  жизни,  чтобы  можно  было  про¬
сто  жить  по-хорошему  и  по-хорошему  относиться  к  другим  лю¬
дям».  Первым  шагом  на  пути  реализации  этой  программы  и  яв¬
ляется  нринятое  им  и  Юдит  решение  мирно  разойтись.  Результат
скромный,  но  для  Хандке  знаменательный.
 Однако  почему  привело  к  нему  путешествие  по  Америке?  Ведь
бездушный  прагматизм  этой  самой  капиталистической  среды  всех
капиталистических  стран,  как  правило,  настраивает  европейских
писателей  на  иной  лад:  они  ее  критикуют,  разоблачают.  В  «Корот¬
ком  письме  к  долгому  прощанию»  есть  и  такая  Америка  —  земля
без  будущего,  земля  людей,  не  желающих  взрослеть,  цепляющих¬
ся  за  свое  биологическое  и  историческое  детство.  Но  не  ее  образ
является  в  романе  определяющим.  И  даже  не  образ  Америки  пио¬
нерских  традиций,  Америки  «американской  мечты»,  как  можно  бы
подумать,  если  держать  в  памяти  лишь  пересказы  фильмов  Джона
Форда  да  визит  к  нему  героя  повести  и  Юдит.
 Невзирая  на  точность  реалий,  хандковская  Америка  —  это
прежде  всего  нечто  непохожее  па  ненавистную  герою  и  от  него
неотторжимую  Австрию.
 Непривычное  существование  в  непривычной  позиции  сдвигает
героя  относительно  среды  и  возвращает  ему  его  прошлое,  то  исто¬
рическое  состояние,  которое  начисто  отсутствовало  у  Блоха.  Он
часто  видит  мир  своего  детства,  видит  с  такой  потрясающей  яс¬
ностью,  что  ему  начинает  казаться,  будто  происходившее  некогда
«не  воскресает,  а...  только  в  воспоминании  впервые  и  происходит
по-настоящему».  Это  значит  —  он  оттаял,  стал  внутренне  свобод¬
нее,  открылся  навстречу  жизни;  через  прошлое  —  и  настоящему,
и  будущему.
 Благополучный  конец  этой  повести  Хандке  сам  определял  как
«сказку».  Да  и  весь  строй  книги  —  своего  рода  сказка:  и  хандков¬
ская  Америка,  и  вездесущая  Юдит,  способная  не  только  органи¬
зовать  ограбление  мужа  ватагой  мексиканских  мальчишек,  но  и
проникать  в  гостиничные  номера  для  устройства  хитроумнейших
на  него  покушений.  Однако  сказка  здесь  лишь  форма  утвержде¬
ния  истины,  погребенной  под  безотрадными  реалиями,—  истины,
что  человек  может  быть  человеком  и  что  он  имеет  на  это  право.
 К  той  же  теме  —  хоть  и  совершенно  с  иного  конца  —  Хандке
 12

подходит  в  книге  «Нет  желаний  —  пет  счастья»  (1972),  правдивой
истории  его  матери.
 В  пятьдесят  один  год  она,  приняв  большую  дозу  снотворного,
покончила  с  собой.  И  сделала  это  в  момент,  когда  для  ухода  из
жизни  не  было  (по  крайней  мере  внешне)  таких  уж  серьезных
причин:  и  тяжелая  нужда  ушла  в  прошлое,  и  невыносимые  го¬
ловные  боли  ее  оставили.  Хандке  захотелось  написать  о  ней,  по¬
казать,  объяснить  ее  судьбу  —  такую  тривиальную  и  такую  непо¬
вторимую.
 Судьба  эта  заквашена  на  бедности  —  вековой,  традиционной  —
и  на  упрямой  крестьянской  привычке  копить  про  черный  день,
копить  слепо  и  покорно,  даже  посреди  катастроф  рушащегося  ста¬
рого  мира.
 Но  по-настоящему  непоправимое  началось  —  как  это  ни  пара¬
доксально  —  тогда,  когда  острая  послевоенная  нужда  сменилась
относительным  достатком  (частично  опиравшимся  на  помощь,  ко¬
торую  оказывал  матери  преуспевающий  писатель  Хандке).  У  ма¬
тери  появилось  свободное  время,  однако  было  непонятно,  что  с
временем  этим  делать.  Она  научилась  говорить  о  себе,  тем  самым
выделяя  себя  из  некой  однообразной,  темной  анонимности;  она
читала  книги.  «Правда,  читая  книги,—  рассказывает  Хандке,—  она
воспринимала  их  как  рассказы  о  прошлом,  цикогда  —  как  мечты
о  будущем;  она  находила  в  них  все  то  упущенное,  что  ей  уже  ни¬
когда  не  наверстать.  Сама  она  давно  уже  выбросила  из  головы  лю¬
бое  будущее».  Как  отмечает  на  страницах  «Иностранной  литера¬
туры»  советский  критик  Н.  Павлова,  в  «Нет  желаний  —  нет  сча¬
стья»  Хандке  «описал  казус  несостоявшегося,  неосуществленного
человека...».
 Уже  само  по  себе  примечательно,  что  он  взялся  за  книгу  до¬
кументальную  и  что  он  впервые  открыто  и  прямо  обращается  в
ней  к  проблематике  социальной,  обусловливает  судьбу  матери  об¬
стоятельствами  ее  рождения  и  существования.
 Проще  всего  было  бы  сказать,  что  это  еще  один  шаг  по  пути
реализма.  Дело,  однако,  в  том,  что  такой  шаг  Хандке  сделал  еще
в  «Страхе  вратаря  при  одиннадцатиметровом».  И  я  постарался  рас¬
крыть  историю  Йозефа  Блоха  в  качестве  истории  социально  обус¬
ловленной.  Различие  между  обеими  историями  —  матери  и  Блоха  —
не  в  сути,  а  в  характере,  в  форме  подачи.  Здесь  —  целая  жизнь  в
ее  развитии,  во  всяком  случае  в  движении,  изменении,  там,  как  я
уже  говорил,—конечный  результат  некоего  жизненного  процесса
и  еще  тот  крохотный  обломок  тверди  под  ногами,  который  остав¬
ляет  герою  теснящий  его  социум.  Какая  из  этих  форм  лучше,  ска¬
зать  трудно.  Та,  что  в  «Нет  желаний  —  нет  счастья»,  привычнее.
 13

Но  ее  продуктивность  всегда  зависит  от  конкретного  авторского
замысла.
 В  жизнеописании  матери  Хандке  волновала  не  только  сама
эта  жизнь;  поскольку  он  знал  ее  в  таких  подробностях  и  так  хо¬
рошо  чувствовал,  он  надеялся  нащупать  в  ней  механизм  взаимо¬
действия  частного  и  общего,  характерного  и  типичного.
 Давление  среды,  которое  испытывала  мать,  обезличивало,  на¬
вязывало  смирение  перед  неизбежностью  жить  как  все.  «Обретя
типичность,—  поясняет  Хандке,—человечек  избывал  свое  позор¬
ное  одиночество  и  изолированность,  он,  с  одной  стороны,  лишался
личностных  черт,  с  другой  —  все-таки  становился  личностью,  хотя
и  на  время».  В  этих  условиях  личность  (даже  если  она  «не  состоя¬
лась»  вполне)  означала  сопротивление  анонимному,  превращалась
в  носителя  «человеческого».  Однако  и  выламывалась  из  всеобщно¬
сти,  утрачивала  в  своей  неповторимости  показательность,  поучи¬
тельность.
 Сложность  этой  диалектики  преломляется  у  Хандке  в  трудно¬
стях  писания,  сочинительства.  Он  указывает  на  них  в  переме¬
жающих  изложение  сюжета  и  заключенных  в  скобки  автокоммен¬
тариях.  Хандке  начинает  под  конец  рассказывать  о  себе  больше,
чем  о  матери.  Он  остается  в  какой-то  мере  неудовлетворенным  и
завершает  книгу  словами:  «Когда-нибудь  я  напишу  обо  всем  этом
подробнее».
 Не  знаю,  вернется  ли  он  еще  к  теме  матери,  но  к  теме  жен¬
ской  эмансипации,  женского  самоопределения  в  общей  и  менее
личной  форме  он  действительно  вернулся.  Это  его  повесть  «Жен¬
щина-левша»  (1976).  Ей,  однако,  предшествовало  другое  произве¬
дение,  продолжавшее  линию  «Страха  вратаря»  и  «Короткого  пись¬
ма».  Я  имею  в  виду  повесть  под  названием  «Час  подлинных  ощу¬
щений»  (1975).
 Референту  австрийского  посольства  в  Париже  Грегору  Кой-
шингу  приснилось,  что  он  совершил  убийство  на  сексуальной  поч¬
ве.  Сон  —  так  чувствует  Койшинг  —  приоткрыл  истинное  его  есте¬
ство.  Герой  и  наяву  ощущает  себя  убийцей  старухи,  вынужденным
скрывать  свое  преступление.  Будто  что-то  сместилось  в  нем,  сло¬
малось;  одним  ударом  довершился  длительный  процесс  его  отчуж¬
дения  и  от  семьи,-и  от  службы,  и  от  всего  ближнего  и  дальнего
окружения.
 Главная  забота  Койшинга  в  те  двое  суток,  на  протяжении  ко¬
торых  развертывается  действие  книги,—  скрыть  случившееся,
сыграть  роль  мелкого  посольского  чиновника  (в  его  обязанности
входит  выбирать  из  французской  прессы  и  систематизировать  все
касающееся  Австрии),  сыграть  роль  мужа  и  отца,  сыграть  роль
 14

любовника.  Однако  сдвиг,  происшедший  в  его  сознапии,  да  еще
помноженный  на  натужное  усилие  делать  вид,  будто  ничего  не
произошло,  вносит  в  игру  фальшивые  ноты.  В  результате  жена  от
него  уходит,  любовница  от  него  отказывается,  дочку  он  теряет  на
улице.  И  только  посол  не  замечает  в  нем  перемен,  не  распознает
его  двойной  жизни,  потому  что  служба  его  и  всегда-то  была  рути¬
ной,  посредственно  исполняемой  ролью.
 Новая  ситуация  заставляет  Койшинга  увидеть  мир,  Париж
совсем  иначе,  чем  прежде:  «Со  времени  последней  ночи...  нечто
остановилось.  Оно  было  неразличимым,  и  он  мог  лишь  от  этого
«нечто»  отвернуться.  Быть  во  что-то  посвященным  казалось  те¬
перь  смешным,  быть  принятым  назад  казалось  немыслимым,  к
чему-то  принадлежать  равнялось  аду  на  земле».  Жизнь  открывает¬
ся  Койшингу  в  каком-то  беспощадном,  обнаженном  свете,  но  и  в
своей  беспорядочности,  осколочности,  незавершенности.  «Кто-то
уронил  наземь  связку  ключей.  Потом  какая-то  элегантная  женщи¬
на  поскользнулась  и  уселась  на  собственный  зад;  но  он  не  смот¬
рел,  как  обычно,  мимо,  он  наблюдал,  как  женщина  вставала  со
смущенной  улыбкой».  Интересно,  что  Койшинг  разрываем  тем  же
противоречием,  которое  мешало  работе  автора  «Нет  желаний  —  нег
счастья»:  то  ему  хочется  затеряться  в  толпе,  то  он  страшится
этого.
 Хандке  —  об  этом  он  рассказал  в  интервью  критику  ФРГ
X.  Л.  Арнольду  —  начинал  писать  повесть  от  первого  лица,  но  у
него  ничего  не  вышло.  Герой  не  мог  быть  писателем,  ибо  писатель
всегда  с  профессиональным  иптересом  смотрит  на  то,  какой  чуж¬
дый  и  отвратительный  мир  открылся  его  глазам.  Герою  надлежало
быть  обыкновенным  человеком,  насильственно  втянутым  во  всю
эту  историю.  Но  и  не  совсем  дураком,  то  есть  чем-то  средним
между  Блохом  и  героем  повести  «Короткое  письмо»  (подобно  пер¬
вому,  он  читает  газеты,  подобно  второму  —  Генри  Джеймса).  А  в
друзья  ему,  даже  в  своего  рода  двойники,  автор  дает  австрийского
писателя—толстого,  неопрятного,  но  умного.  Тот  ощущает  мир  поч¬
ти  как  Койшинг  и  оттого  понимает,  что  с  Койшингом  творится.
Писатель  этот  —  и  копия  автора,  и  одновременно  карикатура  на
него.
 То,  что  видит  Койшинг,—  это  перевернутый,  искаженный  мир
современного  Запада.  Но  именно  потому  это  и  вполне  реальный  в
своем  лихорадочном  беспокойстве  Париж.  Не  только  благодаря
точпой  топографии,  точным  чертам  быта  или  пресс-конференции
президента,  на  которой  герой  по  долгу  службы  присутствует.  Как
раз  излом  в  восприятии  героя  и  придает  всей  картине  неподдель¬
ную  внутреннюю  достоверность.  Вместе  с  Койшингом  мы  совер¬
 15

шаем  «путешествие  на  край  ночи»  модерного,  позднебуржуазного
бытия.
 Но  в  отличие  от  декадентски-циничного  «путешествия  на
край  ночи»,  в  которое  некогда  отправил  читателя  своего  рома¬
на  Луи  Фердинанд  Селин,  мы  из  него  возвращаемся.  Возвра¬
щаемся  не  только  обогащенные  опытом,  айв  чем-то  просвет¬
ленные.
 У  Карре  Мариньи  Койшинг  присаживается  на  скамью  вблизи
детской  площадки.  В  песке  у  своих  ног  он  обнаруживает  три  пред¬
мета:  лист  каштана,  осколок  зеркала  и  приколку  для  волос.  «В  этот
момент,—  разъясняет  Хандке  интервьюеру,—  этим  вечером,  на  про¬
тяжении  одной-двух  секунд  он  ощущает  это  как  успокоение  —
подобно  тому  как  в  сказке  вдруг  обнаруживаются  на  земле  в  лесу
три  волшебных  предмета,  и  они  помогают  герою  —  и  переживает
в  течение  нескольких  вздохов  счастье,  согласие,  удовлетворенность
и  тайну...»
 После  этого  еще  будет  уход  жены,  разрыв  с  любовницей,  про¬
пажа  дочери,  желание  умереть.  И  все-таки  событие  у  Карре  Ма¬
риньи  не  прошло  бесследно:  «Став  таинственным,  мир  открылся  —
значит,  он  может  быть  снова  завоеван».  Как  и  герой  «Короткого
письма»,  Койшинг  изменился.  Он  подошел  к  краю  пропасти,  чтобы
взглянуть  вниз  и  возродиться.  Это  очистительный  катарсис,  почти
как  в  классической  трагедии.
 Эволюция  Хандке  —  от  «Поругания  публики»  до  «Часа  под¬
линных  ощущений»  —  типична  для  значительной  части  новейшей
западной  литературы,  которая  не  в  силах  больше  жить  чистым  от¬
рицанием,  дышать  хаосом  —  пусть  это  даже  отрицание  старого
мира  и  хаос,  возникающий  из  его  крушения.  И  литература  эта  от¬
правляется  на  поиски  идеала;  для  нее  снова  важно  надеяться,  ей
снова  нужна  доброта,  человечность,  поэзия.  Оставаясь  вполне  со¬
временной  и  по  идеям,  и  по  форме,  она  за  всем  этим  обращается
к  классике,  к  ее  традициям.
 Для  Хандке  важно  искусство  XIX  века  —  Гёте,  Лессинг,
Клейст,  Келлер,  Фонтане,—  искусство  глубокое  и  человечное,  сто¬
явшее  на  вере,  опиравшееся  на  надежду.  Отсюда  и  любовь  Хандке
к  литературе  русской  —  Достоевскому,  Чехову,  Горькому.  Новей¬
ший  Хандке  как  бы  переступает  через  опыт  непосредственных
предшественников  и  заглядывает  в  те  пределы  художественного,
где  цельность  и  ценность  бытия  еще  не  казались  поколебленными.
Это  не  уход  от  действительности  с  ее  резкими  и  жестокими  конф¬
ликтами,  это  попытка  охватить  действительность  целиком  —  в  про¬
тиворечиях,  свершениях,  возможностях.  Одним  словом,  это  путь  к
реализму.
 16

Он  у  Хандке,  как  мы  видим,  особый.  Не  в  последнюю  очередь
потому,  что  Хандке  —  австриец.  У  него  странные  отношения  с  соб¬
ственной  страной.  Как  только  ему  представилась  возможность,  он
Австрию  покинул,  жил  в  ФРГ,  теперь  живет  в  Париже.  Но,  подоб¬
но  собственным  персонажам,  от  Австрии  отделаться  не  может.
Только  для  Блоха  она,  пожалуй,  не  составляла  проблемы.  А  Кой-
шинг,  как  и  герой  «Короткого  письма»,  целиком  зависим  от  сво¬
его  голодного,  полного  страхов  детства  в  Каринтии.  Что  же  до  ма¬
тери  писателя,  то  ее  судьба  —  это  вообще  судьба  австрийская.  Од¬
нако  в  ином  смысле,  чем  у  персонажей  Музиля,  Рота,  Додерера
или  даже  Ингеборг  Бахман.  Миф  Австро-Венгерской  монархии,  не¬
мыслимого  в  своем  анахронизме  государства,  бывшего  тем  не  ме¬
нее  их  единственной  родиной  или  родиной  их  отцов,  в  книгах
Хандке  полностью  утратил  силу:  ведь  Хандке  на  шестнадцать  лет
моложе  Бахман  и  родился  целую  четверть  века  спустя  после  кру¬
шения  монархии.  Но  что  для  него  силы  не  утратило,  так  это  некое
австрийское  мироощущение.  Крушение  монархии  было  знамением
конца  целой  эпохи,  одним  из  первых  свидетельств  того,  что  ста¬
рый  мир  приближается  к  пропасти.  Австрийские  писатели  первой
половины  XX  века  рано  и  с  особой  остротой  познали  то  чувство
«бездомности»,  которое  присуще  ныне  человеку  отчужденного,
атомизированного,  отмеченного  печатью  одиночества  Запада.
Хандке  —  их  внук,  уже  не  сознающий  зависимости  между  отчаян¬
ностью  своей  «бездомности»  и  спецификой  ее  австрийских  корней.
Тем  не  менее  он  (совсем  по-австрийски)  ищет  выхода  и  опоры  в
прошлом.  Не  в  идеализации  невозвратимого,  навсегда  ушедшего
жизненного  уклада,  а  в  неувядающих  ценностях  австрийской
культуры.
 В  разной  связи  я  уже  называл  здесь  некоторые  имена  авст¬
рийских  писателей,  так  или  иначе  интегрированных  хандковским
творчеством:  Раймунда  и  Нестроя,  Штифтера.  К  ним  можно  доба¬
вить  Грильпарцера,  Рильке,  Гофмансталя,  Крауса,  Хорвата.  Дело,
однако,  не  только  в  именах.  Хандке  соприкасается  с  разными  сто¬
ронами  национальной  культуры.  Например,  в  1973  году  он  высту¬
пил  в  не  совсем  обычной  для  себя  роли  собирателя  и  издателя
народных  историй.  Он  ищет  в  них  того  же,  что  и  у  Штифтера  или
Грильпарцера,—  здоровья,  чистоты,  доброты,  гуманности.
 Всем  этим  одушевлена  мягкая,  по-своему  даже  нежная  по¬
весть  «Женщина-левша»,  книга  о  хрупком  и  мужественном  суще¬
стве,  отстаивающем  свое  право  на  самостоятельность.  Книгу  эту
обычно  рассматривают  как  произведение  в  защиту  женской  эман¬
сипации.  И  в  самом  деле,  при,  казалось  бы,  полпом  материальном
и  семейном  благополучии  героиня  расстается  с  мужем  и  пытает¬
 17

ся  собственным  трудом  зарабатывать  себе  и  ребенку  на  жизнь.
Однако  смысл  романа  лежит  глубже,  его  проблематика  гораздо
шире.  Речь  идет  не  только  о  достоинстве  женском,  а  и  о  человече¬
ском  достоинстве  вообще.
 Хаидке  не  ставит  и  не  решает  проблемы  ни  односторонне,  ни
облегченно.  Жизнь,  отчуждающая  человека,  выявлена  в  романе  с
интенсивностью  не  меньшей,  чем  в  «Нет  желаний  —нет  счастья»,
но  образнее  и  обобщеннее.  Героиню  вряд  ли  ждет  успех  на  ее  но¬
вой  стезе.  Она  —  «левша»,  то  есть  неловкая,  неприспособленная,  ли¬
шенная  какого  бы  то  ни  было  расчета,  такая  же,  как  и  ее  отец  —
стареющий,  немодный  писатель,  человек  деликатный,  беззащит¬
ный  и  в  чем-то  упрямый.  И  Хандке  уважает  в  дочери  и  отце  это
не  себялюбивое  упрямство.  Может  быть,  это  единственное,  что  ему
по-настоящему  симпатично  в  человеке  его  мира.
 Финал  повести,  где  все  персонажи:  и  отвергнутый  муж,  и  при¬
голубившая  его  подруга,  и  влюбленный  в  героиню  неудачливый
актер,  и  столь  же  в  нее  влюбленный  преуспевающий  издатель,  и
даже  шофер  издателя,  прежде  часами  мерзнувший  в  ожидапии
шефа,—  собираются  в  доме  героини,  немного  пьют,  танцуют,  бесе¬
дуют,  этот  финал  слегка  напоминает  сарояновскую  «Человеческую
комедию»,  сказку  о  жизни,  которой  нет,  но  которая  возможна  и
прекрасна.  Финальная  сцепа  согрета  иронически-грустным  и  в  то
же  время  светлым  настроением.  Однако  есть  в  ней  и  другое:  тог
холод  —не  только  физический,  зимний,—но  и  холод  неизбывного
одиночества,  угрожающей  безликости,  от  которого  бегут  все  эти
люди,  жмущиеся  друг  к  другу,  как  к  угольям  остывающего  кост¬
ра.  Прижаться  к  другому  героине  нужно  не  меньше,  чем  каждому
из  ее  гостей:  она  столь  же  одинока.  Тем  не  менее  она  с  мягкой
настойчивостью  выпроваживает  их  всех.  Не  быть  униженной  од¬
носторонней  от  кого-нибудь  зависимостью  для  нее,  пожалуй,
главное.  В  этом  она  —  как  человеческая  программа  —  выше  всех
дотоле  созданных  Хандке  персонажей.
 И  все-таки  персонажи  эти  удивительно  друг  на  друга  похожи:
ведь  даже  у  «женщины-левши»  в  минуту  слабости  и  отчаяния
вспыхивает  сумасшедшее  желание  убить  сына.  Объясняя
X.  Л.  Арнольду,  почему  герои  его  выглядят  «мономаничными»,
Хандке  сказал,  что  изображает  только  «верхнюю  поверхность»  и
«глубинную  глубину»  личности,  то  есть  те  ее  стороны,  которые  нас
друг  с  другом  сближают.  А  все,  что  лежит  между  «верхней  по¬
верхностью»  и  «глубинной  глубиной»  и  составляет  человеческую
индивидуальность,  он  обычно  опускает.  Это,  так  сказать,  «рабочая
теория».  И  она  не  обязательно  должна  быть  верной  вообще  (ведь
она  —  своего  рода  алиби,  попытка  преодолеть  трудность  изобра¬
 18

жения  характера  типичного  и  одновременно  индивидуализирован¬
ного  за  счет  ухода  от  самой  проблемы).  Но  теория  эта  верна  для
Хандке  —  в  том  смысле,  что  проливает  свет  на  его  манеру.  Он  и  в
самом  деле  берет  в  человеке  лишь  самое  поверхностное  и  самое
глубинное,  и  его  характеры  —  даже  если  говорить  о  прозе  70-х  го¬
дов  —  условны,  экспериментальны.  Однако  они  —  не  выдумка.  Как
не  выдумка  и  весь  хандковский  мир.
 Ему  присуще  по  меньшей  мере  три  постоянных,  переходящих
из  произведения  в  произведение  признака:  власть  газеты,  роль
кино  и  телевидения  и  значение  бит-музыки.  К  каждому  из  при¬
знаков  Хапдке  относится  по-разному.  Газета  —  это  средство  мани¬
пуляции  массовым  сознанием.  Кино  Хандке  любит,  он  сам  рабо¬
тает  для  кино  и  восхищается  фильмами  Джона  Форда  —  «внима¬
тельными,  концентрированными,  патетическими»;  однако  он  знает,
что  кино  нередко  служит  средством  оглупления  блохов.  Бит-музы¬
ка  не  только  звучит  со  сцены  хаядковских  постановок,  ее  диссо¬
нансы  порою  копируются  ритмами  хандковской  прозы.  Однако  вот
что  не  менее  важно:  газета,  кино,  бит-музыка  —  это  ведь  реальные
признаки  того  настоящего  мира,  в  котором  существует  Хандке.
Следовательно,  его  поэтический  мир  —  довольно  точное  отражение
мира  действительного,  более  того,  мира  наиновейшего,  сотворив¬
шего  себе  кумир  из  средств  массовой  информации.  Хандке  —  че¬
ловек  своей  эпохи,  но  не  своего  общества.  Он  —  критик  общества.
Может  быть,  и  потому,  что  не  делает  из  эпохи  ни  козла  отпуще¬
ния,  ни  идола.  Будучи  в  Москве,  он  сказал:  «Сейчас  мой  идеал  —
Чехов.  Я  бы  хотел  писать,  как  он,—  свободно,  естественно,  не  на¬
силуя  форму,  не  драматизируя,  неброско  и  точно.  Чехов  привлека¬
ет  меня  еще  и  тем,  что  он  далек  от  истерии,  в  которой  я  вижу
большую  опасность».
 ♦  *
 *
 Для  первого  знакомства  с  прозой  Хандке  издательство  «Про¬
гресс»  отобрало  три  повести:  «Страх  вратаря  при  одиннадцатимет¬
ровом»,  «Короткое  письмо  к  долгому  прощанию»  и  «Нет  желаний  —
нет  счастья».  Выбор  этот  целесообразен,  ибо  позволяет  дать  чита¬
телю  наглядное  представление  о  хандковской  эволюции.  «Страх
вратаря»  это  первый  решительный  шаг  в  направлении  реализ¬
ма,  «Нет  желаний  —  нет  счастья»  —  произведение  с  наиболее  вы¬
явленной  социальной  проблематикой,  «Короткое  письмо»  —  кни¬
га,  ознаменовавшая  поворот  в  сторону  классической  традиции,  ее
великих  и  живых  идеалов.
 Д.  Зато  некий
 19

СТРАХ  ВРАТАРЯ
ПРИ  ОДИННАДЦАТИ
МЕТРОВОМ

DIE  ANGST  DES  TORMANNS
BEIM  ELFMETER
 Перевод  В.  Курелла

Вратарь  смотрел,  как  мяч  пересек  линию..4
 Монтеру  Йозефу  Блоху,  в  прошлом  известному  врата¬
рю,  когда  он  в  обед  явился  на  работу,  объявили,  что  он
уволен.  Во  всяком  случае,  Блох  именно  так  истолковал
тот  факт,  что  при  его  появлении  в  дверях  строительного
барака,  где  собирались  рабочие,  один  лишь  десятник  ото¬
рвался  от  полдника;  после  чего  Блох  и  покинул  строи¬
тельную  площадку.  На  улице  он  поднял  руку,  но  проехав¬
шая  мимо  машина  —  хотя  Блох,  поднимая  руку,  вовсе  не
собирался  останавливать  такси  —  не  была  такси.  Наконец
он  услышал  перед  собой  скрежет  тормозов;  Блох  обернул¬
ся:  рядом  стояло  такси,  водитель-таксист  ругался;  Блох
опять  повернулся,  сел  в  машину  и  велел  везти  себя  на
фруктовый  рынок.
 Был  прекрасный  октябрьский  день.  Блох  съел  у  ларь¬
ка  горячую  сардельку,  а  затем  направился  сквозь  ряды
ларьков  к  кинотеатру.  Все,  что  он  видел,  мешало  ему;  он
пытался  как  можно  меньше  замечать.  В  зрительном  зале
он  вздохнул  с  облегчением.
 Задним  числом  Блох  удивился,  что  кассирша  на  жест,
с  которым  он,  ни  слова  не  говоря,  положил  деньги  на  вра¬
щающееся  блюдце,  как  бы  вполне  естественно,  тоже  отве¬
тила  жестом.  Рядом  с  экраном  он  увидел  электрические
часы  со  светящимся  циферблатом.  Посреди  сеанса  вдруг
услышал,  как  бил  колокол,  и  долго  не  мог  решить,  бил  ли
колокол  в  фильме  или  на  церковной  башне  возле  фрукто¬
вого  рынка.
 Очутившись  снова  на  улице,  он  купил  себе  винограду,
особенно  дешевого  в  это  время  года.  И  пошел  дальше,  ел

на  ходу  виноград  и  сплевывал  кожуру.  В  первой  гости¬
нице,  где  он  попросил  комнату,  ему  отказали,  потому  что
у  него  с  собой  не  было  ничего,  кроме  портфеля;  портье
второй  гостиницы  в  ближайшем  переулке  сам  провел  его
наверх  в  номер.  Не  успел  еще  портье  выйти,  как  Блох  лег
на  кровать  и  вскоре  уснул.
 Вечером  он  вышел  из  гостиницы  и  напился.  Позднее,
протрезвев,  попытался  звонить  знакомым;  но  поскольку
знакомые  эти  часто  выезжали  за  город  и  автомат  не  воз¬
вращал  монеты,  у  Блоха  скоро  иссякла  мелочь.  Полицей¬
ский,  с  которым  Блох  поздоровался  в  надежде  его  остано¬
вить,  не  ответил  на  его  приветствие.  Блох  спрашивал  себя,
не  истолковал  ли  полицейский  как-нибудь  превратно  сло¬
ва,  которые  он  крикнул  ему  с  противоположной  стороны
улицы,  и  вспомнил  о  той  естественности,  с  какой  кассир¬
ша  в  кинотеатре  повернула  к  нему  блюдце  с  билетом.  Он
настолько  удивился  быстроте  движения,  что  чуть  не  поза¬
был  забрать  билет  с  блюдца.  Он  тут  же  решил  повидать
кассиршу.
 Когда  он  подходил  к  кинотеатру,  как  раз  погасли  рек¬
ламные  стенды.  Блох  увидел  человека,  который,  стоя  на
лестнице,  менял  название  сегодняшней  картины  на  завт¬
рашнюю,  Он  подождал,  прочел  название  нового  фильма  и
только  тогда  вернулся  в  гостиницу.
 Следующий  день  был  субботний.  Блох  решил  еще  на
сутки  остаться  в  гостинице.  Если  не  считать  американ¬
ской  четы,  он  был  единственным  посетителем  в  буфете;
некоторое  время  он  прислушивался  к  их  разговору,  кото¬
рый  Блох,  не  раз  в  прошлом  ездивший  со  своей  командой
на  матчи  в  Нью-Йорк,  более  или  менее  понимал;  потом
выскочил  на  улицу  купить  газеты.  Газеты  субботнего  вы¬
пуска  были  в  тот  день  особенно  увесистыми;  он  не  стал
их  складывать,  а  понес,  зажав  под  мышкой,  в  гостиницу.
Снова  сел  за  свой  столик  в  буфете,  остатки  завтрака  тем
временем  успели  прибрать,  и  вытащил  все  рекламные
приложения;  Блох  делал  это  через  силу.  На  улице  он  за¬
метил  двух  прохожих  с  пухлыми  газетами.  Пока  они  не
прошли,  он  сидел  не  дыша.  Лишь  теперь  он  сообразил,
что  это  была  та  самая  американская  чета;  он  видел  их
только  в  буфете,  за  столиком,  и  на  улице  не  сразу  узнал.
 Потом  в  кафе  он  долго  пил  водопроводную  воду,  пода¬
вавшуюся  там  в  стакане  к  кофе.  Иногда  он  вставал  и  брал
иллюстрированный  журнал  из  стопок,  лежавших  на  особо
 24

для  того  предназначенных  стульях  и  столах;  официантка,
унося  наваленные  около  него  журналы,  бросила:  «Для
этого  есть  журнальный  столик».  Блох,  который,  с  одной
стороны,  заставлял  себя  перелистывать  страницы,  а  с  дру¬
гой  —  не  откладывал  ни  одного  журнала,  не  перелистав
его  до  конца,  пытался  время  от  времени  выглядывать  на
улицу;  контраст  между  иллюстрациями  в  журнале  и  сме¬
ной  уличных  картин  приносил  ему  облегчение.  Перед  ухо¬
дом  он  сам  положил  журналы  обратно  на  столик.
 Ларьки  на  фруктовом  рынке  были  уже  закрыты.  Блох
некоторое  время  машинально  гонял  перед  собой  попадав¬
шие  ему  под  ноги  гнилые  овощи  и  фрукты.  Где-то  между
ларьками  он  справил  нужду.  Причем  заметил,  что  стены
деревянных  строений  совсем  почернели  от  мочи.
 Выплюнутая  им  вчера  виноградная  кожура  все  еще
валялась  на  тротуаре.  Когда  Блох  положил  бумажку  на
блюдце  кассирши,  бумажка,  вращаясь,  зацепилась;  у
Блоха  оказался  повод  что-то  сказать.  Кассирша  ответила.
Он  еще  что-то  сказал.  Так  как  это  было  необычно,  кассир¬
ша  на  него  взглянула.  Это  опять-таки  послужило  для  него
поводом  для  дальнейшего  разговора.  В  зрительном  зале
Блоху  припомнились  роман  в  бумажной  обложке  и  элек¬
троплитка  возле  кассирши;  он  откинулся  назад  и  стал  на¬
конец  различать  лица  и  предметы  на  экране.
 Ближе  к  вечеру  он  поехал  трамваем  за  город  на  ста¬
дион.  Взял  стоячее  место,  но  потом  уселся  на  газеты,  ко¬
торые  все  еще  не  выбросил;  что  стоящие  впереди  зрители
заслоняли  ему  поле,  его  не  беспокоило.  Во  время  игры
большинство  садилось.  Его,  Блоха,  не  узнали.  Он  оставил
газеты,  прижал  их  сверху  пивной  бутылкой  и,  чтобы  не
угодить  в  толчею,  еще  до  финального  свистка  покинул  ста¬
дион.  Его  удивило  множество  ожидающих  перед  стадио¬
ном  почти  пустых  автобусов  и  трамваев  —  матч  был  гвоз¬
дем  сезона.  Он  сел  в  трамвай.  И  так  долго  сидел  там  почти
в  полном  одиночестве,  что  начал  ждать.  Может,  судья
назначил  дополнительное  время?  Когда  Блох  поднял  гла¬
за,  то  увидел,  что  солнце  садится.  Он  опустил  голову,  не
собираясь  ничего  этим  выразить.
 На  улице  вдруг  поднялся  ветер.  Почти  одновременно
с  финальным  свистком,  состоящим  из  трех  продолжитель¬
ных  отдельных  свистков,  водители  и  вагоновожатые  под¬
нялись  в  автобусы  и  трамваи  и  публика  ринулась  со  ста¬
диона;  Блох  вообразил,  что  слышит  грохот  падающих  на
 25

поле  пивных  бутылок;  одновременно  он  слышал,  как  в
стекла  бьет  пыль.  В  зале  кино  он  откинулся,  а  здесь,  ко¬
гда  зрители  ворвались  в  вагон,  наклонился  вперед.  По  сна¬
стью,  у  него  оказалась  с  собой  программка  к  фильму.
У  него  было  такое  ощущение,  будто  на  него  направили
свет  всех  прожекторов  стадиона.  Какое  идиотство,  сказал
Блох.  Он  был  из  тех  вратарей,  кому  такой  свет  —  помеха.
 В  центре  города  он  долго  искал  телефонную  будку,  а
когда  нашел  пезанятую,  там,  на  полу,  валялась  оборван¬
ная  трубка.  Он  пошел  дальше.  В  конце  концов,  можно  по¬
звонить  и  с  Западного  вокзала.  Но  была  суббота,  и  никого
из  знакомых  он  не  застал.  Когда  же  наконец  женщина,
которую  он  знал  в  прежние  времена,  ответила,  Блоху
пришлось  довольно  долго  объяснять,  пока  она  поняла,  кто
он  такой.  Они  условились  встретиться  в  погребке  возле
Западного  вокзала,  где,  как  Блоху  было  известно,  имелся
музыкальный  автомат.  Дожидаясь,  он  убивал  время,  бро¬
сая  монеты  в  автомат  и  прося  посетителей  нажимать  па
кнопки;  а  сам  тем  временем  разглядывал  на  стенах  фото¬
графии  и  автографы  футболистов;  несколько  лет  назад
заведение  это  арендовал  нападающий  из  национальной
сборной,  затем  он  отправился  за  океан  в  качестве  тренера
одной  из  диких  команд  американской  футбольной  лиги,  а
после  роспуска  лиги  так  там  и  застрял.  Блох  разговорил¬
ся  с  девушкой,  которая,  сидя  за  столиком  рядом  с  автома¬
том,  нажимала  не  глядя  на  кнопку  и  всякий  раз  попадала
на  одну  и  ту  же  пластинку.  Они  вместе  вышли  из  погреб¬
ка.  Он  попытался  пристроиться  с  ней  в  каком-нибудь
подъезде,  но  все  двери  были  уже  на  запоре.  А  когда  одна
дверь  поддалась,  оказалось,  судя  по  пению,  что  за  второй
дверью  идет  как  раз  молебствие.  Они  вошли  в  лифт,  по¬
мещавшийся  между  первой  и  второй  дверьми;  Блох  нажал
на  кнопку  самого  верхнего  этажа.  Но  еще  прежде  чем
лифт  туда  добрался,  девушка  захотела  выйти.  Тогда  Блох
нажал  на  кнопку  первого  этажа;  опи  там  вышли  и  оста¬
лись  стоять  на  лестничной  площадке;  тут  девушка  стала
нежней.  Они  вместе  побежали  вверх  по  лестнице.  Лифт
стоял  на  мансардном  этаже;  они  вошли  в  него,  спустились
вниз  и  вышли  на  улицу.
 Некоторое  время  Блох  шел  рядом  с  девушкой,  потом
повернул  обратно  и  возвратился  в  погребок.  Его  знако¬
мая,  не  сияв  пальто,  уже  дожидалась.  Блох  объяснил  при¬
ятельнице  девушки,  все  еще  сидевшей  за  столиком  возле
 26

автомата,  что  ее  подружка  не  вернется,  и  вместе  с  женщи¬
ной  вышел  из  погребка.
 Блох  сказал:
 — 	Я  сам  себе  кажусь  смешным,  так  вот,  без  пальто,
когда  на  тебе  пальто.
 Женщина  взяла  его  под  руку.  Чтобы  высвободиться,
Блох  сделал  вид,  будто  хочет  ей  на  что-то  указать.  Одна¬
ко  не  знал,  на  что  же  ей  указать.  Внезапно  ему  захотелось
купить  вечернюю  газету.  Они  прошли  несколько  улиц,  не
встретив  ни  одного  продавца  газет.  В  конце  концов  по¬
ехали  на  автобусе  к  Южному  вокзалу,  но  вокзал  был  уже
закрыт.  Блох  сделал  вид,  будто  испугался;  но  он  и  в  самом
деле  испугался.  Женщине,  которая  еще  в  автобусе,  от¬
крыв  сумочку  и  перебирая  какие-то  мелочи,  намекнула,
что  нездорова,  он  сказал:
 — 	Я  совсем  забыл  оставить  записку,—  сам  не  зная,
что,  собственно,  имеет  в  виду  под  словами  «оставить»  и
«записка».  Во  всяком  случае,  он  один  сел  в  такси  и  поехал
на  фруктовый  рынок.
 В  кинотеатре  по  субботам  добавлялся  ночной  сеанс,
так  что  Блох  приехал  даже  слишком  рано.  Он  зашел  в
кафе  самообслуживания  поблизости  и  стоя  съел  фрика¬
дельку.  Попытался  было  по  возможности  коротко  расска¬
зать  официантке  анекдот;  когда  же  времени  уже  не  оста¬
валось,  а  анекдот  все  еще  был  недосказан,  оборвал  себя  на
полуслове  и  расплатился.  Официантка  засмеялась.
 На  улице  он  встретил  знакомого,  попросившего  у  него
денег.  Блох  его  выругал.  Когда  пьяный  вцепился  ему  в
рубашку,  на  улице  стало  совсем  темно.  Тут  пьяный  испу¬
ганно  отдернул  руку.  А  Блох,  знавший,  что  световая  рек¬
лама  кинотеатра  погаснет,  поспешно  удалился.  Перед  ки¬
нотеатром  он  встретил  кассиршу;  она  как  раз  садилась  в
машину  с  каким-то  мужчиной.
 Блох  посмотрел  на  нее.  Уже  сидя  в  машине,  она  отве¬
тила  на  его  взгляд,  поправив  под  собой  платье;  во  всяком
случае,  Блох  принял  это  за  ответ.  Никакого  столкновения
не  произошло;  она  захлопнула  дверцу,  и  машина  отъ¬
ехала.
 Блох  вернулся  в  гостиницу.  Холл  гостиницы  был  осве¬
щен,  но  пуст;  когда  он  снимал  ключ  с  крючка,  из  гнезда
выпала  сложенная  бумажка;  он  развернул  ее  —  это  был
счет.  Пока  Блох  стоял  с  бумажкой  в  руке,  рассматривая
единственный  стоявший  у  двери  чемодан,  из  каморки  в
 27

холл  вышел  портье.  Блох  сразу  же  попросил  у  него  газету
и  заглянул  при  этом  сквозь  отворенную  дверь  в  каморку,
где  портье,  очевидно,  дремал  на  вынесенном  из  холла  сту¬
ле.  Портье  закрыл  дверь  —  Блох  успел  разглядеть  еще
стремянку  с  суповой  миской  на  верхней  ступеньке  —  и,
только  став  за  конторку,  приготовился  ответить.  Но  Блох
уже  расценил  закрытие  двери  как  отказ  и  направился  по
лестнице  к  себе  в  номер.  Лишь  перед  одной  из  дверей  в
длинном  коридоре  он  увидел  пару  полуботинок;  в  комнате
он  скинул,  не  развязывая  шнурков,  собственные  ботинки
и  тоже  поставил  их  перед  дверью.  Лег  на  постель  и  тот¬
час  уснул.
 Среди  ночи  его  ненадолго  разбудила  ссора  в  соседнем
номере;  а  может,  просто  слух  его  был  так  раздражен  вне¬
запным  пробуждением,  что  он  принял  голоса  за  стеной
за  голоса  ссорящихся.  Он  ударил  кулаком  в  стену.  После
чего  послышался  шум  льющейся  из  крана  воды.  Потом
кран  завернули;  стало  тихо,  и  Блох  снова  уснул.
 На  следующее  утро  Блоха  разбудил  телефон.  Спра¬
шивали,  намерен  ли  он  оставить  за  собой  номер  еще  на
одну  ночь.  Разглядывая  свой  портфель  на  полу  —  в  ком¬
нате  не  было  скамеечки  для  чемоданов,—  он  сразу  же  от¬
ветил  «да»  и  положил  трубку.  Взяв  из  коридора  ботинки,
так  и  оставшиеся  невычищенными,  видимо  из-за  воскрес¬
ного  дня,  он,  не  позавтракав,  покинул  гостиницу.
 На  Южном  вокзале  он  в  туалете  побрился  электро¬
бритвой.  Принял  душ  в  одной  из  душевых  кабин.  Одева¬
ясь,  он  прочитал  в  газете  спортивный  отдел  и  судебную
хронику.  Через  некоторое  время,  еще  читая  —  в  кабинах
вокруг  стояла  относительная  тишина,—  он  вдруг  почувст¬
вовал  себя  хорошо.  Прислонился,  уже  одетый,  к  стенке
кабины  и  пнул  носком  ботинка  деревянную  скамью.  Шум
вызвал  снаружи  вопрос  уборщицы  и  вслед  за  тем,  так  как
он  не  ответил,  стук  в  дверь.  Блох  опять  не  ответил,  тогда
женщина  хлопнула  полотенцем  (или  еще  чем-то)  по  двер¬
ной  ручке  и  ушла.  Блох,  стоя,  дочитал  до  конца  газету.
 На  площади  перед  вокзалом  он  встретил  знакомого,  со¬
биравшегося  ехать  в  пригород  главным  судьей  на  матч
команд  низшего  класса.  Блох  принял  это  сообщение  за
шутку  и  включился  в  игру,  уверяя,  что  в  таком  случае  он
вполне  может  его  сопровождать  в  качестве  судьи  на  ли¬
нии.  Даже  когда  знакомый  в  ответ  развязал  холщовую
сумку  и  показал  ему  судейскую  форму  и  сеточку  с  лимо*
 28

нами,  Блох  опять-таки  воспринял  и  эти  предметы  за  сво-'
его  рода  шутовской  реквизит  и,  продолжая  подыгрывать
знакомому,  заявил,  что  готов  носить  за  ним  и  холщовую
сумку,  раз  уж  он  его  сопровождает.  Мало  того,  в  приго¬
родном  поезде  с  сумкой  на  коленях  ему  все  еще  казалось,
будто  он  —  поскольку  в  этот  полуденный  час  купе  было
почти  пустым  —  продолжает  все  тот  же  фарс  лишь  заба¬
вы  ради.  Какое,  однако,  отношение  имело  почти  пустое
купе  к  его  дурачеству,  Блох  не  очень  давал  себе  отчет.
Что  знакомый  с  холщовой  сумкой  ехал  в  пригород  и  что
он,  Блох,  его  сопровождал,  что  они  вместе  обедали  в  мест¬
ном  трактире  и  вместе  отправились,  как  выразился  Блох,
«на  заправское  футбольное  поле»  —  все  это,  даже  когда
он  один  ехал  обратно  в  город  —  матч  ему  не  понравился,—,
показалось  ему  обоюдным  притворством.  Все  одна  види--
мость,  думал  Блох.  На  площади  перед  вокзалом  он,  к  сча¬
стью,  никого  не  встретил.
 Из  телефонной  будки  на  краю  парка  он  позвонил  сво¬
ей  бывшей  жене;  она  сказала,  что  у  нее  все  в  порядке,  но
сама  его  ни  о  чем  не  спросила.  Блоха  не  оставляло  беспо¬
койство.
 Он  уселся  за  столик  в  летнем  кафе,  открытом  несмотря
на  позднее  время  года,  и  заказал  себе  пива.  Когда  спустя
четверть  часа  никто  с  пивом  так  и  не  появился,  он  ушел;
к  тому  же  его  слепила  не  покрытая  скатертью  металличе¬
ская  столешница.  Он  остановился  у  окна  ресторанчика;
посетители  сидели  там  перед  телевизором.  Некоторое  вре¬
мя  Блох  тоже  смотрел  на  экран.  Но  кто-то  из  сидящих
повернулся  в  его  сторону,  и  он  двинулся  дальше.
 В  Пратере  он  ввязался  в  драку.  Какой-то  тип,  подско¬
чив  сзади,  стянул  ему  на  локти  пиджак,  а  другой  напод¬
дал  ему  головой  под  подбородок.  Блох  слегка  присел  и
пнул  ногой  переднего.  В  конце  концов  оба  оттеснили  его
за  кондитерский  киоск  и  там  сбили  с  ног.  Он  упал,  а  они
ушли.  В  уборной  Блох  утер  лицо  и  почистил  костюм.
 В  каком-то  кафе  Второго  района  он  до  начала  телеви¬
зионной  передачи  «Спортивные  новости»  играл  на  бильяр¬
де.  Блох  попросил  официантку  включить  телевизор,  но  по¬
том  смотрел  передачу,  словно  она  ничуть  его  не  интересо¬
вала.  Он  пригласил  официантку  выпить  с  ним.  Однако  ко¬
гда  официантка  вернулась  из  задней  комнаты,  где  шла
запрещенпая  азартная  игра,  Блох  уже  стоял  у  двери;  опа
прошла  мимо  него,  но  промолчала;  Блох  вышел  на  улицу.
 29

На  фруктовом  рынке,  при  виде  беспорядочно  нагро¬
можденных  за  ларьками  пустых  ящиков  из-под  овощей  и
фруктов,  Блоху  опять  представилось,  будто  все  эти  ящи¬
ки  здесь  для  смеха,  что  они  не  всерьез.  «Как  карикатуры
без  подписи!»  —  подумал  Блох,  любивший  рассматривать
такие  карикатуры.  Это  впечатление  притворства  и  лома¬
ния  («Все  это  ломание  с  судейским  свистком  в  холщовой
сумке!»  —  подумал  Блох)  исчезло  только  в  зрительном
зале  кино,  когда  комик  на  экране,  проходя  мимо  лавки
старьевщика,  как  бы  случайно  взял  трубу  и  совершенно
естественно  попробовал  в  нее  задудеть,  после  чего  Блох
стал  воспринимать  и  трубу,  а  затем  и  все  остальные  вещи
опять  просто  и  недвусмысленно.  Блох  успокоился.
 После  картины  он  ждал  кассиршу  в  проходе  между
ларьками  на  фруктовом  рынке.  Вскоре  после  начала  по¬
следнего  сеанса  она  вышла  из  кинотеатра.  Чтобы  ее  не
напугать,  внезапно  выскочив  из-за  ларьков,  он  остался  си¬
деть  на  ящике,  пока  она  не  очутилась  в  более  освещенной
части  рынка.  В  одном  из  пустых  ларьков  за  опущенной
шторой  из  рифленого  железа  зазвонил  телефон;  телефон¬
ный  номер  ларька  был  крупно  написан  на  рифленом  же¬
лезе.  «Не  засчитан!»  —  сразу  же  подумал  Блох.  Он  пошел
следом  за  кассиршей,  не  нагоняя  ее.  Когда  она  садилась
в  автобус,  он  как  раз  подоспел  и  вскочил  за  ней.  Он  сел
напротив,  но  так,  что  их  отделяло  несколько  рядов.  Лишь
на  следующей  остановке,  когда  вновь  вошедшие  засло¬
нили  ее,  к  Блоху  вернулась  способность  рассуждать:  она
хоть  и  взглянула  на  него,  но,  очевидно,  не  узнала;  может,
это  его  так  разукрасили  во  время  драки?  Блох  ощупал
себе  лицо.  Бросить  взгляд  в  оконное  стекло  и  узнать,  что
она  сейчас  делает,  показалось  ему  смехотворным.  Он  вы¬
тащил  из  внутреннего  кармана  пиджака  газету,  уставил¬
ся  в  нее,  но  не  читал.  Потом  вдруг  поймал  себя  на  том,
что  читает.  Очевидец  рассказывал  об  убийстве  сутенера,
которому  с  близкого  расстояния  выстрелили  в  глаз.  «Из
затылка  у  него  вылетела  летучая  мышь  и  шмякнулась  об
стену.  У  меня  на  миг  остановилось  сердце».  Ведь  если  не
сделать  абзаца,  предложения  сами  по  себе  не  будут  отно¬
ситься  к  чему-то  другому,  к  совершенно  другому  лицу,  по¬
холодел  он.  «Тут  же  необходим  абзац!»  —  подумал  Блох,
после  краткого  испуга  он  обозлился.  Он  прошел  по  про¬
ходу  к  кассирше  и  сел  наискось  от  нее,  чтобы  можно  было
на  нее  смотреть;  но  он  не  смотрел  на  нее.
 30

Когда  они  вышли,  Блох  понял,  что  они  далеко  за  го¬
родом,  вблизи  аэропорта.  Сейчас,  ночью,  здесь  было  очень
тихо.  Блох  шел  рядом  с  девушкой,  но  не  похоже  было,  что
он  собирается  ее  проводить  или  тем  более  провожает.  Не¬
много  погодя  он  притронулся  к  ней.  Девушка  останови¬
лась,  повернулась  к  нему  и  тоже  до  него  дотронулась,  да
так  пылко,  что  он  испугался.  Сумочка  в  ее  свободной  руке
на  какой-то  миг  показалась  ему  менее  чужой,  чем  она
сама.
 Несколько  минут  они  шли  рядом,  но  не  вплотную  и  не
притрагиваясь  друг  к  другу.  Только  на  лестнице  он  опять
до  нее  дотронулся.  Она  побежала;  он  же  пошел  медлен¬
нее.  Поднявшись  наверх,  он  узнал  ее  квартиру  по  тому,
что  дверь  была  широко  распахнута.  Она  появилась  в  тем¬
ноте;  он  направился  к  ней,  и  они  сразу  же  сошлись.
 Когда  утром,  разбуженный  грохотом,  он  выглянул  в
окно,  то  увидел  шедший  на  посадку  самолет.  Мигание  его
бортовых  огней  побудило  Блоха  задернуть  занавеску.  Так
как  они  вообще  не  зажигали  света,  окно  осталось  незана¬
вешенным.  Блох  лег  и  закрыл  глаза.
 С  закрытыми  глазами  он  странным  образом  утратил
способность  что-либо  представлять  себе.  Как  ни  наделял
он  вещи  в  комнате  всякими  признаками,  пытаясь  их  вооб¬
разить,  он  ничего  представить  себе  не  мог;  даже  самолет,
который  только  что  у  него  на  глазах  садился  и  чей  вой
при  торможении  сейчас,  на  посадочной  полосе,  узнал  по
памяти,  он  не  способен  был  мысленно  себе  нарисовать.  Он
открыл  глаза  и  стал  смотреть  в  угол,  где  находилась  ку¬
хонная  ниша:  он  старался  запомнить  чайник  и  увядшие
цветы,  торчавшие  из  мойки.  Но  едва  закрыл  глаза,  не
смог  представить  себе  ни  цветы,  ни  чайник.  Он  попытался
помочь  себе,  употребляя  для  этих  вещей  не  просто  слова,
а  целые  предложения,  в  надежде,  что  рассказ,  составлен¬
ный  из  таких  предложений,  поможет  ему  представрггь  и
сами  вещи.  Итак!  Чайник  засвистел.  Цветы  подарил  де¬
вушке  ее  приятель.  Никто  не  снял  чайник  с  электропли¬
ты.  «Заварить  чаю?»  —  спросила  девушка...  Все  напрасно.
Когда  это  сделалось  совсем  невыносимо,  Блох  открыл  гла¬
за.  Девушка  рядом  с  ним  спала.  .
 Блох  стал  нервничать.  С  одной  стороны  —  эта  навязчи¬
вость  окружающей  обстановки,  когда  глаза  у  него  откры¬
ты;  с  другой  —  еще  большая  навязчивость  названий  для
окружающих  вещей,  когда  он  глаза  закрывал!  «Может,
 31

это  оттого,  что  я  только  что  спал  с  ней?»  —  подумал  он.
Блох  пошел  в  ванную  и  долго  стоял  под  душем.
 Когда  он  вернулся,  чайник  и  в  самом  деле  засвистел.
 — 	Меня  разбудил  душ!  —  сказала  девушка.
 Блоху  показалось,  что  она  впервые  прямо  к  нему  обра¬
тилась.  Он  никак  еще  не  придет  в  себя,  ответил  он.  А  по¬
чему  в  заварочном  чайнике  муравьи?
 — 	Муравьи?
 Когда  кипящая  воДа  полилась  на  чаинки  на  дне  зава¬
рочного  чайника,  он  увидел  вместо  чаинок  —  муравьев,
которых  когда-то  ошпаривал  кипятком.  Он  отодвинул  за¬
навеску.
 Чай  в  открытой  жестянке  —  свет  проникал  туда  лишь
сквозь  маленькое  круглое  отверстие  в  крышке  —  странно
освещался  отблеском  стенок.  Блох,  сидевший  за  столом  с
жестянкой  в  руках,  пристально  смотрел  в  отверстие.  Его
забавляло,  что  его  так  привлекает  необычное  свечение
чаинок,  а  попутно  он  беседовал  с  девушкой.  В  конце  кон¬
цов  он  прижал  отверстие  крышкой,  но  тут  же  замолчал.
Девушка  ничего  не  заметила.
 — 	Меня  звать  Герда!  —  сказала  она.
 Блох  вовсе  не  стремился  это  знать.  Она  ничего  не  за¬
метила?  —  спросил  он,  но  она  уже  поставила  пластинку,
итальянскую  песенку,  исполнявшуюся  под  электро¬
гитары.
 — 	Мне  нравится  его  голос!  —  сказала  она.
 Блох,  которому  итальянские  шлягеры  были  безразлич¬
ны,  промолчал.
 Когда  она  ненадолго  ушла,  чтобы  купить  чего-нибудь
к  завтраку  («Сегодня  понедельник!»  —  сказала  она),  Бло¬
ху  наконец  представилась  возможность  все  спокойно  огля¬
деть.  За  завтраком  они  много  разговаривали.  Блох  скоро
заметил,  что  она  разглагольствует  о  вещах,  о  которых  он
только  что  ей  рассказывал,  будто  о  своих  собственных,
тогда  как  он,  упоминая  что-то,  о  чем  она  перед  тём  гово¬
рила,  всегда  либо  осторожно  ее  цитировал,  либо  уж  если
передавал  своими  словами,  то  всякий  раз  добавлял  холод¬
ное  и  отмежевывающее  «этот  твой»  или  «эта  твоя»,  слов¬
но  опасаясь  приобщить  ее  дела  к  собственным.  Говорил
ли  он  о  десятнике  или  хотя  бы  о  футболисте  по  фамилии
Штум,  она  могла  тут  же  совершенно  спокойно  и  запросто
сказать  «десятник»  или  «Штум»;  тогда  как  он,  после  того
как  она  упомянула  знакомого  по  имени  Фредди  и  ресто-
 32

ранчик  под  названием  «Подвальчик  Стефана»,  всякий  раз,
отвечая  ей,  говорил:  «этот  твой  Фредди»,  и  «этот  твой
«Подвальчик  Стефана».  Все,  что  она  рассказывала,  удер¬
живало  его  от  того,  чтобы  углубляться  в  это,  и  его  коро¬
било,  что  она  так  бесцеремонно,  как  ему  казалось,  поль¬
зуется  его  словами.
 Несколько  раз,  правда  ненадолго,  случалось,  что  бесе¬
да  становилась  для  него  такой  же  естественной,  как  и  для
нее:  он  спрашивал,  а  она  отвечала;  она  спрашивала,  и  он
совершенно  естественно  отвечал.
 — 	Это  реактивный  самолет?
 — 	Нет,  это  винтовой.
 — 	Где  ты  живешь?
 — 	Во  Втором  районе.
 Он  чуть  было  даже  не  рассказал  ей  о  драке.
 Но  потом  все  стало  ему  еще  сильнее  мешать.  Он  на¬
чал  было  отвечать  ей,  но  оборвал  себя  на  полуслове,  ре¬
шив,  что  то,  что  он  собирается  сказать,  ц  без  того  извест¬
но.  Она  забеспокоилась,  принялась  ходить  взад  и  вперед
по  комнате;  искала  себе  занятия  и  время  от  времени  глу¬
по  улыбалась.  Полчаса  или  больше  они  скоротали,  пере¬
ворачивая  и  меняя  пластинки.  Она  встала  и  легла  на  кро¬
вать;  он  присел  на  край  рядом.  Идет  ли  он  сегодня  на  ра¬
боту,  спросила  она.
 Внезапно  он  стал  ее  душить.  И  сразу  так  сильно  нада¬
вил,  что  она  не  успела  принять  это  за  шутку.  Снаружи,  на
площадке,  Блох  слышал  голоса.  Ему  было  смертельно
страшно.  Он  заметил,  что  из  носу  у  нее  течет  какая-то
жидкость.  Она  хрипела.  Наконец  он  услышал  звук,  похо¬
жий  на  щелчок.  Как  если  бы  на  тряском  проселке  вдруг
снизу  в  машину  ударил  камень.  На  крытый  линолеумом
иол  накапала  слюна.
 Напряжение  было  так  велико,  что  он  сразу  устал.  Он
лег  на  пол,  не  в  силах  заснуть  и  не  в  силах  поднять  голо¬
вы.  Он  слышал,  как  снаружи  кто-то  хлопнул  тряпкой  по
дверной  ручке.  Прислушался.  Нет,  почудилось  только.
Значит,  он,  видимо,  все-таки  заснул.
 Он  довольно  скоро  очнулся  и,  едва  очнувшись,  сразу
ощутил  себя  со  всех  сторон  открытым;  как  если  бы  в  ком¬
нате  сквозило,  подумал  он.  А  он  даже  нигде  не  содрал
себе  кожу.  Тем  не  менее  ему  представлялось,  будто  у  него
из  всего  тела  сочится  сукровица.  Он  встал  и  протер  все
вещи  в  комнате  посудным  полотенцем.
 2  Хапдке
 33

Он  выглянул  в  окно:  внизу  какой-то  человек  с  охап¬
кой  костюмов,  висевших  на  платяных  вешалках,  бежал  по
газону  к  фургончику.
 Блох  спустился  на  лифте  и  довольно  долго  шел,  не  ме¬
няя  направления.  Позднее,  на  пригородном  автобусе,  он
доехал  до  конечной  станции  трамвая,  а  оттуда  поехал  в
центр.
 Когда  Блох  пришел  в  гостиницу,  оказалось,  что  там,
решив,  что  он  больше  не  вернется,  уже  забрали  его  порт¬
фель.  Пока  он  расплачивался,  коридорный  вынес  порт¬
фель  из  каморки.  По  белесому  кольцу  на  портфеле  Блох
догадался,  что  на  нем  стояла  молочная  бутылка  с  мокрым
донышком;  пока  портье  набирал  сдачу,  Блох  раскрыл
портфель  и  сразу  заметил,  что  туда  уже  кто-то  лазил:  руч¬
ка  зубной  щетки  выглядывала  из  кожаного  футляра,  а
карманный  приемник  лежал  сверху.  Блох  повернулся  к
коридорному,  но  тот  успел  скрыться  в  каморке.  Конторка
стояла  близко  к  стене,  поэтому  Блох  мог  одной  рукой  при¬
тянуть  к  себе  портье,  а  другой,  переведя  дух,  сделать  у
самого  его  лица  финт.  Тот  дернул  головой,  хотя  Блох  его
даже  не  задел.  Коридорный  в  каморке  затаился.  Но  Блох
уже  вышел  с  портфелем.
 Он  успел  еще  до  обеденного  перерыва  попасть  в  отдел
персонала  фирмы  и  получить  свои  бумаги.  Блоха  удивило,
что  бумаги  еще  не  готовы  и  что  понадобились  еще  какие-
то  телефонные  переговоры.  Он  попросил  разрешения  по¬
звонить  и  набрал  номер  бывшей  своей  жены;  но  подошла
девочка,  ответила  заученной  фразой,  что  матери  нет  дома,
и  Блох  положил  трубку.  Тем  временем  бумаги  подготови¬
ли;  он  сунул  налоговую  карточку  в  портфель,  но  когда  со¬
брался  спросить  служащую  отдела  о  причитающемся  ему
жалованье,  той  уже  не  оказалось  на  месте.  Блох  оставил
на  столе  деньги  за  телефонный  разговор  и  вышел  на
улицу.
 Банки  тоже  уже  закрылись.  И  Блоху  пришлось  про¬
ждать  весь  обеденный  перерыв  в  парке,  прежде  чем  он
смог  снять  свои  деньги  с  текущего  счета  —  сберегатель¬
ной  книжки  у  него  никогда  не  было.  Понимая,  что  с  такой
суммой  далеко  не  уедешь,  он  решил  возвратить  почти
новый  транзисторный  преемник.  На  автобусе  поехал
к  себе  на  квартиру  во  Второй  район  и  прихватил  еще  фо¬
товспышку  и  электробритву.  В  магазине  ему  сказали,  что
возьмут  вещи  обратно,  только  если  он  взамен  купит  дру¬
 34

гие.  Блох  снова  поехал  на  автобусе  к  себе  и  сунул  в  че¬
модан  два  кубка,  правда,  они  были  лишь  копией  кубков,
выигранных  его  командой:  однажды  в  турнире  и  однаж¬
ды  в  матче  на  кубок,  да  еще  брелок  —  позолоченные
бутсы.
 В  лавке  старьевщика  к  нему  долго  никто  не  выходил,
он  вытащил  вещи  и  сразу  же  положил  на  прилавок.  По¬
том  ему  представилось  слишком  уж  естественным,  что  он
так  вот  взял  и  выставил  вещи  на  прилавке,  словно  они
у  него  приняты  на  продажу,  быстро  их  ö  прилавка  убрал,
даже  спрятал  в  чемодан,  и  лишь  тогда  снова  поставил  на
прилавок,  когда  его  об  этом  попросили.  Позади,  в  стелла¬
же,  он  заметил  музыкальную  шкатулку,  на  которой  в  сте¬
реотипной  позе  стояла  фарфоровая  статуэтка  танцовщи¬
цы.  Как  всегда,  когда  он  видел  музыкальную  шкатулку,
ему  показалось,  что  он  ее  уже  однажды  видел.  Он  сразу,
не  торгуясь,  согласился  взять  за  вещи  ту  цену,  которую
ему  давали.
 Затем,  перекинув  через  руку  легкое  пальто,  прихва¬
ченное  из  дому,  он  сразу  же  поехал  на  Южный  вокзал.
По  дороге  к  автобусной  остановке  он  встретил  киоскершу,
у  которой  обычно  покупал  газеты.  Она  шла  в  меховом
пальто  и  с  собакой;  и  хотя  обычно  Блох,  когда  брал  у  нее
газету,  в  ожидании  газеты  и  сдачи  устремив  взгляд  на
черные  кончики  ее  пальцев,  часто  вступал  с  ней  в  разго-*
вор,  она  сейчас,  вне  киоска,  по-видимому,  его  не  узнала;
во  всяком  случае,  не  подняла  глаз  и  не  ответила  на  его
приветствие.,
 В  течение  суток  в  сторону  границы  шло  мало  поездов,
и  Блох,  коротая  время  до  отправления  ближайшего  поез¬
да,  зашел  в  кинохронику  и  там  заснул.  Вдруг  стало  до¬
вольно  светло,  и  шуршание  опускающегося  или  поднимаю¬
щегося  занавеса  показалось  ему  угрожающе  близким.
Чтобы  узнать,  опустился  или  поднялся  занавес,  он  открыл
глаза.  Кто-то  карманным  фонариком  светил  ему  в  лицо.
Блох  вышиб  фонарик  из  рук  билетера  и  через  фойе  кино¬
театра  прошел  в  туалет.
 Там  было  тихо,  снаружи  проникал  дневной  свет;  Блох
немногц  постоял  не  двигаясь.
 Билетер  последовал  за  ним,  угрожал  ему  полицией,
Блох  отвернул  кран,  вымыл  руки,  потом  .нажал  на  кнопку
электросушилки  и  держал  руки  под  струей  теплого  воз¬
духа,  пока  билетер  не  исчез.
 2*
 35

Потом  Блох  почистил  зубы.  И  наблюдал  в  зеркале,  как
одной  рукой  чистит  зубы,  а  другую,  неплотно  сжатую  в
кулак,  по-чудному  держит  на  груди.  Из  зрительного  зала
доносились  неистовые  вопли  героев  мультфильма.
 У  Блоха  в  прошлом  была  приятельница,  по  его  сведе¬
ниям,  она  содержала  теперь  трактир  в  городке  на  южной
границе.  В  вокзальном  почтовом  отделении  имелись  теле¬
фонные  справочники  для  всех  населенных  пунктов  стра¬
ны,  однако  он  тщетно  искал  в  них  ее  номер;  в  городке
было  несколько  таких  заведений,  но  фамилии  их  владель¬
цев  не  значились;  кроме  того,  Блоху  скоро  стало  невмоготу
ворочать  телефонные  книжки  —  они  висели  в  ряд,  кореш¬
ками  кверху.  «Лицом  вниз»,—  вдруг  подумал  он.  Тут  во¬
шел  полицейский  и  потребовал  у  него  документы.
 Билетер  пожаловался,  пояснил  полицейский,  переводя
взгляд  то  вниз,  на  паспорт,  то.  вверх,  в  лицо  Блоху.  Блох
уже  решил  было  извиниться.  Но  полицейский,  заметив,
что  Блох  поколесил-таки  по  белу  свету,  уже  протягивал
ему  паспорт.  Блох  не  посмотрел  ему  вслед,  а  сразу  же
перевернул  телефонную  книжку.  Кто-то  закричал;  Блох
вскинул  глаза  и  увидел,  что  рядом  в  телефонной  будке
громко  кричит  в  трубку  иностранный  рабочий  —  грек.
Блох  передумал,  он  решил  ехать  не  поездом,  а  автобусом;
он  обменял  билет  и,  купив  себе  булочку  с  колбасой  и  газе¬
ты,  в  самом  деле  направился  на  автовокзал.
 Автобус  уже  ждал,  правда,  еще  с  закрытыми  дверьми;
водители  стояли  кучкой  в  некотором  отдалении  и  разгова¬
ривали.  Блох  сел  на  скамейку;  светило  солнце;  булочку
с  колбасой  он  съел,  но  лежавшие  рядом  газеты  не  развер¬
нул,  приберегая  их  для  многочасовой  поездки.
 Багажники  с  обоих  боков  автобуса  были  почти  пусты;
пассажиров  с  поклажей  оказалось  мало.  Блох  ждал  сна¬
ружи,  пока  не  захлопнулась  задняя  раздвижная  дверь.
Тогда  он  быстро  вошел  через  переднюю,  и  автобус  тро¬
нулся.  Но  кто-то  окликнул  водителя,  и  он  тут  же  притор¬
мозил.  Блох  не  стал  оборачиваться;  села  крестьянка  с
громко  плачущим  ребенком.  Внутри  ребенок  замолк,  и  ав¬
тобус  отъехал.
 Блох  заметил,  что  сидит  как  раз  над  колесом;  пол  в
этом  месте  поднимался  горбом,  и  у  него  соскользнули
ноги.  Он  пересел  на  самое  заднее  сиденье,  где  мог,  если
потребуется,  без  помех  наблюдать  за  дорогой.  Когда  он
садился,  то  в  зеркальце  заднего  вида  заглянул,  хотя  это
 36

ровно  ничего  не  значило,  в  глаза  водителю.  Блох  восполь¬
зовался  тем,  что  повернулся,  размещая  за  спиной  порт¬
фель,  чтобы  взглянуть  назад  на  дорогу.  Раздвижная  дверь
громко  дребезжала.
 Все  ряды  сидений  в  автобусе  были  установлены  так,
что  пассажиры  смотрели  вперед,  и  только  два  ряда  перед
ним  были  обращены  друг  к  другу;  поэтому  пассажиры,
сидевшие  друг  за  другом,  сразу  же  после  отъезда  почти
перестали  разговаривать,  тогда  как  пассажиры  перед  ним
скоро  возобновили  разговоры.  Голоса  людей  были  прият¬
ны  Блоху;  то,  что  он  может  к  ним  прислушиваться,  при¬
носило  ему  облегчение.
 Спустя  немного  —  автобус  уже  достиг  междугородного
шоссе  —  сидевшая  рядом  с  ним  в  углу  женщина  обратила
его  внимание  на  то,  что  он  выронил  несколько  монет.  Она
спросила:
 — 	Это  ваши  деньги?  —  И  при  этом  показала,  как  вы¬
тащить  монету  из  щели  между  спинкой  и  сиденьем.
 Посреди  сиденья,  между  ним  и  женщиной,  лежала  вто¬
рая  монета,  американский  цент.  Блох,  беря  монеты,  отве¬
тил,  что,  вероятно,  уронил  их,  когда  оборачивался.  Но  так
как  женщина  не  заметила,  что  он  оборачивался,  она  стала
его  расспрашивать,  и  Блох  опять  ответил;  понемногу,
хотя  они  сидели  для  этого  неудобно,  завязался  разговор.
 Необходимость  говорить  и  слушать  помешала  Блоху
спрятать  монеты.  Они  согрелись  у  него  в  руке,  словно  их
только  что  выдвинули  ему  из  кассы  кинотеатра.  Монеты:
потому  такие  грязные,  пояснил  он,  что  их  недавно,  перед
футбольным  матчем,  подкидывали  для  выбора  ворот.
 — 	Я  ничего  в  этом  не  смыслю!  —  сказала  попутчица.
 Блох  поспешил  развернуть  газету.
 — 	Орел  или  решка!  —■  продолжала  она  болтать,  и
Блоху  пришлось  газету  сложить.  Перед  тем  как  занять
место  над  колесом,  он  повесил  пальто  на  крючок,  а  когда
потом  тяжело  плюхнулся  на  сиденье,  сел  на  свисающую
полу  и  оборвал  вешалку.  Теперь,  держа  пальто  на  коле¬
нях,  Блох  сидел  рядом  с  женщиной  совершенно  беззащит¬
ный.
 Шоссе  сделалось  хуже.  Раздвижная  дверь  закрыва¬
лась  неплотно,  и  Блох  наблюдал,  как  через  щель  свет
снаружи  сполохами  освещает  салон  автобуса.  Даже  не
глядя  на  щель,  он  заметил  эти  сполохи  на  газетном  листе.
Он  читал  все  подряд.  Потом  поднял  глаза  и  стал  рассмат¬
 Э7

ривать  сидящих  впереди  пассажиров.  Чем  дальше  они  от
него  сидели,  тем  приятнее  было  на  них  смотреть.  Немного
погодя  он  заметил,  что  сполохи  в  салоне  прекратились.
Наружи  стемнело.
 У  Блоха,  не  привыкшего  воспринимать  такую  уйму
деталей,  разболелась  голова,  может  быть,  тут  также  сыг¬
рал  роль  запах  целой  пачки  газет,  которые  он  вез  с  со¬
бой.  К  счастью,  автобус  остановился  в  окружном  центре,  и
пассажирам  предложили  подкрепиться  в  станционном  ре¬
сторане.  Прохаживаясь  на  воздухе,  Блох  то  и  дело  слы¬
шал  доносившийся  из  зала  грохот  сигаретного  автомата.
 На  площади  он  заметил  освещенную  телефонную  буд¬
ку.  В  ушах  у  него  все  еще  стоял  гул  мотора,  поэтому
скрип  насьщанной  перед  будкой  щебенки  был  ему  даже
приятен.  Он  выбросил  газеты  в  урну  рядом  с  будкой  и  за-
 ?рылся  там.  «Я  представляю  собой  превосходную  ми-
[ень!»—вспомнилось  ему,  как  сказал  герой  в  одном
ильме,  стоя  ночью  у  окна.
 «  Никто  не  ответил.  Блох,  снова  ца  воздухе,  в  тени  теле¬
фонной  будки,  слышал  в  ресторане,  за  задернутыми  зана¬
весками,  резкий  звон  игральных  автоматов.  Когда  Блох
вошел  в  зал,  оказалось,  что  там  почти  пусто;  большинство
пассажиров  уже  покинули  ресторан.  Блох,  не  присажива¬
ясь,  выпил  пива  и  вышел  в  вестибюль:  одни  пассажиры
уже  сидели  в  автобусе,  другие  стояли  у  двери  и  разгова¬
ривали  с  водителем,  третьи  стояли  поодаль,  спиной  к  авто¬
бусу,  в  темноте  Блох,  которому  от  этих  наблюдений
сделалось  тошно,  провел  рукой  по  губам.  Вместо  того  что¬
бы  просто  отвернуться!  Он  отвернулся  и  увидел  в  вести¬
бюле  пассажиров,  возвращавшихся  с  детьми  из  туалета.
Когда  он  проводил  рукой  по  губам,  от  руки  запахло  ме¬
таллом  поручней,  за  которые  он  хватался.  «Это  неправ¬
да!»—подумал  Блох.  Водитель  уже  сидел  на  месте  и  в
знак  того,  что  и  другим  пора  садиться,  запустил  мотор.
«Как  будто  это  и  так  не  понятно»,—  подумал  Блох.  Когда
отъезжали,  на  шоссе  посыпались  искры  от  поспешно  вы¬
брошенных  из  окон  сигарет.
 Рядом  с  ним  никто  уже  не  сидел.  Блох  забрался  в  угол
и  вытянул  ноги  на  сиденье.  Он  расшнуровал  ботинки,
прислонился  к  боковому  окну  и  уставился  в  противопо¬
ложное.  Закинул  руки  за  голову,  сбросил  ногой  с  сиденья
хлебную  корку,  зажал  запястьями  уши  и  уставился  на
свои  локти.  Прижимая  предплечья  к  вискам,  обнюхал  ру¬
 38

кава  рубашки,  потерся  подбородком  о  плечо,  откинул  на¬
зад  голову  и  уставился  на  освещенный  плафон.  Теперь  это
вообще  не  прекращалось!  Не  зная,  как  себе  помочь,  он
сел.
 Тени  стоявших  по  обочинам  деревьев,  когда  автобус
проезжал  мимо,  вращались  вокруг  деревьев.  Лежавшие
на  ветровом  стекле  очистители  смотрели  не  совсем  в  одну
сторону.  Сумка  с  путевым  листом  и  билетами  возле
водителя  вроде  бы  была  раскрыта.  В  среднем  проходе
па  полу  лежало  что-то  похожее  на  перчатку.  На  вы¬
гонах  возле  шоссе  спали  коровы.  Отрицать  это  было  бес¬
полезно.
 Постепенно  на  остановках  по  требованию  выходило
все  больше  пассажиров.  Они  становились  рядом  с  води¬
телем,  который  их  выпускал  в  переднюю  дверь.  Когда  ав¬
тобус  стоял,  Блох  слышал,  как  наверху,  на  крыше,  хло¬
пает  брезент.  Потом  автобус  вновь  остановился,  и  из  тем¬
ноты  послышались  приветственные  возгласы.  Немного
дальше  он  различил  железнодорожный  переезд  без  шлаг¬
баума.
 Незадолго  до  полуночи  автобус  прибыл  в  пограничный
городок.  В  гостинице,  возле  которой  находилась  автобус¬
ная  стоянка,  Блох  сразу  же  получил  номер.  У  проводив¬
шей  его  наверх  служанки  он  спросил  о  своей  знакомой,
ему  известно  было  только  ее  Ихмя  —  Херта.  Та  смогла  дать
ему  нужную  справку:  знакомая  арендует  трактир  в  пред¬
местье.  Что  означает  этот  шум?  —  уже  войдя  в  комнату,
спросил  Блох  стоявшую  в  дверях  служанку.
 —  Несколько  парней  задержались  в  кегельбане!  —■  от¬
ветила  служанка  и  вышла  из  комнаты.
 Даже  не  оглядевшись,  Блох  разделся,  вымыл  руки  и
лег  в  постель.  Стук  и  грохот  внизу  продолжались  еще  не¬
которое  время,  но  Блох  уже  спал.
 Проснулся  он  не  сам,  его,  по-видимому,  что-то  разбу¬
дило.  Кругом  стояла  тишина;  Блох  соображал,  что  же  мог¬
ло  его  разбудить;  спустя  немного  ему  показалось,  будто
потревожил  его  шорох  разворачиваемой  газеты.  Или  это
затрещал  шкаф?  Скорей  всего,  из  брошенных  на  стул  брюк
выпала  монета  и  покатилась  под  кровать.  На  стене  он  за¬
метил  гравюру,  изображавшую  городок  во  времена  войн
с  турками;  перед  крепостными  стенами  прогуливались
горожане,  а  за  стеной  колокол  до  того  криво  висел  на  баш¬
не,  что  оставалось  лишь  предположить,  что  он  звонит  во¬
 39

всю.  Блох  представил  себе,  как  звонаря  внизу  подкиды¬
вает  веревка;  он  видел,  что  горожане  все  устремляются  к
крепостным  воротам;  некоторые  с  детьми  на  руках  бежа¬
ли,  собачонка,  виляя,  протискивалась  между  ногами  ма¬
лыша,  едва  его  не  уронив.  Да  и  маленький  набатный  ко¬
локол  на  башне  часовни  был  изображен  так,  что,  казалось,
вот-вот  опрокинется.  Под  кроватью  лежала  только  обго¬
ревшая  спичка.  Снаружи,  дальше  по  коридору,  опять
громко  звякнул  в  замке  ключ:  вот  отчего  он,  скорее  всего,
проснулся.
 За  завтраком  Блох  услышал,  что  здесь  вот  уже  два
дня,  как  пропал  школьник,  калека.  Служанка  рассказала
это  ночевавшему  в  гостинице  водителю  автобуса,  перед
тем  как  тот,  Блох  видел  это  из  окна,  отправился  в  обрат¬
ный  рейс  с  почти  порожней  машиной.  Позднее  ушла  и  слу¬
жанка,  так  что  Блох  некоторое  время  сидел  в  зале  один.
Газеты  он  складывал  стопкой  возле  себя  на  стул;  он  про¬
читал,  что  школьник  был  не  калека,  а  немой.  Она  наверху
пылесосила,  как  бы  в  оправдание  пояснила  вернувшаяся
служанка.  Блох  не  знал,  что  на  это  сказать.  Тут  зазвякали
пустые  бутылки  из-под  пива,  их  в  ящиках  несли  через
двор.  Голоса  грузчиков  в  коридоре  звучали,  как  казалось
Блоху,  будто  рядом  из  телевизора.  Служанка  рассказала
ему,  что  мать  хозяина  гостиницы  целыми  днями  сидит  в
соседней  комнате  и  смотрит  телепрограмму  для  работаю¬
щих  в  вечернюю  смену.
 Позже  Блох  купил  себе  в  мелочной  лавке  рубашку,
нижнее  белье  и  несколько  пар  носков.  Продавщица  —  она
не  сразу  вышла  из  тёмноватой  подсобки  —  словно  бы  не
понимала  Блоха,  хотя  он  говорил  законченными  фразами;
лишь  когда  он  стал  порознь  перечислять  названия  нуж¬
ных  ему  вещей,  она  сдвинулась  с  места.  Выдвигая  ящичек
кассы,  она  сообщила,  что  поступили  также  резиновые  са¬
поги;  а  уже  вручая  Блоху  покупку  в  полиэтиленовой  сум¬
ке,  спросила,  не  требуется  ли  ему  еще  чего-нибудь:  носо¬
вые  платки?  Галстук?  Шерстяной  жилет?  В  гостинице
Блох  переоделся  и  засунул  грязное  белье  в  полиэтилено¬
вую  сумку.  На  площади  и  по  дороге,  ведущей  из  городка,
ему  почти  не  попадались  прохожие.  Возле  строящегося
дома  как  раз  выключили  бетономешалку;  стало  так  тихо,
что  Блоху  собственные  шаги  показались  вроде  бы  неуме¬
стными.  Он  остановился  и  оглядел  черный  брезент  на
штабелях  досок  у  лесопилки,  словно  там  можно  было  что-

либо  услышать,  кроме  невнятного  говора  пильщиков,  ско¬
рее  всего  полдничавших  за  штабелями.
 Ему  рассказали,  что  трактир  с  полдюжиной  крестьян¬
ских  домов  и  домом  таможенной  охраны  находится  там,
где  асфальтированное  шоссе,  описывая  круг,  возвращает¬
ся  обратно  в  город;  от  шоссе  ответвляется  дорога,  между
домами  тоже  асфальтированная,  дальше  же  покрытая
лишь  щебенкой,  а  еще  дальше,  почти  перед  самой  грани¬
цей,  переходящая  в  тропу.  Пограничный  пункт  закрыт.
О  пограничном  пункте  Блох,  разумеется,  не  справлялся.
 Он  увидел,  как  над  полем  кружил  ястреб.  Когда  ястреб
вдруг  на  месте  забил  крыльями  и  пикировал  вниз,  Блох
поймал  себя  на  том,  что  смотрит  пе  на  взмахи  крыльев  и
маневры  птицы,  а  па  то  место  в  поле,  куда  птица,  вероят¬
но,  спикирует;  но  ястреб  уже  вышел  из  пике  и  снова  под¬
нялся  ввысь.
 Странно  было  и  то,  что  Блох,  проходя  мимо  кукуруз¬
ного  поля,  видел  не  прямые  просветы  междурядий,  веду¬
щих  к  противоположному  краю  поля,  а  лишь  »гущину  стеб¬
лей,  листьев  и  початков,  из  которых  вдобавок  кое-где  вы¬
глядывали  обнажившиеся  зерна.  Вдобавок?  Ручей,  кото^
рый  шоссе  пересекало,  довольно  громко  шумел,  и  Блох  за¬
мер.
 В  трактире  он  застал  лишь  мывшую  пол  официантку.
Блох  спросил  о  хозяйке.
 —  Она  еще  спит!  —  ответила  официантка.
 Блох,  не  садясь,  заказал  пива.  Официантка  сняла  со
стола  стул.  Блох  снял  со  стола  второй  стул  и  уселся.
 Официантка  пошла  за  стойку.  Блох  положил  руки  на
стол.  Официантка  пригнулась  и  откупорила  бутылку.
Блох  отодвинул  рт  себя  пепельницу.  Официантка,  прохо¬
дя  мимо,  взяла  с  другого  стола  картонную  подставку  для
пива.  Блох  отъехал  назад  вместе  со  стулом.  Официантка
сняла  с  бутылки  стакан,  который  на  нее  нахлобучила,  по¬
ложила  на  стол  картонный  кружок,  поставила  на  кружок
стакан,  опрокинула  бутылку  горлышком  в  стакан,  поста¬
вила  бутылку  на  стол  и  ушла.  Опять  начинается!  Блох
уже  и  не  знал,  что  ему  делать.
 Наконец  он  заметил  каплю,  стекавшую  снаружи  по
стакану,  а  на  стене  часы,  стрелками  которым  служили  две
спички;  одна  была  обломана  и  заменяла  часовую  стрелку;
но  глядел  он  не  на  стекающую  каплю,  а  на  то  место  под¬
ставки,  куда  капля,  по  всей  вероятности,  упадет.  Офици¬
 41

антка,  натиравшая  пол,  спросила  его,  знаком  ли  он  с  хо¬
зяйкой.  Блох  кивнул  и,  лишь  когда  официантка  подняла
голову,  ответил  «да».
 В  зал,  не  прикрыв  за  собой  дверь,  вбежала  девочка.
Официантка  отослала  ее  обратно  к  входу,  где  девочка  об¬
терла  ноги  и  после  второго  напоминания  затворила  дверь.
 — 	Хозяйкина  дочка!  —  объяснила  официантка  и  тут
 же  увела  девочку  на  кухню. 	^
 Вернувшись,  она  рассказала,  что  несколько  дней  назад
к  хозяйке  приходил  какой-то  мужчина.
 — 	Он  заявил,  что  его  вызвали  рыть  колодец.  Хозяйка
сразу  же  хотела  его  отослать-,  но  он  стоял  на  своем,  пока
она  не  показала  ему  погреб,  где  он  сразу  же  схватил  ло¬
пату,  тут  хозяйка  побежала  за  помощью,  чтобы  его  про¬
гнали  и...
 Блоху  едва  удалось  прервать  ее.
 — 	...С  тех  пор  девочка  боится,  как  бы  колодезный  ма¬
стер  не  вернулся.
 Тем  временем  вошел  таможенник  и  выпил  у  стойки
рюмку  водки.
 — 	Нашелся  ли  пропавший  школьник?  —  осведомилась
официантка.
 Таможенник  ответил:
 — 	Нет,  его  все  еще  не  нашли.
 — 	Так  ведь  и  двух  дней  не  прошло,  как  его  хвати¬
лись,—  сказала  официантка.
 Таможенник  ответил:
 — 	Но  ночи  уже  довольно  холодные.
 — 	Все  же  он  тепло  одет,—  сказала  официантка.
 Да,  он  был  тепло  одет,  подтвердил  таможенник.
 — 	Он  не  может  быть  далеко,—  добавил  он.
 Он  не  мог  далеко  уйти,  повторила  официантка.  ^
 Над  музыкальным  автоматом  Блох  заметил  обломан¬
ные  оленьи  рога.  Официантка  объяснила,  что  это  от  оле¬
ня,  который  забрел  на  минное  поле.
 В  кухне  он  слышал  шум,  который,  когда  он  прислу¬
шался,  оказался  голосами.  Официантка  закричала  через
закрытую  дверь.  Хозяйка  ответила  из  кухни.  Так  они  пе¬
реговаривались  некоторое  время.  Потом,  продолжая  гово¬
рить,  вошла  арендаторша.  Блох  с  ней  поздоровался.
 Она  села  за  его  столик,  но  не  рядом  с  ним,  а  напротив:
руки  под  столом  положила  на  колени.  Через  открытую
дверь  Блох  слышал  из  кухни  гудение  холодильника.  Де¬
 42

вояка  сидела  у  холодильника  и  ела  бутерброд.  Арендатор¬
ша  смотрела  на  него,  словно  слишком  долго  с  ним  не  виде¬
лась.
 — 	Мы  давно  не  виделись!  —  сказала  она.
 Блох  сочинил  какую-то  историю,  объясняющую  его
появление  здесь.  В  открытую  дверь  он  видел,  в  некотором
отдалении,  сидящую  на  кухне  девочку.  Арендаторша,  по¬
дложив  руки  на  стол,  поворачивала  их  ладонями  вверх  и
вниз.  Официантка  принесла  напиток,  который  он  для  нее
заказал.  Для  какой  «нее»?  В  опустевшей  тем  временем
кухне  загрохотал  холодильник.  Блох  через  дверь  смотрел
на  яблочную  кожуру,  лежавшую  там  на  кухонном  столе.
Под  столом  стояла  миска,  полная  яблок;  несколько  яблок
скатились  и  лежали  на  полу.  На  гвозде,  вбитом  в  дверной
косяк,  висели  рабочие  штаны.  Арендаторша  продвинула
пепельницу  между  ним  и  собой.  Блох  отставил  бутылку,
но  она  положила  перед  собой  спичечную  коробку  и  поста¬
вила  рядом  свой  стакан.  В  конце  концов  Блох  пододвинул
справа  к  ним  свой  стакан  и  бутылку.  Херта  рассмеялась.
 Вошла  девочка  и  прислонилась  сзади  к  стулу,  на  кото¬
ром  сидела  мать.  Тогда  ее  послали  за  дровами  для  кухон¬
ной  плиты,  но,  открывая  дверь  одной  рукой,  она  выронила
всю  охапку.  Официантка  подобрала  дрова  и  отнесла  на
кухню,  а  девочка  опять  прислонилась  к  стулу  за  спиной
матери.  Блоху  представилось,  что  все  это  может  быть  ис¬
пользовано  против  него.
 Кто-то  постучал  снаружи  в  окно,  но  тут  же  отошел.
Сын  помещика,  сказала  арендаторша.  Потом  мимо  про¬
шли  дети,  один  из  них,  мальчишка,  подскочил,  прижался
лицом  к  стеклу  и  сразу  же  убежал.
 — 	Занятия  в  школе  кончились!  —  сказала  она.
 И  тут  же  внутри  стало  темно,  потому  что  снаружи,  на
улице,  остановился  мебельный  фургон.
 — 	А  вот  и  моя  мебель!  —  сказала  арендаторша.
 Блох  почувствовал  облегчений,  что  может  встать  и  по¬
мочь  внести  мебель.
 При  переноске  дверка  шкафа  раскрылась.  Блох  за¬
крыл  ее  ногой.  Когда  шкаф  поставили  в  спальню,  она
опять  раскрылась.  Один  из  грузчиков  передал  Блоху
ключ,  и  он  шкаф  запер.  Но  это  не  его  шкаф,  сказал  Блох.
Постепенно,  разговаривая,  он  перестал  от  всего  отстра¬
няться.  Арендаторша  пригласила  его  обедать.  Блох,  кото¬
рый  рассчитывал  вообще  у  нее  пожить,  отказался.  Но  он
 43

еще  придет  вечером.  Херта  была  в  комнате,  где  поставили
мебель,  она  что-то  ответила,  когда  он  уже  выходил  из
трактира;  во  всяком  случае,  ему  показалось,  будто  она
его  окликнула.  Он  вернулся  в  зал,  но  сквозь  отворенные
повсюду  двери  увидел  на  кухне  лишь  стоящую  у  плиты
официантку,  арендаторша  в  спальне  вешала  в  шкаф  оде¬
жду,  а  девочка  в  зале  готовила  за  столом  уроки.  Выходя,
он,  видимо,  принял  за  оклик'  выплеснувшийся  на  плиту
кипяток.
 Заглянуть  в  помещение  таможенной  охраны  не  уда¬
лось,  хотя  окно  было  распахнуто:  в  комнате  было  слишком
темно./Но  изнутри  Блоха  несомненно  заметили;  он  дога¬
дался  об  атом  по  тому,  что,  проходя  мимо,  задержал  дыха¬
ние.  Возможно  ли,  чтобы  в  комнате  никого  не  было,  хотя
окно  открыто  настежь?  Почему  «хотя»?  Возможно  ли,  что¬
бы  в  комнате  никого  не  было,  если  окно  открыто  настежь?
Блох  оглянулся:  даже  пивную  бутылку  сняли  с  подокон¬
ника,  чтобы  удобнее  было  смотреть  ему  вслед.  Он  услы¬
шал  шум,  словно  бутылка  покатилась  под  диван.  С  другой
стороны,  маловероятно,  чтобы  в  помещении  таможенной
охраны  стоял  диван.  Только  отойдя  немного,  он  сообра¬
зил,  что  это  включили  в  комнате  радио.  Блох  возвращался
в  городок,  следуя  по  кругу,  который  описывало  шоссе.  Раз
он  даже  с  облегчением  побежал  было,  до  того  обозримо  и
просто  расстилалась  перед  ним  дорога,  ведущая  в  городок.
 Некоторое  время  он  слонялся  по  улицам.  В  каком-то
кафе,  после  того  как  хозяин  включил  музыкальный  авто¬
мат,  Блох  запустил  несколько  пластинок,  но,  не  дождав¬
шись,  пока  они  все  проиграют,  ушел;  с  улицы  ему  было
слышно,  как  хозяин  вытащил  вилку  из  сети.  На  скамьях
сидели  школьники,  дожидавшиеся  автобуса.
 Он  остановился  перед  фруктовой  палаткой,  но  на  та¬
ком  расстоянии,  что  торговка  за  ящиками  с  фруктами  не
могла  с  ним  заговорить.  Она  смотрела  на  него  и  ждала,
чтобы  он  подошел  поближе.  Ребенок,  стоявший  непосред¬
ственно  перед  ним,  что-то  сказал,  но  торговка  не  ответи¬
ла.  Когда  потом  приблизившийся  сзади  жандарм  встал
достаточно  близко,  она  тотчас  к  нему  обратилась.
 В  городке  не  было  телефонов-автоматов,  и  Блох  по¬
пытался  позвонить  приятелю  с  почты.  Он  ждал  на  ска¬
мье  в  переговорной,  но  разговора  не  дали.  В  это  время
дня  липии  перегружены.  Блох  обругал  телефонистку
и  ушел.
 44

Когда  он,  выйдя  из  городка,  проходил  мимо  купаль¬
ни,  то  увидел,  что  к  нему  приближаются  два  жандарма
на  велосипедах.  В  накидках!  —  подумал  он.  В  самом  деле,
на  жандармах,  когда  они  перед  ним  затормозили,  были  на¬
кидки;  а  когда  они  сошли  с  велосипедов,  то  даже  не  сня¬
ли  с  брюк  зажимы.  Опять  Блоху  показалось,  будто  он
смотрит  на  музыкальную  шкатулку;  будто  все  это  он  уже
однажды  видел.  Он  продолжал  держать  ручку  калитки,
ведущей  в  купальню,  хотя  она  и  была  заперта.
 —  Купальня  закрыта,—  сказал  он.
 Жандармы,  обратившиеся  к  нему  по-свойски,  должно
быть,  все  же  имели  в  виду  нечто  совсем  другое;  во  вся¬
ком  случае,  они  нарочно  запинались  и  как-то  странно
сминали  такие  слова,  как  «отпираться»  и  «показания
ваши»,  у  них  это  звучало  как  «отпирается»  и  «пока  козщ
ньеваши»;  и  так  же  нарочно  они  оговаривались,  произно¬
ся  «сдать  в  срок»  вместо  «дать  срок»  и  «побелить»  вме¬
сто  «обелить».  Иначе  какой  смысл  было  жандармам  рас¬
сказывать  ему  о  козах  крестьянина  Ньеваши,  которые,
когда  калитку  однажды  оставили  отворенной,  забрались
в  еще  не  открытую  городскую  купальню  и,  пока  их  не
прогнали,  все,  вплоть  до  стен  кафе,  так  изгадили,  что  ку¬
пальню  пришлось  заново  побелить  и  ее  не  удалось  сдать
в  едюк;  и  потому  Блоху  лучше  оставить  калитку  в  покое,
она  не  отпирается,  и  идти  дальше  своей  дорогой.  И  слов¬
но  в  насмешку  жандармы,  отъезжая,  даже  не  отдали
обычное  приветствие,  а  лишь  небрежно  помахали  рукой,
что  было,  конечно,  неспроста.  Они  не  оглянулись  через
плечо.  Чтобы  показать,  что  ему  нечего  скрывать,  Блох
еще  постоял  у  забора,  заглядывая  в  пустую  купальню.
«Как  в  открытый  шкаф,  к  которому  подошел  и  хотел  что-
то  взять»,—  подумал  Блох.  Но  он  уже  не  мог  вспомнить,
зачем  ему  понадобилось  в  купальню.  Тем  временем  стем¬
нело;  таблички  коммунальных  домов  на  окраине  освети¬
лись.  Блох  повернул  обратно  в  город.  Когда  мимо  него
на  вокзал  пробежали  две  девушки,  он  их  окликнул.  Они
на  ходу  повернулись  и  крикнули  что-то  в  ответ.  Блох  про¬
голодался.  Он  поел  в  гостинице;  в  соседней  с  рестораном
комнате  уже  гудел  телевизор.  Позднее  он  со  своим  стака¬
ном  пошел  туда  и  смотрел,  пока  в  конце  программы  не
появилась  таблица.  Затем  попросил  ключ  и  отправился  к
себе  наверх.  Уже  в  полусне  ему  послышалось,  будто
подъехала  машина  с  погашенными  фарами.  И  напрасно
 45

пытался  еще  спросить  себя,  почему  ему  пришла  на  ум
именно  машина  с  погашенными  фарами;  тут-то  он,  веро¬
ятно,  и  уснул.
 Блох  проснулся  от  поднявшегося  на  улице  грохота  и
лязга  опрокидываемых  в  мусоровоз  баков;  но,  когда  вы¬
глянул  в  окно,  понял,  что  это,  скорей  всего,  захлопнулась
дверца  отъезжавшего  автобуса  и  что  чуть  дальше  на  по¬
грузочную  платформу  перед  молокозаводом  сгружали  би¬
доны;  здесь,  в  провинции,  не  было  мусоровозов;  опять  на¬
чались  недоразумения.
 Вдруг  Блох  увидел  в  двери  служанку,  на  руке  у  нее
лежала  стопка  полотенец,  а  сверху  ручной  фонарик;  еще
прежде,  чем  оп  двинулся  с  места,  она  выскочила  в  кори¬
дор.  Лишь  за  дверью  она  извинилась,  но  Блох  ее  не  по¬
нял,  потому  что  сам  что-то.  крикнул  ей  вдогонку.  Он  вы¬
шел  за  нею  в  коридор,  но  она  уже  была  в  соседней  ком¬
нате;  вернувшись  к  себе  в  номер,  Блох  демонстративно,
на  два  оборота,  запер  дверь  на  ключ.  Однако  позднее  он
последовал  за  служанкой  —  она  находилась  уже  за  не¬
сколько  комнат—-и  объяснил,  что  вышло  недоразумение.
Служанка,  кладя  полотенце  на  полочку  над  умывальни¬
ком,  ответила:  да,  вышло  недоразумение,  по-видимому,
она  обозналась,  издали,  с  конца  коридора,  спутала  его  с
направлявшимся  к  лестнице  водителем  автобуса  и,  ду¬
мая,  что  он  уже  спустился  вниз,  вошла  к  нему  в  номер.
Блох,  стоявший  в  проеме  двери,  сказал,  что  он  не  то  имел
в  виду.  Но  она  как  раз  отвернула  кран  и  потому  его  пере¬
спросила.  Блох  ответил  на  это,  что  в  комнатах  уж  слиш¬
ком  много  шкафов,  ларей  и  комодов.  Служанка  подтвер¬
дила:  да,  и  вдобавок  в  гостинице  слишком  мало  персона¬
ла,  что  доказывает  ее  давешняя  ошибка,  которую  можно
объяснить  только  усталостью.  Упомянув  о  шкафах,  он  не
то  хотел  сказать,  ответил  Блох,  просто  в  комнатах  повер¬
нуться  негде.  Служанка  спросила,  что  он  имеет  в  виду.-
Блох  не  ответил.  Она  превратно  истолковала  его  молчание,
скомкав  грязное  полотенце,  или,  скорее,  Блох  истолковал
комканье  полотенца  как  ответ  на  его  молчание.  Полотен¬
це  она  бросила  в  корзину;  Блох  опять  промолчал,  что,  как
ему  показалось,  заставило  ее  раздвинуть  занавески,  так
что  он  поспешно  отступил  в  темный  коридор.
 —  Я  ничего  этим  не  хотела  сказать!  —  воскликнула
служанка.
 46

Она  вышла  за  ним  в  коридор,  но  потом  он  сопрово¬
ждал  ее,  пока  она  разносила  полотенца  по  номерам.  На
повороте  коридора  они  наткнулись  на  сваленную  йа  полу
груду  грязных  простынь.  Когда  Блох  посторонился,  со
стопки  полотенец  у  служанки  соскользнула  коробка  с
мылом.  Нужен  ли  ей  карманный  фонарик,  чтобы  доби¬
раться  домой,  спросил  Блох.  У  нее  есть  друг,  разгибаясь
с  покрасневшим  лицом,  ответила  служанка.  А  есть  ли  в
гостинице  комнаты  с  двойными  дверями,  осведомился
Блох.
 — 	Мой  друг  ведь  столяр,—  ответила  девушка.
 Он  видел  филцм,  в  котором  гостиничного  вора  заперли
между  двойными  дверьми,  сказал  Блох.
 — 	У  нас  из  комнат  никогда  ничего  не  пропадало!  —
сказала  служанка.
 Внизу  в  зале  ресторана  он  прочитал,  что  возле  кас¬
сирши  была  найдена  мелкая  американская  монета  в  пять
центов.  Знакомые  кассирши  никогда  не  видели  ее  в  об¬
ществе  американских  солдат;  да  и  американских  тури¬
стов  почти  не  бывает  в  это  время  года.  Кроме  того,  на
полях  газеты  были  обнаружены  каракули,  какие  часто
машинально  чертят  во  время  разговора.  Каракули,  совер¬
шенно  очевидно,  были  начерканы  не  кассиршей;  сейчас  их
изучают,  в  надежде,  что  они  могут  навести  на  след  посе¬
тителя.
 Подошел  хозяин  и  положил  Блоху  на  стол  регистра¬
ционный  бланк;  он  со  дня  приезда  Блоха  пролежал  у  него
в  номере.  Блох  заполнял  бланк.  Хозяин  стоял  немного
поодаль  и  наблюдал  за  ним.  Снаружи,  на  лесопилке,  в  де¬
рево  вонзилась  пила.  Блох  слушал  этот  визг  как  нечто
недозволенное.
 Однако,  вместо  того  чтобы  пойти,  как  было  бы  логич¬
но,  с  регистрационным  бланком  за  стойку,  хозяин  пошел
с  ним  в  соседнюю  комнату  и,  как  видел  Блох,  заговорил
там  с  матерью;  и  вместо  того,  как  можно  было  ожидать
по  оставленной  открытой  двери,  чтобы  сразу  же  вернуть¬
ся,  все  продолжал  разговаривать,  а  в  конце  концов  даже
прикрыл  дверь.  После  чего  вышел*  не  хозяин,  а  старуха.
Хозяин  не  последовал  за  ней,  а  остался  в  соседней  ком¬
нате  и  открыл  занавески  и,  вместо  того  чтобы  затем  вы¬
ключить  телевизор,  включил  вентилятор.
 Теперь,  с  другой  стороны,  в  зал  вошла  служанка  с  пы¬
лесосом.  Блох,  уже  нисколько  не  сомневаясь,  ждал,  что
 47

она  выйдет  с  этим  пылесосом  на  улицу;  но  она  подклю¬
чила  его  к  розетке  и  стала  возить  туда  и  сюда  под  стола¬
ми  и  стульями.  А  когда  хозяин  снова  задернул  в  сосед¬
ней  комнате  занавески,  и  мать  хозяина  вернулась  в  ком¬
нату,  и  хозяин  вдобавок  выключил  вентилятор,  Блоху
показалос'ь,  будто  все  улаживается.
 Он  справился  у  хозяина,  много  ли  газет  читают  в  этих
краях.
 — 	Только  еженедельники  да  иллюстрированные  жур¬
налы,—  отвечал  хозяин.
 Блох,  задавший  свой  вопрос  уже  на  пороге,  нажимая
локтем  ,  на  щеколду,  защемил  себе  руку  между  щеколдой
и  дверью.
 — 	Доигрались!  —  крикнула  ему  вдогонку  служанка.
 Блох  еще  слышал,  как  хозяин  спросил  ее,  что  она  хо¬
чет  этим  сказать.
 Блох  написал  несколько  открыток,  но  опустил  их  не
сразу.  А  когда  позднее,  за  пределами  городка,  уже  соби¬
рался  бросить  в  прибитый  к  забору  почтовый  ящик,  то
обнаружил,  что  ближайшая  выемка  будет  лишь  на  jaie-
дующий  день.  Со  времени  турне  по  Южной  Америке,  где
его  команда  должна  была  в  каждом  городе  отсылать  в
газеты  открытки  за  подписью  всех  игроков,  Блох  привык
в  пути  писать  открытки.
 Мимо  целым  классом  прошли  школьники;  дети  пели,
и  Блох  бросил  свои  открытки.  Когда  они  упали  в  пустой
ящик,  внутри  что-то  гулко  отозвалось.  Но  почтовый  ящик
был  настолько  мал,  что  ничто  там  не  могло  отозваться.
К  тому  же  Блох  сразу  пошел  дальше.
 Некоторое  время  он  шел  напрямик  через  поле.  Ощу¬
щение,  будто  ему  на  голову  падает  отяжелевший  от  дож¬
дя  мяч,  ослабевало.  Поблизости  от  границы  начинался  лес.
Обнаружив  первую  же  смотровую  вышку  за  нейтральной
полосой,  Блох  повернул  обратно.  На  опушке  леса  он  сел
на  поваленное  дерево.  Но  сразу  же  опять  встал.  Потом
снова  сел  и  пересчитал  свои  деньги.  Поднял  глаза.  Мест¬
ность,  хотя  и  была  плоской,  выгибаясь  дугой,  подступала
к  нему  так  близко,  что,  казалось,  его  вытесняла.  Он  был
|тут,  на  опушке,  там  была  трансформаторная  будка,  там
была  молочная  палатка,  там  было  поле,  там  было  не¬
сколько  фигурок,  там,  на  опушке,  был  он.  Он  сидел  очень
тихо,  пока  не  перестал  сам  себя  замечать.  Позднее  он  раз¬
глядел,  что  фигурки  на  поле  —  жандармы  с  собаками.
 48

Среди  зарослей  ежевики,  почти  с  самого  края,  Блох
заметил  детский  велосипед.  Он  поднял  его.  Седло  было
поставлено  довольно  высоко,  как  для  взрослого.  В  по¬
крышках  торчало  несколько  колючек,  но  шины  не  спу¬
стили.  Застрявшая  в  спицах  еловая  ветка  не  давала
вращаться  колесу.  Блох  выдернул  ветку.  Но  потом
бросил  велосипед,  рассудив,  что  жандармы  могут
издалека  заметить  сверкающую  на  солнце  велосипед¬
ную  фару.  Однако  жандармы  уже  прошли  дальше  с
собаками.
 Блох  смотрел  вслед  сбегавшим  со  склона  фигуркам;
номерки  собак  и  радиотелефоны  то  и  дело  вспыхивали.
Может,  вспышки  эти  что-то  означают?  Что,  если  это  све¬
тосигналы?  Постепенно,  однако,  они  потеряли  всякий
смысл:  подальше,  там,  где  шоссе  поворачивало,  загора¬
лись  на  солнце  фары  автомобилей,  рядом  с  Блохом  заго¬
рались  осколки  карманного  зеркальца,  вся  дорога  тогда
поблескивала  кусочками  слюды.  Когда  Блох  сел  на  вело¬
сипед,  из-под  колес  брызнула  щебенка.
 Он  немного  проехал.  Потом  прислонил  велосипед  к
трансформаторной  будке  и  пошел  дальше  пешком.  Прочи¬
тал  афишу  кинотеатра,  прикрепленную  скрепками  к  мо¬
лочной  палатке;  другие  афиши  внизу  все  были  содраны.
Блох  пошел  дальше  и  увидел  в  крестьянском  дворе  мало¬
го,  он  стоял  и  икал.  В  плодовом  саду  он  увидел  переле¬
тающих  с  места  на  место  ос.  Возле  придорожного  креста
в  жестянках  из-под  консервов  стояли  сгнившие  цветы.
В  траве  возле  шоссе  лежали  пустые  коробки  из-под  сига¬
рет.  Около  закрытых  ставнями  окон  он  увидел  свисав¬
шие  крючки.  Проходя  мимо  открытого  окна,  он  услышал
запах  тления.  В  трактире  арендаторша  сказала  ему,  что  в
доме  напротив  вчера  кто-то  умер.
 Когда  Блох  хотел  зайти  к  ней  на  кухню,  она  встре¬
тила  его  в  дверях  и  пошла  впереди  него  в  зал.  Блох  обо¬
гнал  ее  и  пошел  к  столику  в  углу,  но  она  уже  села  за  стол
поблизости  от  двери.  Когда  Блох  хотел  заговорить,  она
его  тотчас  опередила.  Он  хотел  обратить  ее  внимание  на
то,  что  официантка  носит  лечебную  обувь,  но  арендатор¬
ша  уже  указывала  на  улицу,  где  мимо  шел  жандарм,  ведя
детский  велосипед.
 —  Это  велосипед  немого  школьника!  —  сказала  она.
 К  ним  присоединилась  официантка  с  иллюстрирован¬
ным  журналом;  все  вместе  они  смотрели  на  улицу.  Блох

спросил,  не  явился  ли  вновь  колодезный  мастер.  Но  арен¬
даторша,  разобрав  лишь  слово  «явился»,  стала  говорить
о  солдатах.  Тогда  Блох  сказал  «возвратился»,  и  аренда¬
торша  заговорила  а  немом  школьнике.
 — 	Он  даже  не  мог  позвать  на  помощь!  —  сказала  офи¬
циантка,  вернее,  прочла  вслух  подпись  под  фотографией
в  иллюстрированном  журнале.
 Арендаторша  рассказала  про  кинокартину,  где  в  тесто
замесили  сапожные  гвозди.  Блох  спросил,  имеются  ли  у
часовых  на  смотровых  вышках  полевые  бинокли;  во  вся¬
ком  случае,  там  что-то  поблескивает.
 — 	Отсюда  вышки  и  не  видны  вовсе!  —  ответила  одна
из  женщин.
 Блох  заметил,  что  у  них  лица,  особенно  брови  и  во¬
лосы,  в  муке.  Очевидно,  они  возились  с  тестом.
 Блох  вышел  во  двор,  но,  поскольку  никто  за  ним  не
последовал,  вернулся  обратно.  Он  встал  у  музыкального
автомата,  оставив  рядом  с  собой  еще  место.  Официантка  —
она  сидела  теперь  за  стойкой  —•  разбила  стакан.  На  шум
из  кухни  вышда  арендаторша,  однако  посмотрела  не  па
официантку,  а  на  него.  Блох'ручкой  позади  автомата  сде¬
лал  музыку  потише.  Потом  —  арендаторша  еще  стояла  в
дверях  —  опять  сделал  ее  громче.  Арендаторша  прошла  по
залу,  будто  вымеряя  его  шагами.  Блох  спросил,  какую
аренду  платит  она  владельцу  трактира,  помещику.  Услы¬
шав  этот  вопрос,  Херта  остановилась.  Официантка  сме¬
тала  осколки  в  совок.  Блох  направился  к  Херте,  но  та  про¬
шла  мимо  него  на  кухню.  Блох  последовал  за  ней.
 На  втором  стуле  лежала  кошка,  и  он  остался  стоять
возле  арендаторши.  Она  заговорила  о  сыне  помещика,  он
ее  друг.  Блох  подошел  к  окну  и  стал  расспрашивать  о
нем.  Она  описала,  чем  сын  помещика  занимается.  И  про¬
должала  говорить  дальше  безо  всяцих  расспросов.  На
краю  плиты  Блох  увидел  вторую  консервную  банку.  Вре¬
мя  от  времени  он  произносил:  да?  В  рабочих  брюках  на
дверном  косяке  он  увидел  вторую  линейку.  Он  перебил
ее  и  спросил,  с  какой  цифры  она  начинает  считать.  Она
запнулась  и  даже  перестала  вырезать  сердцевину  из  яб¬
лока.  Блох  сказал,  что  с  недавнего  времени  заметил  за  со¬
бой  привычку  считать,  начиная  с  двух;  например,  сегодня
утром,  переходя  улицу,  он  чуть  не  попал  под  машину,  так
<как  был  уверен,  что  до  второй  машины  успеет  проско¬
 50

чить;  первую  он  просто  не  посчитал.  Арендаторша  отве¬
тила  ничего  не  значащей  фразой.
 Блох  подошел  к  стулу  и  слегка  приподнял  его  за  спин¬
ку,  так  что  кошка  спрыгнула.  Он  сел,  но  вместе  со  сту¬
лом  отодвинулся  от  стола.  При  этом  задел  стоящий  у  него
за  спиной  сервировочный  столик,  и  пивная  бутылка  упала
и  закатилась  под  кухонный  диван.  Почему  он  все  время|
садится,  встает,  уходит,  топчется  на  месте,  возвращает-',
ся?  —  спросила  арендаторша.  Уж  не  насмехается  ли  он
над  ней?  Вместо  ответа  Блох  стал  вслух  читать  ей  анек¬
дот  из  газеты,  на  которую  она  сбрасывала  яблочные  очи¬
стки.  Но  так  как  газета,  с  его  стороны,  лежала  вверх  но¬
гами,  то  читал  запинаясь,  и  арендаторша,  наклонившись
вперед,  даже'  не  дала  ему  дочитать.  В  зале  засмеялась
официантка.  В  спальне  что-то  упало  на  пол.  Другого  зву¬
ка  не  последовало.  Блох,  который  до  этой  минуты  ничего
не  слышал,  хотел  пойти  взглянуть;  но  арендаторша  объ¬
яснила:  она  давно  услыхала,  что  девочка  проснулась;  ма¬
лышка  спустилась  с  кроватки  и,  видно,  сейчас  выйдет  и
будет  клянчить  кусок  пирога.  Но  тут  Блох  услышал  звук,
похожий  на  хныканье.  Оказалось,  что  девочка  во  сне  упа¬
ла  с  кровати  и  на  полу,  возле  кровати  не  сразу  сообра¬
зила,  где  она  и  что  с  ней.  Потом  на  кухне  девочка  рас¬
сказала,  что  под  думкой  у  нее  мухи.  Арендаторша  объяс¬
нила  Блоху,  что  соседские  дети  —  они  из-за  покойника  у
них  в  доме,  на  время  прощания  с  телом  ночуют  здесь  —
взяли  себе  в  привычку  стрелять  резинками  из-под  консер¬
вов  по  сидящим  на  стенах  мухам;  упавших  на  пол  мух
они  вечером  и  спрятали  под  думку.
 После  того  как  девочке  сунули  в  руки  какие-то  иг¬
рушки  —  вначале  она  их  еще  роняла,—  она  мало-помалу
успокоилась.  Блох  видел,  как  официантка,  to  сложенной
горстью  рукой,  вышла  из  спальни  и  бросила  мух  в  помой¬
ное  ведро.  Он  тут  ни  при  чем,  сказал  Блох.  Он  видел,  как
снаружи  перед  соседним  домом  остановился  фургон  булоч¬
ника  и  водитель  положил  два  хлеба  на  ступеньки,  сни¬
зу  —  черный,  сверху  —  белый.  Арендаторша  послала  де¬
вочку  к  двери  навстречу  водителю;  Блох  слышал,  как
официантка  за  стойкой  ополаскивала  руки  водой;  он  все
в  чем-то  оправдывается,  заметила  арендаторша.  Разве?  —
спросил  Блох.  Тут  в  кухню  вошла  девочка  с  двумя  хле¬
бами.  Он  увидел  также  официантку,  как  она,  вытирая
руки  о  фартук,  направлялась  к  посетителю.  Что  будете
 51

пить?  Кто?  Пока  ничего,  прследовал  ответ.  Девочка  уже
прикрыла  дверь  в  зал.
 — 	Теперь  мы  одни,—  сказала  Херта.
 Блох  посмотрел  на  девочку  —  стоя  у  окна,  она  смотре¬
ла  на  соседний  дом.
 — 	Она  не  в  счет,—  сказала  арендаторша.
 Блох  принял  ее  слова  за  вступление,  она  собирается
ему  что-то  сказать,  но  потом  понял,  она  имела  в  виду,  что
он  может  начать  говорить.  Блоху  ничего  не  пришло  в
голову.  Он  сказал  какую-то  похабщину.  Она  тотчас  усла¬
ла  девочку.  Он  положил  руку  рядом  с  ней.  Она  тихонько
его  отругала.  Он  грубо  схватил  ее  за  плечо,  но  тут  же
выпустил.  На  улице  Блох  встретил  девочку,  она  соломин¬
кой  выковыривала  из  стены  дома  штукатурку.
 Он  заглянул  в  раскрытое  окно  соседнего  дома.  На  ка¬
тафалке  он  увидел  покойника;  рядом  уже  стоял  гроб.
В  углу  на  табуретке  сидела  женщина  и  макала  хлеб  в
кружку  с  сидром;  на  скамье  позади  стола  лежал  на  спине
молодой  парень  и  спал;  на  животе  у  него  лежала  кошка.
 Входя  в  дом,  Блох  в  сенях  чуть  не  упал,  споткнувшись
о  полено.  Крестьянка  подошла  к  двери,  он  вошел  и  стал
с  ней  беседовать.  Парень  приподнялся,  но  в  разговор  не
вступал;  кошка  выскочила  на  улицу.
 — 	Ему  пришлось  всю  ночь  просидеть  возле  покойни¬
ка!  —  сказала  крестьянка.  Утром  она  нашла  парня  поряд¬
ком  подвыпившим.
 Она  повернулась  к  покойнику  и  прочла  молитву.  По¬
путно  поменяла  воду  для  цветов.
 — 	Все  это  произошло  так  быстро,—  сказала  она,—  мы
разбудили  мальчика,  чтоб  он  скорей  бежал  в  город.  Но
он  даже  не  сумел  объяснить  священнику,  что  случилось,
и  в  колокол  не  звонили.
 Блох  заметил,  что  в  доме  уже  топят,  потому  что  вско¬
ре  после  его  прихода  в  печке  обрушились  дрова.
 — 	Принеси-ка  еще  дров!  —  сказала  крестьянка.
 Парень  вернулся  с  несколькими  поленьями,  которые
 нес  в  правой  и  левой  руке,  он  бросил  их  возле  печи,  под¬
няв  пыль.  Парень  уселся  за  стол,  а  крестьянка  подкинула
в  печь  дрова.
 — 	У  нас  ведь  одного  ребенка  завалило  тыквами,—
сказала  она.
 Две  старухи,  проходя  мимо  окна,  поздоровались;  на
подоконнике  Блох  заметил  черную  сумочку,  ее  только  что
 52

купили,  даже  набитую  туда  бумагу  еще  не  успели  выта¬
щить.
 —  Вдруг  захрипел  и  умер,—  сказала  крестьянка.
 Блоху  видна  была  внутренность  трактира  напротив;
низко  стоящее  солнце  озаряло  его  на  такую  глубину,  что
вся  нижняя  часть  помещения,  особенно  недавно  натер¬
тые  половицы,  а  также  ножки  стульев,  столов,  башмаки
посетителей  будто  сами  светились,  на  кухне  Блох  об¬
наружил  сына  помещика;  прислонясь  к  дверному  ко¬
сяку  и  скрестив  руки,  он  говорил  что-то  арендаторше,
по-видимому  все  еще  сидевшей  за  столом.  Чем  ниже
садилось  солнце,  тем  глубже  и  отдаленнее  казались  эти
картины  Блоху.  Он  не  мог  отвести  от  них  взгляда;
лишь  дети,  носившиеся  взад  и  вперед  по  улице,  разру¬
шили  это  впечатление.  Потом  в  комнату  с  букетиком  цве¬
тов  вошел  мальчик.  Крестьянка  сунула  букет  в  стакан  и
поставила  его  в  ногах  катафалка.  Мальчик  все  стоял.  Не¬
много  погодя  крестьянка  дала  ему  монету,  и  мальчик
ушел.
 Блох  услышал  шум,  словно  под  кем-то  проломился
пол.  Но  это  всего-навсего  опять  в  печке  обрушились  дро¬
ва.  Лишь  только  Блох  перестал  разговаривать  с  кресть¬
янкой,  парень  растянулся  на  лавке  и  снова  уснул.  Позд¬
нее  пришли  несколько  женщин  и  принялись,  перебирая
четки,  молиться.  С  аспидной  доски  перед  продуктовой
лавкой  кто-то  все  стер  и  написал  мелом:  апельсины,  кара-
мель,  сардины.  В  комнате  тихо  переговаривались,  снару¬
жи  кричали  дети.  В  занавеске  запуталась  летучая  мышь;
парень,  разбуженный  поднявшимся  криком,  вскочил  и
сразу  же  кинулся  на  нее,  но  летучая  мышь  уже  улетела.
 Сумерки  были  такие,  что  никому  не  хотелось  зажи¬
гать  огня.
 Лишь  трактир  напротив  слабо  освещался  включенным
музыкальным  автоматом;  но  пластинок  никто  не  запу¬
скал.  Рядом,  в  кухне,  стало  уже  темно.  Блоха  пригласили
ужинать,  и  он  вместе  с  другими  сел  за  стол.
 Хотя  окно  было  теперь  закрыто,  по  комнате  летала
мошкара.  Кого-то  из  детей  послали  в  трактир  за  картон¬
ными  подставками  для  пива  и  накрыли  ими  стаканы,
чтобы  туда  не  нападало  мошек.  Одна  из  женщин  обнару¬
жила,  что  потеряла  с  цепочки  подвеску.  Все  принялись
искать.  Блох  остался  сидеть  за  столом.  Но  потом  ему  за¬
хотелось  непременна  самому  найти  украшение,  и  он  при¬
 53

мкнул  к  остальным.  Когда  подвеска  не  нашлась  в  ком¬
нате,  поиски  продолжались  в  коридорчике.  Зацепили  ло¬
пату,  но  Блох  подхватил  ее,  прежде  чем  она  упала.  Па¬
рень  светил  карманным  фонариком,  крестьянка  пришла
с  керосиновой  лампой.  Блох  попросил  фонарик  и  вышел
на  дорогу.  Пригнувшись,  расхаживал  по  щебенке,  но  ни¬
кто  за  ним  не  последовал.  Он  услышал,  как  кто-то  в  се¬
нях  крикнул,  что  подвеска  нашлась.  Блох  не  поверил  и
продолжал  искать.  Потом  он  услышал,  что  за  окном  опять
молятся.  Он  положил  фонарик  снаружи  на  подоконник  и
ушел.
 Вернувшись  в  городок,  Блох  уселся  в  кафе  и  стал  на¬
блюдать  за  карточной  игрой.  Но  тут  же  затеял  спор  с  иг¬
роком,  позади  которого  сидел.  Остальные  игроки  потре¬
бовали,  чтобы  Блох  убрался.  Блох  пошел  в  заднюю  ком¬
нату.  Там  шла  лекция  с  демонстрацией  диапозитивов.
Блох  некоторое  время  смотрел.  Речь  шла  о  больницах  мо¬
нашеских  орденов  в  Юго-Восточной  Азии.  Блох,  громко
подававший  реплики,  опять  с  кем-то  заспорил.  Повернул¬
ся  и  вышел.
 Он  подумал  было  вернуться  обратно,  но  не  мог  сооб¬
разить,  что  бы  еще  такое  сказать.  Он  пошел  во  второе
кафе.  Там  потребовал,  чтобы  выключили  вентилятор.  Да
и  освещение  слишком  тусклое,  заявил  он.  Когда  к  нему
подсела  официантка,  он  спустя  немйого  сделал  вид,  будто
хочет  ее  обнять;  она  заметила,  что  он  только  делает  вид,  и
отклонилась  назад,  прежде  чем  он  мог  ясно  показать,  что
он  только  делал  вид.  Блох  хотел  оправдаться,  на  самом
деле  обняв  официантку;  но  она  уже  встала.  Когда  Блох
хотел  встать,  официантка  отошла.  Тецерь  Блоху  следо¬
вало  сделать  вид,  будто  он  хочет  пойти  за  ней.  Но  это  уже
было  для  него  чересчур,  и  он  покинул  кафе.
 В  своем  номере  в  гостинице  он  проснулся  незадолго
до  рассвета.  Внезапно  все  вокруг  ^стало  ему  невыносимо.
Он  раздумывал,  не  оттого  ли  он  и  проснулся,  что  в  ка¬
кой-то  определенный  миг,  сейчас  вот,  перед  самым  рас¬
светом,  все  разом  стало  невыносимо.  Матрац,  на  котором
он  лежал,  был  продавлен,  шкафы  и  комоды  стояли  далеко
у  стен,  потолок  над  ним  был  невыносимо  высок.  В  полу¬
темной  комнате,  в  коридоре  и  особенно  снаружи,  на  ули¬
це,  было  до  того  тихо,  что  Блох  не  мог  больше  этого  вы¬
держать.  К  горлу  Подступила  тошнота.  И  тотчас  его  вы¬
рвало  в  умывальник.  Его  рвало  довольно  долго,  безо  вся¬
 54

кого  облегчения.  Он  снова  лег  на  кровать.  Голова  не  кру¬
жилась,  напротив,  он  смотрел  на  все  невыносимо  уравно¬
вешенно.  Не  помогло  и  то,  что  он  высунулся  из  окна  и
взглянул  вниз  на  улицу.  Неподвижно  лежал  брезент  на
оставленной  у  тротуара  машине.  Внутри,  в  комнате,  он
заметил  на  стене  две  водопроводные  трубы;  они  шли  па¬
раллельно,  ограниченные  вверху  потолком,  внизу  полом
Все,  что  он  видел,  было  невыносимо  ограниченно.  Позывы
к  рвоте  не  только  не  распирали  его,  а,  напротив,  как-то
сдавливали.  Ему  казалось,  будто  его  стамеской  стесали  с
того,  что  он  видел,  или,  наоборот,  что  вещи  вокруг  состру¬
ганы  с  него.  Шкаф,  умывальник,  чемодан,  дверь:  только,
теперь  он  обратил  внимание,  что,  будто  по  принуждению,
мысленно  добавляет  к  каждой  вещи  ее  название.  За  каж¬
дой  увиденной  вещью  сразу  же  следовало  слово.  Стул,
вешалка,  ключ.  Еще  раньше  сделалось  так  тихо,  что  ни¬
какие  звуки  уже  не  могли  его  отвлечь,  и  потому,  что,  с
одной  стороны,  было  так  светло,  что  он  видел  все  вещи  во¬
круг,  а  с  другой  —  так  тихо,  что  никакие  звуки  не  могли
его  отвлечь,  он  увидел  вещи  такими,  словно  они  одновре¬
менно  и  сами  себе  служили  рекламой.  И  в  самом  деле  се¬
годняшняя  тошнота  походила  на  тошноту,  какую  он  под¬
час  испытывал  от  некоторых  рекламных  стишков,  мело¬
дий  шлягеров  .  или  государственных  гимнЬв,  которые,
даже  засыпая,  поневоле  повторял  или  напевал.  Он  задер¬
жал  дыхание,  как  при  икоте.  При  вдохе  тошнота  возобно¬
вилась.  Он  снова  задержал  дыхание.  Немного  погодя  это
помогло,  и  он  заснул.
 А  утром  он  даже  не  мог  всего  этого  себе  представить.
Зал  ресторана  был  уже  убран,  и  налоговый  инспектор
прохаживался  между  вещами,  осведомляясь  у  хозяина
гостцшЩы  об  их  цене.  Хозяин  предъявил  инспектору  сче¬
та  на  кофейную  машину  и  холодильную  установку;  то,
что  оба  говорили  о  ценах,  придавало  в  глазах  Блоха  еще
большую  смехотворность  его  ночному  припадку.  Наскоро
перелистав  газеты,  он  их  отложил  и  слушал  теперь  толь¬
ко  налогового  инспектора,  спорившего  с  хозяином  о  цене
мороженицы.  Подошли  мать  хозяина  и  служанка,  и  все
заговорили  разом.  Блох  вмешался,  спросив,  что  может
стоить  обстановка  одного  гостиничного  номера.  Хозяин
ответил,  что  он  купил  мебель  по  дешевке  у  окрестных
крестьян,  которые  либо  переселялись,  либо  вообще  эми¬
грировали.  Он  назвал  Блоху  цену.  Но  Блох  хотел  знать
 55

цену  каждого  предмета  обстановки  в  отдельности.  Хозяин
!;  велел  служанке  принести  инвентарную  опись  номера  и
называл  не  только  цену,  за  которую  купил  каждую  вещь,
но  и  цену,  за  какую  полагал,  что  сможет  ларь  или  шкаф
продать.  Налоговый  инспектор,  делавший  до  того  заметки,
не  стал  ничего  записывать,  а  заказал  служанке  стакан
вина.  Блох  был  удовлетворен  и  собрался  уходить.  Налого¬
вый  инспектор  объяснил,  что,  когда  видит  какую-нибудь
вещь,  например  стиральную  машину,  он  сразу  осведом¬
ляется  о.  ее  цене,  и  когда  опять  видит  такую  же  вещь,  на¬
пример  стиральную  машину  той  же  серии,  то  узнает  ее,
стиральную  машину,  стало  быть,  не  по  внешним  призна¬
кам,  не  по  кнопкам  автоматической  регулировки,  а  всегда
1  лишь  по  тому,  сколько  вещь,  например  стиральная  маши¬
на,  когда  он  видел  ее  впервые,  стоила,  то  есть  по  цене.
Цену  он,  правда,  запоминает  очень  точно  и  таким  обра¬
зом  всякую  вещь  прямо-таки  безошибочно  вновь  узнает.
А  если  вещь  ничего  не  стоит?  —  спросил  Блох.  С  вещами,
не  имеющими  товарной  стоимости,  он  не  имеет  дело,  от¬
ветил  налоговый  инспектор,  по  крайней  мере  при  испол¬
нении  служебных  обязанностей.
 Немого  школьника  все  еще  не  нашли.  Хотя  велосипед
опознали  и  теперь  прочесывали  окрестности,  но  не  было
выстрела,  который  бы  оповестил,  что  жандармы  напали
на  след.  Впрочем,  рев  сушильного  аппарата  за  ширмой  в
парикмахерской,  куда  Блох  затем  пошел,  был  настолько
громок,  что  он  ничего  и  не  мог  бы  услышать  с  улицы.  Oä
попросил  подбрить  ему  шею.  Пока  парикмахер  мыл  руки,
девушка-парикмахерша  щеточкой  обметала  ему  воротник.
Сушилку  выключили,  и  он  услышал  за  ширмой  шорох
перелистываемых  страниц.  И  вдруг  грохот.  Но  это  всего-
навсего  за  ширмой  в  жестяной  таз  упали  бигуди.
 >  Блох  спросил  парикмахершу,  ходит  ли  она  в  обеден¬
ный  перерыв  домой.  Девушка  ответила,  что  она  не  здеш¬
няя  и  каждое  утро  приезжает  сюда  на  поезде;  в  обед  она
идет  в  какое-нибудь  кафе  или  остается  с  товаркой  здесь,
в  парикмахерской.  Блох  спросил,  покупает  ли  она  каж¬
дый  день  обратный  билет.  Девушка  объяснила,  что  у  нее
недельный.
 —  А  что  стоит  недельный  билет?  —  тут  же  спросил
Блох.  Но,  прежде  чем  девушка  ответила,  сказал,  что,  впро¬
чем,  это  его  не  касается.  Тем  не  менее  девушка  назвала
цену.  Товарка  за  ширмой  сказала:
 56

— 	Так  зачем  же  вы  спрашиваете,  если  это  вас  не  ка¬
сается?
 Блох,  он  уже  поднялся,  прочитал  еще,  дожидаясь  сда¬
чи,  вывешенный  возле  зеркала  прейскурант  и  вышел  на
улицу.
 Он  подметил  в  себе  непонятную  страсть  узнавать  на
все  цену.  И  ощутил  облегчение,  когда  увидел,  что  на  стек¬
лах  продуктового  магазина  белой  краской  намалевано
наименование  только  что  поступивших  товаров  и  их  цена.
В  стоявший  перед  лавкой  ящик  с  яблоками  упал  ценник.
Блох  поставил  его  на  место.  Этого  движения  было  доста¬
точно,  чтобы  кто-то  вышел  и  спросил,  не  требуется  ли  ему
чего.  В  витрине  другого  магазина  на  кресло-качалку  на¬
кинули  длинное  платье.  Ярлык  с  торчащей  в  нем  булав¬
кой  лежал  рядом  с  платьем  на  качалке.  Блох  никак  не
мог  решить,  относится  цена  к  качалке  или  к  платью;  одно
из  двух,  конечно,  не  должно  было  продаваться.  Он  так
долго  стоял  перед  вйтриной,  что  опять  кто-то  вышел  и
спросил  его.  Он  спросил  в  свою  очередь;  ему  ответили,
что  булавка  с  ярлыком,  должно  быть,  выпала  из  платья,
но  и  так  само  собой  понятно,  что  ярлык  не  относится  к
качалке;  она,  разумеется,  частная  собственность.  Ему
просто  хотелось  выяснить,  сказал  Блох,  уже  двигаясь
дальше.  Ему  стали  кричать  вслед,-где  можно  приобрести
качалку  точно  такого  же  образца.  В  кафе  Блох  осведо¬
мился  о  цене  музыкального  автомата.  Автомат  принадле¬
жит  не  ему,  сказал  хозяин,  он  взят  напрокат.  Он  не  о  том,
отвечал  Блох,  ему  только  хотелось'  узнать  цену.  Лишь
когда  хозяин  назвал  цену,  Блох  успокоился.  Но  он  не  со¬
всем  уверен,  добавил  хозяин.  Тогда  Блох  стал  спрашивать
о  других  вещах  в  кафе,  цену  которым  хозяин  не  мог  не
знать,  так  как  они  принадлежали  ему.  Потом  хозяин
кафе  заговорил  о  купальне,  постройка  которой  значитель¬
но  превысила  смету.
 — 	На  сколько?  —  спросил  Блох.
 Хозяин  кафе  не  знал.  Блох  стал  терять  терпение.
 — 	А  сколько  же  составляла  первоначальная  стои¬
мость  по  смете?  —  спросил  он.
 Хозяин  опять-таки  не  мог  ответить  ничего  определен¬
ного.  Во  всяком  случае,  прошлой  весной  в  одной  из  кабин
нашли  убитого,  он,  видимо,  пролежал  там  всю  зиму.  На
голову  ему  натянули  полиэтиленовую  сумку.  Убитый  был
цыган.  .Тут  в  округе  имеются  оседлые  цыгане.  На  компен¬

сацию,  полученную  за  годы  заключения  в  концлагерях,
они  себе  на  краю  леса  построили  хибары.
 — 	И  там  у  них  будто  бы  очень  чисто,—  сказал  хозяин.
 Жандармы,  которые  в  поисках  пропавшего  школьника
 допрашивали  поселенцев,  только  диву  давались,  какие
там  были  чисто  вымытые  полы  и  какой  порядок  в  комна¬
тах.  Но  именно  этот  порядок,  продолжал  хозяин,  еще  уси¬
лил  подозрения,  потому  что  без  причины  цыгане  уж  на¬
верняка  не  стали  бы  мыть  полы.  Блох  не  сдавался  и  спро¬
сил,  хватило  ли  компенсации  на  постройку  жилья.  Хозя¬
ин  не  мог  сказать,  какую  сумму  составляла  компенсация.
 — 	Тогда  стройматериалы  и  рабочая  сила  были  дешев¬
ле,—сказал  он.
 Блох  с  любопытством  перевернул  пивной  стакан,  на
донышке  все  еще  была  наклеена  этикетка.
 — 	А  это  что-нибудь  стоит?  —  спросил  затем  Блох,  до¬
ставая  из  кармана  пиджака  и  кладя  на  стол  камень.
 Хозяин,  не  беря  в  руки  камень,  отвечал,  что  такие
камни  попадаются  в  округе  на  каждом  шагу.  Блох  воз¬
ражать  не  стал.  После  чего  хозяин  взял  камень,  покатал
его  на  ладони  и  положил  обратно  на  стол.  «Аут!»  Блох
тотчас  же  спрятал  камень.
 В  дверях  он  столкнулся  с  обеими  девушками-парик-
махершами.  Он  пригласил  их  пойти  с  ним  в  другое  кафе.
Вторая  заявила,  что  там  в  музыкальном  автомате  нет  пла¬
стинок.  Блох  спросил,  что  она  этим  хочет  сказать.  Она
ответила,  что  пластинки  в  музыкальном  автомате  все  пло¬
хие.  Блох  пошел  вперед,  а  они  следовали  за  ним.  Девуш¬
ки  заказали  какой-то  напиток  и  развернули  бутерброды.
Блох,  наклонившись  вперед,  беседовал  с  пими.  Они  пока¬
зали  ему  свои  пропуска.  Когда  он  прикоснулся  к  оберт¬
кам  пропусков,  у  него  сразу  вспотели  руки.  Они  спроси¬
ли,  не  солдат  ли  он.  У  второй  вечером  было  назначено
свидание  с  коммивояжером;  но  они  могли  бы  пойти  раз¬
влечься  вчетвером,  потому  что  вдвоем  не  о  чем  говорить.
 — 	Когда  бываешь  вчетвером,  сперва  один  что-то
скажет,  потом  другой.  Рассказываешь  друг  другу
анекдоты.
 Блох  не  знал,  что  ему  ответить.  В  соседней  комнате
по  полу  ползал  ребенок.  Собака  прыгала  вокруг  ребенка
и  лизала  ему  лицо.  На  стойке  зазвонил  телефон;  пока  он
звонил,  Блох  не  прислушивался  к  разговору.  У  солдат
обычно  не  бывает  денег,  сказала  парикмахерша.  Блох  не
 58

ответил.  Когда  он  взглянул  на  их  руки,  они  объяснили,
что  ногти  у  них  всегда  черные  от  краски.
 — 	Покрывать  их  лаком  бесполезно,  все  равно  остает¬
ся  черная  каемка.
 Блох  поднял  глаза.
 — 	Платья  мы  всегда  покупаем  себе  готовые.
 — 	И  друг  друга  причесываем.
 — 	Летом,  когда  мы  добираемся  домой,  уже  светает.
 — 	Я  предпочитаю  медленные  танцы.
 — 	И  в  поезде  мы  уже  совсем  не  шутим,  даже  гово¬
рить  неохота.
 Она  принимает  все  слишком  близко  к  сердцу,  сказа¬
ла  первая  парикмахерша.  Вчера  по  пути  к  вокзалу  она
даже  заглядывала  во  фруктовые  сады,  все  искала  пропав¬
шего  школьника.  Вместо  того  чтобы  отдать  девушкам
пропуска,  Блох  лишь  выложил  их  на  стол,  словно  не
вправе  был  даже  в  них  заглядывать.  И  теперь  наблюдал,
как  исчезают  туманные  отпечатки  его  пальцев  с  целлофа¬
новых  оберток.  Когда  они  спросили,  кто  он,  Блох  ответил,
что  бывший  футбольный  вратарь.  Он  объяснил,  что  вра¬
тари  могут  дольше  оставаться  в  спорте,  чем  полевые
игроки.
 — 	Замора  был  уже  довольно  стар,—  сказал  Блох.
 В  ответ  они  заговорили  о  футболистах,  которых  знали
сами.  Когда  у  них  в  городке  бывает  матч,  они  становятся
за  воротами  чужой  команды  и  насмехаются  ч  над  врата¬
рем,  чтобы  он  нервничал.  У  большинства  вратарей  ноги
колесом.
 Блох  заметил,  что  всякий  раз,  когда  он  о  чем-то  упо¬
минал  и  о  том  рассказывал,  обе  девушки  отвечали  исто-*
рией,  как-то  связанной  с  упомянутым,—-  историей,  кото¬
рую  сами  пережили  или  хотя  бы  знали  понаслышке.  Го¬
ворил  ли  Блох,  например,  о  переломах  рёбер,  полученных
им  в  свою  бытность  вратарем,  они  отвечали,  что  всего  не¬
сколько  дней  назад  на  здешней  лесопилке  пильщик  со¬
рвался  с  штабеля  досок  и  тоже  получил  перелом  ребра;
а  стоило  Блоху  упомянуть,  что  ему  и  губы  много  раз  за¬
шивали,  как  они  в  ответ  привели  в  пример  встречу  боксе¬
ров,  транслировавшуюся  по  телевидению,  там  боксеру
тоже  рассекли  бровь;  а  когда  Блох  рассказал,  как  однаж¬
ды  в  прыжке  наскочил  на  штангу  и  прокусил  себе  язык,
они  тут  же  парировали  тем,  что  у  немого  школьника  так¬
же  язык  прокушен.
 59

Кроме  того,  они  говорили  о  вещах  и,  главное,  о  людях,
 которых  он  никак  не  мог  знать,  словно  он  должен  был
знать  их  и  во  все  посвящен,  Мария  трахнула  Отто  по  го¬
лове  сумочкой  из  крокодиловой  кожи.  Дядя  спустился
вниз,  в  погреб,  выгнал  Альфреда  во  двор  и  отстегал  кухар-
ку-итальянку  березовым  прутом.  Эдуард  высадил  ее  у
развилки,  и  ей  пришлось  -среди  ночи  пешком  добираться
домой;  она  пошла  через  лес  детоубийцы,  чтобы  Ёальтер
и  Карл  не  увидели  ее  на  дороге  иностранцев,  и  под  конец
скинула  бальные  туфельки,  подаренные  ей  господином
Фридрихом.  Блох  же,  напротив,  называя  чье-либо  имя,
всякий  раз  пояснял,  о  ком  идет  речь.  Даже  упоминая  ка-
кие-лйбо  вещи,  он  их  описывал,  чтобы  было  понятно.
Произнеся  имя  Виктор,  он  сразу  добавил:  «Один  мой  зна¬
комый»;  а  когда  рассказывал  о  свободном  ударе,  не  только
описал,  что  такое  свободный  удар,  но  и  разъяснил,  пока
девушки-парикмахерши  дожидались  продолжения  расска¬
за,  правила  подачи  свободных  ударов  вообще;  мало  того,
упомянув  об  угловом,  который  назначил  судья,  он  счел
своей  прямой  обязанностью  разъяснить,  что  тут  подразу¬
мевается  не  угол  комнаты.  Чем  дольше  он  говорил,  тем
менее  натуральным  представлялось  Блоху  то,  что  он  гово¬
рит.  Постепенно  ему  стало  казаться,  будто  каждое  слово
требует  пояснения.  Он  должен  был  следить  за  собой,  что¬
бы  среди  фразы  не  запнуться.  Раза  два  или  три,  когда
Блох  додумывал  фразу,  которую  произносил,  он  оговари¬
вался;  когда  же  то,  что  говорили  девушки,  оборачивалось
именно  так,  как  он,  слушая  их,  предполагал,  он  не  сразу
находил  ответ.  Пока  они  непринужденно  друг  с  другом  бе¬
седовали,  он  как-то  все  больше  забывал  об  окружающем;
даже  перестал  видеть  ребенка  и  собаку  в  соседней  комна¬
те;  но  лишь  только  начал  запинаться,  не  зная,  как  про¬
должить,  а  потом  даже  принялся  подыскивать  фразы,
которые  мог  бы  еще  сказать,  окружающее  снова  подсту¬
пило  и  он  всюду  стал  видеть  детали.  В  конце  концов  он
спросил,  уж  не  друг  ли  Альфред  парикмахерше;  всегда
ли  лежит  на  шкафу  березовый  прут;  не  коммивояжер  ли
господин  Фридрих;  и  не  потому  ли  дорога  называется
дорогой  иностранцев,  что,  проходит  она  мимо  иностранно¬
го  селения.  Девушки  с  готовностью  ему  отвечали,  и  мало-
помалу  Блох  опять  стал  воспринимать  вместо  обесцвечен¬
ных,  темных  у  корней  волос,  вместо  броши  у  шеи,  вместо
одного  черного  ногтя,  вместо  единичного  прыщика  на
 6Q

подбритой  брови,  вместо  лопнувшей  обивки  незанятого
 стула  в  кафе  —  конторы,  движения,  голоса,  возгласы  и
людей  в  целом.  Одним  ловким,  уверенным  движением  он
так  же  подхватил  уроненную  со  стола  сумочку.  Первая
парикмахерша  предложила  Блоху  кусок  от  своего  бутер¬
брода,  и,  когда  протянула  ему  бутерброд,  он  естественней¬
шим  образом  откусил  кусок.
 На  улице  он  услышал,  что  школьников  освободили  от
занятий,  чтобы  все  они  могли  участвовать  в  поисках
товарища.  Но  они  нашли  только  несколько  вещиц,  кото¬
рые,  за  исключением  разбитого  карманного  зеркальца,
никакого  отношения  к  пропавшему  не  имели.  Карманное
зеркальце  по  пластмассовому  футляру  было  опознано  как
принадлежащее  немому  школьнику.  И,  хотя  территорию
вокруг  места  находки  обыскали  особенно  тщательно,  ни¬
чего  другого,  способного  послужить  отправной  точкой,  там
не  обнаружили.  Жандарм,  рассказавший  это  Блоху,  доба¬
вил,  что  один  из  цыган  с  самого  дня  исчезновения  школь¬
ника  куда-то  скрылся,  Блоха  удивило,  что  жандарм  оста¬
новился,  да  еще  на  противоположной  стороне  улицы,
чтобы  ему  это  сообщить.  Он  в  свою  очередь  спросил,
обыскали  ли  уже  купальню.  Жандарм  ответил,  что  ку¬
пальня  заперта,  туда  никому  не  войти,  даже  цыгану.
 Выйдя  из  городка,  Блох  обратил  внимание,  что  куку¬
рузные  поля  почти  сплошь  вытоптаны,  так  что  между
поникшими  стеблями  стали  видны  желтые  цветы  тыкв;
посреди  кукурузного  поля,  постоянно  в  тени,  онц  только
теперь  зацветали.  Всюду  на  шоссе  валялись  обломанные
кукурузные  початки,  наполовину  очищенные  и  обглодан¬
ные  школьниками;  рядом  лежали  сорванные  с  початков
черные  кукурузные  бородки.  Еще  в  городке  Блох  видел,
как  школьники  в  ожидании  автобуса  кидали  друг  в  друга
эти  свернутые  в  клубок  черные  нити.  Кукурузные  бород¬
ки  были  так  влажны,  что  всякий  раз,  как  Блох  наступал  ца
них,  выдавливалась  вода  и  слышался  всхлип,  фудто  он
ступал  по  болотистой  почве.  Он  чуть  не  споткнулся  о
раздавленную  ласку,  из  пасти  у  нее  далеко  высунулся
язык.  Блох  остановился  и  носком  ботинка  дотронулся  до
длинного  узкого,  почерневшего  от  крови  язычка:  он  был
твердым,  окостенелым.  Он  ногой  отпихнул  ласку  на  обо¬
чину  и  пошел  дальше.
 У  моста  он  свернул  с  шоссе  и  пошел  вдоль  ручья  в
сторону  границы.  Постепенно  ручей  словно  бы  становил-
 61

с  я  глубже,  во  всяком  случае,  течение  замедлялось.  Рос*
щие  по  обоим  берегам  кусты  лещины  так  низко  склоня¬
лись  над  ручьем,  что  почти  скрывали  от  взгляда  поверх¬
ность  воды.  Где-то  вдалеке  звенела  коса.  Чем  медленнее
делалось  течение,  тем  более  мутной,  казалось,  станови¬
лась  вода.  Перед  излучиной  ручей  вовсе  приостанавливал
свой  бег,  и  вода  совсем  теряла  прозрачность.  В  большом
отдалении  слышно  было,  как  тарахтел  трактор,  будто  он
ко  всему  этому  не  имел  никакого  отношения.  В  зарослях
висели  черные  гроздья  переспелой  бузины.  На  неподвиж¬
ной  воде  стояли  маленькие  радужные  пятна.
 Видно  было,  как  со  дна  время  от  времени  поднимают¬
ся  пузыри.  Кусты  лещины  окунали  в  ручей  кончики  ве¬
ток.  Теперь  ни  один  посторонний  звук  уже  не  отвлечет.
Едва  пузыри  достигали  поверхности,  как  сразу  же  на  гла¬
зах  пропадали.  Что-то  так  быстро  выпрыгнуло,  что  нельзя
было  понять,  рыба  ли  это.
 Когда  Блох  немного  погодя  вдруг  пошевельнулся,  всю¬
ду  в  воде  забулькало.  Он  поднялся  на  переброшенные
через  ручей  мостки  и  неподвижно  застыл,  глядя  вниз  на
воду.  Вода  была  так  спокойна,  что  верхняя  сторона  пла¬
вающих  по  воде  листьев  даже  не  намокла.
 Было  видно,  как  снуют  взад  и  вперед  паучки-водоме¬
ры,  а  чуть  выше  —  даже  головы  не  поднимая  —  вьющийся
рой  мошек.  В  одном  месте  вода  чуть-чуть  рябила.  Снова
раздался  всплеск,  когда  из  воды  выпрыгнула  рыба.  У  са¬
мого  края  ручья  замерйи  две  жабы,  одна  сидела  на  другой.
Комок  глины  оторвался  от  берега  —  и  снова  всюду  под
водой  пошло  бульканье.  Маленькие  происшествия  на
поверхности  воды  представлялись  настолько  важными,  что,
когда  они  повторялись,  ты  одновременно  и  наблюдал  за
ними,  и  уже  вспоминал  о  них.  И  листья  на  воде  шевели¬
лись  так  медленно,  что  хотелось  на  них  глядеть  не  мигая,
до  рези  в  глазах,  из  одного  лишь  страха,  как  бы,  мигнув,
не  спутать  движение  ресниц  с  движением  листьев.  В  гли¬
нистой  воде  не  отражались  даже  купавшиеся  в  ней  ветви.
 Однако  вне  поля  зрения  было  нечто,  что  начало  мешать
пристально  глядевшему  вниз  на  воду  Блоху.  Он  заморгал,
словно  дело  было  в  глазах,  но  туда  не  посмотрел.  Мало-по¬
малу  оно  само  вошло  в  поле  его  зрения.  Некоторое  время
Блох  глядел,  не  воспринимая:  сознание  его  словно  бы
обратилось  в  одно  слепое  пятно.  Потом,  как  в  кинокоме¬
дии,  где  кто-то  невзначай  открывает  ящик  и  продолжает
 62

болтать  и  лишь  потом  спохватывается  и  кидается  обратно
к  ящику,  он  увидел  под  собой  в  воде  труп  мальчика.
 Потом  он  пошел  обратно  к  шоссе.  На  повороте,  там,
где  стояли  последние  перед  границей  дома,  ему  навстречу
выехал  на  мопеде  жандарм;  он  увидел  его  еще  раньше  в
установленном  на  повороте  зеркале,  а  потом  жандарм  в
самом  деле  показался  из-за  поворота,  очень  прямо  сидя
в  седле,  в  белых  перчатках,  одна  рука  на  руле,  другая  на
животе;  колеса  были  выпачканы  в  глине,  в  спицах  разве¬
вался  лист  свекольной  ботвы.  Лицо  жандарма  было
непроницаемо.  Чем  дольше  Блох  глядел  вслед  фигуре  на
мопеде,  тем  больше  ему  представлялось,  будто  он  медлен¬
но  поднимает  глаза  от  газеты  и  смотрит  в  окно  на  волю;
жандарм  все  больше  удалялся  и  все  меньше  его  занимал.
Одновременно  Блоха  поразило,  что  тЬ,  что  он  видел,  глядя
вслед  жандарму,  он  на  краткий  миг  увидел  лишь  как
сравнение  с  чем-то  другим.  Жандарм  исчез  из  виду,  и
внимание  Блоха  сразу  ослабло.  В  пограничном  трактире,
куда  Блох  затем  зашел,  он  вначале  не  обнаружил  никого,
хотя  дверь  в  зал  и  была  открыта.
 Он  немного  там  постоял,  потом  еще  раз  приоткрыл
дверь  и  плотно,  изнутри,  закрыл  ее.  Сел  в  углу  за  столик
и  стал  ждать,  передвигая  взад  и  вперед  костяшки,  кото¬
рыми  подсчитывают  выигранные  в  карточной  игре  пар¬
тии.  В  конце  концов  он  стасовал  карты,  торчавшие  между
рядами  костяшек,  и  стал  играть  сам  с  собой.  Он  вошел  в
азарт;  одна  карта  упала  под  стол.  Блох  нагнулся  и  увидел
под  другим  столом,  между  приставленными  со  всех  сторон
стульями,  забившуюся  туда  дочку  арендаторши.  Блох  вы¬
прямился  и  продолжал  играть;  карты  были  до  того  захва¬
таны,  что  каждая  в  отдельности  казалась  ему  разбухшей,
он  посмотрел  в  комнату  дома  напротив,  где  катафалк  был
уже  пуст;  оконные  створки  широко  распахнуты.  На  улице
дети  что-то  закричали,  и  девочка  под  столом,  быстро  ото¬
двинув  стулья,  выбежала  из  трактира.
 Со  двора  вошла  официантка.  Увидев,  что  он  здесь
сидит,  она  сказала,  что  хозяйка  пошла  в  замок,  возобно¬
вить  договор  на  аренду.  За  официанткой  следовал  парень,
который  нес  в  каждой  руке  по  ящику  с  пивом;  рот  у  него
был  открыт.  Блох  попытался  заговорить  с  ним,  но  офи¬
циантка  сказала,  не  надо  с  ним  разговаривать,  он  не  мо¬
жет  отвечать,  когда  несет  такую  тяжесть.  Парень,  по-
видимому  немножко  слабоумный,  поставил  ящики  за  стой¬
 63

кой.  Официантка  спросила  его,  не  высыпал  ли  он  опять
пепел  заместо  ручья  к  себе  в  кровать?  Перестал  он  нако¬
нец  наскакивать  на  коз?  По-прежнему  ли  разрубает  тык¬
вы  и  размазывает  мякоть  себе  по  лицу?  Она  встала  с
бутылкой  пива  у  двери,  но  он  не  отвечал.  Когда  она  пока¬
зала  ему  бутылку,  он  подошел  к  ней.  Она  подала  ему
бутылку  и  выпустила  его  на  улицу.  Мимо  нее  в  зал  про¬
шмыгнула  кошка,  прыгнула  за  мухой  и  тут  же  муху
съела.  Официантка  затворила  дверь.  Пока  дверь  остава¬
лась  открытой,  Блох  слышал,  как  в  доме  таможенной
охраны  зазвонил  телефон.
 Вслед  за  парнем  Блох  пошел  к  замку;  он  шел  медлен¬
но,  не  желая  его  обгонять;  он  видел,  как  парень  усиленно
тыкал  пальцем  на  макушку  груши,  и  слышал,  как  он  про¬
изнес:  «Пчелиный  рой!»,  и  на  первый  взгляд  Блоху  тоже
показалось,  что  там  и  впрямь  висит  рой,  пока,  присмот¬
ревшись  к  соседним  деревьям,  он  не  понял,  что  просто-
напросто  стволы  в  некоторых  местах  утолщены.  Он  видел,
как  парень,  будто  желая  доказать  существование  пчели¬
ного  роя,  швырнул  бутылкой  в  крону  дерева.  Остатки
пива  обрызгали  ствол,  бутылка  упала  в  траву  на  груду
сгнивших  груш,  и  оттуда  тотчас  поднялись  мухи  и  осы.
Пока  Блох  шел  рядом  с  парнем,  он  слышал,  как  тот  рас¬
сказывал  о  каком-то  «помешанном  на  купании»,  которого
видел  вчера  купающимся  в  ручье;  руки  у  него  свело,  а
на  губах  был  большущий  пузырь  пены.  Блох  спросил  его:,
сам-то  он  умеет  плавать?  И  увидел,  как  парень  открыл  рот
и  усиленно  закивал,  но  потом  услышал,  как  он  сказал
«нет».  Блох  пошел  вперед,  слышал,  что  тот  продолжает
говорить,  но  уже  больше  не  оборачивался.
 Дойдя  до  замка,  он  постучал  в  окошко  привратника.
Он  приблизился  вплотную  к  стеклу,  так  что  мог  все  внут¬
ри  разглядеть.  На  столе  стоял  чан  со  сливами.  Лежавший
на  диване  привратник  только  что  проснулся;  он  делал
Блоху  знаки,  на  которые  Блох  не  знал,  как  отвечать.
Блох  кивнул.  Привратник  вышел  с  ключом,  отпер  ворота,
тут  же  повернулся  и  пошел  вперед.  «Сторож  с  ключом!»  —
подумал  Блох;  и  опять  ему  показалось,  словно  он  должен
все  это  воспринимать  лишь  в  иносказательном  смысле.
Он  понял,  что  привратник  хочет  повести  его  осматривать
замок,  и  решил  положить  конец  недоразумению;  но,  хотя
привратник  почти  ничего  не  говорил,  случая  не  предста¬
вилось.  На  парадной  двери,  через  которую  они  вошли,
 64

всюду  были  прибиты  рыбьи  головы.  Блох  хотел  было  по¬
просить  объяснения,  но,  видимо,  опять  пропустил  подхо¬
дящий  момент.  Они  уже  вошли.
 В  библиотеке  привратник  прочитал  ему  вслух  из  до¬
мовых  книг  о  том,  какую  долю  урожая  крестьяне  раньше
обязаны  были  отдавать  помещику  в  качестве  оброка.  Блох
не  решился  его  прервать,  поскольку  привратник  как  раз
переводил  сделанную  на  латынй  запись,  где  шла  речь  о
непокорном  крестьянине.  «Он  должен  был  покинуть  свой
двор,—читал  привратник,—а  некоторое  время  спустя  его
нашли  в  лесу,  подвешенным  на  суку  за  ноги  и  головой  в
муравейнике».  Оброчная  книга  была  так  толста,  что  при¬
вратнику  пришлось  захлопнуть  ее  обеими  руками.  Блох
спросил,  живет  ли  кто  в  доме.  Привратник  ответил,  что
посетители  в  жилые  комнаты  не  допускаются.  Что-то
звякнуло,  видимо,  защелка  книги.
 — 	Тьма  в  ельниках,—  процитировал  привратник  по
памяти,—  рассудка  его  лишила.
 За  окном  послышался  шорох,  словно  тяжелое  яблоко
оторвалось  от  ветки.  Но  удара  о  землю  не  последовало.
Блох  выглянул  наружу  и  увидел,  что  в  саду  сын  помещи¬
ка  длинным  шестом,  на  конце  которого  прикреплен  мешо¬
чек  с  зацепкой,  обрывает  зацепкой  яблоки  в  мешок,  а
внизу  в  траве  стоит,  подставив  фартук,  арендаторша.
 В  соседней  комнате  висели  щиты  с  бабочками.  При¬
вратник  показал  ему,  какими  пятнистыми  стали  у  него
руки  от  препарирования.  Тем  не  менее  многие  бабочки
попадали  с  булавок,  на  которые  были  насажены;  Блох
видел  на  полу  под  щитами  пыль.  Он  подошел  поближе  и
стал  рассматривать  останки  бабочек,  еще  держащиеся  на
булавках.  Когда  привратник  затворял  за  ним  дверь,  с
одного  из  щитов  вне  поля  его  зрения  что-то  упало  и,  еще
падая,  рассыпалось  в  пыль.  Блох  обратил  внимание  на
ночной  павлиний  глаз,  который  почти  сплошь  оброс  шер¬
стистой  зеленой  плесенью.  Он  не  наклонялся  вперед,  но
и  не  отступал  назад.  Читал  надписи  под  пустыми  булав¬
ками.  Иные  мотыльки  настолько  изменили  свой  облик,  что
их  можно  было  узнать  только  по  обозначенному  под  ними
наименованию.
 — 	Труп  в  гостиной,—  процитировал  привратник,  стоя
уже  в  дверях  следующей  комнаты.
 В  саду  кто-то  вскрикнул,  и  об  землю  стукнуло  яблоко.
Посмотрев  в  окно,  Блох  увидел,  как  выпрямилась  ветка.
 3  Хандке
 65

Арендаторша  подложила  упавшее  на  землю  яблоко  к
кучке  падалицы.
 Позже  подошла  группа  приезжих  школьников,  и  при¬
вратник  прервал  свои  объяснения  и  начал  все  сначала.
Воспользовавшись  этим,  Блох  ушел.
 Выйдя  на  шоссе,  он  уселся  возле  остановки  почтового
автобуса  на  скамейке,  пожертвованной,  как  гласила  при¬
крепленная  к  ней  медная  дощечка,  местной  сберегатель¬
ной  кассой.  Дома  стояли  в  таком  отдалении,  что  почти
уже  не  отличались  один  от  другого;  когда  зазвонили  коло¬
кола  на  колокольне,  их  нельзя  было  разглядеть.  Самолет
пролетел  над  ним  так  высоко,  что  он  его  не  увидел;  толь¬
ко  раз  что-то  блеснуло.  Рядом  с  ним  по  скамейке  тянулся
высохший  след  улитки.  Под  скамейкой  трава  была  еще
мокрой  от  ночной  росы;  целлофановая  обертка  от  пачки
сигарет  вся  запотела.  Слева  от  себя  он  увидел...  Справа
от  него  был...  За  собой  он  увидел...  Он  проголодался  и  по¬
шел  дальше.
 Снова  в  трактире.  Блох  заказал  себе  мясное  ассорти.
Официантка  нарезала  хлеборезкой  хлеба  и  колбасы  и
принесла  ломтики  колбасы  на  тарелке;  сверху  она  мазну¬
ла  их  горчицей.  Блох  ел,  уже  темнело.  На  улице  кто-то
из  детей,  играя  в  прятки,  так  хорошо  спрятался,  что  его
и  не  нашли.  Лишь  когда  игра  кончилась,-Блох  увидел,  как
мальчик  шел  по  опустевшей  улице.  Он  отодвинул  от
себя  тарелку,  отодвинул  от  себя  также  подставку  для
пива,  отодвинул  от  себя  солонку.  Официантка  уложила
девочку  в  кровать.  Позднее  девочка  вернулась  в  зал  и  в
ночной  рубашке  носилась  взад  и  вперед  среди  посетите¬
лей.  С  пола  время  от  времени  взлетала  моль.  Возвратилась
арендаторша  и  унесла  девочку  обратно  в  спальню.
 Задернули  занавески,  и  зал  наполнился.  У  стойки
можно  было  видеть  парней,  которые  всякий  раз,  засмеяв¬
шись,  отступали  на  шаг.  Рядом  стояли  девушки  в  пла¬
щах  из  болоньи,  словно  они  забежали  лишь  на  минутку.
Видно  было,  как  один  паредь  что-то  рассказывал,  а  дру¬
гие  застыли  перед  тем,  как  всем  сразу  прыснуть  со  смеху.
Кто  сидел,  тот  сидел  по  возможности  у  стенки.  Видно
было,  как  лапа  в  музыкальном  автомате  захватывала
пластинку,  видно  было,  как  опускался  тонарм,  слышно
было,  как  те,  кто  ждал  свои  пластинки,  смолкали;  но  это
не  помогало,  это  ничего  не  меняло.  И  ничего  не  изменило,
что,  когда  официантка  устало  уронила  руку,  видно  стало,
 66

как  из-под  рукава  блузки  соскользнули  на  запястье  ча¬
сики,  что  рукоятка  кофейной  машины  медленно  подня¬
лась  и  стало  слышно,  как  кто-то,  прежде  чем  .открыть
коробку  спичек,  приложил  ее  к  уху  и  потряс.  Видно  было,
как  давно  пустые  стаканы  снова  и  снова  подносят  ко  рту,
как  официантка  подняла  стакан,  проверяя,  можно  ли  его
взять,  как  парни  в  шутку  обменивались  затрещинами.
Ничто  не  помогало.  И  все  вновь  приобрело  какую-то  серь¬
езность,  когда  кто-то  крикнул,  чтобы  с  него  получили.
 Блох  был  довольно-таки  пьян.  Все  предметы  для  него
стали  словно  вне  пределов  досягаемости.  'Он  был  так
далек  от  происходящего,  что  сам  он  во  всем,  что  видел
или  слышал,  даже  не  присутствовал.  чКак  в  аэрофотосъем¬
ках,  подумал  Блох,  рассматривая  оленьи  рога  на  стенах.  {
Звуки  воспринимались  им,  как  посторонние  звуки,  как1
покашливание  и  сморканье  при  трансляциях  богослуже¬
ния  по  радио.
 Позднее  в  зал  вошел  сын  помещика.  Он  был  в  брюках-
гольф  и  повесил  свое  пальто  так  близко  к  Блоху,  что  тому
пришлось  посторониться.
 Арендаторша  подсела  к  сыну  помещика,  и  слышно
было,  как  она,  уже  сидя,  спросила,  что  он  будет  пить,  и
как  затем  передала  заказ  официантке.  Блох  некоторое
время  наблюдал,  как  они  оба  пили  из  одного  стакана;
стоило  этому  молодчику  что-то  сказать,  как  арендаторша
толкала  его  в  бок;  а  когда  она  провела  ладонью  ему  по
лицу,  Блох  увидел,  что  он  ухватил  ее  руку  и  всю  обмусо¬
лил.  Потом  арендаторша  села  за  другой  столик  и,  проведя
ладонью  по  волосам  одного  из  парней,  вернулась  тем
самым  к  своим  прямым  обязанностям  трактирщицы.  Сын
помещика  встал  и  у  Блоха  за  спиной  полез  в  пальто  за
сигаретами.  Когда  Блох  на  вопрос,  не  мешает  ли  ему
пальто,  покачал  головой,  то  заметил,  что  уже  давно  упер¬
ся  взглядом  в  одну  точку.  Блох  крикнул:  «Получите!»,  и
опять  все  на  несколько  мгновений  словно  бы  стали  серьез¬
ны.  Арендаторша,  которая  как  раз,  закинув  голову,  отку¬
поривала  бутылку  вина,  дала  знак  официантке,  которая
стояла  у  стойки  и  мыла  стаканы,  которые  ставила  на
подстилку  из  губчатой  резины,  которая  впитывала  воду,
и  официантка  прошла  мимо  парней,  которые  обступили
стойку,  к  его  столику  и  отсчитала  ему  сдачу  пальцами,
которые  были  холодными,  монеты,  которые  были  мокры¬
ми,  он  тотчас,  поднимаясь,  сунул  в  карман;  смехота,  поду¬
 3*
 ■  *
 67

мал  Блох;  может  быть,  вся  эта  церемония  потому  показа¬
лась  ему  такой  обстоятельной,  что  он  был  пьян.
 Он  встал  и  пошел  к  двери;  он  открыл  дверь  и  вышел
наружу  —  все  было  в  порядке.  Для  верности  он  немного
постоял.  Время  от  времени  кто-нибудь  выходил  и  мочил¬
ся.  Другие,  те,  что  только  подходили,  заслышав  мелодию,
еще  снаружи  принимались  подпевать.  Блох  зашагал  прочь.
 Снова  в  городке;  снова  в  гостинице;  снова  в  номере.
Целых  девять  слов,  с  облегчением  подумал  Блох.  Он  слы¬
шал,  как  выше  этажом  выпускали  воду  из  ванной;  во  вся¬
ком  случае,  он  слышал  клокотанье,  а  затем  хрип  и  чавканье.
 Он,  видимо,  только  уснул  и  сразу  опять  очнулся.
В  первое  мгновенье  ему  показалось,  будто  он  сам  из  себя
выпал.  Он  заметил,  что  лежит  в  постели.  «Не  транспорта¬
белен!  —  подумал  Блох.—Урод!»  Ёму  представилось,  что
он  вдруг  стал  каким-то  выродком.  Он  был  не  сообразен  ни
с  чем;  как  бы  неподвижно  он  ни  лежал,  весь  он  был  одно
сплошное  ломание  и  судорога;  и  так  ярко  и  отчетливо
представал  он  взору,  что  нельзя  было  от  этого  уйти,  спря¬
таться  за  какое-либо  сравнение.  Он  был  таков,  каким  себя
ьидел,  чем-то  похотливым,  непотребным,  неуместным,
оскорбительным.  «Закопать!  —  подумал  Блох.—Запретить!
Убрать!»  Ему  казалось,  будто  он  сам  себя  с  омерзением
ощупывает,  но  потом  понял  —  это  лишь  сознание  его  на¬
столько  обострено,  что  он  всей  поверхностью  тела  воспри¬
нимает  его,  как  осязание;  словно  сознание,  словно  мысли
накинулись,  напали  на  него  и  его  бичуют.  Он  лежал  без¬
защитный,  не  в  силах  защититься;  с  отвратительно  вы¬
вернутым  наизнанку  нутром;  не  посторонний,  а  лишь
отталкивающе  другой.  Было  что-то,  какой-то  толчок,  и  он
разом  утратил  естественность,  был  вырван  из  общей  свя¬
зи.  И  вот  он  лежит,  до  невозможности  реальный;  ему  не
найдешь  сравнения.  Его  осознание  самого  себя  было
настолько  сильным,  что  он  смертельно  испугался.  С  него
лил  пот.  Монета  упала  на  пол  и  закатилась  под  кровать;
он  замер:  сравнение?  Потом  он  уснул.
 Опять  пробуждение.  Два,  три,  четыре,  начал  считать
Блох.  Состояние  его  не  изменилось,  но  он,  видимо,  во  сне
к  нему  привык.  Он  засунул  в  карман  упавшую  под  кро¬
вать  монету  и  спустился  вниз.  Если  быть  внимательным
и  при  этом  стараться  себе  что-то  представить,  одно  слово
все  еще  послушно  порождало  другое.  Дождливый  октябрь¬
ский  день;  раннее  утро;  пыльное  оконное  стекло:  полу¬
 681

чается.  Он  поздоровался  с  хозяином;  хозяин  как  раз  засо¬
вывал  газеты  в  держатели;  служанка  задвинула  поднос  в
раздаточное  окно  между  кухней  и  залом:  все  еще  полу¬
чается.  Если  следить  за  собой,  может,  оно  так,  одно  за
другим,  и  пойдет  дальше:  он  сел  за  столик,  за  который
всегда  садился;  он  раскрыл  газету,  которую  каждый  день
раскрывал;  он  прочел  заметку  в  газете,  в  которой  говори¬
лось,  что  по  делу  об  убийстве  Герды  Т.  полиция  напала
на  горячие  следы,  ведущие  в  южную  часть  страны;  кара¬
кули  на  полях  газеты,  найденной  на  квартире  убитой,
очень  помогли  следствию.  Одна  фраза  рождала  следую¬
щую.  И  тогда,  и  тогда,  и  тогда...  Какое-то  еще  время
можно  быть  спокойным.
 Спустя  некоторое  время  Блох  поймал  себя  на  том,  что,
хотя  он  и  продолжает  по-преЖнему  сидеть  в  ресторанном
зале  гостиницы  и  про  себя  перечислять  все  происходящее
на  улице,  у  него  в  голове  возникла  фраза,  гласящая:
«Слишком  он  долго  оставался  без  работы».  И  поскольку
фраза  показалась  Блоху  заключительной,  он  стал  припо¬
минать,  как  она  пришла-ему  на  ум.  Что  было  перед  тем?
Ну  да!-  Перед  тем  как  ему  теперь  вспомнилось,  он  поду¬
мал:  «Застигнутый  врасплох,  он  дал  мячу  прокатиться
между  ногами».  А  перед  этой  фразой  он  подумал  о  фото¬
графе,  который  раздражал  его,  стоя  за  воротами.  А  перед
тем:  «За  ним  кто-то  остановился,  но  только  свистом  подо¬
звал  свою  собаку».  А  перед  этой  фразой?  Перед  этой  фра¬
зой  он  подумал  о  женщине,  которая  остановилась  в  парке,
обернулась  и  поглядела  на  что-то  позади  него,  как  смот¬
рят  только  на  непослушного  ребенка.  А  перед  тем?  Перед
тем  хозяин  рассказывал  о  немом  школьнике,  которого
таможенник  нашел  мертвым  неподалеку  от  границы.  А  до
школьника  он  подумал  о  мяче,  который  подскочил  непо¬
далеку  от  линии.  А  перед  мыслью  о  мяче  он  увидел,  как
на  улице  подскочила  со  скамейки  рыночная  торговка  и
погналась  за  школьником.  А  рыночной  торговке  предше¬
ствовала  фраза  в  газете:  «Столяру,  преследовавшему  цора,
помешало  то,  что  он  был  в  фартуке».  Но  фразу  в  газете
он  прочел,  когда  подумал,  как  недавно  в  драке  ему  сзади
стянули  на  локти  пиджак.  А  о  драке  он  вспомнил,  когда
больно  ушиб  голень  о  стол.  А  перед  тем?  Ему  не  пришло
в  голову  ничего,  что  могло  бы  побудить  его  удариться
голенью  о  стол.  Тогда  он  стал  искать  в  случившемся  ка¬
ких-нибудь  оснований  для  того,  что  могло  иметь  место  до
 <69

этого:  связано  ли  это  было  с  движением?  Или  с  болью?
Или.со  звуком  удара  Голени  о  стол?  Но  дальше  все  засто¬
поривалось.  И  тут  он  увидел  перед  собой  в  газете  фотогра¬
фию  квартирной  двери,  которую  пришлось  взломать,
потому  что  за  ней  лежал  труп.  Так  с  двери,  подумал  он,
все  и  началось,  пока  он  не  опомнился  на  фразе:  «Слиш¬
ком  он  долго  оставался  без  работы».
 Потом  некоторое  время  все  шло  хорошо;  движение  губ
людей,  с  которыми  он  разговаривал,  соответствовало  тому,
что  он  от  них  слышал;  дома  состояли  не  из  одних  фаса¬
дов;  с  погрузочной  площадки  молокозавода  на  склад
тащили  тяжелые  мешки  с  мукой;  когда  кто-нибудь  с  кон¬
ца  улицы  что-то  кричал,  звук  шел  издалека;  прохожие  на
противоположном  тротуаре,  очевидно,  не  получали  денег
за  то,  что  проходили  на  заднем  плане;  у  парня  с  пласты¬
рем  под  глазом  была  настоящая  корка  запекшейся  крови;
и  дождь,  похоже,  лил  не  только  на  переднем  плане,  а  по¬
всюду  в  поле  зрения.  Блох  обнаружил  себя  стоящим  под
навесом  у  входа  в  церковь.  Видимо,  он  попал  сюда  через
переулок  и,  когда  начался  дождь,  укрылся  под  навесом.
 В  самой  церкви,  это  бросилось  ему  в  глаза,  было  много
светлее,  чем  он  предполагал.  Так  что,  усевшись  на  скамью,
он  мог  сразу  же  хорошо  рассмотреть  роспись  на  .потолке.
Спустя  некоторое  время  он  узнал  изображение:  оно  было
воспроизведено  в  проспекте,  разложенном  во  всех  номерах
гостиницы.  Блох,  засунувший  в  карман  листок  ради  имев¬
шейся  в  нем  схемы  городка  и  окрестностей  с  улицами  и
дорогами,  достал  проспект  и  прочитал,  что  задний  и  перед¬
ний  планы  фрески  выполнены  разными  художниками;
фигуры  на  переднем  плане  были  уже  давно  готовы,  когда
другой  художник  все  еще  писал  задний  план.  Блох  под¬
нял  глаза  с  проспекта  вверх,  на  свод;  фигуры,  поскольку
он  не  знал,  кого  они  изображают  —  верно,  какие-то  пер¬
сонажи  из  Священного  писания,—не  заинтересовали  его;
тем  не  менее  было  приятно,  когда  на  улице  все  сильнее
лил  дождь,  смотреть  вверх,  на  своды.  Роспись  занимала
все  пространство  церковного  свода;  фон  представлял
малооблачное,  почти  однородно-голубое  небо;  кое-где  вид¬
нелись  облачка-барашки;  а  в  одном  месте,  довольно  высоко
над  фигурами,  была  изображена  птица.  Блох  прикинул,
сколько  квадратных  метров  художнику  пришлось  распи¬
сать.  Трудно  ли  было  так  равномерно  красить  голубым?
Это  был  такой  светло-голубой  тон,  что  к  краске,  конечно,
 70

приходилось  подмешивать  белую.  И  когда  ее  смешивали,
надо  было  следить,  чтобы  колер  день  ото  дня  не  менялся.
С  другой  стороны,  голубой  тон  все  же  не  был  совсем  одно¬
родным,  а  отличался  даже  в  одном  мазке.  Значит,  нельзя
было  просто  покрасить  потолок  одинаковой  голубой  крас¬
кой,  а  надо  было  написать  настоящую  картину?  Задний
план  не  стал  бы  небом,  если  бы  возможно  большой  кистью,
а  то  и  малярной  щеткой,  как  попало,  нанесли  краску  на
к  тому  же  еще  непременно  сырую  штукатурку;  художник,
размышлял  Блох,  должен  был  по-настоящему  написать
небо,  самую  малость  изменяя  голубизну,  но  опять-таки  не
настолько,  чтобы  могли  подумать,  будто  он  плохо  смешал
краску.  И  в  самом  деле  задний  план  не  оттого  выглядел
небом,  что  мы  привыкли  представлять  себе  на  заднем
плане  небо,  а  потому,  что  небо  было  там  мазок  за  мазком
написано.  Оно  было  так  точно  написано,  что  казалось
почти  нарисованным;  во  всяком  случае,  куда  точнее,  чем
фигуры  на  переднем  плане.  Не  со  злости  ли  написал
художник  еще  и  птицу?  А  написал  он  ее  вначале  или
только  после  того,  как  все  закончил?  И  был  ли  художник,
писавший  задний  план,  очень  удручен?  Ничто  на  это  не
указывало,  и  Блох  тотчас  счел  такое  толкование  смехо¬
творным.  И  вообще  ему  представилось,  что  все  его  раз¬
мышления  по  поводу  этой  росписи,  все  его  шатанья  туда
и  сюда,  сидение,  уходы  и  приходы,  не  более  чем  увертки.
Он  поднялся.  «Не  отвлекаться!»  —  сказал  он  себе.  И  слов¬
но  чтобы  самого  себя  опровергнуть,  вышел  из  церкви,
пересек  улицу,  вошел  в  подъезд  и,  пока  не  прекратился
дождь,  вызывающе  стоял  там  возле  пустых  молочных
бутылок,  но  никто  не  подошел  и  не  призвал  его  к  ответу,
затем  вошел  в  кафе  и  довольно  долго  сидел  там,  вытянув
перед  собой  ноги,  но  и  тут  никто  не  доставил  ему  удо¬
вольствия  о  них  споткнуться  и  вступить  с  ним  в  драку.
 Когда  он  смотрел  в  окно,  то  видел  кусок  рыночной
площади  со  школьным  автобусом;  в  кафе,  справа  и  слева,
видел  куски  стен,  на  одной  стороне  —  нетопленый  камин,
на  котором  стоял  букет  цветов,  на  другой  —  вешалка,  на
которой  висел  зонт.  Он  увидел  еще  кусок  стены  с  музы¬
кальным  автоматом,  внутри  которого  медленно  блуждала
светящаяся  точка,  пока  не  остановилась  у  выбранного  но¬
мера,  рядом  автомат  с  сигаретами,  и  на  нем  опять  букет
цветов;  потом  еще  кусок  стены  с  хозяином  за  стойкой;  он
откупоривал  для  стоявшей  подле  него  официантки  бутыл¬
 71

ку,  которую  официантка  поставила  на  поднос;  и,  наконец,
кусок  самого  себя,  вытянувшего  перед  собой  ноги  в  мок¬
рых  грязных  ботинках,  тут  же  гигантскую  пепельницу  на
столе,  рядом  с  ней  цветочную  вазу  поменьше  и  стакан  с  ви¬
ном  на  соседнем  столике,  за  которым  в  данную  минуту  ни¬
кто  не  сидел.  Теперь,  когда  отъехал  школьный  автобус,
Блох  заметил,  что  видит  площадь  почти  под  тем  же  углом,
под  каким  она  изображена  на  открытках:  тут  часть  «Ко¬
лонны  чумы»  возле  фонтана;  там,  с  краю,  кусок  стойки
для  велосипедов.
 Блох  был  раздражен.  Внутри  этих  кусков  он  до  назой¬
ливости  четко  видел  детали:  словно  части,  которые  он
видел,  представляли  целое.  И  опять  детали  показались
ему  как  бы  вывесками.  Люминесцентной  рекламой,  поду¬
мал  он.  Так,  он  увидел  ухо  официантки  с  одной  клипсрй,
как  примету  всего  'человека;  а  слегка  приоткрытая  дам¬
ская  сумочка  с  выглядывавшей  из  нее  косынкой  в  горо¬
шек  на  соседнем  столике  представляла  сидящую  за  сто¬
ликом  женщину,  которая,  держа  в.  одной  руке  кофейную
чашку,  другой,  лишь  иногда  задерживаясь  на  картинке,
быстро  листала  иллюстрированный  журнал.  Гора  стопкой
сложенных  на  стойке  розеток  для  мороженого  напрашива¬
лась  как  характеристика  для  хозяина,  а  лужа  на  полу  под
вешалкой  замещала  собой  зонт  над  ней.  Вместо  того  что¬
бы  видеть  лица  посетителей,  Блох  видел  на  стене  сальные
пятна  на  высоте  их  голов.  Он  был  до  того  раздражен,  что
поглядел  на  грязный  шнур,  за  который  дернула  официант¬
ка,  чтобы  погасить  настенное  освещение  —  тем  временем
снаружи  посветлело,—  словно  это  настенное  освещение
служило  единственно  обвинением  против  него.  К  тому  же
оттого,  что  он  шел  под  дождем,  у  него  разболелась  голова.
 Назойливые  детали  словно  бы  пачкали  и  полностью
искажали  людей  и  обстановку,  частью  которых  были.  За¬
щититься  можно  было,  только  называя  их  в  отдельности
и  бросая  эти  названия,  как  ругательства,  в  адрес  их  вла¬
дельцев.  Хозяина  за  стойкой  можно  было  назвать  розет¬
кой  для  мороженого  и  официантке  сказать,  что  она  дыря¬
вая  мочка.  Ему  не  терпелось  также  сказать  женщине  с
журналом:  ты,  сумочка!  А  мужчине  за  соседним  столи¬
ком  он  наконец  вернулся  из  задней  комнаты  и,  уже
расплачиваясь,  стоя  выпил  вино  —  пятно  на  штанах!  Или,
когда  мужчина  ставил  пустой  стакан  на  стол  и  выходил,
крикнуть  вдогонку,  что  он  отпечаток  пальцев,  щеколда,
 72

разрез  плаща,  дождевая  лужа,  зажимка  для  брюк,  брыз¬
говик  и  так  далее,  пока  этот  субъект  на  велосипеде  не
скрылся  из  виду...  Даже  разговоры,  а  главное,  восклицания
людей,  эти  «ну?»,  эти  «ага!»  были  до  того  назойливы,  что
хотелось  их  с  издевкой  повторять.
 Блох  зашел  в  мясную  лавку  и  купил  себе  две  булочки
с  колбасой.  В  гостинице  он  есть  не  стал,  потому  что  день¬
ги  были  на  исходе.  Блох  оглядел  ряд  свисавших  с  пере¬
кладины  колбас  и  показал  продавщице,  от  какой  ему
отрезать.  В  лавку,  держа  в  руке  записку,  вошла  девчур¬
ка.  Таможенник  сперва  принял  труп  школьника  за  прине¬
сенный  течением  матрац,  как  раз  говорила  продавщица.
Она  достала  из  картонки  две  булочки  и  разрезала  их
поперек,  но  не  до  самого  края.  Хлеб  был  такой  черствый,
что,  когда  нож  врезался  в  него,  Блох  услышал  треск.
Продавщица  раскрыла  булочки  и  вложила  в  первую  лом¬
тики  колбасы.  Блох  сказал,  что  он  не  спешит,  пусть  сна¬
чала  обслужит  ребенка.  Он  увидел,  что  малышка  молча
держит  перед  собой  записку.  Продавщица  наклонилась
вперед  и  прочла  написанное.  Когда  она  потом  перерубала
мясо,  оно  соскользнуло  с  колоды  и  упало  на  каменный
пол.  «Бац!»  —  сказала  девочка.  Мясо  осталось  лежать
там,  где  упало.  Продавщица  подняла  его,  поскребла  лез¬
вием  ножа  и  завернула.  За  окном  Блох  увидел,  как  школь¬
ники  шли  с  раскрытыми  зонтами,  хотя  дождь  перестал.
Он  отворил  малышке  дверь  и  смотрел,  как  продавщица
сдирает  с  колбасы  кожицу  и  укладывает  ломтики  колбасы
во  вторую  булочку.
 Дела  идут  плохо,  пожаловалась  продавщица.
 —  Дома  стоят  лишь  на  той  стороне  улицы,  где  лавка,
поэтому,  во-первых,  напротив  никто  не  живет,  а  значит,  не
видит  лавку,  и,  во-вторых,  прохожие  никогда  на  другую
сторону  улицы  не  переходят,  идут  мимо  густым  потоком
и  опять-таки  не  замечают  мясной,  тем  более  что  витрина
немногим  шире  окон  жилых  комнат  в  соседних  домах.
 Блоха  удивило,  что  люди  не  ходят  по  противоположной
стороне  улицы,  где  незастроенные  участки  и  больше  солн¬
ца.  Видимо,  такая  уж  потребность  ходить  вдоль  домов,
сказал  он.  Продавщица,  которая  его.  не  поняла,  потому  что
посреди  фразы  ему  стало  противно  говорить  и  конец  он
промямлил,  засмеялась,  словно  и  ждала  в  ответ  шутку.
В  самом  деле,  в  лавке  вдруг  ст£ло  так  темно  —  мимо  вит¬
рины  прошли  сразу  несколько  человек,—что  это  могло
показаться  шуткой.
 73

Во-первых...  Во-вторых...—  повторил  про  себя  Блох
слова  продавщицы;  ему  было  непонятно,  как  это  можно
начать  говорить  и  наперед  внать,  что  скажешь  в  конце
фразы.  Булочки  с  колбасой  он  съел,  лишь  выйдя  из  мяс¬
ной,  на  ходу.  Сальную  оберточную  бумагу  скомкал,  что¬
бы  ее  выбросить.  Но  поблизости  не  оказалось  урны.
Некоторое  время  он  шел  с  бумажным  комком  в  одну  сто¬
рону,  потом  в  другую.  Сунул  бумагу  в  карман  пиджака,
снова  вытащил  и,  наконец,  кинул  через  ограду  в  чей-то
фруктовый  сад.  Тотчас  со  всех  сторон  сбежались  куры,  но
повернули  обратно,  даже  не  расклевав  бумажного  комка.
 Перед  собой  Блох  увидел  трех  человек,  наискось  пере¬
ходивших  улицу,  двое  были  в  форме,  а  посредине  мужчи¬
на  в  черном  воскресном  костюме  и  с  галстуком,  который
не  то  от  ветра,  не  то  от  быстрого  бега  откийуло  назад,  и  он
свисал  через  плечо.  Блох  стал  смотреть,  как  жандармы  вели
цыгана  в  отделение.  До  двери  они  шли  все  рядом,  й  цыган
вроде  бы  непринужденно  шагал  между  жандармами  и  с
ними  разговаривал;  но  когда  один  из  жандармов  открыл
дверь,  второй  не  втолкнул  цыгана,  а  лишь  слегка  сзади
притронулся  к  его  локтю.  Цыган  взглянул  через  плечо  на
жандарма  и  дружелюбно  заулыбался;  воротничок  рубашки
под  узлом  галстука  был  распахнут.  Блоху  показалось,  буд¬
то  цыган  попал  в  такую  ловушку,  что,  когда  притронулись
к  его  локтю,  ему  ничего  другого  и  не  оставалось,  как
только  беспомощно-дружелюбно  взглянуть  на  жандарма.
 Блох  вошел  за  ними  в  здание,  где  помещалась  также  и
почта;  на  какой-то  миг  он  уверовал:  если  увидят,  как  он
у  всех  на  виду  ест  булочку  с  колбасой,  никому  и  в  голову
не  придет,  что  он  в  чем-то  замешан..  «Замешан»?  Он  даже
думать  не  смеет,  будто  обязан  оправдывать  свое  присут¬
ствие  здесь,  при  задержании  цыгана,  какими-либо  дей¬
ствиями,  например  тем,  что  ест  булочку  с  колбасой.
Оправдываться  ему  надо  будет,  лишь  если  его  призовут
к  ответу  и  что-то  предъявят;  а  поскольку  ему  вообще  не
следует  думать  о  том.  что  его  могут  призвать  к  ответу,  он
не  должен  думать  и  о  том,  какие  на  этот  случай  припасти
оправдания;  такого  случая  просто  быть  не  может.  Поэтому,
если  его  спросят,  видел  ли  он,  как  вели  цыгана,  ему  неза¬
чем  отрицать  и  ссылаться  на  то,  что  он,  мол,  ел  булочку
с  колбасой  и  не  обратил  внимания,  он  может  спокойно  при¬
знаться,  что  был  этому  свидетелем.  «Свидетелем»?  —  пре¬
рвал  себя  Блох,  ожидая  на  почте  телефонного  разговора,
 74

«Признаться»?  Какое  отношение  имели  эти  слова  к  ничуть
его  не  касающемуся  происшествию?  Не  придавали  ли  они
всему  этому  значения,  которое  он  как  раз  отрицал?  «Отри¬
цал»?—вновь  прервал  себя  Блох.  Тут  нечего  отрицать.
Ему  следует  остерегаться  слов,  которые  превращают  то,
что  он  хочет  сказать,  в  своего  рода  показания.
 Его  позвали  в  телефонную  кабину.  Все  еще  размышляя,
как  бы  избежать  видимости  каких-то  показаний,  Блох  пой¬
мал  себя  на  том,  что  оборачивает  ручку  телефонной  трубки
носовым  платком.  Несколько  сконфуженный,  он  спрятал
платок.  Как  это  он  от  мысли  о  неосторожных  словах  дошел
до  такого?  Ему  сообщили,  что  приятель,  которому  он  зво¬
нит,  перед  ответственным  воскресным  матчем  уехал
вместе  со  всей  командой  в  тренировочный  лагерь  и  с  ним
нельзя  связаться  по  телефону.  Блох  дал  почтовой  слу¬
жащей  другой  номер.  Она  пбпросила  его  сперва  распла¬
титься  за  первый  разговор.  Блох  уплатил  и  сел  на  скамью
в  ожидании  второго  разговора.  Зазвонил  телефон,  Блох
встал.  Но  это  позвонили  передать  поздравительную  теле¬
грамму,  Почтовая  служащая  записала,  потом,  повторяя
каждое  слово,  попросила  подтверждения.  Блох  расхажи¬
вал  взад  и  вперед.  Вернулся  один  из  письмоносцев  и  стал
громко  отчитываться  перед  почтовой  служащей.  Блох  сел.
На  улице  сейчас,  в  эти  послеобеденные  часы,  ничто  не
привлекало  взгляд.  Блох  начал  терять  терпение,  но  внеш¬
не  держался  спокойно.  Он  слышал,  как  письмоносец  рас¬
сказывал,  что  цыган  все  эти  дни  прятался  в  будке  тамо¬
женной  охраны  на  границе.
 —  Это  всякий  может  сказать!  —  заявил  Блох.
 Письмоносец  оглянулся  на  него  и  замолчал.  То,  что  он
выдает  за  новость,  продолжал  Блох,  можно  было  еще  вче¬
ра,  позавчера  и  позапозавчера  прочесть  в  газетах.  Что  он
болтает,  ровно  ничего  не  значит,  ровным  счетом  ничего.
Еще  когда  Блох  говорил,  письмоносец  повернулся  к  нему
спиной  и  теперь  тихо  беседовал  с  почтовой  служащей;  их
невнятное  бормотание  воспринималось  Блохом,  как  те  раз¬
говоры  в  заграничных  фильмах,  которые  не  переводят,  по¬
скольку  они  и  должны  оставаться  непонятными.  Блох  не
мог  уже  пробиться  со  своими  замечаниями.  И  вдруг  тот
факт,  что  именно  на  почте  он  «не  может  пробиться»,
показался  ему  не  фактом,  а  плоской  шуткой,  тем  остро¬
словием,  которое  ему  вообще,  и  у  спортивных  репортеров
в  частности,  всегда  было  донельзя,  противно.  Уже  рассказ
 75

почтальона  о  цыгане  показался  ему  грубой  двусмыслен¬
ностью,  неуклюжим  намеком,  а  также  поздравительная
телеграмма,  слова  в  которой  были  до  того  стерты,  что  про¬
сто  не  могли  пониматься  буквально.  И  не  только  то,  что
говорилось,  заключало  в  себе  намек,  но  и  окружающие
предметы  ему  что-то  внушали.  «Словно  они  мне  подмарги¬
вают  и  подают  знаки!»  —  подумал  Блох.  Не  зря  же  крыш¬
ка  чернильницы  лежала  почти  рядом  на  промокательной
бумаге,  и  промокательную  бумагу  на  конторке  явно  только
сегодня  сменили,  так  что  на  ней  легко  читались  отпечат¬
ки.  И  не  следовало  ли  вместо  «так  что»  сказать  «чтобы»*?
Чтобы,  значит,  легко  читались  отпечатки.  Но  вот  почтовая
служащая  подняла  трубку  и  передала  по  буквам  поздра¬
вительную  телеграмму.  На  что  она  при  этом  намекала?
Что  скрывалось  за  продиктованным  ею:  «Всего  наилучше¬
го»?  И  что  значило  «с  сердечными  поздравлениями»?  Что
стояло  за  этими  пустыми  фразами?  Кто  скрывался  за  под¬
писью:  «Гордящиеся  вами  дедушка  и  бабушка»?  Еще
утром  прочтя  в  газете  короткое  объявление:  «Почему  ты  не
звонишь?»  —  Блох  сразу  же  расценил  его  как  ловушку.
 Ему  показалось,  что  письмоносец  и  почтовая  служащая
осведомлены.  «Почтовая  служащая  и  письмоносец»,—  по¬
правился  он.  Теперь  и  на  него  средь  бела  дня  напала  эта
ненавистная  зараза  игры  слов.  «Средь  бела  дня»?  С  чего
ему  пришло  в  голову  это  выражение?  Оно  показалось  ему
ироническим  на  неприятный  лад.  Но  разве  другие  слова
в  этой  фразе  не  были  столь  же  неприятны?  Если  произне¬
сти  про  себя  слово  «зараза»  и  повторить  несколько  раз,  оно
вызывает  только  смех.  «На  меня  напала  зараза».  Смехо¬
творно.  «Я  заразился».  Не  менее  смехотворно.  «Почтовая
служащая  и  письмоносец».  «Письмоносец  и  почтовая  слу¬
жащая».  «Почтовая  служащая  и  письмоносец».  Чистый
анекдот.  Слыхали  анекдот  про  письмоносца  й  почтовую
служащую?  «Все  выглядит  как  заголовок»,—подумал
Блох.  «Поздравительная  телеграмма»,  «Крышка  черниль¬
ницы»,  «Обрывки  промокашки  на  полу».  Подставку,  на
которой  висели  различные  штемпели,  он  видел  как  на¬
рисованную.  Он  долго  на  нее  смотрел,  но  ему  так  и  не
открылось,  что  же  в  ней  смешного.  Но  что-то  смешное
должно  же  было  быть  в  ней  заложено,  иначе  почему  она
казалась  ему  нарисованной?  Или  это  опять  ловушка?  Мо¬
жет,  подставка  должна  заставить  его  проговориться?  Блох
посмотрел  в  другую  сторону,  снова  посмотрел  в  другую
 76

сторону,  снова  посмотрел  в  другую  сторону.  Говорит  ли
вам  что-нибудь  эта  штемпельная  подушка?  О  чем  вы  ду¬
маете,  когда  видите  это  заполненное  платежное  поручение?
Что  связывается  у  вас  с  выдвинутым  ящиком  стола?  Блоху
представилось,  будто  он  должен  перечислить  весь  инвен¬
тарь  помещения,  чтобы  предметы,  на  которых  он  запнется
или  которые  пропустит,  послужили  уликами  против  него.
Письмоносец  хлопнул  ладонью  по  большой  сумке,  которую
все  еще  не  снял.  «Письмоносец  хлопает  ладонью  по  сумке
и  снимает  ее,—  подумал  Блох  слово  в  слово.—  Теперь  он
кладет  ее  на  стол  и  идет  в  посылочную».  Подобно  радио¬
репортеру,  он  описывал  все  происходящее  себе,  словно
лишь  тогда  мог  себе  что-либо  представить.  Спустя  неко¬
торое  время  это  помогло.
 Он  перестал  расхаживать,  потому  что  зазвонил  теле¬
фон.  Как  всякий  раз,  когда  звонил  телефон,  Блох  поду¬
мал,  будто  еще  за  секунду  до  того  знал,  что  он  зазвонит.
Почтовая  служащая  сняла  трубку,  потом  указала  ему
на  кабину.  Уже  в  кабине  он  спросил  себя,  правильно  ли
истолковал  движение  ее  руки,  может  быть,  оно  ни  к  кому
не  относилось.  Блох  снял  трубку  и  попросил  свою  бывшую
жену  —  она,  словно  зная,  что  звонит  он,  назвалась  только
по  имени  —  прислать  ему  до  востребования  немного  денег.
За  этим  последовало  характерное  молчание.  Бло^услышал
шушуканье,  предназначавшееся  не  для  него.  «Где  ты
находишься?»  —-  спросила  жена.  Он  сдрейфил  и  теперь
сидит  на  мели,  сказал  Блох  и  засмеялся,  будто  над  чем-то
очень  остроумным.  Жена  не  ответила.  Опять  Блох  услы¬
шал  то  же  шушуканье.  Это  очень  трудно,  сказала  жена.
Почему?  —  спросил  Блох.  Она  не  к  нему  обращалась,  отве¬
тила  жена.  «Куда  высылать  деньги?»  Скоро  ему  придется
выворачивать  наизнанку  карманы,  если  она  его  не  под¬
держит,  сказал  Блох.  Жена  промолчала.  Потом  на  другом
конце  провода  повесили  трубку.
 «Прошлогодний  снег»,—  невольно  подумал  Блох,  вы¬
ходя  из  кабины.  Что  он  имел  в  виду?  Он  в  самом  деле  слы¬
шал,  будто  на  границе  есть  такие  дикие  и  непролазные
чащобы,  что  там  даже  в  начале  лета  еще  попадаются  пятна
снега.  Но  ведь  он  не  об  этом  подумал.  И  потом  нечего  там
в  чащобе  искать!  «Нечего  искать»?  Что  он  хотел  сказать
этим?  «То,  что  сказал»,—  подумал  Блох.
 В  сберегательной  кассе  он  обменял  долларовую  бумаж¬
ку,  которую  с  давних  пор  носил  с  собой.  Он  попытался
 77

также  обменять  и  бразильский  кредитный  билет,  но  эту
валюту  сберегательная  касса  не  брала:  помимо  всего  про¬
чего,  у  них  не  было  даже  обменного  курса.
 Когда  Блох  вошел,  служащий  как  раз  считал  монеты,
заворачивал  их  рулончиками  и  натягивал  на  рулончики
резинки.  Блох  положил  долларовую  бумажку  на  барьер.
Рядом  стоял  музыкальный  ящик;  лишь  посмотрев  вторич¬
но,  Блох  понял,  что  это  копилка  для  каких-то  благотвори¬
тельных  целей.  Служащий  поднял  глаза,  но  продолжал
считать.  Блох  без  приглашения  просунул  ему  бумажку
под  стеклянную  стенку.  Служащий  сложил  все  рулоны
в  ряд  подле  себя.  Блох  наклонился  и  сдунул  бумажку  слу¬
жащему  на  стол,  а  служащий  развернул  бумажку,  ребром
руки  разгладил  ее  и  кончиками  пальцев  ощупал.  Блох
заметил,  что  кончики  пальцев  у  него  довольно-таки  чер¬
ные.  Из  соседнего  помещения  вышел  второй  служащий;
чтобы  быть  свидетелем,  подумал  Блох.  Он  попросил  поло¬
жить  полученные  в  обмен  монеты  —  там  не  оказалось  ни
одной  купюры  —в  бумажный  мешочек  и  сунул  монеты
обратно  под  стекло.  Служащий  положил  монеты,  так  же
как  раньше  укладывал  рулончики,  в  бумажный  мешочек
и  просунул  назад  Блоху.  Блох  представил  себе,  как  можно
было  бы  в  конечном  итоге  разорить  сберкассу,  если  бы  все
требовали,  чтобы  им  клали  деньги  в  мешочки;  то  же  можно
проделать  и  с  покупками;  может,  расход  на  упаковочный
материал  мало-помалу  доведет  все  лавки  до  банкротства.
Во  всяком  случае,  было  приятно  себе  это  представить.
 В  писчебумажном  магазине  Блох  приобрел  туристи¬
ческую  карту  окрестностей;  он  попросил  ее  хорошо  за¬
вернуть  и  купил  себе  еще  карандаш;  карандаш  он  тоже
велел  положить  в  бумажный  мешочек.  С  рулоном  в  руке
он  двинулся  дальше;  так  он  казался  себе  безобиднее,  чем
раньше  с  пустыми  руками.
 Уже  за  городом,  выбрав  место,  откуда  открывался  вид
на  окрестности,  он  уселся  на  скамейку  и  стал  с  каранда¬
шом  в  руках  сверять  карту  с  местностью.  Условные  обо»
значения:  эти  кружочки  изображали  лиственный  лес,  а
эти  треугольнички  —  хвойный,  и,  когда  ты  поднимал  глаза
от  карты,  тебя  изумляло,  что  все  сходилось.  Там  вон  поч¬
ва  должна  быть  болотистой;  там  вон  должно  стоять  распя¬
тие;  там  вон  должен  быть  железнодорожный  перёезд.  Если
пойти  по  этому  проселку,  здесь  надо  будет  перейти  мост,
выйти  на  проезжую  дорогу,  затем  подняться  довольно  кру¬
 78

то  в  гору,  где  уже  может  кто-то  поджидать,  стало  быть,
надо  с  этой  дороги  свернуть  и  перебежать  это  поле,  по
направлению  к  тому  лесу,  к  счастью,  хвойному,  но  ведь
из  лесу  могли  выйти  навстречу  сразу  двое  или  трое,  так
что  лучше  уж  сделать  крюк,  спуститься  бегом  с  этого  скло¬
на  к  тому  крестьянскому  двору,  пробежать  мимо  этого  сарая,
бежать  вдоль  этого  ручья,  в  этом  месте  его  перескочить,
потому  что  на  тебя  здесь  может  выехать  джип,  потом  про¬
бежать  зигзагами  участок  пахоты,  проскользнуть  через
эту  живую  изгородь  на  шоссе,  где  как  раз  проезжает  гру¬
зовик,  который  ты  останавливаешь,  и  ты  в  безопасности.
Блох  запнулся.  «Когда  дело  касается  убийства,  мысль  по¬
неволе  делает  скачки»,—  вспомнились  ему  слова  из  како¬
го-то  фильма.  Он  почувствовал  облегчение,  когда  нашел  на
карте  квадрат,  который  не  обнаружил  на  местности:  дом,
который  должен  был  там  стоять,  там  не  стоял,  и  дорога,
которая  на  карте  тут  поворачивала,  в  действительности
шла  прямо.  Блоху  показалось,  будто  эти  расхождения  мо¬
гут  пойти  ему  на  пользу.
 Блох  стал  наблюдать  за  собакой  в  поле,  которая  бежа¬
ла  к  мужчине;  потом  он  заметил,  что  наблюдает  уже  не
за  собакой,  а  за  мужчиной,  который  двигался  так,  словно
хотел  заступить  кому-то  дорогу.  Теперь  он  увидел  за  муж¬
чиной  ребенка;  и  заметил,  что  наблюдает  не  за  мужчиной
и  собакой,  как  бы  оно  следовало,  а  за  ребенком  —  издалека
казалось,  что  он  дергается,—  но  потом  Блох  понял,  что  ре¬
бенок  кричит,  ä  издали  выглядит  так,  будто  дергается.  Тем
временем  мужчина  схватил  собаку  за  ошейник,  и  все  трое,
собака,  мужчина  и  ребенок,  пошли  дальше  в  одном  на¬
правлении.  «К  чему  бы  это?»  —  подумал  Блох.
 Перед  ним  на  земле  —  другая  картина:  муравьи,  устре¬
мившиеся  к  хлебной  крошке.  Он  заметил,  что  опять-таки
наблюдает  не  за  муравьями,  а,  напротив,  за  мухой,  сидя¬
щей  на  крошке.
 Буквально  все,  что  он  видел,  кричало.  Окружающие
картины  не  казались  естественными,  а  будто  специально
были  сделаны  для  кого-то.  Они  чему-то  служили.  Взгля-!
нешь  на  них,  а  они  буквально  лезут  тебе  в  глаза.  «Как
восклицательные  знаки»,—  подумал  Блох.  Как  приказы!
А  когда  он  закрывал  глаза  и  спустя  некоторое  время  опять
открывал,  буквально  все  уже  казалось  другим.  И  картины,
которые  он  видел,  по  краям  словно  бы  мерцали  и  подра¬
гивали.
 79

Едва  поднявшись  со  скамейки,  Блох  стремительно  за¬
шагал  прочь.  Спустя  немного  он  остановился,  потом  тут
же  с  места  побежал.  Он  припустил  вовсю,  внезапно  стал,
изменил  направление,  побежал  размеренно,  потом  быстрее,
потом  опять  медленнее,  стал,  побежал  теперь  назад,  на
ходу  повернулся,  побежал  опять  вперед,  опять  же  на  бегу
повернул  обратно,  пошел  шагом,  развернулся  и  снова  по¬
бежал  вперед,  через  несколько  секунд  помчался  во  всю
прыть,  остановился  как  вкопанный,  присел  на  придорож¬
ный  камень  и  тут  же,  едва  успев  встать,  побежал  дальше,
 А  когда  он  затем  снова  остановился  и  пошел  дальше,
окружающие  картины  стали  с  краев  будто  затуманиваться,
а  под  конец,  если  не  считать  кружка  посредине,  и  совсем
почернели.  «Как  если  бы  в  кинофильме  кто-нибудь  смотрел
в  подзорную  трубу»,—  подумал  Блох.  Пот  на  ляжках  он
обтер  штанами.  Он  прошел  мимо  погреба,  в  котором  чаин¬
ки,  потому  что  дверь  в  погреб  была  полуотворена,  необыч¬
но  светились.  «Как  картофель»,—подумал  Блох.
 Разумеется,  дом  перед  ним  был  одноэтажный,  ставни
были  закреплены  крючками,  черепица  на  кровле  обросла
мхом  (тоже  еще  словечко!),  дверь^ыла  на  запоре,  и  над
ней  надпись:  Народная  школа,  за  домом  в  саду  кто-то  ко¬
лол  дрова,  наверное  школьный  сторож,  ну  конечно,  и  пе¬
ред  школой,  естественно,  тянулась  живая  изгородь,  да,
все  сходилось,  все  было  на  месте,  даже  губка  под  доской
там,  внутри,  в  сумрачной  классной,  и  рядом  ящичек  с
мелом,  даже  полукружья  на  наружной  стене  под  окнами,
с  объяснением  условного  знака,  подтверждающегр,  что  это
царапины  от  крючков;  словом,  все  было  так,  как  если  бы
от  всего,  что  ты  видел  и  слышал,  ты  получал  подтвержде¬
ние:  да,  да,  точь-в-точь  сходится.
 Крышка  угольного  ящика  в  классной  была  поднята,  из
ящика  (первоапрельская  шутка!)  торчал  черенок  угольной
лопатки,  вдобавок  пол  с  широкими  половицами,  еще  сы¬
рой  в  щелях  после  мытья,  не  говоря  уже  о  географической
карте  на  стене,  умывальнике  рядом  с  доской  и  кукурузных
листьях  на  подоконнике  —  все  в  целом  плохая'подделка!
На  эти  первоапрельские  шуточки  он  не  попадется.
 Блох  словно  бы  очерчивал  все  более  широкие  круги.  Он
забыл  еще  громоотвод  возле  двери,  и  теперь  он  показался
ему  как  бы  знаком.  Пора  действовать.  Он  помог  себе  тем,
что  прошел  мимо  школы  во  двор  и  заговорил  со  школьным
сторожем  в  дровяном  сарае.  Дровяной  сарай,  школьный
 80

сторож,  двор:  все  знаки.  Он  смотрел,  как  сторож  поставил
полено  на  чурбак,  как  поднял  колун.  В  это  время  он  со
двора  сказал  что-то,  сторож  задержался,  ответил,  а  когда
опустил  колун,  полено  завалилось  на  сторону,  прежде  чем
сторож  попал  в  него,  и  он  что  есть  силы  ударил  по  чурба-i
ку.  Еще  не  расколотая  поленница  дров  позади  сторожа/
рассыпалась.  Опять  своего  рода  знак!  Но  единственное,'
что  за  этим  последовало,  было  то,  что  Блох  спросил  сторо-'
жа  в  полутемном  сарае,  неужели  все  классы  в  школе  за¬
нимаются  в  одной  этой  классной  комнате,  на  что  школь¬
ный  сторож  ответил,  все  классы  занимаются  в  одной  этой
классной  комнате.
 Не  мудрено,  что  дети,  кончая  школу,  даже  говорить
толком  не  научаются,  внезапно  сказал  школьный  сторож,
вгоняя  колун  в  чурбак  и  выходя  из  сарая;  ни  одной-един-
ственной  фразы  не  могут  до  конца  досказать,  разговари¬
вают  между  собой  больше  отдельными  словами,  а  йе
спрашивают,  и  вовсе  молчат;  что  они  учат,  так  это  пра¬
вила,  которые  отбарабанивают  наизусть;  кроме  правил,  они
не  способны  произнести  ни  одной  фразы.
 —  В  сущности,  все  более  или  менее  немые,—  сказал
школьный  сторож.
 Что  это  значит?  Куда  клонил  школьный  сторож?  Ка-^
кое  это  имеет  к  нему  отношение?  Ведь  никакого?  Да,  но
почему  же  школьный  сторож  вел  себя  так,  будто  это  име¬
ло  к  нему  отношение?  Блоху  бы  следовало  ответить,  но  он
не  рискнул.  Раз  начавши,  ему  придется  продолжить  раз¬
говор.  Поэтому  он  еще  послонялся  по  двору,  помог  школь¬
ному  сторожу  собрать  поленья,  вылетевшие  при  рубке  из
сарая,  а  потом,  бочком-бочком,  незаметно  оказался  опять
на  улице  и  мог  беспрепятственно  уйти.
 Он  прошел  мимо  стадиона.  Рабочий  день  кончился,  и
футболисты  тренировались.  Земля  была  такой  сырой,  что,
когда  кто-нибудь  из  игроков  ударял  по  мячу,  из  травы
летели  брызги.  Блох  некоторое  время  наблюдал,  смерка¬
лось,  и  он  пошел  дальше.
 В  привокзальном  ресторане  он  съел  фрикадельку  и  вы¬
пил  стакан-другой  пива.  Потом  на  платформе  сел  на  ска¬
мью.  Девушка  в  туфельках  на  высоких  каблуках-шпиль¬
ках  ходила  взад  и  вперед  по  гравию.  В  помещенйи
дежурного  по  станции  зазвонил  телефон.  В  дверях  стоял  и
курил  железнодорожник.  Из  зала  ожидания  кто-то  вышел
и  сразу  же  остановился.  Опять  затрезвонило  в  комнате
 81

дежурного,  и  слышен  был  громкий  разговор,  похоже,  кто-
то  говорил  по  телефону.  Тем  временем  совсем  стемнело.
 Стояла  относительная  тишина.  Видно  было,  как  то
тут,  то  там  кто-нибудь  затягивался  сигаретой.  Сильно
отвернули  водопроводный  кран  и  сразу  же  опять  заверну¬
ли.  Будто  испугавшись!  Поодаль  в  темноте  разговаривали?
высоко,  как  в  полусне,  звучали  гласные:  а,  и.  Кто-то
вскрикнул:  ой!  Нельзя  было  понять,  выкрикнул  мужчина
или  женщина.  Совсем  издалека  было  слышно,  как  кто-то
отчетливо  произнес:  «У  вас  очень  измученный  вид!»  Меж¬
ду  рельсами  так  же  отчетливо  виден  был  путевой  обход¬
чик,  он  чесал  в  голове.  Блох  думал,  что  спит.
 Можно  было  увидеть,  как  подошел  поезд.  Смотреть,
как  несколько  человек  сошли,  словно  в  нерешительности,
надо  ли  им  сходить.  Под  конец  сошел  пьяный  и  С  силой
захлопнул  дверь.  Видно  было,  как  железнодорожник  на
платформе  подал  фонарем  знак  и  как  поезд  отошел.
 В  зале  ожидания  Блох  посмотрел  расписание.  В  этот
день  больше  поездов  не  было.  Зато  по  времени  уже  можно
было  пойти  в  кино.
 В  фойе  кинотеатра  уже  сидели  несколько  человек.  Блох
с  билетом  в  руке  тоже  к  ним  подсел.  Публика  все  прибы¬
вала.  Было  приятно  слышать  это  множество  разнород¬
ных  звуков.  Блох  вышел  на  улицу,  где  попало  приткнул¬
ся,  потом  вошел  в  зрительный  зал.
 В  фильме  кто-то  выстрелил  из  винтовки  в  человека,
сидевшего  в  отдалении  спиной  к  стрелявшему  у  лагерного
костра.  Ничего  не  произошло;  человек  не  упал,  а  продол¬
жал  сидеть,  он  даже  не  оглянулся,  чтобы  узнать,  кто  стре¬
лял.  Прошло  некоторое  время.  Потом  человек  склонился
набок  и  остался  лежать  неподвижно.  Уж  эти  мне  старые
винтовки,  сказал  стрелявший  своему  спутнику,  никакой
пробойной  силы.  На  самом  же  деле  человек  у  костра  был
еще  до  выстрела  мертв.
 После  фильма  Блох  поехал  с  двумя  парнями  в  машине
к  границе.  Снизу  в  машину  ударил  камень;  Блох,  сидев¬
ший  сзади,  опять  насторожился.  Так  как  был  день  зарпла¬
ты,  в  трактире  не  оказалось  ни  одного  свободного  столика.
Блох  подсел  к  первому  попавшемуся.  Подошла  аренда¬
торша  и  положила  ему  руку  на  плечо.  Он  понял  и  заказал
для  всех  сидящих  за  столом  водки.
 В  уплату  он  положил  на  стол  свернутую  бумажку.  Па¬
рень  рядом  с  ним,  развернув  бумажку,  сказал,  что  в  ней
 82

может  быть  спрятана  другая  бумажка.  Блох  сказал:  «Ну
и  что?»  И  снова  сложил  бумажку.  Парень  вновь  развернул
бумажку  и  накрыл  ее  пепельницей.  Блох  сгреб  окурки  из
пепельницы  и  кинул  их  парню  в  лицо.  Кто-то  сзади  выта¬
щил  из-под  Блоха  стул,  и  он  соскользнул  под  стол.  '
 Блох  вскочил  и  ударил  локтем  в  грудь  парня,  вытащив¬
шего  из-под  него  стул.  Парень  привалился  спиной  к  стене
н  громко  застонал,  хватая  ртом  воздух.  Двое  других  за¬
ломили  Блоху  руки  за  спину  и  вытолкали  его  за  дверь.  Он
даже  не  упал,  шатаясь,  сделал  несколько  шагов  и  сразу
бросился  обратно  в  зал.  Он  замахнулся  на  парня,  развер¬
нувшего  бумажку.  Но  сзади  его  пнули  ногой,  и  Блох  вместе
с  парнем  свалились  на  стол.  Уже  падая,  Блох  его  ударил.
 Кто-то  схватил  его  за  ноги  и  оттащил.  Блох  пнул  его
под  ребро,  и  тот  его  выпустил.  Зато  другие  схватили  Блоха
и  выволокли  наружу.  На  улице  они,  зажав  его  голову  под
мышкой,  водили  его  так  взад  и  вперед.  Перед  домом  та¬
моженной  охраны  они  остановились,  нажали  его  макушкой
на  кнопку  звонка  и  ушли.
 Вышел  таможенник,  увидел  стоящего  Блоха  и  ушел
обратно.  Блох  побежал  следом  за  парнями  и,  наскочив  на
одного  сзади,  сбил  с  ног.  Остальные  кинулись  на  него.
Блох  увернулся  й  ткнул  одного  головой  в  живот.  Из  трак¬
тира  подоспели  еще  несколько.  Кто-то  набросил  ему  на  го¬
лову  пальто.  Блох  ударил  его  в  голень,  но  второй  уже
завязывал  рукава.  Тут  они  быстро  его  повалили  и  напра¬
вились  обратно  в  трактир.
 Блох  освободился  от  пальто  и  побежал  за  ними  следом.
Один  из  парней,  не  оборачиваясь,  остановился.  Блох  нале¬
тел  на  него;  но  парень  тотчас  двинулся  дальше,  и  Блох
растянулся  на  земле.
 Спустя  некоторое  время  он  встал  и  вошел  в  трактир.
Он  хотел  что-то  сказать,  но,  когда  пошевелил  языком,
кровь  во  рту  пошла  пузырями.  Он  сел  за  столик  и  показал
пальцем,  чтобы  ему  принесли  чего-нибудь  выпить.  Соседи
по  столу  не  обращали  на  него  внимания.  Официантка  при¬
несла  ему  бутылку  пива  без  стакана.  Ему  казалось,  будто
по  столу  бегают  взад-вперед  мушки,  но  это  был  всего-
навсего  табачный  дым.
 Блох  настолько  ослаб,  что  не  мог  одной  рукой  поднять
бутылку;  поэтому  он  обхватил  ее  обеими  руками  и  при¬
гнулся,  чтобы  не  слишком  высоко  ее  поднимать.  Слух  его
был  до  того  обострен,  что  некоторое  время  ему  казалось:
 83

карты  рядом  с  ним  не  ложатся  на  стол,  а  ими  хлопают  по
столу,  за  стойкой  губка  не  падает  в  мойку,  а  шлепается  и
дочка  арендаторши  в  деревянных  башмаках  на  босу  ногу
не  ходит,  а  громыхает  по  залу,  вино  не  льется  в  стаканы,
а  булькает,  а  музыкальный  автомат  не  играет,  а  гремит.
 Он  услышал,  как  в  страхе  вскрикнула!  женщина,  но
крик  женщины  в  трактире  ничего  не  значит,  стало  быть,
женщина  не  могла  вскрикнуть  от  страха.  Тем  не  менее
он  от  этого  крика  подскочил;  только  из-за  звука  —  до  того
пронзительно  крикнула  женщина.
 Мало-помалу  и  другие  детали  потеряли  значение:  пена
в  пустой  пивной  бутылке  говорила  ему  не  больше,  чем
коробка  с  сигаретами,  которую  сидящий  рядом  с  ним  ма¬
лый  надорвал  ровно  настолько,  чтобы  ногтем  подцепить
сигарету.  И  обгоревшие  спички,  застрявшие  повсюду  в  ще¬
лях  между  плохо  пригнанными  половицами,  больше  его  не
занимали,  и  следы  ногтей  на  оконной  замазке  не  привле¬
кали  его  внимания.  Все  оставляло  его  теперь  холодным,
встало  опять  на  свои  места;  как  в  мирное  время,  подумал
Блох.  Незачем  было  задумываться,  почему  над  музыкаль¬
ным  автоматом  висит  чучело  глухаря;  и  спящие  на  потолке
мухи  ни  на  что  больше  не  намекали.
 Он  видел,  как  парень  причесывается  пятернёй,  видел,
как  девушки,  пятясь,  идут  танцевать,  видел,  как  парни
встают  и  застегивают  пиджаки,  слышал,  как  при  тасовке
[чмокают  карты,  но  над  этим  незачем  было  задумываться.
 Блох  устал.  И  чем  больше  он  уставал,  тем  яснее  вос¬
принимал  окружающее,  отличал  одно  от  другого.  Он  ви¬
дел,  что,  когда  кто-нибудь  выходил,  дверь  всегда  остава¬
лась  открытой,  и  видел,  как  снова  и  снова  кто-нибудь  вста¬
вал  и  закрывал  дверь.  Он  так  устал,  что  видел  каждый
предмет  в  отдельности,  особенно  очертания,  словно  пред¬
меты  только  и  состояли  из  одних  очертаний.  Он  видел  и
’слышал  все  непосредственно,  не  переводил,  как  раньше,
все  в  слова  и  не  воспринимал  все  лишь  как  слова  или
игру  слов.  Он  был  в  таком  состоянии,  когда  все  представ¬
лялось  ему  обыкновенным.
 Позднее  к  нему  подсела  арендаторша,  и  он  настолько
естественно  одной  рукой  обнял  ее,  что  это  ее,  по-видимому,
нисколько  не  удивило.  Блох,  словно  так  оно  и  должно  быть,
бросил  несколько  монет  в  музыкальный  автомат  и  безо
всяких  танцевал  с  арендаторшей.  Он  заметил,  что  каждый
раз,  обращаясь  к  нему,  она  называла  его  по  имени.
 84

И  ничего  не  было  такого  в  том,  что  он  видел,  как  офици¬
антка  одной  рукой  придерживает  другую,  и  ничего  уже  не
было  особенного  в  плотных  занавесках,  и  было  вполне  есте¬
ственно,  что  все  больше  людей  уходит.  Он  умиротворенно
слушал,  как  они,  выйдя,  на  улице  мочились  и  шли  дальше.
 В  зале  стало  тише,  поэтому  пластинки  в  музыкальном
автомате  звучали  очень  отчетливо.  В  перерывах  между
пластинками  все  разговаривали  понизив  голос  или  почти
сдерживали  дыхание;  и  наступало  облегчение,  когда  на¬
чиналась  следующая  пластинка.  Блоху  показалось,  что
обо  всем  этом  можно  говорить,  как  о  чем-то  регулярно
повторяющемся;  распорядок  дня,  подумал  он;  то  самое,
что  пишешь  в  открытках:  «Вечерами  сидишь  в  кафе  и  слу¬
шаешь  пластинки».  Он  все  больше  уставал,  а  снаружи  с
деревьев  падали  яблоки.
 Когда  никого  уже,  кроме  него,  не  осталось,  арендатор¬
ша  пошла  на  кухню.  Блох  сидел  и  ждал,  пока  не  кончилась
пластинка.  Он  выключил  музыкальный  автомат,  так  что
теперь'только  на  кухне  горел  свет.  Арендаторша  сидела
за  столом  и  подсчитывала  выручку.  Блох  направился  к
ней,  в  руке  у  него  была  картонная  подставка  для  пива.
Когда  он  вышел  из  зала,  она  подняла  голову  и  смотрела
на  него,  пока  он  подходил.  Слишком  поздно  он  вспомнил
о  пивной  подставке,  хотел  ее  быстро  спрятать,  прежде  чем
арендаторша  увидит  ее,  но  та  уже  перевела  взгляд  с  него
на  подставку  у  него  в  руке  и  спросила,  для  чего  он  это
принес,  может,  она  записала  на  картонке  счет,  который
остался  неоплаченным.  Блох  выронил  подставку  и  сел  ря¬
дом  с  арендаторшей,  но  движения  era  не  были  последова¬
тельны,  перед  каждым  он  слегка  помешкал.  Она  продол¬
жала  считать,  и  при  этом  с  ним  разговаривала,  потом
убрала  деньги.  Блох  сказал,  что  просто  машинально  при¬
хватил  подставку,  это  ничего  не  означает.
 Она  предложила  ему  вместе  с  ней  перекусить.  Пода¬
вила  перед  ним  дощечку.  Ножа  нет,  сказал  он,  хотя  она
положила  нож  рядом  с  дощечкой.  Ей  надо  снять  белье,
сказала  она,  начинается  дождь.  Никакого  дождя  нет,  по¬
правил  он  ее,  это  просто  с  деревьев  каплет,  потому  что
немного  ветрено.  Но  она  уже  вышла,  и,  так  как  она  оста¬
вила  дверь  открытой,  он  увидел,  что  в  самом  деле  идет
дождь.  Он  смотрел,  как  она  возвращается  назад,  и  крикнул
ей,  что  она  уронила  рубашку,  но  оказалось,  это  была  про¬
сто  половая  тряпка,  которая  и  до  того  лежала  у  порога.
 65

Когда  она,  стоя  у  стола,  зажгла  свечу,  он  увидел,  что  воск
капает  на  тарелку,  потому  что  она  держала  свечу  в  руке
немного  наклонно.  Куда  она  смотрит,  сказал  он,  ведь
воск  льется  на  чистую  тарелку.  Но  она  уже  поставила  све¬
чу  на  еще  жидкий  воск  и  крепко  ее  прижимала,  пока  све¬
ча  не  укрепилась.
 — 	Я  не  понял,  что  ты  хочешь  поставить  свечу  на  та¬
релку!  —  сказал  Блох.
 Она  сделала  движение,  будто  собиралась  сесть,  но  faM
не  было  стула,  и  Блох  крикнул:  «Осторожно!»,  однако
арендаторша  только  нагнулась  и  подняла  монету,  которая
у  нее  при  подсчете  упала  под  стол.  Когда  она  направи¬
лась  в  спальню,  чтобы  взглянуть  на  ребенка,  он  тотчас
ее  окликнул;  еще  когда  она  только  отошла  от  стола,  он
крикнул  вслед,  куда  это  она  идет.  Она  включила  paftno  на
кухонном  шкафу;  было  очень  приятно  смотреть  на  нее,
когда  она  так  вот  ходила  взад  и  вперед,  а  по  радио  звучала
музыка.  Когда  в  фильмах  включают  радио,  передача  тотчас
прерывается  и  сообщают  о  розыске  преступника.
 Сидя  за  столом,  они  разговаривали.  Блоху  казалось,
что  он  не  способен  сказать  ничего  серьезного.  Он  отпускал
шуточки,  но  арендаторша  воспринимала  все,  что  бы  он  ни
говорил/  совершенно  буквально.  Он  сказал,  что  блузка  у
нее  такая  же  полосатая,  как  футболка,  и  хотел  продол¬
жать,  но  она  уже  спрашивала,  чем  ему  не  угодила  ее  блуз¬
ка  и  что  он  находит  в  ней  плохого.  И  как  он  ни  клялся,  что
лишь  пошутил  и  блузка  очень  даже  хорошо  оттеняет  бе¬
лизну  ее  кожи  —  это  не  помогло;  она  тотчас  спросила,
разве  она  кажется  ему  чересчур  бледной.  Он  смеха  ради
сказал,  что  у  нее  кухня  почти  так  же  хорошо  оборудована,
как  в  городе,  тогда  она  спросила,  почему  он  сказал  «поч¬
ти».  Разве  у  городских  чище  и  больше  порядка,  чем  у  нее?
Даже  когда  Блох  пошутил  по  поводу  сына  помещика  (он,
конечно,  сделал  ей  предложение),  она  приняла  это  бук¬
вально  и  ответила,  что  сын  помещика  не  свободен.  Тогда
он  попробовал  с  помощью  сравнения  показать,  что  говорил
не  всерьез,  но  она  и  сравнение  восприняла  буквально.
 — 	Я  ничего  этим  не  хотел  сказать,—  уверил  ее  Блох.
 — 	Но  должна  же  у  тебя  была  быть  причина  сказать
это,—  ответила  арендаторша.
 Блох  засмеялся.  Арендаторша  спросила,  почему  он  ее
высмеивает.
 В  спальне  вскрикнула  девочка.  Арендаторша;  пошла
 80

туда  и  ее  успокоила.  Когда  она  вернулась,  Блох  уже  под¬
нялся.  Она  остановилась  перед  ним  и  некоторое  время
смотрела  на  него.  Но  потом  сама  заговорила  о  себе.  Она
стояла  так  близко  к  нему,  что  он  не  мог  отвечать-и  отсту¬
пил  на  шаг.  Она  не  последовала  за  ним,  но  запнулась.
Блох  хотел  ее  обнять.  Но  когда  он  наконец  шевельнул  ру¬
кой,  она  посмотрела  в  сторону.  Блох  опустил  руку  и  сде¬
лал  вид,  будто  пошутил.  Арендаторша  уселась  по  другую
сторону  стола  и  продолжала  говорить.
 Блох  хотел  что-то  сказать,  но  не  смог  припомнить,  что
же  он  хотел  сказать.  Он  попытался  вспомнить,  в  чем  там
было  дело,  он  вспомнить  не  мог,  однако  это  каким-то  обра¬
зом  было  связано  с  отвращением.  Потом  движение  руки
арендаторши  напомнило  ему  что-то  другое.  И  опять  он
никак  не  мог  припомнить,  что  же  такое  это  было,  но  это
как-то  было  связано  со  стыдом.  То,  что  он  воспринимал,
движения  и  предметы,  напоминало  ему  не  другие  движе¬
ния  и  предметы,  а  ощущения  и  чувства;  и  о  чувствах  од
не  вспоминал  как  о  чем-то  прошлом,  а  переживал  их  зано¬
во,  как  сиюминутные,  он  не  вспоминал  о  стыде  и  отвраще¬
нии,  а  стыдился  и  испытывал  отвращение  сейчас,  когда
вспоминал,  хотя  и  не  мог  припомнить,  что  послужило  ново-,
дом  для  стыда  и  отвращения.  Отвращение  и  стыд  вместе
были  так  сильны,  что  все  тело  у  него  начало  зудеть.
 Снаружи  что-то  металлическое  ударило  в  оконное  стек¬
ло.  На  его  вопрос  арендаторша  ответила,  что  это  ослаб  про¬
вод  громоотвода.  Блох,  уже  в  школе  видевший  громоотвод,
сразу  же  усмотрел  в  таком  совпадении  нечто  намеренное;
не  случайно  же  он  дважды  уже  сталкивается  с  громоотво¬
дом.  И  вообще  все  казалось  ему  очень  похожим;  все  пред¬
меты  друг  друга  напоминали.  Что  означало  повторное  по¬
явление  громоотвода?  Как  это  расшифровать?  «Громо¬
отвод»?  Это,  видно,  опять  какая-то  игра  слов?  Значило  ли
это,  что  с  ним  ничего  не  может  случиться?  Или  ему  дается
понять,  что  он  должен  все  рассказать  арендаторше?  И  по¬
чему  кексы  там,  на  деревянной  тарелке,  своей  формой  на¬
поминали  рыб?  На  что  они  намекали?  Может,  он  должен
быть  «нем  как  рыба»?  Ему  следует  замолчать?  Не  на  это
ли  указывают  кексы  на  тарелке?  Было  так,  словно  он  все
это  не  видит,  а  читает  где-то  на  плакате  с  инструкциями.
 Да,  это  были  инструкции.  Тряпка,  лежащая  на  кране,'
что-то  ему  приказывала.  И  пивная  пробка  на  уже  прибран¬
ном  столе  призывала  его  к  чему-то.  Это  становилось  при¬
 87

вычным:  всюду  он  видел  призыв  одно  делать,  другое  не
делать.  Все  было  для  него  заранее  оговорено  —  полка  со
специями,  полка  с  банками  только  что  сваренного  повид¬
ла...  все  повторялось.  Блох  заметил,  что  уже  некоторое
время  перестал  сам  с  собой  разговаривать,  арендатор¬
ша  стояла  у  мойки  и  собирала  кусочки  хлеба  с  чайных
блюдец.  Все  за  ним  надо  убирать,  сказала  она,  даже  не
закроет  за  собой  ящика,  из  которого  брал  прибор,  книгу
полистает  и  оставит  на  столе  открытой,  снимет  с  себя  пид¬
жак  и  бросит.
 Блох  ответил,  что  у  него  и  впрямь  такое  чувство,  будто
он  должен  все  бросить.  Ему  ничего  не  стоит,  например,
выронить  из  рук  эту  пепельницу;  он  сам  удивляется  тому,
что  все  еще  видит  пепельницу  у  себя  в  руке.  Он  встал,
держа  пепельницу  перед  собой.  Арендаторша  смотрела  на
него.  Он  некоторое  время  смотрел  на  пепельницу,  потом
поставил  ее  на  место/  Словно  для  того,  чтобы  предварить
повторяющиеся  со  всех,  сторон  указания,  Блох  повторил
то,  что  сказал.  Он  был  настолько  беспомощен,  что  опять
повторил  то  же  самое  еще  раз.  Он  увидел,  что  арендаторша
трясет  рукой  над  мойкой.  Она  сказала,  что  ей  в  рукав
попал  кусок  яблока  да  так  и  застрял  там.  Так  и  застрял?
Блох  скопировал  ее,  стал  тоже  вытрясать  рукав.  Ему  ка¬
залось,  что  если  он  станет  всему  подражать,  то  окажется
как  бы  с  подветрейной  стороны.  Но  это  ей  сразу  бросилось
в  глаза,  и  она  ему  представила,  как  он  ее  копирует.
 При  этом  она  очутилась  рядом  с  холодильником,  на
котором  стояла  коробка  с  тортом.  Блох  смотрел,  как  она,
все  еще  передразнивая  его,  задела  коробку  с  тортом  у  себя
за  спиной.  Поскольку  он  так  внимательно  на  нее  смотрел,
она  еще  раз  двинула  назад  локтем.  Коробка  качнулась  и
медленно  сползла  с  закругленного  края  холодильника.
Блох  еще  успел  бы  ее  подхватить,  но  спокойно  смотрел,
как  она  шлепнулась  на  пол.
 Пока  арендаторша  наклонялась  за  коробкой,  он  ходил
туда-сюда  и,  куда  бы  ни  пошел  и  где  бы  ни  остановился,
отталкивал  от  себя  вещи  куда-нибудь  в  угол  —  стул,  зажи¬
галку  на  плите,  подставку  для  яиц  на  кухонном  столе.
 —  Все  в  порядке?  —  спросил  он.
 Он  спрашивал  то,  что  хотел  бы,  чтобы  она  его  спроси¬
ла.  Но  прежде  чем  она  ответила,  снаружи  постучали  в  ок¬
но,  так  не  мог  стучать  громоотвод.  Блох  знал  это  еще  за  се¬
кунду  до  стука.
 88

Арендаторша  раскрыла  ркно.  Перед  окном  стоял  тамо¬
женник,  он  просил  одолжить  ему  зонт  на  обратный  путь  в
город.  Блох  решил  пойти  с  ним  и  попросил  у  арендаторши
зонт,  висевший  под  рабочими  штанами  на  дверном  косяке.
Он  обещал  принести  зонт  завтра  же.  Пока  он  его  не  вернет,
ничего  не  может  случиться.
 На  улице  Блох  раскрыл  зонт;  и  тотчас  дождь  забараба¬
нил  так  сильно,  что  он  не  расслышал,  ответила  ли  она  что-
нибудь.  Таможенник,  прижимаясь  к  стене  дома,  подбежал
под  зонт,  и  они  отправились.  Не  прошли  они  и  нескольких
шагов*  как  свет  в  трактире  погас  и  сделалась  полная  тьма.
Тьма  была  такая,  что  Блох  рукой  прикрыл  глаза.  За  сте¬
ной,  мимо  которой  они  как  раз  шли,  слышалось  тяжелое
дыхание  коров.  Что-то  пробежало  мимо  него.  В  листве
рядом  с  дорогой  зашуршало.
 — 	Ну  вот,  я  чуть  не  наступил  на  ежа!  —  воскликнул
таможенник.
 Блох  спросил,  как  же  это  он  увидел  ежа  в  такой  темно¬
те.  Таможенник  ответил:
 — 	Профессия  такая.  Увидишь  движение  или  услы¬
шишь  шорох,  и  обязан  определить  объект,  который  вызвал
это  движение  или  шорох.  Даже  объект,  движущийся  у  са¬
мого  края  сетчатки,  должен  быть  определен,  больше  того,
надо  знать,  какого  он  цвета,  хотя  цвета,  по  существу,  пол¬
ностью  воспринимаются  только  центром  сетчатки.
 Тем  временем  они  оставили  за  собой  дома  возле  грани¬
цы  и  шли  кратчайшим  путем  вдоль  ручья.  Дорога  была
усыпана  песком,  становившимся  все  светлей  по  мере  того,
как  Блох  привыкал  к  темноте. 	/
 — 	Правда,  у  нас  тут  довольно  тихо,—  сказал  таможен¬
ник.—  С  тех  пор  как  граница  заминирована,  с  контрабан¬
дой  покончено.  Но  если  ты  не  все  время  настороже,  то  рас¬
слабляешься,  и  уже  трудно  бывает  собраться.  И  когда  все-
таки  в  виде  исключения  что-нибудь  случается,  даже  не  ре¬
агируешь.
 Блох  увидел,  что  на  него  что-то  бежит,  и  встал  за  тамо¬
женником.  Мимо  него,  слегка  его  задев,  пробежала  собака.
 — 	И  когда  вдруг  кто-то  тебе  попадается,  даже  не  зна¬
ешь,  как  за  него  взяться.  С  самого  начала  стоишь  непра¬
вильно,  а  если  и  правильно  стоишь,  полагаешься  на  то,  что
коллега  твой  сбоку  от  тебя  его  возьмет,  между  тем  как  он
полагается  на  то,  что  ты  его  возьмешь,—  и  нарушитель
ускользает.
 89

Ускользает?  Блох  услышал,  как  таможенник  под  зон¬
том  перевел  дух.
 За  спиной  у  Блоха  заскрипел  песок,  он  обернулся  и
увидел,  что  собака  возвращается.  Они  продолжали  свой
путь,  собака  бежала  за  ними  и  обнюхивала  ему  подколея-
ки.  Блох  остановился,  сломал  возле  ручья  ветку  лещины
и  отогнал  ее.
 — 	Когда  стоишь  с  нарушителем  один  на  один,—  про¬
должал  таможенник,  —  важно  взглянуть  ему  в  глаза.  Еще
до  того,  как  он  побежит,  глаза  укажут,  куда  он  кинется.
Но  одновременно  надо  следить  и  за  ногами.  На  какой  ноге
он  стоит?  В  сторону  опорной  ноги  он  и  побежит.  А  если
он  решит  тебя  обмануть  и  бежать  в  другую  сторону,  ему
придется  перед  тем,  как  бежать,  перенести  вес  на  другую
ногу,  и  он  потеряет  столько  времени,  что  ты  успеешь  на
него  наброситься.
 Блох  посмотрел  на  ручей  внизу,  он  был  невидим,  но
слышно  было,  как  он  шумит.  Из  кустов  вылетела  какая-то
грузная  птица.  Слышно  было,  как  за  стенкой  деревянного
сарайчика  шебаршатся  куры  и  стучат  клювами  о  дощатую
перегородку.
 — 	Собственно,  нет  никаких  правил,  —  сказал  таможен¬
ник.—  Всегда  находишься  в  худшем  положении,  потому
что  тот,  другой,  так  же  за  тобой  наблюдает  и  видит,  как  ты
на  него  отреагируешь.  Всегда  можно  только  реагировать.
И  когда  он  побежит,  то  после  первого  же  шага  изменит  на¬
правление,  а  ты  и  сам  стоял  не  на  той  ноге.
 Тем  временем  они  опять  вышли  на  асфальтированное
шоссе  и  уже  подходили  к  городку.  То  и  дело  они  ступали
по  размокшим  опилкам,  которые  перед  дождем  сдуло  до  са¬
мого  шоссе.  Блох  спрашивал  себя,  потому  ли  таможенник
так  подробно  говорит  о  том,  что  можно  было  бы  сказать
одной  фразой,  что  подразумевает  нечто  совсем  другое.  «Он
говорил  наизусть!»  —  подумал  Блох.  Тогда  он  сам  начал  на
пробу  долго  и  обстоятельно  рассуждать  о  чем-то,  что  можно
было  бы  легко  выразить  одной  фразой,  но  таможенник,  ка¬
залось,  воспринял  это  как  нечто  вполне  естественное  и
спросил,  куда  он  клонит.  Значит,  таможенник  говорил  без
всяких  задних  мыслей.  Уже  в  центре  городка  им  встрети¬
лись  посетители  танцкласса.  «Танцкласс»?..  На  что  опять
намекало  это  слово?  Одна  из  девушек,  проходя  мимо,  ста¬
ла  искать  что-то  в  своей  «сумочке»,  а  другая  была  в  сапож¬
ках  с  высокими  «голенищами».  Может,  это  тоже  сокращё-
 00

ния  для  чего-то  другого?  Он  услышал  за  собой,  как  захлоп¬
нули  сумочку;  в  ответ  он  чуть  было  не  сложил  зонт.
 Он  с  зонтом  проводил  таможенника  до  коммунальных
домов  на  окраине.
 — 	Я  всегда  квартиру  снимал,  но  теперь  коплю  на  соб¬
ственную,—сказал  таможенник  уже  на  лестничной  пло¬
щадке.
 Блох  тоже  вошел  в  подъезд.  Может,  он  пропустит  с  ним
рюмочку?  Блох  отказался,  но  продолжал  стоять.  Пока  та¬
моженник  поднимался,  свет  опять  погас.  Блох  прислонился
.  к  почтовым  ящикам  внизу.  Снаружи  было  слышно,  как  до¬
вольно  высоко  пролетел  самолет.
 — 	Почтовый!  —крикнул  вниз,  в  темноту,  таможенник
и  нажал  на  кнопку  электрического  освещения.
 В  лестничной  клетке  что-то  гулко  отозвалось.  Блох  по¬
спешил  выйти.  В  гостинице  он  узнал,  что  прибыла  большая
группа  туристов,  ее  разместили  на  походных  кроватях  в  ке¬
гельбане;  потому  там  сегодня  тихо.  Блох  спросил  служан¬
ку,  которая  ему  это  сообщила,  не  поднимется  ли  она  к
нему.  Она  серьезно  ответила,  что  сегодня  это  невозможно.
Позднее  он  услышал,  как  она  проходила  по  коридору,  а
мимо  его  двери  пробежала.  В  номере  из-за  дождя  было  так
холодно,  что  ему  показалось,  будто  всюду  насыпали  сырых
опилок.  Он  положил  зонт  концом  вниз  в  умывальник  и  лег
одетый  на  кровать.
 Блоха  стало  клонить  в  сон.  Он  сделал  несколько  уста¬
лых  движений,  чтобы  высмеять  сонливость,  но  именно  из-
за  этого  его  еще  сильнее  стало  клонить  в  сон.  Кое-что  из
того,  что  он  днем  говорил,  опять  пришло  ему  на  ум;  выды¬
хая,  он  попытался  от  этого  избавиться.  Потом  почувствовал,
что  засыпает;  как  перед  концом  абзаца,  подумал  он.  Фаза¬
ны  летели  сквозь  пламя,  и  загонщики  шли  вдоль  кукуруз¬
ного  поля,  и  коридорный  стоял  в  каморке  и  писал  мелом
на  его  портфеле  номер  комнаты,  и  опавший  куст  тернов¬
ника  был  усыпан  ласточками  и  улитками.
 Он  стал  просыпаться  и  услышал,  что  кто-то  в  соседней
комнате  громко  дышит,  и  заметил,  что  из  ритма  этого  ды¬
хания  у  него  в  полусне  складываются  фразы;  выдох  слы¬
шался  Блоху  как  растянутое  «и»,  а  продолжительный  звук
вдоха  обращался  у  него  в  фразы,  которые  всякий  раз  после
тире  —  соответствующего  паузе  между  выдохом  и  вдохом  —
присоединялись  к  этому  «и».  Солдаты  стояли  в  остроносых
выходных  ботинках  перед  кино,  и  коробку  спичек  положи¬
 91

ли  на  коробку  сигарет,  и  на  телевизоре  стояла  ваза  с  цве¬
тами,  и  грузовик  с  песком  пропылил  мимо  автобуса,  и  пу¬
тешествующий  автостопом  держал  в  другой  руке  кисть  ви¬
нограда,  и  перед  дверью  кто-то  сказал:  «Отоприте,  пожа¬
луйста!»
 «Отоприте,  пожалуйста!»  Эти  два.последних  слова  ни¬
как  не  совпадали  с  дыханием  рядом,  которое  теперь  ста¬
новилось  все  явственнее,  тогда  как  фразы  постепенно  за¬
мирали.  Блох  теперь  совсем  проснулся.  Опять  кто-то  посту¬
чал  в  дверь  и  сказал:
 —  Отоприте,  пожалуйста!
 Он,  видимо,  проснулся  оттого,  что  дождь  перестал.
 Блох  быстро  поднялся,  пружина  в  кровати  подскочила,
перед  дверью  стояла  служанка,  держа  поднос  с  завтраком.
Он  завтрака  не  заказывал,  едва  успел  выговорить  Блох,
как  она  уже  извинилась  и  постучала  в  дверь  напротив.
 Оставшись  один  в  номере,  Блох  обнаружил  там  пере¬
становку.  Он  отвернул  кран.  Тотчас  с  зеркала  в  умываль¬
ник  упала  муха,  и  ее  унесло  струей  воды.  Он  сел  на  кро¬
вать:  только  что  стул  был  от  него  справа,  а  теперь  он  стоял
слева  от  него.  Может,  он  видит  все  шиворот-навыворот?  Он
посмотрел  перед  собой  слева  направо,  потом  справа  налево.
Потом  опять  слева  направо;  это  походило  на  чтение.  Он
увидел  «один»  «шкаф»,  «затем»  «один»  «маленький»  «сто¬
лик»,  «затем»  «одну»  «корзину  для  бумаги»,  «затем»  «од¬
ну»  «портьеру»;  при  взгляде  же  справа  налево  он  увидел
 |-|  рядом  1 	\  ,  под  ним  ~  0  ,  рядом  I  1  |.  на  нем  свой  Q  ;
 а  когда  обернулся,  увидел  (0  ,  возле  нее  (о)  и  (7)  .  Он
 .  сидел  на  | 	1  ,  под  ней  лежала  •=>  ,  рядом  с=  .  Он  пошел
 К  ЩИ  ;  Itl  И]
 ппоооооо
 ФЪ  н  о  cf.
 Блох  затянул  занавески
 и  вышел.
 Ресторан  внизу  был  занят  туристской  группой.  Хозяин
 9Z

предложил  Блоху  пройти  в  соседнюю  комнату,  где  мать
хозяина  за  закрытыми  занавесками  сидела  перед  телеви¬
зором.  Хозяин  открыл  занавеску  и  встал  рядом  с  Блохом;
раз  Блох  увидел  его  стоящим  слева  от  себя,  а  потом,  ког¬
да  снова  посмотрел,  уже  наоборот.  Блох  заказал  завтрак  и
попросил  газету.  Хозяин  ответил,  нто  ее  как  раз  читают
туристы.  Блох  пальцами  пощупал  лицо;  щеки  как  онеме¬
ли.  Он  зяб.  Мухи  так  медленно  ползали  по  полу,  что  он
сперва  принял  их  за  букашек.  С  подоконника  взлетела  пче¬
ла  и  тут  же  сорвалась.  Прохожие  на  улице  прыгали  между
лужами;  они  несли  набитые  продуктовые  сумки.  Блох  все
ощупывал  себе  лицо.
 Хозяин  вернулся  с  подносом  и  сказал,  что  газета  все
еще  занята.  Он  говорил  так  тихо,  что  Блох,  отвечая,  тоже
понизил  голос.
 —  Это  не  к  спеху,—  прошептал  он.
 ^кран  телевизора  при  дневном  свете  оказался  совсем
пыльным,  и  окно,  в  которое,  проходя  мимо,  заглядывали
школьники,  отражалось  в  нем.  Блох  ел  и  слушал  теле¬
фильм.  Мать  хозяина  время  от  времени  охала.
 Снаружи  Блох  увидел  лоток  с  сумкой,  наполненной  га¬
зетами.  Он  вышел,  сначала  бросил  монету  в  щель  рядом
с  сумкой,  а  затем  взял  газету.  Он  так  привык  их  листать,
что,  входя  в  гостиницу,  уже  читал  описание  самого  себя.
На  него  обратила  внимание  женщина  в  автобусе,  потому
что  он  выронил  монеты  из  кармана;  она  наклонилась  за
ними  и  увидела,  что  монеты  американские.  Позднее  она
узнала,  что  и  возле  убитой  кассирши  были  найдены  такие
же  монеты.  Сначала  ее  показания  не  приняли  всерьез,  но
потом  выяснилось,  что  ее  описание  совпадало  с  описанием,
данным  знакомым  кассирши,  который  за  день  до  убийства
заезжал  за  ней  вечером  на  машине  и  заметил  человека,
стоящего  возле  кинотеатра.
 Блох  снова  уселся  в  комнате  и  стал  изучать  портрет,
составленный  по  описанию  женщины  из  автобуса.  Значит
ли  это,  что  они  еще  не  знают  его  фамилии?  Когда  вышла
газета?  Он  увидел,  что  это  первый  выпуск,  обычно  выходя¬
щий  накануне  вечером.  Надпись  и  портрет  показались  ему
словно  наклеенными  на  газету;  как  кадры  газет  в  филь¬
мах,  подумал  он:  там  тоже  настоящие  заголовки  заменяют¬
ся  заголовками,  относящимися  к  фильму;  или  как  заголов¬
ки,  которые  можешь  напечатать  сам  про  себя  в  увесели¬
тельных  местах.
 93

Каракули  на  полях  расшифровали,  как  слово  «штум»  т,
причем  с  прописной  буквы;  следовательно,  это  скорее  все¬
го  фамилия.  Имело  ли  отношение  к  делу  лицо  по  фамилии
Штум?  Блох  вспомнил,  что  говорил  с  кассиршей  о  своем
приятеле,  футболисте  Штуме.
 Когда  служанка  прибирала  со  стола,  Блох  не  сложил
газету.  Он  услышал,  что  цыгана  отпустили,  смерть  немого
школьника  произошла  вследствие  несчастного  случая.  В  га¬
зете  была  помещена  лишь  групповая  фотография  —  маль¬
чик  вместе  со  всем  классом,  так  как  его  ни  разу  одного  не
снимали.
 У  матери  хозяина  гостиницы  свалилась  со  стула  подуш¬
ка,  которую  она  подкладывала  себе  под  спину.  Блох  ее
поднял  и  вышел  с  газетой  из  комнаты.  Он  увидел,  что  го¬
стиничный  экземпляр  лежит  на  ломберном  столе;  турист¬
ская  группа  тем  временем  уехала.  Газета  —  субботний  вы¬
пуск  —  была  так  толста,  что  не  влезала  в  щель  держателя.
 Когда  мимо  него  проехала  машина,  он  совершенно  на¬
прасно  удивился  —  было  совсем  светло,—  что  она  едет  с
выключенными  фарами.  Ничего  особенного  не  происходило.
Он  увидел,  как  во  фруктовых  садах  ящики  с  яблоками  за¬
совывали  в  мешки.  Обогнавший  его  велосипед  вилял  из
стороны  в  сторону  по  грязи.  Он  увидел,  как  в  дверях  лавки
двое  крестьян  обмениваются  рукопожатием;  руки  у  них
были  до  того  сухие,  что  он  слышал,  как  шуршит  кожа.
С  проселков  на  асфальтированное  шоссе  вели  следы  глины,
завезенной  тракторами.  Он  увидел  старуху:  приложив  па¬
лец  к  губам,  она  стояла,  наклонившись  к  витрине.  Стоянки
для  машин  перед  магазинами  пустели;  появлявшиеся  еще
покупатели  входили  через  задний  ход.  «По  ступенькам»
«парадных»  «стекала»  «пена».  «За  окнами»  «лежали»  «пе¬
рины».  Черные  доскй,  на  которых  были  написаны  цены,
внесли  обратно  в  лавки.  «Куры»  «клевали»  «осыпавшийся»
«виноград».  Во  фруктовых  садах  тяжеловесно  сидели  на
проволочных  клетках  индюки.  Девочки-ученицы  выходили
за  дверь  и  подбоченивались.  В  темном  магазинчике  торго¬
вец  неподвижно  стоял  за  весами.  «На  прилавке»  «лежали»
«кусочки  дрожжей».  Блох  стоял  у  стены  дома.  Послышался
своеобразный  звук  —  рядом  с  ним  открылось  неплотно
притворенное  окно.  Он  сразу  же  пошел  дальше«  11  Stumm  (нем.)  —  немой.

Он  остановился  перед  еще  не  заселенной  новостройкой,
в  которой,  однако,  оконные  рамы  были  уже  застеклены.
Комнаты  были  до  того  пусты,  что  проглядывались  насквозь
и  по  ту  сторону  дома  был  виден  ландшафт.  Блоху  предста¬
вилось,  будто  он  сам  построил  этот  дом.  Сам  приворачивал
штепсельные  розетки  и  даже  вставлял  стекла.  И  эта  стаме¬
ска,*  бумага  от  полдника  и  стаканчик  из-под  селедочного
филе  на  подоконнике  оставлены  им.
 Он  посмотрел  еще  раз:  нет,  выключатели  были  обыкно¬
венными  выключателями  и  садовые  стулья  на  лужайке  за
домом  —  обыкновенными  садовыми  стульями.
 Он  пошел  дальше,  потому...
 Должен  ли  он  обосновывать,  почему  он  пошел  дальше,
для  того...
 Какую  он  преследовал  цель,  когда...?  Должен  ли  он  обо¬
сновывать  это  «когда»  тем,  что  он...?  Будет  ли  так  продол¬
жаться,  пока...?  Неужели  он  так  далеко  зашел,  что...?
 Почему  из  того,  что  он  здесь  идет,  должно  что-то  следо¬
вать?  Должен  ли  он  обосновывать,  почему  он  здесь  остано¬
вился?  И  почему,  когда  он  проходит  мимо  купальни,  у  него
должна  быть  какая-то  цель?
 Все  эти  «затем»,  «потому»,  «для  тогой  были  как  пред¬
писания;  он  решил  их  избегать,  чтобы  на  них...
 Словно  рядом  с  ним  бесшумно  открылась  неплотно  при¬
творенная  ставня.  Все  мыслимое,  все  видимое  было  занято.
Его  испугал  не  крик,  а  неверно  поставленная  фраза  в  кон¬
це  ряда  обычных  фраз.  Все  казалось  ему  переименован¬
ным.
 Магазины  уже  закрутись.  Стеллажи,  мимо  которых  ни¬
кто  теперь  не  ходил,  выглядели  переполненными.  Не  было
места,  где  бы  не  громоздилась  хотя  бы  гора  консервных
банок.  Из  кассы  все  еще  висел  наполовину  оборванный
чек.  Лавки  были  до  того  забиты,  что...
 «Лавки  были  до  того  забиты,  что  нельзя  было  ни  на  что
указать,  потому...»  «Лавки  были  до  того  забиты,  что  нель¬
зя  было  ни  на  что  указать,  потому  что  отдельные  предметы
друг  друга  заслоняли».  Между  тем  на  автостоянках  оста¬
лись  лишь  велосипеды  учениц.
 После  обеда  Блох  отправился  на  стадион.  Уже  издали
он  услышал  вопли  зрителей.  Когда  он  подошел,  еще  шла
предварительная  игра  дублеров.  Он  сел  на  скамью  с  боко¬
вой  стороны  поля  и  прочел  всю  газету  вплоть  до  субботнего
приложения.  Ему  послышался  звук,  будто-кусок  мяса  упал
 95

на  каменный  пол;  он  поднял  глаза  и  увидел,  что  мокрый  тя¬
желый  мяч  отскочил  от  головы  одного  из  игроков.
 ,  Он  поднялся  и  ушел.  А  когда  вернулся,  основная  игра
уже  началась.  Скамьи  были  все  заняты,  и  Блох  пошел
вдоль  поля  за  ворота.  Он  не  хотел  стоять  к  ним  слишком
близко  и  поднялся  по  скату  к  шоссе.  Он  прошел  по  нему
до  углового  флага.  Ему  показалось,  что  у  него  оторвалась
от  пиджака  пуговица  и  запрыгала  по  асфальту.  Он  подоб¬
рал  пуговицу  и  сунул  в  карман.
 Он  разговорился  с  кем-то,  стоящим  рядом.  Справился,
какие  команды,  играют,  и  спросил,  какое  они  место  зани¬
мают  в  таблице.  При  этом  встречном  ветре  им  бы  не  следо¬
вало  бить  так  высоко,  сказал  он.
 Он  заметил,  что  у  человека  рядом  с  ним  были  ботинки
с  пряжками.
 — 	Я  тоже  не  очень-то  в  этом  разбираюсь,—  ответил  со¬
сед.—  Я  коммивояжер  и  приезжаю  всего  на  два-три  дня.
 — 	Игроки  слишком  много  кричат,—  сказал  Блох.—  Хо¬
рошая  игра  идет  при  полной  тишине.
 — 	Так  ведь  нет  тренера,  который  бы  с  края  поля  ука¬
зывал,  что  им  надо  делать,—  ответил  коммивояжер.
 У  Блоха  было  такое  впечатление,  будто  они  говорят  для
кого-то  третьего.  •
 — 	На  таком  маленьком  пространстве  надо  при  переда¬
чах  решать  быстрее,—  сказал  он.
 Он  услышал  шлепок,  как  будто  мяч  ударился  о  штангу.
Блох  рассказал,  что  однажды  играл  против  команды,  в  ко¬
торой  все  игроки  были  босиком;  и  всякий  раз,  когда  они
били  по  мячу,  звук  шлепка  пронизывал  его  насквозь.
 — 	Я  однажды  видел  на  стадионе,  как  игрок  сломал
себе  ногу,—  сказал  коммивояжер.—  Треск  слышен  был  в
последнем  ряду  стоячих  мест.
 Блох  видел,  что  и  другие  зрители  рядом  с  ними  пере¬
говариваются  между  собой.  Но  смотрел  он  не  на  того,  кто
говорил,  а  всегда  на  того,  кто  слушал.  Он  спросил  комми¬
вояжера,  пробовал  ли  тот  когда-нибудь  при  атаке  с  самого
начала  наблюдать  не  за  нападающими,  а  за  вратарем,  к
чьим  воротам  устремились  с  мячом  нападающие.
 — 	Очень  трудно  отвести  глаза  от  нападающих  и  мяча
и  не  сводить  глаз  с  вратаря,—  сказал  Блох.—  Надо  отор¬
ваться  от  мяча,  а  это  прямо-таки  противоестественно.—
Видеть  не  мяч,  а  вратаря,  как  он,  упершись  руками  в  ко¬
лени,  выбегает,  отбегает,  наклоняется  влево  и  вправо,  орет
 90

на  защитников.—  Обычно  его  замечают  только,  когда  Мяч,
■уже  летит  к  воротам.
 Они  прошли  вместе  вдоль  боковой  линии.  Блох  услышал
пыхтение,  словно  мимо  них  бежал  судья  на  линии;
 — 	Смешное  это  зрелище,  видеть  вратаря  так  вот,  без
Мяча,  но  в  ожидании  мяча,  бегающим  туда-сюда,—  ска¬
зал  он.
 ,  Он  долго  смотреть  не  может,  ответил  коммивояжер,  тут
же  непроизвольно  вновь  переводит  взгляд  на  нападающих.
А  когда  смотришь  на  вратаря,  такое  ощущение,  будто  ты
косишь.  Это  все  равно  как  если  бы  ты  видел,  что  кто-то
идет  к  двери,  и,  вместо  того  чтобы  смотреть  на  человека,
глядел  на  дверную  ручку.  Голова  начинает  болеть,  и  не
можешь  дышать  как  следует.
 — 	К  этому  привыкаешь,—сказал  Блох,—но  это
смешно.
 Назначили  одиннадцатиметровый.  Все  зрители  побежа¬
ли  за  ворота.
 — 	Вратарь  соображает,  в  какой  угол  будут  бить,—
сказал  Блох.—  Если  он  знает  того,  кто  бьет,  он  знает  и  ка¬
кой  угол  тот,  как  правило,  выбирает.  Но,  возможно,  и  бью¬
щий  одиннадцатиметровый  рассчитывает  на  то,  что  вра¬
тарь  это  сообразил.  Поэтому,  соображает  вратарь  дальше,
сегодня  мяч  в  порядке  исключения  может  полететь  в  дру¬
гой  угол.  Ну  а  что,  если  игрок,  выполняющий  пенальти,
продолжая  думать  одинаково  с  вратарем,  все-таки  пробьет
как  обычно?  И  так  далее,  и  так  далее.
 Блох  видел,  как  постепенно  все  игроки  покинули
штрафную  площадку.  Игрок,  бьющий  одиннадцатиметро¬
вый,  поставил  себе  мяч.  Потом  и  он,  отступая,  вышел  за
пределы  штрафной  площадки.
 — 	Когда  бьющий  пенальти  будет  подбегать,  вратарь
непроизвольно,  перед  самым  ударом  по  мячу,  своим  тело*
движением  укажет  сторону,  куда  он  бросится,  и  бьющий
преспокойно  может  пробить  в  противоположный  угол,—
сказал  Блох.—  С  тем  же  успехом  вратарь  мог  бы  пытаться
отпереть  соломинкой  дверь.
 Игрок  вдруг  разбежался.  Вратарь  в  едко-желтом  пуло¬
вере  стоял  совершенно  неподвижно,  и  игрок,  бивший  один¬
надцатиметровый,  послал  мяч  прямо  ему  в  руки.
 4 	Хандке

КОРОТКОЕ-  ПИСЬМО
К  ДОЛГОМУ
ПРОЩАНИЮ

DER  KURZE  BRIEF
ZUM  LANGEN  ABSCHIED
 Перевод  M.  Рудницкого

И  однажды,  когда  теплым,  но  хмурым  ут¬
ром  они  вышли  за  ворота,  Иффланд  ска¬
зал:  «Вот  погодка,  в  самый  раз  из  дому
уйти!»  А  погода  и  впрямь  благоприятство¬
вала  путнику,  и  небо  льнуло  к  земле  так
низко,  и  все  предметы  вокруг  темнели  так
смутно,  что  казалось,  взгляду  и  вправду
не  за  что  больше  уцепиться,  кроме  дороги,
манившей  в  серую  даль.
 Карл  Филипп  Мориц.  «Аптон  Рейзер»1
 1
 КОРОТКОЕ  ПИСЬМО
 Джефферсон-стрит  —  тихая‘улица  в  Провиденсе.  Она
обходит  стороной  деловые  кварталы  и  только  на  юге  го¬
рода,  уже  под  названием  Норвич-стрит,  впадает  в  шоссе
на  Нью-Йорк.  Местами  Джефферсон-стрит  расширяется,
образуя  небольшие  площади;в  окаймлении  буков  и  кленов.
На  одной  из  таких  площадей,  Уэйланд-сквер,  расположи¬
лось  солидное  здание  в  стиле  английских  особняков,  отель
«Уэйландская  усадьба».  Когда  я  приехал  сйда  —  был  ко¬
нец  апреля,—  портье  извлек  из  ячейки  для  ключей  пись¬
мо  и  вручил  его  мне  вместе  с  ключом.  Прямо  возле  лифта—
лифтер  уже  ждал  —  я  надорвал  конверт.  Впрочем,  он  был
заклеен  наспех.  Письмо  было  коротким.  Вот  оно:  «Я  в
Нью-Йорке.  Не  советую  искать  меня,  это  может  плохо
кончиться».
 Сколько  себя  помню,  я  всю  жизнь  только  и  знал,  что
путаться  и  приходить  в  ужас.  Дрова,  раскиданные  по  все¬
му  двору  в  теплых  солнечных  бликах;  меня  вносят  в  дом,
укрывая  от  американских  бомбардировщиков;  капли  кро¬
ви  поблескивают  на  ступеньках  бокового  крыльца,  где  по
субботам  режут  зайцев.  В  сумерки,  особенно  жуткие  отто¬
 1  Мориц,  Карл  Филипп  (1757—1793)  —  немецкий  ниеатель  эпо¬
хи  «Бури  и  натиска»,  автобиографический  «роман  воспитания»
«Антон  Рейзер»  —  самое  значительное  его  произведение.—  Здесь  и
далее  примечания  переводчиков.
 101

го,  что  они  еще  не  стали  ночью,  я  ковыляю,  смешно  бол¬
тая  руками,  вдоль  опушки  леса,  уже  погруженного  в  сон,
и  только  замшелые  стволы  ближних  деревьев  светло  мер¬
цают  мне  навстречу.  Иногда  я  останавливаюсь  и  что-то
кричу,  сперва  стыдясь,  жалобно  и  робко,  а  потом,  когда
уже  нет  сил  стыдиться  и  скрывать  ст£ах,  ору  что  есть
мочи;  я  зову  из  глубины  леса  кого-то,  кого  люблю,  кто  ут¬
ром  ушел  в  лес  и  все  еще  не  выбрался  оттуда...  И  снова
по  всему  двору,  освещенному  солнцем,  плавают  в  воздухе,
цепляясь  за  деревянные  стены,  пушистые  перья  разбе¬
жавшихся  кур.
 Я  направился  к  лифту,  старик  негр  посоветовал  смот¬
реть  под  ноги,  чтобы  не  оступиться,  и  я,  конечно,  тут  же
споткнулся,  входя  в  кабину.  Негр  аккуратно  закрыл  дверь
и  задвинул  решетку,  потом  поворотом  рычага  привел  лифт
в  движение.
 Видно,  рядом  с  пассажирским  лифтом  был  грузовой:
пока  мы  медленно  тащились  вверх,  нас  сопровождало  ров-*
ное  дребезжание  —  словно  везли  чашки,  составленные
одна  на  другую.  Я  оторвался  наконец  от  письма  и  начал
изучать  лифтера,  который,  свесив  голову,  стоял  в  темном
углу.  Он  ни  разу  не  взглянул  в  мою  сторону,  только  бе¬
лая  рубашка  мерцала  из  темно-синего  форменного  ките¬
ля...  Внезапно,  как  это  часто  со  мной  бывает,  когда  я  не
один  и  воцаряется  гнетущая  тишина;  мне  совершенно  яв¬
ственно  привиделось:  обезумевший  негр  кидается  на  меня.
Я  вынул  из  кармана  плаща  газету,  купленную  утром  в
Бостоне,  и,  тыча  пальцем  в  заголовки,  попытался  объяс¬
нить  лифтеру,  что  теперь,  после  изменения  курса  доллара
в  ряде  европейских  стран,  мне  хочешь  не  хочешь  придет¬
ся  истратить  все  свои  доллары  здесь,  в  Америке,  иначе
при  обратном  обмене  в  Европе  я  много  потеряю.  Лифтер
вместо  ответа  указал  на  стопку  газет  под  скамьей  —  свер¬
ху  на  ней  лежала  мелочь,  вырученная  за  проданные  эк¬
земпляры,—  и  понимающе  кивнул:  номера  «Провиденс
трибюн»  украшали  те  же  заголовки,  что  и  мою  «Бостон
глоб».
 Радуясь,  что  так  легко  удалось  заручиться  расположе¬
нием  лифтера,  я  нащупал  в  кармане  брюк  купюру,  чтобы
в  номере,  как  только  он  поставит  чемодан,  сразу  дать  ему
на  чай.  В  номере,  однако,  я  с  изумлением  обнаружил  у
себя  в  руке  десять  долларов.  Я  переложил  десятку  в  дру¬
гую  руку  и,  не  вынимая  пачку  денег  из  кармана,  приняд-
 102

ся  искать  бумажку  в  один  доллар,  нащупал  и  не  глядя
протянул  лифтеру.  Оказалось,  это.  ^тять  долларов,  они  ис¬
чезли  в  кулаке  негра  мгновенно  и  безвозвратно.  «Я  пока
не  успел  здесь  снова  освоиться»,—  громко  сказал  я  себе,
оставшись  один.  Не  снимая  плаща,  я  прошел  в  ванную  и
бессмысленно  долго  разглядывал  себя  в  зеркале.  Заметив
наконец  несколько  волосков  на  плаще,  я  сказал;  «У  меня,
значит,  в  автобусе  волосы  повылезали»'.  Тут  от  изумления
я  сел  на  край  ванны,  ибо  понял,  что  снова  разговариваю
сам  с  собой:  прежде  такое  случалось  давно,  в  детстве.  Но
если  ребенком  я  говорил  сам  с  собой,  чтобы  выдумать  себе
общество  и  собеседников,  то  сейчас,  здесь,  где  мне  больше
всего  хотелось  смотреть  вокруг  и  меньше  всего  —  в  чем
бы  то  ни  было  участвовать,—,здесь  я  никак  не  мог  объяс¬
нить  себе  этого  странного  явления.  Я  не  удержался  и  за¬
хихикал,  а  потом,  словно  от  избытка  мальчишеского
озорства,  даже  стукнул  себя  кулаком*по  лбу,  да  так,  что
едва  не  свалился  в  ванну.
 Пол  в  ванной  комнате  вдоль  и  поперек  был  выложен
широкимц,  светлыми,  напоминавшими  лейкопластырь  по¬
лосами  —  очевидно,  чтобы  не  поскользнуться.  Между  со¬
зерцанием  этого  лейкопластыря  и  возвращением  детской
привычки  внезапно  возникла  странная  внутренняя  связь,
столь  прочная  и  столь  непостижимая,  что  я  перестал  хи¬
хикать  и  поспешно  вышел  из  ванной.
 Прямо  перед  окном,  из  которого  открывался  вид  на
просторный  парк  с  рассыпанными  здесь  и  там  домишка¬
ми,  росли  стройные  березы.  Листья  на  деревьях  едва  про¬
бились,  солнце  просвечивало  сквозь  них.  Я  поднял  фра¬
мугу,  пододвинул  кресло  к  окну  и  сел;  ноги  я  положил
на  батарею,  еще  не  остывшую  с  утра.  Кресло  было  на  ко¬
лесиках,  я  катался  на  нем  взад-вперед,  рассматривая  кон¬
верт.  Светло-голубой  фирменный  конверт  с  напечатанным
на  оборотной  стороне  адресом:  Отель  «Дельмонико»,  Парк-
авеню,  59-я  улица,  Нью-Йорк.  Но  на  почтовом  штемпеле
значилось:  Филадельфия,  штат  Пенсильвания.  Письмо  от¬
правлено  оттуда  уже  пять  дней  назад.  «Вечером»,—  про¬
изнес  я  вслух,  разглядев  на  штемпеле  две  буквы,  сокра¬
щенно  обозначающие  вечернюю  почту.
 «Откуда  у  нее  деньги  на  путешествие?  —  спросил  я.—
У  нее,  наверно,  куча  денег,  там  меньше  тридцати  долла¬
 103

ров  за  номер  не  берут».  Отель  «Дельмонико»  я  знаю  боль¬
ше  по  мюзиклам:  незадачливые  фермеры  пляшут  прямо
на  улице,  чуть  не  вприсядку,  влетают  оттуда  в  шикарный
зал,  а  потом,  сбившись  в  тесном  отдельном  кабинете^  не¬
ловко  что-то  едят.  «Но  ведь  она  гне  умеет  обращаться  с
деньгами  —  во  всяком  случае,  как  нормальные  люди.  Она
так  и  не  избавилась  от  детской  страсти  всем  меняться,
деньги  для  нее  в  буквальном  смысле  только  средство  об¬
мена.  Больше  всего  она  радуется  тому,  что  можно  легко
израсходовать  или  на  худой  конец  быстро  обменять,  а
деньги  доставляют  ей  оба  эти  удовольствия  сразу».  Я  сно¬
ва  взглянул  за  окно:  вдалеке  была  видна  церковь,  в  дым¬
ном  мареве  хлопчатобумажной  фабрики  она  казалась  еще
более  отдаленной.  Судя  по  плану  города,  это  баптистская
церковь.  «Письмо  шло  очень  долго,—  произнес  я.—  А  вдруг
тем  временем  ее  убили?»  Помню,  сумерки,  почти  вечер,  я
ищу  мать,  бродя  по  скалам.  У  нее  бывают  приступы  депрес¬
сии,  и  я  боюсь  за  нее:  вдруг  чего  доброго  она  бросится  со
скалы  или  просто  сорвется.  Я  стою  на  вершине  и  смотрю
вниз,  на  поселок,  где  уже  синеют  сумерки.  Ничего  особен¬
ного  я  не  вижу,  только  две  женщины,  поставив  на  землю
сумки  с  покупками,  что-то  обсуждают,  точно  в  испуге,  и
тут  к  ним  подходит  мужчина;  эта  сцена  заставляет  меня
снова  и  снова  лихорадочно  обшаривать  взглядом  выступы
скал,  нет  ли  на  них  обрывков  платья.  Я-не  могу  разжать
губы,  воздух  делается  вдруг  колким,  дыхание  причиняет
боль;  от  страха  во  мне  будто  все  обрывается  и  падает,  па¬
дает...  Внизу,  на  улице,  уже  засветились  фонари,  несколь¬
ко  машин  проехало’с  зажженными  фарами.  Наверху,  на
скале,  совсем  тихо,  только  цикады  звенят.  Я  все  больше
ощущаю  тяжесть  собственного  тела.  Вот  уже  и  на  бензо¬
колонке  у  въезда  в  поселок  зажегся  свет.  Но  ведь  ещё
светло!  Люди  идут  по  улице  быстрее  обычного.  Так  й  сто¬
ял  я  на  вершине,  переминаясь  с  ноги  на  ногу,  пока  не  за¬
метил  фигуру,  двигавшуюся  очень  медленно,  гораздо  мед¬
ленней  других.  И  по  этой  походке  я  узнал  мать,  которая  в
доследнее  время  все  делала  очень  медленно.  Она  перехо¬
дила  улицу,  но  не  поперек,  а  наискось,  пересекая  ее  по
долгой  диагонали.
 Я  подкатился  на  кресле  к  ночному  столику  и  попросил
соединить  меня  с  отелем  «Дельмонико»  в  Нью-Йорке.
Юдит  нашли  в  списке  постояльцев  только  после  того,  как
я  назвал  ее  девичью  фамилию.  Она  уже  пять  дней  как
 1М

уехала,  не  оставив  адреса;  между  прочим,  она  забыла  в  но¬
мере  фотоаппарат:  не  переслать  ли  его  на  ее  европейский
адрес?  Я  ответил,  что  завтра  буду  в  Нью-Йорке  и  заберу
аппарат  сам.
 —  Да,—  повторил  я,  положив  трубку,—  ее  супруг.
 И  быстро,  чтобы  не  захихикать  снова,  переехал  обрат¬
но  к  окну.
 Не  вылезая  из  кресла,  я  стянул  плащ  и  перелистал  до¬
рожные  чеки,  которые,  наслышавшись  о  здешних  ограб¬
лениях,  получил  в  Австрии  в  обмен  на  наличные.  Служа¬
щий  банка,  правда,  обещал  принять  чеки  йо  тому  же  кур¬
су,  но  введение  плавающего  курса,  естественно,  освобож¬
дает  его  от  этого  обязательства.  «На  что  же  мне  целых
три  тысячи  долларов?»  —  подумал  я  вслух.  И  тут  же  ни
с  того  ни  с  сего  решил  потратить  все  деньги  здесь  —  хотя
менять  такую  сумму  было  сущей  блажью  —  и  пожить  без¬
дельником  в  свое  удовольствие.  Я  еще  раз  позвонил  в  отель
«Дельмонико»  и  попросил  номер  на  завтра.  Выяснилось,
что  свободных  мест  нет,  и  мне  тут  же  пришло  в  голову
заказать  номер  в  отеле  «Уолдорф-Астория»,  но,  едва  на¬
чав  переговоры,  я  снова  передумал  и,  вспомнив  о  Френси¬
се  Скотте  Фицджеральде,  книгу  которого  как  раз  читал,
попросил  номер  в  отеле  «Альгонкин»  на  44-й  улице  —
Фицджеральд  часто  там  останавливался.  Там  и  место  сво¬
бодное  нашлось.
 Потом,  включая  воду  в  ванной,  я  вдруг  сообразил,  что
Юдит  просто-напросто  сняла  все  деньги  с  моего  счета.  «Не
надо  было  давать  ей  доверенности»,—  произнес  я  задум¬
чиво,  хотя  догадка  эта  ничуть  меня  не  расстроила,  наобо¬
рот,  даже  слегка  развеселила.  Было  любопытно  —  но  только
в  первую  минуту,—  чем  все  обернется;  потом  я  вспомнил,
какой  видел  ее  в  последний  раз:  это  было  вечером,  она  ле¬
жала,  вытянувшись  на  кровати,  заговорить  с  ней  было  уже
невозможно,  она  так  взглянула  на  меня,  что,  направившись
к  ней,  я  застыл  на  полдороге,  ибо  уже  ничем  не  мог  ей
помочь.
 Я  уселся  в  ванну  и  дочитал  «Великого  Гэтсби»  Френ¬
сиса  Скотта  Фицджеральда.  Это  история  любви,  в  ней  рас¬
сказывается,  как  один  человек  купил  себе  дом  на  берегу
бухты  только  для  того,  чтобы  каждый  вечер  видеть  свет  из
окон  дома  на  другом  берегу  бухты,  где  любимая  женщина
жила  с  другим  мужчиной.  Насколько  одержим  был  Вели¬
кий  Гэтсби  своим  чувством,  настолько  же  он  был  и  стыд¬
 105

лив;  женщина  же,  чем  неуемней  и  чем  бесстыдней  стано¬
вилась  ее  любовь,  вела  себя  все  более  трусливо.
 «Конечно,—  проговорил  я,—  я  застенчив.  Но  в  чувст¬
вах  к  Юдит  я  просто  трус.  Я  всегда  боялся  быть  с  ней  от¬
кровенным.  Теперь  я  все  яснее  вижу,  что  стыдливость,
которой  я  даже  гордился,  веря,  что  она  помогает  все  тер¬
пеливо  сносить,  оборачивается  самой  обыкновенной  тру¬
состью,  когда  я  делаю  ее  мерилом  своей  любви.  Великий
Гэтсби  стыдлив  только  в  манере  выражения  своей  люб¬
ви,  а  любовь  эта  неистова,  он  одержим  чувством.  Он  веж¬
лив.  Вот  и  я  хочу  быть  таьбш  же  вежливым  и  таким  же
безоглядным  в  любви.  Если  еще  не  поздно».
 Не  вылезая  из  ванны,  я  открыл  слив.  Вода  стекала
очень  долго,  и,  пока  я  сидел,  откинувшись  и  закрыв  гла¬
за,  мне  чудилось,  будто  вместе  с  усыпляющим  журчанием
воды  и  я  сам  делаюсь  все  меньше  и  меньше  и  в  конце  кон¬
цов  полностью  растворяюсь.  Вода  сошла,  мне  стало  хо¬
лодно,  только  тогда  я  очнулся  и  встал.  Вытираясь,  я  огля¬
дывал  свое  тело,  прикосновение  полотенца  возбуждало
меня.  Я  стоял  и  —  это  длилось  невыносимо  долго  —  смот¬
рел  на  матовое  окно  ванной  комнаты;  тени  березовых
листьев  трепетали  на  белом  стекле.  Потом  я  снова  ополос¬
нулся  под  душем,  вымыл  ванну  и  оделся.
 Я  долго  лежал  на  кровати,  безуспешно  пытаясь  хоть
что-то  себе  представить.  Сперва  было  почти  больно,  по¬
том  приятно.  В  сон  меня  не  клонило,  но*  и  думать  ни  о  чем
,не  хотелось.  Невдалеке  за  окном  слышались  не  то  щелчки,
не  то  удары  и  крики  студентов,  игравших  в  бейсбол  на
спортплощадке  Браунского  университета^
 Я  встал,  выстирал  гостиничным  мылом  пару  носков,
потом  спустился  в  вестибюль.  Лифтер,  оперев  голову  на
руки,  сидел  возле  лифта,  на  скамеечке.  Я  вышел  на  улицу.
Вечерело.  Таксисты  на  площади  переговаривались  друг  с
другом  через  окна  машин  и  наперебой  зазывали  меня.  Ког¬
да  они  остались  позади,  я  отметил  проч  себя,  что  не  отклик¬
нулся  на  их  предложения  ни  словом,  ни  жестом,  и  эта
мысль  мне  приятно  польстила.
 «Ну  вот,  ты  уже  второй  день  в  Америке,—  подумал  я,
сошел  с  тротуара  на  мостовую  и  снова  ступил  на  троту¬
ар.—  Интересно,  изменился  ли  ты  за  это  время?»  Против
воли  я  на  ходу  оглянулся,  потом  нетерпеливо  посмотрел

на  часы.  Случалось,  иная  книга  пробуждала  во  мне  жад¬
ное  желание  наяву  пережить  прочитанное;  так  и  сейчас
Великий  Гэтсби  требовал,  чтобы  я  немедленно,  во  что  бы
то  ни  стало  преобразился.  Потребность  сделаться  иным,
перестать  быть  самим  собой  ощутилась  вдруг  почти  телес¬
но,  как  вожделение.  Я  попробовал  представить,  возможно
ли  в  нынешнем  моем  положении  выказать  и  применить  те
чувства,  что  поселил  во  мне  Великий,  Гэтсби,—  сердеч¬
ность,  предупредительную  внимательность,  спокойную  ра¬
дость  и  счастье.  И  вдруг  понял,  что  с  помощью  этих  чувств
смогу  навсегда  вытравить  из  сознания  свой  страх,  свою
вечную  готовность  к  испугу.  Я  могу  испытывать  эти  чувст¬
ва,  и  главное,  они  применимы  —  мне  никогда  больше  не
придется  обмирать  от  страха!  Но  где  же,  где  те  люди,  ко¬
торым  я  смог  бы  наконец  показать,  что  умею  быть  дру¬
гим?  Прежнее  свое  окружение,  родных,  знакомых,  я  до
поры  до  времени  оставил,.а  в  здешнем,  чужом  мире  я  про¬
сто  некая  личность,  которая  расхаживает  по  улицам,  поль¬
зуется  общественными  учреждениями,  ездит  в  городском
транспорте,  живет  в  гостиницах,  коротает  часы  в  барах  и
ни  для  кого  ровным  счетом  ничего  не  значит.  Да  я  и  не
хочу  ничего  Значить,  ведь  тогда  снова  пришлось  бы  при¬
кидываться.  Мне  казалось,  что  я  наконец-то  избавился  от-
привычки  обращать  на  себя  внимание  окружающих,  «по-/
давать  себя»,  дабы  этого  внимания  удостоиться.  И  все  же;
чем  сильнее  влекло  меня  к  людям,  чем  больше  хотелось
быть  открытым  для  них,  тем  пугливее  увиливал  я  от  вся¬
кого,  кто  шел  по  тротуару  навстречу;  мне  тягостно  видеть
чужие  лица,  я  испытываю  все  то  же  застарелое  отвраще¬
ние  ко  всему,  что,  вне  меня,  что  не  есть  я  сам.  И  хотя  за
то  время,  что  я  брел  по  Джефферсон-стрит,  мысль  о  Юдит
один  раз  все-таки  навестила  меня  (чтобы  отогнать  ее,  при¬
шлось  сделать  выдох  и  даже  короткую  пробежку),  созна¬
ние  мое  оставалось  безлюдным,  и  меня  бросило  в  жар  от
ярости,  ярости  столь  лютой,  что  она  граничила  с  жаждой
убийства,  и  столь  же  безысходной,  ибо  я  не  умел  напра¬
вить  ее  ни  против  себя,  ни  против  чего-либо  иного.
 Я  шел  переулками.  Уже  зажглись  фонари,  в  их  совете
йебо  казалось  особенно  голубым.  Под  деревьями  в  бликах
заходящего  солнца  ослепительно  зеленела  трава.  В  пали¬
садниках  цветы  на  кустах  плакуче  клонились  к  земле.  Не¬
 107

подалеку  за  углом  хлопнула  дверца  длинного  американ¬
ского  лимузина.  Я  повернул  обратно  на  Джефферсон-стрит
и  в  погребке,  где  не  подавали  спиртного,  выпил  имбирного
пива.  Дождавшись,  когда  два  кубика  льда  растают  на  дне
кружки,  я  допил  и  эту  водицу,  после  сладкого  имбиря  она4
приятно  горчила.  На  стене  возле  каждого  стодика  щиток  с
кнопками,  можно,  не  сходя  с  места,  включать  музыкаль¬
ный  автомат.  Я  бросил  в  прорезь  монетку  в  двадцать  пять
центов  и  выбрал  «Sitting  On  The  Dock  Of  The  Bay»  1  Отиса
Реддинга.  Думал  я  прд  этом  о  Великом  Гэтсби  и  ощутил
;  вдруг,  что  уверен  в  себе,  как  никогда,  я  почти  себя  не  пом-
•  нил  от  самоуверенности.  Мне  непременно  удастся  многое
переиначить.  Меня  узнать  будет  нельзя!  Я  заказал  биф¬
штекс  по-гамбургски  и  кока-колу.  Тут  я  почувствовал,  что
устал,  и  зевнул.  Но  в  середине  зевка  где-то  во  мне  возник¬
ла  жутковатая  пустота,  которая  тотчас  же  заполнилась  ис-
синя-черной  травянистой  порослью,  и,  как  в  повторяющем¬
ся  кошмаре,  на  меня  навалилась  мысль,  что  Юдит  мертва.
Образ  поросли  обозначился  еще  четче,  когда  я  взглянул  на
улицу:  в  дверном  проеме  сгущалась  тьма,  и  внезапно  к
горлу  подкатила  такая  дурнота,  что  я  точно  одеревенел.
Есть  я  уже  не  мог  и  только  пил  мелкими  глотками.  Зака¬
зал  еще  один  бокал  кока-колы  и  остался  сидеть,  прислу¬
шиваясь  к  стуку  своего  сердца.
 Я  был  сам  не  свой;  'дурнота  и  потребность  стать  дру¬
гим,  избавиться  от  всего  прежнего  наполняли  меня  не¬
терпением.  Казалось,  время  тянется  невыносимо  медлен¬
но  —  я  не  удержался  и  снова  взглянул  на  часы.  Снова
этот  мой  застарелый  психоз  —  чувство  времени.  Несколь¬
ко  лет  назад,  помню,  я  наблюдал  за  одной  толстухой:  она
купалась  в  море,  и  я  пристально  смотрел  на  нее  через  каж¬
дые  десять  минут,  ибо  совершенно  искренне  был  уверен,
что  за  эти  десять  минут  она  хоть  немножко  похудеет.  Вот
и  сейчас  я  снова  и  снова  вглядывался  в  лицо  мужчины,  на
лбу  у  которого  багровела  царапина,  чтобы  удостовериться,
не  зажила  ли  она  наконец.
 У  Юдит  нет  чувства  времени,  подумал  я.  Она,  правда,
не  забывает  о  назначенных  встречах,  но  всегда  и  всюду
ужасно  опаздывает,  прямо  как  женщины  из  анекдотов.
Она  просто  не  чувствует,  когда  наступает  время.  Она  ред¬
ко  представляет  себе,  какой  сегодня  день.  Всякий  раз,
 1 	«Сидя  на  причале  у  залива»  (англ.).
 106

когда  ей  сообщают,  который  час,  она  приходит  в  ужас;  я
же,  наоборот,  чуть  ли  не  каждый  час  бегаю  к  телефону
проверить  время.  Она  то  и  дело  спохватывается:  «Ой,  уже
так  поздно!»  И  никогда  не  скажет:  «Ах,  еще  так  рано!»
Она  просто  не  может  взять  в  толк,  что  когда-нибудь  на¬
станет  время  сделать  что-то.  «Наверно,  это  оттого,  что  ты
с  детства  часто  переезжала  и  жила  в  стольких  разных  ме¬
стах,—  объяснял  я  ей.—  Ты  помнишь,  где  была,  но  никак
не  можешь  усвоить,  когда  это  было.  У  тебя,  кстати,  есть
чувство  пространства,  ты  лучше  !иеня  ориентируешься,  мне
ведь  ничего  не  стоит  заблудиться.  А  может,  причина  в
том,  что  ты  слишком  рано  начала  работать  и  у  тебя  был
строгий  рабочий  день  —  от  и  до.  Но  по  правде  говоря,  я
уверен,  ты  не  чувствуешь  времени  просто  потому,  что  не
чувствуешь  людей,  не  разбираешься  в  них».
 На  это  она  отвечала:  «Нет,  это  не  так,  я  не  могу  разо¬
браться  только  в  себе  самой».—  «А  еще  ты  ничего  не  смыс¬
лишь  в  деньгах»,—говорил  я,  но  она  и  тут  возражала:
«Нет,  не  в  деньгах,  а.  в  числах».—  «Да  и  от  твоего  чувства
пространства  тоже  свихнуться  можно,--продолжал  я.—
Когда  тебе  надо  перейти  к  дому  на  той  стороне  улицы,  ты
говоришь,  что  тебе  надо  зайти  вот  в  этот  дом.  Мы  давно
уже  вышли  из  подъезда,  но  послушать  тебя  —  так  маши¬
на  все  еще  стойТ  на  улице.  А  если  ты  не  дай  бог  подъез¬
жаешь  к  городу  и  дорога  идет  вниз,  по-твоему,  выходит,
что  мы  едем  в  гору  —  и  все  только  потому,  что  дорога  ве¬
дет  на  север...»'
 «А  ведь,  наверно,  именно  гипертрофированное  чувство
времени  и  связанное  с  ним  постоянное  самокопание,—  до¬
думал  я,—  мешает  мне  достичь  той  раскованности,  свобод¬
ной  сосредоточенности  и  ровной  предупредительности,  к
которым  я  стремлюсь».
 Я  даже  встал  —  настолько  смешным  было  воспомина¬
ние.  Просто  встать,  безмятежно  подойти  к  кассе,  сунуть
счет,  не  говоря  ни  слова,  положить  деньги  —  вот  чего  мне
захотелось  в  эту  минуту.  Еще  мне  доставила  удовольствие
сама  мысль,  что  мне  почти  ничего  не  нужно  менять  в  своем
поведении,  чтобы  это  проделать.  Энергичное,  а  потом  и
веселое  отвращение,  ко  всем  категориям,  дефинициям  и
абстракциям,  которые  только  что  занимали  мое  мышле¬
ние,  вынудило  меня  даже  ненадолго  остановиться  у  вы¬
хода.  Я  попытался  рыгнуть;  кока-кола  помогла.  Толсто¬
щекий  студент  с  коротко  остриженными  волосами,  с  жир¬
 .  109

ными  ляжками  —  он  был  в  шортах  и  в  спортивных  тапоч¬
ках  —  столкнулся  со  мной  в  дверях,  и  я  в  ужасе  отпря¬
нул  от  него,  ошеломленный  мыслью,  что  вот  ведь  когда-
нибудь  найдется  человек,  которому  взбредет  на  ум  шаль¬
ная  идея  сказать  нечто  обобщенное  об  этом  индивиде,  по¬
пытаться  его  типизировать  и  объявить  представителем
чего-то.  Ни  с  того  ни  с  сего  я  сказал:  «Привет!»,  нахально
уставился  на  него,  и  он  тоже  поздоровался.  Лицо  его  за¬
печатлелось  как  образ,  неожиданно  подлинный  и  живой,  и
внезапно  я  понял,  почему  с  некоторых  пор  люблю  читать
только  простые  истории  про  самых  обыкновенных  людей.
Или  вот  эта  женщина,  кассирша  в  закусочной!  Крашеная
блондинка,  но,  видно,  красилась  она  давно:  у  корней  про¬
ступали  черные  волосы.  Рядом  cf  кассой  она  неизвестно
зачем  выставила  маленький  американский  флаг.  И  все.
И  ничего  больше.  В  моем  воспоминании  ее  лицо  высвети¬
лось  и  сделалось  загадочно-своенравным,  точно  лик  свя¬
той.  Я  еще  раз  оглянулся  вслед  толстому  студенту:  на  спи¬
не  его  рубашки  красовался  портрет  Эла  Уилсона,  солиста
ансамбля  «Canned  Heat»  1.  Эл  Уилсон  был  низенький  упи¬
танный  паренек,  лицо  прыщавое,  прыщи  вйдны-  даже  по  те^
левизору,  он  носил  очки.  Несколько  месяцев  назад  его  на¬
шли  убитым  в  его  собственном  спальном  мешке  возле  его
же  собственного  дома  в  Лорел-Кэньон,  под  Лос-Анджеле¬
сом.  Тонким,  нежным  голоском  он  пел  «On  The  Road
Again»  1 2  и  «Going  Up  The  Country»  3.  Его  смерть  иначе,  чем
смерть  Джими  Хендрикса  и  Дженис  Джоплин4,  к  кото¬
рым  я,  как  и  вообще  к  рок-музыке,  относился  все  равно¬
душней,  задела  меня  и  до  сих  пор  не  давала  покоя,  а  мыс¬
ли  о  его  короткой  жизни,  которую  я  только  теперь  начал
понимать,  часто  мешали  заснуть  по  ночам,  врываясь  в
дрему  толчками  боли.  Мне  вспомнились  две  строчки,  и  по
дороге  к  отелю  я  повторял  их  про  себя  на  разные  лады:.
 I  say  goodbye  to  Colorado  —
 It’s  so  nice  to  walk  in  California5  6.
 1 	«Законсервированная  духота»  (англ.).
 2 	«Снова  на  дороге»  (англ.).
 3 	«Идя  долиной»  (англ.).  .
 4 	Джими  Хендрикс  и  Дженис  Джоплин  —  звезды  американ¬
 ской  эстрады  60-х  годов,  оба  покончили  жизнь  самоубийством.  '
 6  Я  прощаюсь  с  Колорадо,
 Так  приятно  шагать  по  Калифорнии  (англ.).
 110

В  подвале  отеля  рядом  с  парикмахерской  был  бар,  я
долго  сидел  там  в  полутьме  и  жевал  хрустящий  картофель;
пил  я  текилью  \  барменша  время  от  времени  подходила
ко  мне  с  новым  пакетиком  картофеля  и  высыпала  его  на
тарелку.  За  соседним  столиком  расположились  двое  муж¬
чин,  я  прислушивался  к  их  разговору,  пока  не  понял,  что
это  бизнесмены  из  Фолл-Ривер,  городка  неподалеку  отсю¬
да.  Потом  к  ним  подсела  барменша;  я  изучал  этих  троих
внимательно,  но  без  любопытства.  Втроем  им  было  теснова¬
то  за  одним  столиком,  но  они,  похоже,  этого  не  замечали:
раздвинув  стаканы  из-под  виски,  которые  барменша,  вид¬
но,  не  убирала  умышленно,  они  затеяли  игру  в  кости  по
правилам  покера  —  комбинации  выдавших  чисел  заменяли
им  карты.  В  баре  было  почти  совсем  тихо,  только  маленьт
кий  вентилятор  жужжал  на  стойке  да  позвякивали  стака¬
ны,  когда  костяшки  стукались  о  них;  из-за  стойки  слы¬
шалось  шуршание  магнитофона  —  перематывалась  лента.
Я  заметил,  что  только  теперь  постепенно  начинаю  воспри¬
нимать  окружающее  без  напряжения.
 Барменша  махнула,  подзывая  меня  к  столику,  но  толь¬
ко  когда  один  из  бизнесменов  пододвинул  свободный  стул
й  указал  на  него,  я  подошел.  Сперва  я  просто  следил  за
игрой,  потом  сыграл  разок,  но  больше  не  пробовал:  куби¬
ки  плохо  меня  слушались,  то  и  дело  падали  под  стол.  Я  за¬
казал  еще  мексиканской  водки,  и  барменша  пошла  к  стой¬
ке  за  бутылкой,  по  пути  включив  магнитофон.  Вернув¬
шись,  она  взяла  щепотку  соли,  посыпала  на  тыльную  сто¬
рону  руки,  слизнула,  несколько  крупинок  соли  упали  на
стол.  Она  допила  водку  из  моего  стакана.  На  бутылке  была
этикетка:  агава  на  фоне  ослепительно,  желтых  песков;
магнитофон  играл  музыку  из  вестернов:  мужской  хор  пел
песню  о  кавалерии  Соединенных  Штатов,  потом  пение
смолкло  и  сталй  слышны  только  звуки  фанфар,  как  бы
постепенно  удалявшихся,  а  под  конец  замерли  и  они  и
осталась  лишь  одна  тихая  мелодия,  которую  выводили  на
губной  гармошке.  Барменша  рассказывала  о  сыне,  кото¬
рый  служит  в  армии;  я  попросил  разрешения  сыграть  еще
разок.
 И  тут,  когда  я  выбрасывал  кости,  со  мной  произошла
очень  странная  вещь:  мне  нужно  было  определенное  чис¬
ло,  и,  когда  я  опрокинул  стакан  с  костями,  все  кубики,  11  Мексиканская  водка  из  агавы.
 111

кроме  одного,  тотчас  же  улеглись,  но  этот  один  продолжал
крутиться  меж  стаканов,  и  вдруг  посреди  его  вращения  я
увидел  нужное  мне.  число,  которое  то  появлялось  ненадол¬
го,  зыбко  вспыхивая,  то  снова  исчезало,  пока  кубик  не
остановился,  выбросив  совсем  другое  число.  Но  эта  корот¬
кая  вспышка  нужного  числа  была  настолько  явственной,
что  мне  казалось,  будто  число  действительно  выпало,  но
не  сейчас,  а  В  КАКОМ-ТО  ИНОМ  ВРЕМЕНИ.
 Это  иное  время  не  было  ни  будущим,  ни  прошлым,  оно
по  самой  сути  своей  ИНОЕ,  не  то,  в  котором  я  обычно
Живу  и  в  котором  мысленно  перемещаюсь  туда  и  обратно.
(В  этом  ИНОМ  времени.непременно  должно  существовать
и  иное  пространство,  иные  ландшафты,  ,в  нем  все  должно
[иметь  иное,  чем  в  нынешнем  моем  сознании,  значение,  и
чувства  там  тоже  не  чета  моим  теперешним,  да  и  сам  я
весь  ощутид  себя  иным  —  словно  наша  необитаемая  зем¬
ля  в  тот  бесконечно  далекий  миг,  когда  после  тысячеле¬
тиями  длившегося  дождя  на  нее  упала  капля  воды  и  впер¬
вые  не  испарилась  в  ту  же  секунду.  Чувство  это,  едва  про¬
мелькнув,  было,  однако,,  столь  пронзительным  и  болезнен¬
ным,  что  действие  его  еще  раз  ожило  в  коротком  и  равно¬
душном  взгляде  барменши.  Мне  этот  взгляд  показался
долгим,  немигающим,  но  и  не  навязчивым,  просто  беско¬
нечно  далеким,  словно  он  поднимался  из  бездонных  глу¬
бин  и  одновременно  гас  в  них,  полный  отчаяния,'рвуще¬
гося  из  зрачков;  это  был  ищущий  и  до  тихого  вскрика
тоскливый  взгляд  ИНОЙ  женщины  из  ИНОГО  времени.
Значит,  моя  жизнь  до  сих  пор  еще  не  все!  Я  посмотрел  на
часы,  расплатился  и  отправился  к  себе  в  номер.
 Спал  я  крепко  и  без  сновидений,  но  ночь  напролет  всем
тедом  предвкушая  неминуемость  счастья.  Лишь  к  утру  это
чувство  рассеялось,  мне  стали  сниться  сны,  и  пробужде^-
ние  было  скверным.  Носки  висели  на  батарее,  полураскры¬
тые  шторы  образовали  косую  щель.  Шторы  пестрели  жи-.
полисными  сценами  заселения  Америки:  сэр  Уолтер  Рэй-
ли  1  восседал  с  сигарой  в  зубах  в  кресле-качалке  на  фоне  11  Рэйли,  Уолтер  (1552—1618)  —  английский  политический  дея¬
тель  и  писатель,  один  из  первых  колонизаторов  Северной  Америки,
основатель  первого  английского  поселения  Виргиния  на  нынеш¬
ней  территории  США  (в  1607  г.).
 112

своих  плантаций;  отцы-паломники,  толпясь  на  палубе
«Мэйфлауэра»,  высаживались  в  Массачусетсе;  Бенджамен
Франклин  зачитывал  Джорджу  Вашингтону  Конституцию
Соединенных  Штатов;  капитаны  Льюис  и  Кларк  1  во  вре¬
мя  своей  экспедиции  от  Миссури  на  запад,  к  месту  впаде¬
ния  реки  Колумбия  в  Тихий  океан,  отстреливались  от  ин¬
дейцев  из  племени  «черноногих»  (на  рисунке  один  из  ин¬
дейцев  стоял  вдалеке  на  вершине  холма,  вытянув  руку
навстречу  винтовочному  стволу);  а  рядом  с  полем  сраже¬
ния  при  Аппоматоксе'1  2  Линкольн  торжественно,  откинув¬
шись  всем  телом,  протягивал  руку  негру.  -
 Я  раздвинул  шторы,  не  взглянув  в  окно.  Солнечные
лучи  упали  на  пол  и  согрели  мои  босые  ступни.  Я  раскрыл
квакерскую  Библию,  лежавшую  на  ночном  столике.  Хотя
я  не  искал  историю  о-Юдифи  и  Олоферпе,  она  тут  же  по¬
палась  мне,  причем  именно  на  том  месте,  где  Юдифь  от¬
резает  спящему  Олоферну  голову.  «Мне  она  всегда  только
на  ноги  наступала,—  пробормотал  я,—  или  спотыкалась  о
них,  перебираясь  через  меня.  Она  вообще  то  и  дело  спо¬
тыкалась.  Ходила  легко,  грациозно  и  в  то  же  время  бес¬
прерывно  спотыкалась.  Порхала  вприпрыжку,  пританцо¬
вывала,  а  потом  спотыкалась  снова.  И  порхала  себе  даль¬
ше,  но  не  успевал  я  оглянуться,  как  она  уже  налетала  на
первого  встречного  или  немного  погодя  поскальзывалась
и  указывалась  вязальными  спицами,  она  вечно  таскала  с
собой  вязанье,  хотя  никогда  ничего  не  довязывала  до  кон¬
ца,  а  если  и  довязывала,  то  тут  же  распускала».
 «При  этом  она  ведь  практичный  человек,—  продолжал
я  рассуждать  сперва  в  ванной,  пока  брился,  лотом  в  ком¬
нате,  одеваясь  и  собирая  вещи.—Гвозди  забивает,  и  ни
один  не  погнется;  ковры  чистит,  умеет  клеить  обои,  кро¬
ить  платья,  даже  скамейку  смастерила  однажды  и  вмяти¬
ны  на  машине  выправляла  —  вот  только  при  этом  она  бес¬
прерывно  поскальзывается,  спотыкается,  наступает  на
все,  и  смотреть  на  такое  выше-моих  сил.  А  ее  жесты!  Од¬
 1 	Льюис,  Мэриузер  (1774—1809);  Кларк,  Уильям  (1770—1838)  ■—
американские  исследователи,  в  1804—1806  гг.  совершили  нашумев¬
шую  пешую  экспедицию  через  США.
 2 	Аппоматокс  (иначе  Кловер-Гилл)  —  главный  город  графства
Атгоматокс  в  штате  Виргиния.  Здесь  9  апреля  1865  г.  состоялось
решающее  сражение  Гражданской  войны  1861—1865  гг.,  в  котором
армия  южан  была  разбита  и  капитулировала,
 ИЗ

нажды  она  вошла  в  комнату,  желая  выключить  проигры¬
ватель.  Выглядело  это  так:  она  застыла  в  дверях,  слегка
вытянув  голову  в  сторону  проигрывателя.  В  другой  раз
позвонили  в  дверь,  она  подошла  раньше  меня,  открыла  и
увидела  письмо  на  половичке  перед  входом.  Она  и  не  по¬
думала  его  поднять;,  прикрыла  дверь,  подождала,  пока  я
цодойду,  и  любезно  распахнула  ее,  предлагая  мне  поднять
конверт.  У  нее  и  в  мыслях  не  было  меня  обидеть,  но  тут
уж  я  не  сдержался:  рука  сама  дернулась  —  я  ударил  ее  в
лицо.  К  счастью,  удар  вышел  смазанный.  Потом  мы  опять
помирились».
 Я  расплатился  чеком  и  на  такси,  которые  здесь,  в  Про¬
виденсе,  были  еще  не  желтого  цвета,  а  черные,  как*в  Анг¬
лии,  поехал  на  автовокзал.
 Пока  в  междугородном  автобусе  я  проезжал  через  Но¬
вую  Англию,  у  меня  было  время...,  «Для  чего?»  —  подумал
я.  Смотреть  в  окно  мне  вскоре  наскучило  —  цветные  стек¬
ла  затемняли  вид  окружающей  местности.  Иногда  автобус
останавливался  у  пунктов  дорожного  налога,  и  водитель
прямо  из  окна  бросал  несколько  монет  в  воронку  специаль¬
но  предназначенного  для  этого  ящика.  Чтобы  лучше  ви¬
деть,  я  попробовал  открыть  окно  —  мне  тут  же  сказали*
что  это  выведет  из  строя  систему  воздушного  охлаждения,
и  окно  пришлось  закрыть.  Чем  ближе  мы  подъезжали  к
Нью-Йорку,  тем  чаще  вместо  рекламных  надписей  попа¬
дались  живописные  плакаты:  огромная  пивная  кружка  с
шапкой  пены,  бутылка  кетчупа  величиною  с  фонарный
столб,  реактивный  самолет  над  облаками,  изображенный
в  натуральную  величину.  Вокруг  меня  открывали  банки
с  пивом,  жевали  арахис  и,  хотя  курить  запрещалось,  ук¬
радкой  передавали  *друг  другу  зажженные  сигареты.  Я  си¬
дел,  почти  не  поднимая  глаз,  так  что  не  видел  лиц,  а  толь¬
ко  одну  эту  во^ню.  На  полу  валялись  скорлупки  грецких
орехов  и  арахиса,  иногда  для  приличия  завернутые  в  оберт¬
ки  от  жевательной  резинки.  Я  начал  читать  «Зеленого
Генриха»  Готфрида  Келлера.  Отец  Генриха  Лее  умер,  ког¬
да  мальчику  было  пять  лет.  Единственное  воспоминание,
которое  сохранилось  у  него  об  отце,  было  такое:  отец  вы¬
дергивает  из  земли  куст  картофеля  и  показывает  клубни.
Мальчик  всегда  был  одет  в  зеленое,  и  его  вскоре  прозвали
Зеленым  Генрихом.
 114

По  Брукнерской  автостраде  автобус  въехал  в  Бронкс,
потом  свернул  направо  и  пересек  Гарлем-Ривер  в  направ¬
лении  Манхэттена.  Снизив  скорость,  он  проезжал  по  Парк-
авеню  через  Гарлем,  пассажиры  извлекли  фотоаппараты,
кинокамеры,  и  начались  съемки.  Была  суббота,  черноко¬
жие  обитатели  Гарлема  высыпали  на  улицу.  Среди  авто¬
мобильных  остовов  и  полуразвалившихся  домов,  в  кото¬
рых  лишь  первый  этаж  был  пригодным  для  жилья,  они
читали  газеты,  играли  на  мостовых  в  бейсбол,  девочкй  —
в  бадминтон;  обычные  вывески  типа  «Бифштекс  по-гам¬
бургски»  или  «Пицца»  казались  здесь  диковинными  и  не¬
уместными.  Автобус  ехал  дальше,  миновал  Центральный
парк  и  наконец  свернул  к  темному  зданию  автовокзала
неподалеку  от  50-й  улицы.  Там  я  сел  в  такси,  теперь  уже
желтое,  й  попросил  отвезти  меня  в  отель  «Альгонкин».
 Отёль  «Альгонкин»  —  невысокое,  узкое  здание  с  тесны¬
ми  комнатами;  в  дверном  проеме,  даже  когда  номер  за¬
перт,  видна  довольно  широкая  щель  между  косяком  и
дверью,  как  будто  дверь  разболталась  от  частого  дерганья.
Проходя  по  коридору,  я  заметил  на  нескольких  замках
следы  царапин.  На  сей  раз  мне  с  первой  попытки  удалось
всучить  один  доллар  японцу,  который  внес  мой  чемодан.
 Комната  выходила  во  двор,  туда  же,  вероятно,  выхо¬
дила  и  кухня;  во  всяком  случае,  выглянув  в  окно,  я  уви¬
дел  клубы  пара,  выталкиваемого  вентиляторами,  и  услы¬
шал  звяканье  приборов  и  тарелок.  В  помещении  было
прохладно,  кондиционер  гудел,  и  то  ли  от  этого,  то  ли  от
того,  что  меня  целый  день  везли,  а  сам  я  сидел  без  движе¬
ния,  меня  зазнобило.'  Сидя  на  кровати,  я  пытался  унять
дрожь.  Попробовал  отключить  кондиционер,  но  не  нашел
нужной  кнопки.  Позвонил  вниз,  кондиционер  выключили.
Гул  прекратился.  Наступила  тишина,  даже  комната  пока¬
залась  просторней,  я  улегся  на  кровать.  Поел  винограда
из  вазы  с  фруктами  на  ночном  сДолцке.
 Сперва  я  решил,  что  это  от  винограда  меня  так  разду¬
ло.  Туловище  распухло,  а  голова  и  все  конечности  съежи¬
лись,  превратившись  в  звериные  придатки  —  в  череп  пти¬
цы  и  рыбьи  плавники.  Изнутри  меня  распирал  жар,  а  руки
и  ноги  мерзли.  Хотелось  спрятать,  втянуть  в  себя  эти  от¬
ростки  тела.  На  руке  неистово  задергалась  жилка,  нос  на¬
чал  гореть,  точно  я  с  размаху  обо  что-то  ударился;  и  толь¬
 115

ко  тут  я  понял,  что  это  возвращается  мой  старый  страх,
страх  смерти,  но  не  своей,  нет,—  я  почти  до  безумия  боюсь
внезапной  смерти  постороннего  человека,  и  теперь,  после
стольких  часов  езды,  я  ощутил  этот  страх  всем  телом.  Нос
сразу  перестал  пылать,  бьющаяся  на  руке  жилка  мгно¬
венно  улеглась,  передо  мною  открылся  черный,  зловещий
простор  безмолвной,  бездыханной  подводной  равнины  —  и
ни  единого  живого  существа  вокругХ,
 Я  позвонил  в  Провиденс,  в  отель,  д  спросил,  не  было  ли
для  меня  писем;  писем  не  было.  Я  сообщил  адрес  своего
отеля  в  Нью-Йорке  и,  перелистывая  путеводитель,  наугад
выбрал  следующий  адрес  для  пересылки  писем.  Это  был
отель  «Барклей»  в  Филадельфии,  на  Риттенхауз-сквер.  По¬
том  я  связался  с  отелем  «Барклей»  и  забронировал  номер
на  завтра.  Еще  раз  позвонил  портье  и  попросил  заказать
билет  на  филадельфийский  поезд.  Затем  позвонил  в  отель
«Дельмонико»  и  спросил,  не  приходила  ли  жена  за  фото¬
аппаратом;  на  том  конце  провода  выразили  сожаление.
Тогда  я  сказал,  что  через  час  зайду  сам.  Подождав  не¬
сколько  минут,  я  набрал  ноль  и  попросил  трансатлантиче¬
ский  разговор  с  Европой.  Телефонистка  гостиницы  соеди¬
нила  меня  с  оператором  трансатлантической  связи,  я  на¬
звал  телефон  соседа  моей  матери  в  Австрии.
 — 	Разговор  с  уведомлением  или  вам  все  равно,  кто  по¬
дойдет?  Второе  дешевле.
 — 	Все  равно,  кто  подойдет,—  сказал  я.
 Почему-то  не  хотелось  называть  имен:  казалось,  будто
от  анонимности  разговор  приобретает  видимость  неотлож¬
ного  дела,  в  котором  сам  я  мог  раствориться  без  остатка.
У  меня  спросили  только  номер  моего  телефона,  я  прочел
его  на  аппарате,  мне  велели  ждать  вызова.
 Так  я  и  сидел  тихо  и  неподвижно,  созерцая  пустые
плечики  в  шкафу,  который  я  только  что  раскрыл.  Из  кух¬
ни  слышались  теперь  громкие  голоса,  наверно,  было  уже
около  трех.  В  других  номерах  время  от  времени  раздава¬
лись  телефонные  звонки.  Потом  зазвонил  мой  телефон  —
громко;  оператор  трансатлантической  связи  попросил  пе
вешать  трубку.  Раздался  щелчок,  я  крикнул  «алло»,  но  пе
получил  ответа.  Довольно  долго  в  трубке  слышалось  толь¬
ко  шипение  и  тихое  потрескивание.  После  нового  щелчка
я  услышал  те  же  шумы,  но  звучали'  они  уже  иначе.  Потом
издалека  раздался  протяжный  гудок,  который  с  паузами
повторился  еще  несколько  раз.  Я  ждал.  Наконец  коммута¬
 116

тор  Вены  ответил,  и  я  услышал,  как  оператор  трансатлан¬
тической  связи  назвал  венской  телефонистке  номер.  Я  слы¬
шал,.  как  в  Вене  этот  номер  набирали;  снова  гудок,  и  вдруг
на  другом  конце  провода  зазвенел  смех  женщины,  которая
сказала  на  австрийском  диалекте:  «Да  знаю  я!»,  на  что
другая  женщина  ей  ответила:  «Ничего  ты  не  знаешь!»  Гу¬
док  оборвался,  и  соседский  ребенок  дурным  голосом  за¬
орал  в  трубку  свое  имя.  Я  попытался  объяснить  ему,  кто  я
и  где  я,  но  он  был  настолько  ошеломлен  —  словно  спросо¬
нок,—что  без  конца  повторял  одно  и  то  же:  «Она  приедет
последним  автобусом!  Она  приедет  последним  автобусом»,
пока  я  не  положил  трубку,  быстро  и  тихо,  почти  украдкой.
И  передо  мной  снова  возникла  картина:  охотничья  вышка
на  краю  дороги,  рядом  с  вышкой  —  придорожное  распятие,
а  прямо  под  распятием  медленно  распрямляется  травинка.
 «Никогда  не  смогу  привыкнуть  к  телефону»,—  сказал
я  себе.  В  первый  раз  я  звонил  из  автомата,  когда  учился
в  университете.  Слишком  многое  пришлось  начинать  в
том  возрасте,  когда  уже  далеко  не  все  само  собой  получа¬
ется.  Вот  почему  на  свете  столько  вещей,  к  которым  и  ни¬
как  не  привыкну.  Если,  к  примеру,  выясняется^  что  мне  с
человеком  легко,  что  я  чувствую  себя  с  ним  непринужден¬
но  и  по-дружески,  то  уже  на-следующий  день  это  чувство
симпатии  надо  восстанавливать  сызнова.  Быть  с  женщи¬
ной  —  это  состояние  мне  и  сейчас  иногда  кажется  искус¬
ственным  и  смешным,  как  экранизация  романа.  (Я  кажусь
себе  ужасно  напыщенным,  когда  в  ресторане  предлагаю
карту  меню  своей  спутнице.  Даже  когда  я  просто  иду  ря¬
дом  с  ней,  сижу  рядом  с  ней,  меня  не  покидает  чувство,
что  я  представляюсь,  что  это  и  не  я  вовсе,  а  некий  мим.
 Телефон  зазвонил  снова;  трубка  была  еще  влажной  от¬
того,  что  я  так  долго  прижимал  ее  к  уху.  Телефонистка  со¬
общила  стоимость  разговора  й  спросила,  можно  ли  причис¬
лить  эти  семь  долларов  к  счету.  Я  порадовался:  семью  дол¬
ларами  меньше.  В  свою  очередь  я  поинтересовался,  где  тут
поблизости  можно  купить  газеты,  но  не  нью-йоркские,  а
изо  всех  городов  страны.  При  этом  мне  пришло  в  голову,
что  в  Европе  уже  вечер.  Телефонистка  дала  мне  адрес  на
Таймс-сквер,  куда  немного  погодя  я  и  направился.  .
 Я  шел  вниз  по  44-й  улице.  «Вверх!»  Я  круто  повернул
и  пошел  обратно.  Мне  надо  было  на  Бродвей,  но,  только
 117

миновав  авеню  Америки  и  Пятую  авеню,  я  сообразил,  что
никуда  не  поворачивал.  Мне,  видно,  только  почудилось,
будто  я  повернул  в  другую  сторону.  Но  из-за  того,  что  та¬
кое  могло  мне  померещиться,  я  остановился  и  некоторое
время  стоял  в  полном  замешательстве.  Мне  было  почти
.  дурно.  Потом  я  двинулся  по  Мэдисон-авеню,  пока  не  доб¬
рался  до  42-й  улицы.  Тут  я  снова  повернул,  медленно  по¬
брел  дальше  и  наконец  в  самом  деле  оказался  на  Бродвее,
по  которому  дошел  до  Таймс-сквер.
 Я  купил  филадельфийскую  «Сатердей  ивнинг  пост»  и
прочитал  ее,  не  отходя  от  киоска.  Ни  строчки  о  некой
Юдит.  Я  и  не  рассчитывал  ничего  найти,  сунул  газету  в
карман  и  купил  несколько  немецких  газет,  с  которыми
устроился  в  ближайшем  баре,  потягивая  американское
пиво.  Очень  скоро  я  сообразил,  что  все  эти  газеты  уже  чи¬
тал  в  самолете,  по  пути  в  Бостон.  Я,  правда,  думал,  что
только  проглядел  их,  но,  видимо,  прочел  от  корки  до  кор¬
ки,  ибо  вспоминал  сейчас  все  до  малейших  подробностей.
 Я  пошел  обратно  и  свернул  на  Парк-авеню.  Чувство¬
вал  я  себя  так  же,  как  некогда  прежде:  одно  время,  если
мне  приходилось  рассказывать,  что  я  делал,  я  никак  не
мог  отделить  основное  действие  от  мелких  составляющих.
Если  надо  было  сказать:  «Я  вошел  в  дом»,  я  говорил:  «Я
вытер  ноги,  нажал  на  ручку  двери,  распахнул  дверь,  во¬
шел,.а  потом  прикрыл  дверь  за  собой».  Или  если  я  посы¬
лал  письмо,  то  в  моем  изложении  это  выглядело  так:
«Я  положил  (вместо  простого:  «я  послал  письмо»)  чистый
лист  бумаги  на  стол,  снял  колпачок  с  авторучки,  исписал
лист,  сложил  его,  сунул  в  конверт,  надписал  конверт,  на¬
клеил  на  него  марку  и  бросил  письмо  в  почтовый  ящик».
Тогда,  как  и  сейчас,  окружающая  жизнь  была  мне  почти
неведома  и  нехватка  знаний  заставляла  тешиться  само¬
обманом:  те  немногие  виды  деятельности,  что  были  мне  до¬
ступны,  я  представлял  себе,  разлагая  их  на  части,  отчего
они  обретали  для  меня  значительность  и  важность.  Так  и
сейчас:  я  пересек  авеню  Америки,  Пятую  авеню,  Мэди¬
сон-авеню  и  дошел  по  Парк-авеню  до  59-й  улицы,  шагнул
под  парусиновый  навес,  постоял  перед  вертящейся  дверью,
толкнул  дверь  и  оказался  в  отеле  «Дельмонико».
 Портье  уже  приготовил  фотоаппарат.  Он  протянул  мне
его,  не  взглянув  на  мой  паспорт.  Это  была  большая  каме¬
ра  «поларойд»,  которую  я  однажды  по  случаю  купил  в
аэропорту,  там  она  стоила  много  дороже  обычного.  По
 118

цифрам  на  бумажной  полоске  сбоку  я  определил,  что  Юдит
уже  сделала  несколько  снимков.  Она,  значит,  уже  кое-что
повидала  и  даже  захотела  сфотографировать!  Я  увидел  в
этом  столь  доброе  предзнаменование,  что,  уже  выходя  из
отеля,  почувствовал  беззаботную  легкость.
 День  был  светлый,  ветреный  и  потому  казался  еще
светлее.  Облака  тянулись  по  небу.  Я  просто  стоял  на  ули¬
це  и  глядел  по  сторонам.  В  телефонной  будке  у  входа  в
метро  примостились  две  девушки,  одна  говорила  по  теле¬
фону,  другая  время  от  времени  наклонялась  к  ней  побли¬
же,  придерживая  при  этом  волосы  за  ухом.  Сперва  мой
взгляд  лишь  слегка  зацепился  за  них,  но  потом  они  меня
заинтересовали,  и,  словно  побуждаемый  внутренним  толч¬
ком,  я  с  веселым  любопытством  наблюдал,  как  они,  тес¬
нясь  в  будке,  попеременно  придерживая  дверь  ногой,  сме¬
ясь,  передавали  друг  другу  трубку,  перешептывались,  ме¬
жду  делом  опускали  в  прорезь  очередную  монетку  и  снова
склонялись  к  аппарату,  а  вокруг  них  клубился  пар,  выте¬
кая  из  метро  через  вентиляционные  решетки  в  мостовой
и  расползаясь  низко  над  асфальтом  по  соседним  улицам.
Эта  картина  освободила  меня  от  скованности.  С  облегче¬
нием  смвтрел  я  вокруг,  пребывая  в  том  райском  состоянии,
когда  смотреть  вокруг  хочется  и  когда  созерцание  само  по
себе  уже  есть  познание.  Так  я  и  шел  обратно  по  Парк-аве¬
ню,  пока  она  не  сменила  название,  став  Четвертой  авеню,
и  дальше  по  ней  до  18-й  улицы.
 Потом  в  кинотеатре  «Эльгин»  я  посмотрел  серию  «Тар¬
зана»  с  Джонни  Вейсмюллером.  С  самого  начала  фильма
меня  не  покидало  чувство,  будто  я  смотрю  нечто  запрет¬
ное  и  что  это  запретное  я  заранее  представлял  себе  имен¬
но  так;  кадры  напоминали  забытый  сон.  Вот  маленький
пассажирский  самолет  летит  низко  над  джунглями.  Потом
тот  же  самолет  изнутри;  в  нем  пассажиры  мужчина  и
женщина  с  грудным  младенцем  на  руках.  Самолет  гудит
и  Ткак-то  странно  раскачивается  из  стороны  в  сторону,  как
в  настоящем  самолете  никогда  не  бывает,  и  при  виде  этой
болтанки  я  сразу  вспомнил  шершавую  скамью,  на  которой
смотрел  этот  фильм  в  детстве.  «Они  летят  в  Найроби»,—.
сказал  я  вслух.  Но  город  не  был  упомянут.  «А  сейчас  они
свалятся».  Родители  в  страхе  обнялись;  и  вот  уже  само¬
лет,  кувыркаясь,  падает  и  исчезает  в  дремучей  чаще.  Раз¬
 119

дался  грохот,  все  всколыхнулось,  и  —  нет,  не  дым,  а  огром¬
ные  воздушные  пузыри  заклокотали  над  сумрачной  по¬
верхностью,  в  которой  я  несколько  кадров  спустя,  вспом¬
нив,  распознал  озеро;  Тарзан  с  ножом  в  зубах  и  найденыш,
выросший  тем  временем  в  мальчика,  плывут  под  водой,
выпуская  с  долгими  промежутками  пузыри  изо  рта  немед¬
ленно,  словно  сомнамбулически  передвигая  руками  и  но¬
тами;  а  параллельно  с  этим  с  момента  падения  самолета
зрительный  образ,  таинственно  предвосхищаясь  на  пути  от
зыбких  глубин  памяти  к  явственному  воспоминанию,  со¬
вершал  во  мне  свое  движение  в  том  же  ритме,  в  каком
позже  поднимались  из  водных  толщ  воздушные  пузыри.
 И  хотя  в  остальном  фильм  был  мне  скучен,  я  не  ухо¬
дил.  «Я  уже  не  получаю  удовольствия  от  комиксов,—  по¬
думал  я,—  и  это  началось  не  здесь,  а  значительно  раньше».
Одно  время  я  читал  комиксы  запоем,  но,  видно,  не  стоило
читать  сборники  комиксов.  В  них  одна  история  следовала
за  другой,  приключение,  едва  начавшись,  заканчивалось,
чтобы  тут  же  смениться  новым.  Когда  я  однажды  просмот¬
рел  сразу  несколько  сборников.  «Приключений  Земляного
Ореха»  кряду,  мне  на  следующую  ночь  сделалось  плохо:
каждый  сон  был  разбит  на  четыре  картинки  и  потом  об¬
рывался,  после  чего  начинался  следующий,  он  тоже  состо¬
ял  только  иа  четырех  картинок.  У  меня  было  такое  чувст¬
во,  будто  после  каждой  четвертой  картинки  у  меня  выры¬
вают  ноги  и  я  шлепаюсь  животом  на  землю.  А  на  очереди
была  уже  следующая  история  с  таким  же  концом!  И  не¬
мые  кинокомедии  меня  тоже  не  тянет  смотреть,  подумал
я.  Воспевание  неуклюжести  теперь  не  может  мне  по¬
льстить.  Нескладные  герои,  неспособные  пройти  по  улице,
чтобы  с  них  не  сдуло  шляпу  под  асфальтировочныи
каток,  или  наклониться  к  женщине,  не  пролив  кофе  ей  на
юбку,  все  больше  напоминают  мне  упрямых  и  жестоких
детей;  вечно  замкнутые,  загнанные,  искаженные  и  иска¬
жающие  все  вокруг  лица,  которые  на  все  —  на  вещи  и  на
людей  —  смотрят  только  снизу  вверх.  Высокомерное  зло¬
радство  Чаплина;  и  его  же  манера  к  самому  себе  льнуть
и  по-матерински  о  себе  печься;  привычка  Гарри  Ленгдо-
на  1  то  и  дело  гнуться  в  три  погибели  и  цепляться  за  что
 1  Ленгдон,  Гарри  (1884—1944)  —  американский  драматург,  ки¬
носценарист,  комический  актер.
 120

попало.  Только  Вестер  Китон1  с  сосредоточенным,  камен¬
ным  лицом  истово,  по-настоящему  искал  выхода,  хотя  ему
никогда  не  дано  было  понять,  что  и  как  с  ним  стряслось.
Вот  его  лицо  мне  приятно  вспомнить,  а  еще  было  прекрас¬
но,  когда  однажды  Мэрилин  Монро  в  каком-то  фильме
улыбнулась,  беспомощно  сморщив  лоб,  и  в  это  мгновение
она  смотрела  с  экрана  в  точности,  как  Стен  Лоурел1  2.
 Смеркалось.  Раздумывая,  куда  бы  еще  направиться,  я
замедлил  п^аг.  Передо  мной,  тоже  медленно  и  слегка  враз¬
валку,  словно  повинуясь  раскачиванию  собственной  сумки
на  длинном  ремне,  шла  высокая  черноволосая  девушка.
Сумка  через  плечо,  джинсы  —  но  девушка  двигалась  так
естественно,  просто,  что  даже  джинсы  сидели  йа  ней  ина¬
че,  чем  на  другйх:  сзади  при  каждом  шаге  не  набегала
складка,  и  под  коленями  они  не  морщили  и  не  съежива¬
лись  гармошкой.  На  секунду  она  оглянулась,  в  упор  по¬
смотрела  на  меня  —  белизну  ее  лица  оттеняли  редкие  вес¬
нушки  —  и  так  же  не  торопясь  пошла  дальше.  Я  понял,
что  сейчас  заговорю  с  ней,  и  меня  бросило  в  жар.  Так  мы
и  шли  до  самого  Бродвея  —  сперва  почти  вплотную,  потом
она  снова  ушла  вперед,  я  нагнал  ее.  У  меня  дух  захваты¬
вало  от  желания,  казалось,  еще  немного  —  и  я  кинусь  на
девушку  прямо  на  улице.  Однако,  заговорив  с  ней,  я  осме¬
лился  лишь  на  банальный  вопрос,  не  хочет  ли  она  со  мной
чего-нибудь  выпить.
 —  Почему  бы  и  нет,—  ответила  она,  но  я  уже  все  без¬
надежно  испортил.  Только  что  нас  неодолимо  влекло  друг
к  другу,  а  теперь  мы  просто  шли  рядом,  и  румянец  осты¬
вающего  возбуждения  догорал  на  наших  щеках.  Мы  даже
не  ускорили  шаг  —  быстрое  движение  создает  иллюзию
целеустремленности,  возможно,  оно  возбудило  бы  нас  силь¬
нее  прежнего  и  сразу  толкнуло  бы  в  первый  попавшийся
подъезд.  Мы  же  чинно  шли  рядом,  даже  чуть  медленнее,
чем  раньше,  и  все  надо  было  начинать  заново.  Я  попытал¬
ся  до  нее  дотронуться;  она  сделала  вид,  будто  прикосно¬
вение  случайно.
 1 	Китон,  Бестер  (1896—1966)  —  знаменитый  комический  актер
немого  кино.
 2 	Лоурел,  Стен  (1890—1965)  —  английский  комический  актер.
 Ш

Мы  заглянули  в  кафе,  оказалось,  это  обыкновенная  за¬
кусочная  с  самообслуживанием.  Я  хотел  было  уйти,  но
девушка  уже  встала  в  очередь.  Пришлось  и  мне  взять  под¬
нос,  я  положил  аа  Щего  сандвич.  Мы  сели  за  столик,  я  при¬
нялся  за  сандвич,  она  пила  кофе  с  молоком.  Немного  по¬
годя  девушка  спросила,  как  меня  зовут,  и  я,  сам  не  знаю
почему,  назвался  Вильгельмом.  От  этой  непроизвольной
лжи  мне  сразу  сделалось  легче,  и  я  предложил  девушке
попробовать  моего  сандвича.  Она  рукой  отломила  кусочек.
Потом,  сославшись  на  головную  боль,  встала,  махнула  мне
на  прощание  и  скрылась.
 Я  купил  себе  пива  и  снова  сел  за  столик.  Через  узкую
дверь,  завешенную  *к  тому  же  портьерой,  я  смотрел  на
улицу.  Просвет  между  дверью  и  портьерой  был  так  мал,
что  все  происходившее  на  улице  воспринималось  в  нем  с
особой  отчетливостью;  казалось,  люди  движутся  медленно,
словно  напоказ,  будто  не  просто  идут  мимо  двери,  а  спе¬
циально  прогуливаются  перед  ней  туда  и  обратно.  Никог¬
да  еще  не  видел  я  столь  прекрасных  и  столь  вызывающих
женских  грудей.  Смотреть  на  женщин  было  почти  больно,
и  все  же  я  радовался  бескорыстию  своих  чувств,  мною  вла¬
дело  только  одно  желание  —  созерцать,  как  они  самодо¬
вольно  прохаживаются  на  фоне  широкой  световой  полосы
реклам.  Одна  почти  остановилась  в  дверях,  она  что-то  вы¬
сматривала  в  кафе.  «А  что,  если  подойти  к  ней  и  загово¬
рить?»  —  подумал  я  и  по-настоящему  испугался  вожделе¬
ния,  которое  обдало  меня  при  этой  мысли,  но  в  следующую
секунду  я  уже  сказал  себе:  «Ну  и  чем  бы  ты  с  ней  занял¬
ся?  Только  людей  смешить».  И  снова  сник.  Я  не  мог  даже
вообразить  себе  ласки  с  женщиной;  при  одной  мысли,  что
придется  протянуть  руку,  на  меня  накатывала  тоска  и
убийственная,  опустошительная  усталость.
 На  соседнем  столике  кто-то  забыл  газету.  Я  взял  ее  и
начал  читать.  Я  читал  о  том,  что  случилось  и  еще  может
случиться,  читал  страницу  за  страницей,  испытывая  все
большее  умиротворение  и  удовольствие.  В  поезде,  .следо¬
вавшем  на  Лонг-Айленд,  родился  ребенок;  служащий  бен¬
зоколонки  на  руках  идет  из  Монтгомери  (штат  Алабама)
к  Атлантическому  побережью  в  Саванну  (штат  Джорд¬
жия).  В  пустыне  Невада  зацвели  кактусы.  Во  мне  возни¬
кала  невольная  симпатия  ко  всему,  о  чем  я  читал,  возни¬
 122

кала  только  благодаря  тому,  что  это  описано;  меня  тянуло
к  любому  из  упомянутых  мест,  всякий,  о  ком  говорилось,
оказывался  мне  по  душе,  и  даже  сообщение  о  судьбе,  кото¬
рый  велел  просто-напросто  привязать  к  стулу  не  в  меру
разбушевавшегося  обвиняемого,  хотя  и  не  встретило  во  мне
понимания,  вызвало  все  же  чувство  жутковатого  доволь¬
ства.  О  ком  бы  я  ни  читал,  в  каждом  я  сразу  находил  нечто
родное.  Я  прочел  целую  колонку  об  уклоняющихся  от  во¬
инской  повинности;  какая-то  женщина  писала,  что,  если
бы  у  нее  были  такие  дети,  она  бы  не  знала,  куда  деваться
от  стыда,  и,  глядя  на  ее  фото,  я  внезапно  почувствовал,
что  не  могу  не  разделить  ее  негодования;  и  когда  я  чи¬
тал  показания  офицера,  утверждавшего,  что  он  с  верто¬
лета  видел  на  рисовом  поле  нечто  напоминавшее  группу
женщин  и  детей,  но  что  это  нечто  с  тем  же  успехом  могло
оказаться  и  «мужчиной  с  двумя  волами»,  мне  от  одного
только  чтения  слов  сделалось  нестерпимо  жаль,  что  это
офицер,  а  не  я  был  тогда  в  вертолете.  Всякий  человек  и
особенно  всякое  место,  еще  незнакомое  мне,  становились
при  чтении  до  того  симпатичными,  что  я  испытывал  своего!
рода  ностальгию  по  ним.  Я  читал  о  почтовом  отделении  в
штате  Монтана  и  об  улочке  военного  городка  в  штате  Вир¬
гиния  —  и  немедленно  хотел  перенестись  туда  и  жить  там;
казалось,  если  этого  не  случится  сию  же  минуту,  я  упущу
нечто  очень  важное  и  уже  никогда  не  сумею  наверстать.
 Эти  чувства  мне  не  внове;  такое  случалось  еще  в  дет¬
стве,  особенно  в  разгар  ссоры  или  драки:  я  переставал
ругаться  или  просто  бросался  ничком  на  землю,  а  если
с  воплем  удирал,  то  мог  остановиться  как  вкопанный  и
сесть,  глядя  на  обидчика  с  -такой  открытой  доверчиво¬
стью,  что  тот,  бывало*  только  оторопело  пройдет  мимо,
будто  гнался  не  за  мной,  а  за  кем-то  другим.  В  споре  мне
редко  удавалось  продержаться  долго:  само  произнесение
слов  настраивало  на  дружеский  лад  и  я  быстро  отступал¬
ся.  И  с  Юдит,  когда  у  нас  стало  доходить  до  крика,  было
примерно  так  же:  наши  скандалы  превращались  до  край¬
ней  мере  с  моей  стороны,  лишь  в  декламацию  скандалов,
и  не  потому,  что  предмет  спора  казался  мне  смешным,
просто  живая  речь  сама  собой  снимала  серьезность  ссо¬
ры.  Да  и  много  позже,  во  время  приступов  самой  лютой
вражды,  я  вдруг  понимал,  что  вот-вот  не  выдержу  и  расхо¬
хочусь;  наверно,  и  не  нужно  было  сдерживаться,  но  в  ту
пору  мы  уже  настолько  друг  друга  ненавидели  и  раздра¬
 123

жали,  что  всякая  перемена  в  настроении,  включая  прими¬
рительный  смех,  другому  показалась  бы  только  оскорбле¬
нием.  И  вот  здесь,  в  Нью-Йорке,  читая  газету,  я  столько
лет  спустя  вновь  испытал  неизъяснимую  тягу  ко  всему
на  свете,  и  меня  это  не  на  шутку  испугало.  Но  сейчас  не
хотелось  над  этим  задумываться.  Чувство  к  тому  же  воз¬
никло  лишь  на  миг;  едва  я  успел  его.  осознать,  оно  уле¬
тучилось,  словно  его  и  не  было.  И  когда  я  вышел  на  ули¬
цу,  оно,  это  чувство,  уже  покинуло  меня;  я  снова  был
один.
 Я  брел  бесцельно.  Меня  вело  любопытство.  На  Таймс-
сквер  поглазел  на  обложки  журналов  с  обнаженными  де¬
вицами;  на  неоновой  полосе  бегущего  телеграфа  над
Бродвеем  прочел  новости  дня;  сверил  часы  с  часами  глав¬
ного  почтамта.  На  улицах  от  яркого  света  рябило  в  гла¬
зах,  а  свернув  в  переулок,  я  оказался  в  такой  кромешной
тьме,  что  первые  шаги  пришлось  делать  почти  вслепую.
В  газете  мне  попалось  на  глаза  сообщение,  что  в  Цен¬
тральном  парке  снова  открылся  сгоревший  ресторан,  где
следы  пожара  сохранены  в  качестве  декоративны«  эле¬
ментов  интерьера.  Держась  к  краю  тротуара,  я  стал  ис¬
кать  такси,  но  тут  мне  предложили  билет  на  мюзикл.
Я  чуть  не  отказался,  но  вовремя  спохватился:  ведь  это
спектакль  с  Лорен  Бэкалл  !,  той  самой,  что  еще  несколь¬
ко  десятилетий  назад  сыграла  в  фильме  Говарда  Хоук¬
са1  2  «Иметь  и  не  иметь»  энергичную  молодую  героиню;
в  портовом  притоне,  сперва  прильнув  к  плечу  пианиста,
а  потом  облокотясь  на  рояль,  она  низким  хрипловатым
голосом  пела  песню.  Я  отдал  двадцать  долларов  и  с  би¬
летом  в  руках  помчался  к  театру.
 Место  у  меня  было  в  первых  рядах,  оркестр  гремел
оглушительно.  Как  и  остальные  зрители,  я  держал  плащ
на  коленях.  Лорен  Бэкалл  была  старше  всех  на  сцене,
даже  мужчины  выглядели  моложе.  Она  уже  не  красова¬
лась,  плавно  скользя  между  столиками,  как  тогда,  в  каба¬
ке,  а  много  и  энергично  двигалась.  Один  раз  даже  станце¬
 1 	Бэкалл,  Лорен  (род.  в  1924  г.)  —  известная  американская
киноактриса.
 2 	Хоукс,  Говард  (род.  в  1896  г.)  —  американский  сценарист,
кинорежиссер  и  продюсер,
 124

вала  на  столах  в  окружении  длинноволосых  парней  с  це¬
пями  на  шее.  Едва  упав  на  стул,  усталая,  измученная,
она  тут  же  вскакивала,  чтобы  начать  новый  каскад  тело¬
движений.  Каждый  ее  жест  словно  опровергал  предыду¬
щий  —  таким  способом  она  удерживала  внимание  зала.
Она  еще  болтала  по  телефону—.но  в  это  же  время  наде¬
вала  туфли,  чтобы,  закончив  разговор,  опрометью  куда-то
бежать,  и  после  каждой  фразы  обязательно  меняла  если
не  позу,  то  хотя  бы  положение  ног.  Ее  глаза,  еще  доволь¬
но  выразительные  и  красивые,  повторяли  и  подчеркивали
каждый  жест.  В  каждой  новой  сцене  она  появлялась  в
новом  костюме,  я  только  диву  давался,  когда  она  успевает
переодеться.  Но  вот  она  просто  взяла  стакан  виски  и
замерла,  держа  его  перед  собой  на  длинных  вытянутых
руках,—  и  только  тут  я  порадовался  за  нее.  Ибо  до  этой
минуты  чувствовалось  только  одно:  с  тех  пор,  как  она  пе¬
рестала  сниматься  в  кино,  ей  не  доставляет  никакого  удо¬
вольствия  зарабатывать  на  жизнь  ужимками,  которые  ей
чужды.  Смотреть  на  нее  было  неловко  —  все  равно  что
смотреть  на  человека,  который  занят  некрасивой,  черной
работой,  работа  эта  унижает  его  достоинство,  а  присутст¬
вие  соглядатаев  делает  унижение  горьким  вдвойне.  Мне
вспомнилась  Юдит:  самые  обычные,  будничные  ее  движе¬
ния  тоже  составлялись  из  множества  отработанных  поз,
которые  тело  Лорен  Бэкалл  выполняло  на  сцене  с  безот¬
казностью  хорошо  отлаженного  механизма.  В  магазине,
вспомнил  я,  Юдит  сразу  же  —  и  совершенно  непроизволь¬
но  —  принимала  надменную  осанку  важной  клиентки:
войдя,  останавливалась  в  дверях  и  окидывала  рассеянным
взглядом  все  и  вся,  никого  не  замечая;  к  ней  подходила
продавщица,  и  только  тут  Юдит  оборачивалась,  как  бы
изумляясь,  что  в  магазине,  оказывается,  есть  кто-то  еще,
кроме  нее.  Зато  на  сцене  она  преображалась:  простота,  с
какой  она  двигалась,  ничего  общего  не  имела  с  той  иди¬
отской  расхлябанностью,  что  свойственна  дилетантам  —
те  фланируют  по  подмосткам,  натужно  изображая  непри¬
нужденность;  нет,  ее  простота  —  это  простота  облегчения,
перед  серьезностью  задачи,  ибо  только  на  сцене  Юдит’
принимала  жизнь  всерьез.  Сколько  бы  она  ни  прикиды¬
валась,  ни  кривлялась  в  жизни,  на  сцене  она  успокаива-j
лась  и  становилась  самозабвенно  внимательной  и  чуткой
к  партнерам;  после  спектакля  о  ней  можно  было  за¬
быть  —  до  того  естественно  вела  она  свою.  роль.
 125

Мои  размышления  прервала  сирена  полицейской  ма¬
шины,  ее  вой  почти  заглушил  оркестр.  Я  смотрел  на  ли¬
сток  театральной  программки,  который,  качаясь  и  ныряя,
очень  медленно  падал  с  ложи  балкона,  и  внезапно  эта
бумажка  своим  неказистым  движением  напомнила  мне  о
Юдит  —■  я  сразу  подумал,  что  она  сию  минуту  беззабот¬
но  ужинает  где-нибудь  в  ресторане,  и  увидел,  как  она,
подняв  пальчик,  подзывает  официанта  и  столь  поглощена
этим  серьезным  занятием,  что  ни  о  чем  другом  думать  не
может.  Как  лихо  вскидывается  дирижер  из  оркестровой
ямы!  А  как  безупречно  отглажены  брюки  актеров!  Или
вот  только  ,  что,  будто  соперничая  с  Юдит,  как  аппетитно
слизнула  Бэкайл  мартини  с  оливки  и  как  ловко  отправила
потом  эту  оливку  в  рот.  Нет,  с  Юдит  ничего  не  случится!
Просто  невозможно  представить,  чтобы  ей  сейчас  плохо
жилось.  На  мои-то  деньги!  Я  вдруг  захотел  есть,  с  трудом
дождался  антракта  и  поехал  в  Центральный  парк,  в  ре¬
сторан.
 Деревья  в  парке  тихо  шелестели,  точно  перед  дождем.
В  ресторане  даже  карточки  меню  были  с  искусственными
подпалинами  по  углам,  а  у  гардероба  лежала  раскрытая
книга  гостей,  записи  в  ней  светлели,  как  строчки  на  обуг¬
лившейся  газете.  Снова  завыла  сирена.  Один  официант
раздвинул  шторы  на  окне,  другой,  скрестив  руки,  подо¬
шел  к  дверям,  и  оба  они  уставились  на  улицу.  Сирена
выла  пронзительно  —  от  ее  воя  в  стакане  с  водой,  кото¬
рый  первым  делом  передо  мной  поставили,  даже  всколых¬
нулись  кубики  льда.  В  этот  час  посетителей  оставалось
уже  немного,  их  лица  скрадывала  полутень.  В  зале  было
почти  пусто  и  так  просторно,  что  я,  слушая  угасающее
вдали  завывание,  вдруг  почувствовал  усталость.  Я  замер,
стараясь  не  шевелиться,  и  внезапно  ощутил  в  себе  какое-
то  смутное  движение,  примерно  в  том  же  ритме,  в  каком
сам  я  весь-  день  передвигался  по  Нью-Йорку.  Движение
это  поначалу  запнулось,  потом  уверенно  набрало  ход  и,
промчавшись  по  прямой,  вдруг  заложило  крутой  вираж,
понеслось  по  кругу  и,  покружив  вволю,  наконец  улеглось.
То,  что  двигалось  во  мне,  было  не  представлением  и  не
звуком  —  только  ритмом,  который  заменял  и  звук,  и  пред¬
ставление.  Лишь  теперь  в  мое  сознание  начал  проникать
город,  почти  не  замеченный  мною  прежде.
 126

Меня  нагоняли  окрестности,  которые  я  миновал  в  те^
чение  дня.  Ряды  домов  и  улиц  восстанавливались*  в  памя¬
ти  из  тех  промельков,  поворотов,  заминок  и  рывков,  кото¬
рыми  они  запечатлелись  во  мне.  Вместе  с  ними-восста¬
навливались  и  звуки  —  шипение  и  гул,  словно  из  глубин
мощного  потока,  ворвавшегося  в  тихую  долину.  Толстые
портьеры  на  окнах  не  могли  сдержать  этих  звуков  и  обра¬
зов,  они  разворачивались  в  моем  сознании,  то  опадая  до
простых  мельканий  и  ритмов,  то  снова  взмывая  и  вибри¬
руя  пуще  прежнего,  высвечивая  короткими  вспышками
улицы  еще  более  длинные,  здания  еще  более  высокие  и
перспективы,  уходящие  к  горизонту  все  дальше.  Но  стран¬
ное  дело,  все  происходившее  было  даже  приятно:  узор
Нью-Йорка  мирно  расстилался  во  мне,  нисколько  не  угне¬
тая.  Я  просто  расслабленно  сидел  за  столом,  и  все  же
меня  не  покидало  любопытство;'я  с  удовольствием  ел
бифштекс  из  баранины,  на  который  сам  себя  пригласил,
запивал  его  красным  калифорнийским,  от  которого  с  каж¬
дым  глотком  все  сильнее  испытывал  жажду,  и  созерцал
весь  этот  столпившийся  и  все  еще  отзывавшийся  во  мне
гудением  город  как  невинное  явление  природы.  Все,  что  я
раньше  видел  вблизи  и  по  частям  —  стеклянные  поверх¬
ности,  таблички  со  словом  «стоп»,  флагштоки,  неоновые
надписи,—  все  это,  возможно,  именно  потому,  что  часами
маячило  передо  мною,  заслоняя  взгляд,  теперь  раздвину¬
лось  и  открыло  вид,  свободный  и  просторный,  куда  ни
глянь.  Мне  даже  захотелось  там  прилечь  и  почитать
книгу.
 Я  уже  давно  покончил  с  едой,  но  снова  и  снова  при¬
нимался  просматривать  карточку  меню,  читая  названия
блюд  с  той  же  ненасытностью,  с  какой  в  свое  время  читал
в  молитвеннике  жития  святых.  Мясо  по-алабамскй,  цып¬
лята  по-луизиански,  медвежий  окорок  а  1а  Даниэль  Бун  *,
котлеты  «дяди  Тома».  Немногие  посетители  все  еще  оста¬
вались  на  своих  местах  и  теперь  громко  разговаривали.
Разносчик  газет  заглянул  в  дверь  и  бросил  на  барьер  гар¬
дероба  несколько  газет.  Старая  накрашенная  женщина
переходила  от  столика  к  столику,  предлагая  цветы.  Офи¬
циант,  обслуживавший  Чету  толстяков-супругов,  ловким
движением  плеснул  коньяк  на  омлет,  женщина  подала
ему  зажженную  спичку,  которую  он  с  поклоном  принял  11  Бун,  Даниэль  (1734—1820)  —  американский  исследователь,
натуралист.
 127

и  поднес  к  сковородке.  Омлет  вспыхнул,  и  супруги  захло¬
пали  в  ладоши.  Официант  улыбнулся,  выложил  омлет  на
тарелку  и  поставил  тарелку  перед  дамой.  Потом*  обернув
бутылку  салфеткой,  извлек  ее  из  ведерка  со  льдом  и,  за¬
ложив  свободную  руку  за-  спину,  налил  супругам  белого
вина.  Откуда-то  возник  пианист  и  тут  же  начал  тихо’  на¬
игрывать.  Из  раздаточного  окошечка  выглянул  повар/и
посмотрел  на  пианиста.  Я  заказал  еще  один  графин  крас-
ногавина,  выпил  его  и  продолжал  сидеть.
 Официант  отправился  на  кухню  и  вскоре  вернулся  .от¬
туда,  что-то  жуя.  Гардеробщица  раскладывала  пасьянс.
Она  держала  во  рту  булавку  и  между  делом  помешивала
кофе  в  чашечке,  стоявшей  перед  ней  на  барьере.  Потом
отложила  ложечку  в  сторону,  разжав  губы,  выронила  бу¬
лавку  и  выпила  кофе  залпом.  Она  поболтала  чашечкой  в
воздухе,  чтобы  остаток  сахара  получше  растворился  в
остатке  кофе,  и,  завершая  движение,  снова  опрокинула  ча¬
шечку  в  рот,  после  чего  опять  взялась  за  пасьянс;  В  зал
вошли  две  женщины,  одна  приветственно  махнула  офици¬
антам  рукой  в  длинной  перчатке,  другая  сразу  направи¬
лась  I?  роялю,  пианист  сменил  мелодию,  и  она  запела:
 In  the  days  of  old,  in  the  days  of  gold,
 In  the  days  of  forty-nine  *.
 В  отель  я  вернулся  пешком,  далеко  за  полночь.  Ноч¬
ной  портье  вручил  мне  билет  на  филадельфийский  поезд,
и  я  отправился  в  бар,  который  назывался  «Blue  bar»  —
«Голубой  бар»,  сидел  там,  медленно  пил  виски  «Кентук¬
ки»  й  не  хмелел.  Я  брал  со  столика  открытки  с  видом
отеля  и  писал  разным  людям,  в  том  числе  и  тем,  кому
никогда  еще  не  писал.  В  вестибюле  я  купил  в  автомате
авиамарки  и  там  же  опустил  открытки  в  ящик.  Потом
вернулся  в  бар,  устроился  там  в  широком  кожаном  крес¬
ле,  на  котором  можно  было  вертеться,  и  долго  держал
стакан  перед  собой  на  ладони.  Иногда,  склоняясь  к  стака¬
ну,  я  отпивал  маленький  глоток.  Подошел  бармен  и  по¬
ставил  пепельницу  на  соседний  столик,  там  сидела  старая
женщина,  время  от  времени  она  хихикала.  Потом  всякий  11  «В  те  давние  дни,  золотые  дни,  в  дни  сорок  девятого  года»
(англ.)  —  старинная  песня  старателей-золотодобытчиков;  1849  г.
положил  начало  знаменитой  «золотой  лихорадке»  в  США.
 128

раз  доставала  из  плетеной  сумочки  записную  книжку  и
что-то  черкала  маленькой  серебряной  шариковой  ручкой.
Наконец  я  второй  раз  за  эту  ночь  почувствовал  усталость,
взял  из  стопки  открыток  еще  одну  и  пешком  поднялся  в
свой  номер.  Открытку  я  надписал  на  ходу  и  бросил  ее  в
прорезь  для  писем  в  холле  на  своем  этаже.  Я  слышал,  как
она  шуршит,  падая  вниз.
 На  полу  в  номере  белел  листок  бумаги.  Решив,  что  это
записка,  я  поднял  его.  Оказалось,  это  всего  лишь  визит¬
ная  карточка  хозяина  отеля,  она  лежала  на  вазе  с  фрук¬
тами  и,  видно,  упала  оттуда.  Я  позвонил  вниз  и  снова  по¬
просил  включить  кондиционер.  Потом,  даже  не  помыв¬
шись,  лег  в  постель  и  раскрыл  «Зеленого  Генриха».
 Я  читал  о  том,  как  Генрих  Лее  в  школе  нажил  себе
первого  врага.  Это  был  его  одноклассник,  он  вызывал  Ген¬
риха  на  спор  из-за  всего,  что  происходило  вокруг  и  в  при¬
роде:  на  какую  штакетину  в  заборе  сядет  птица,  на
сколько  согнется  дерево  под  ветром,  какая  по  счету  волна
на  озере  окажется  самой  большой.  Генрих  превратился
в  заядлого  спорщика,  и  он  проигрывал,  а  потом,  когда
е*му  нечем  стало  расплачиваться,  оба,  теперь  уже  врагами,
встретились  однажды  на  узкой  горной  тропке.  Они  молча
бросились  друг  на  друга  и  дрались  с  тупым  ожесточе¬
нием.  С  убийственным  спокойствием  Генрих  подмял  под
себя  своего  врага  и  врЪмя  от  времени  бил  его  кудаком
в  лицо,  испытывая  такую  дикую  горечь,  какой  ему  боль-|
ше  никогда  не  довелось  испытать.  Вскоре  ему  пришлось
бросить  школу  и  переехать  в  деревню,  где,  он  впервые
свободно  взглянул  на  природу  и  неожиданно  ощутил  по¬
требность  рисовать.
 Я  вырос  в  деревне  и  не  могу  взять  в  толк,  как  это  при¬
рода  может  дать  чувство  свободы;  меня  она  только  угне¬
тала  или  в  лучшем  случае  внущала  чувство  неуюта.  Ско¬
шенные  поля,  фруктовые  деревья,  пространства  лугов
всегда  были  неприятно  мне  и  казались  зловещими.  Я  зна¬
ком  с  ними  слишком  близко:  по  жнивью  бегал  босиком;
карабкаясь  по  деревьям,  в  кровь  раздирал  коленки;  в  ре¬
зиновых  сапогах  бродил  под  дождем  по  лугам  за  вонючи¬
ми  коровами.  Но  только  сейчас  я  понял,  почему  восприни¬
мал  все  эти  мелкие  неудобства  столь  остро  —  я  никогда
не  имел  возможности  свободно  двигаться  на  природе:
фруктовые  деревья  принадлежали  другим,  тем,  от  кого
приходилось  убегать  по  полям,  а  в  награду  за  то,  что  ты
 5  Хандке
 12S

пас  скот,  можно  было  получить  только  резиновые  сапоги,
без  которых  подпаску  все  равно  не  обойтись.  Меня  с  ма¬
лолетства  выталкивали  на  природу  только  работать,  и  мне
некогда  было  учиться  видеть  ее,  я  замечал  разве  что  ди¬
ковинные  вещи:  расселины  скал,  дупла  в  деревьях,  норы,
вообще  все  виды  подземных  пустот,  в.  которых  можно
укрыться  и  спрятаться.  Еще  меня  притягивали  всевоз¬
можные  заросли,  кукурузные  поля,,  густой  орешник,  овра¬
ги,  ручьи  в  глубоких  ложбинах.  Дома  и  улицы  были  мне
милее  природы,  здесь  вероятность  ненароком  совершить
недозволенное  была  куда  меньше.  Когда  ветер  волновал
пшеничное  поле,  я  воспринимал  это  толыщ  как  помеху,
потому  что  он  сдувал  волосы  мне  на  лицо,  и  еще  много
лет  спустя  достаточно  было  мне  представить  пшеничное
поле,  которое  колышется  на  ветру,  чтобы  убедить  себя,
как  неуютно  было  мне  на  природе.  А  суть  была  в  том,
что  я  никогда  ничего  не  мог  себе  там  позволить.
 Я  уже  отложил  книгу  и  просто  лежал  в  темноте.  Кон¬
диционер  тихо  жужжал,  и  постепенно  я  начал  замечать,
что  засыпаю.  Дверь  ванной  комнаты  превратилась  в  бе¬
лый  домик  на  вершине  холма.  Кто-то  дышал  носом,  и  у
подножия  отвесной  скалы  глубоко  подо  мной  в  ответ  за¬
скулила  собака.  Я  перевернулся  на  другой  бок  и  тотчас
покатился  вниз  по  склону.  Я,  упал  в  пересохшее  русло
ручья,  там  валялись  платяные  вешалки  и  разрезанные
резиновые  сапоги,  я  свернулся  калачиком,  чтобы  поско¬
рее  заснуть.  Дождь  шумел,  мощный  прилив  надвигался
с  рокотом,  но  не  накатываясь  на  меня.  «Я  забыл  за¬
писаться  в  книгу  гостей».
 На  следующее  утро  около  полудня  я  сел  на  станции
Пенсильвания  в  филадельфийский  поезд  компании  «Пэнн
сентрал  рейлуэй».
 Вспоминая,  никак  не  могу  понять,  почему  этот  день
промелькнул  так  быстро,  прямо  как  в  фильме  ужасов.
Подземное  здание  вокзала,  эскалаторы  увозят  цеяя  все
глубже,  потом  открытая  дверь,  в  которую  я  вытолкнут  с
последней  ступеньки  эскалатора,  я  сажусь,  поезд  трогает¬
ся,  и  только  тут  я  понимаю,  что  я  в  купе  вагона.  Несколь¬
ко  минут  за  окнами  темно,  поезд  идет  по  туннелю  под
Гудзоном,  но  и  в  Нью-Джерси,  где  он  выныривает  на  по¬
верхность,  взгляду  открывается  сумрачный  ландшафт,  к
 130

тому  же  еще  более  затемненный  цветными  стеклами.
В  вагоне  светло,  страницы  книги,  когда  я  их  переворачи¬
ваю,  режут  глаза  белизной.  Но  стоит  взглянуть  в  окно,
и  облака  кажутся  все  чернее,  а  окрестности  под  нимй  ста¬
новятся  с  каждым  взглядом  все  пустыннее:  груды  мусора
вместо  домов,  желтый  дым  на  горизонте  —  и  никаких
труб,  автомобиль  без  шин,  колесами  кверху,  брошенный
на  пустыре,  сплошь  заросшие  кустарником  перелески,  где
пожухлые,  с  корнями  вырванные  ураганом  деревья  цеп¬
ляются  за  зеленые  ветки  уцелевших  собратьев,  повсюду
какое-то  тряпье,  словно  лоскуты  парашютного  шелка,
чайки,  залетевшие  на  сушу  и  бродящие  по  песчаным  хол¬
мам.  Железнодорожная  компания  недавно  обанкротилась,
поезд  без  остановок  проезжал  мимо  станций,  от  обслужи¬
вания  которых  компании  пришлось  отказаться,  через  го¬
рода,  где  дома,  поставленные  спиной  к  железной  дороге,
казались  покинутыми  и  нежилыми.  Два  с  половиной  часа
спустя,  когда  к  путям  сплошными  рядами  подступили  ва-
коптелые  дома  с  заколоченными  окнами  и  с  наклеенными
объявлениями,  предупреждавшими  о  крысином  яде,  в
купе  стало  так  темно,  что  я  пропустил  момент,  когда
поезд  медленно  вошел  в  туннель  и  пополз  к  подземному
вокзалу  в  Филадельфии.
 Опять  эскалаторы;  большая  площадь,  на  которую  вы¬
ходишь  сразу,  не  поднимаясь  по  ступенькам.  Я  осмотрел¬
ся,  меня  никто  не  ждал.  Я  сказал:  «Тебе  нечего  прятать¬
ся.  За  какой  колонной  ты  притаилась  и  подсматриваешь
за  мной?  Я  вовсе  не  хочу  тебя  найти».
 «Не  шантажируй  меня  мною  самим,—  сказал  я  еще.—
Не  желаю  я  больше  бояться,  во  всяком  случае,  мне  уже
недолго  оставаться  трусом.  И  перед  страхом  я  уже  не  без¬
защитен».
 Два  священника-квакера  в  длинных  черных  сюртуках,
в  низких  широкополых  шляпах  направлялись  через  пло¬
щадь  к  открытой  автомашине,  возле  которой  их  ждал  мо¬
лодой  шофер-негр  с  маленьким  транзисторным  приемни¬
ком  в  кармане  рубашки.  Моряк,  которого  я  видел  еще  в
поезде,  бегом  нагнал  квакеров  и^что-то  им  показал.  Они
только  улыбнулись,  один  отмахнулся,  другой  уже  садился
в  машину.  Вдруг  он  вылез  обратно  и  кивнул  в  мою  сто¬
рону.  Я  испугался.  Они  начали  подзывать  меня,  я  мед¬
ленно  подошел.  Моряк  поднял  руку,  на  ней  болтался  мой
фотоаппарат;  я  забыл  его  в  поезде.
 5*
 131

Потом  я  пошел  с  моряком  по  площади.  Мы  оба  не
 знали,  куда  идем,  один  сопровождал  другого.  У  памятни¬
ка  Вильяму  Пенну1  я  сфотографировал  моряка,  и,  когда
фотография  проявилась,  он  сунул  ее  в  бумажник.  Достал
оттуда  газетную  вырезку,  развернул  ее  и,  придерживая
за  края,  словно  важный  документ,  показал  мне.  Это  была
здметка  о  возвращении  моряка  в  родной  город  Рэд-Уинг
в  Миннесоте.  Клуб  ветеранов  организовал  встречу,  моряк
произнес  речь,  которая,  как  сообщала  газета,  хотя  и  была
проста,  но  всех  убедила  бодростью.
 —  А  я  ничего  особенного  и  не  говорил,  рассказал
только,  как  к  нам  однажды  приезжал  Боб  Хоуп1  2,  ну,  и
пару  анекдотов,  какие  он  нам  рассказывал,—сказал  мо¬
ряк.—  Но  настроение  было  приятное,  меня  ни  о  чем  не
расспрашивали.  Я  тогда  ввел  у  нас  рок-н-ролл,-—  продол¬
жал  моряк.—  Мы  с  моей  девушкой  сперва  дома  трениро¬
вались,  а  вечером  я  подошел  к  музыкальному  автомату,
включил  «Рок  арестантов»,  мы  начали  вроде  как  вальс,  а
потом  я  ее  сразу  ка-ак  кину  через  плечо.  Элвис  Прес¬
ли  —  вот  парень  что  надо,—  сказал  моряк,—  И  в  армии
был  больше  двух  лет,  а  сейчас  снова  при  деле.  Сам-то  я
на  флот  не  очень  хотел,  но  это  деньги.  Однажды  я  у  бере¬
га  смотрел  на  камыши,  одна  камышинка  стояла  непо¬
движно,  а  рядом  еще  несколько,  но  они  все  покачивались.
А  эта  ни  с  места.  Конечно,  приходилось  и  убивать,  а  ина¬
че  тебя  самого  убьют.
 У  моряка  круглое  лицо,  широкие  ноздри.  Он  носил
очки,  перхоть,  упавшая  с  бровей,  замутняла  стекла  и
взгляд.  Белесые  губы,  золотой  зуб.  Он  говорил  тихим  го¬
лосом,  который  в  конце  каждой  фразы  вопросительпо  по¬
вышался,  переходя  в  пение,  словно  он  ждал  кивка,  чтобы
продолжать  дальше.  Оц  снял  фуражку  и  показал  мне  за¬
чес,  какой  носили  все-  поклонники  рок-н-ролла.  Очки
сползли  на  нос,  глаза  смотрели  на  меня  со  слепым,  без¬
различным  дружелюбием.  Я  заметил,  что  впервые  за
долгое  время  могу  смотреть  без  напряжения  на  человека
в  упор.  Просто  смотреть  на  моряка.  Глагол  в  безличной
 1 	Пенн,  Вильям  (1644—1718)  —  апглийский  политический  дея¬
тель,  принадлежал  к  секте  квакеров,  основатель  колонии  Пенсиль¬
вания.
 2 	Хоун,  Боб  —  популярный  комический  актер  кино,  эстрады,
телевидения.
 Ш  '

форме.  И  вместе  с  тем  я  был  оскорблен,  что  он  рассказы¬
вает  свою  историю  именно  мне.  «Почему  так  получается,
что  истории  всегда  рассказывают  именно  мне?  —  с  доса¬
дой  подумал  я.—  Ведь  по  мне  сразу  должно  быть  видно,
что  я  не  из  тех  простачков,  кто  заранее  согласен  выслу¬
шать  любую  чушь.  Тем  не  менее  именно  мне  то  и  дело  рас¬
сказывают  самые  идиотские  истории  —  и  притом  с  безмя¬
тежным  спокойствием,  точно  я  нанялся  сочувственно  вни¬
мать  всем  кому  не  лень,  словно  и  вообразить  нельзя,  что
я  могу  отнестись  к  этому  бреду  как-то  иначе».
 «Неужели  мне  все  еще  нужно  прикидываться  кем-то
другим,  чтобы  выглядеть  естественно?  —  спросил  я  себя,
отделавшись  наконец  под  предлогом  срочного  телефонно¬
го  звонка  от  назойливого  попутчика.—Неужели  мое  по¬
ведение,  с  чем  я  соглашусь,  а  с  чем  нет,  распознается
только  в  разговоре,  когда  я  начинаю  возражать?  Разве
неясно  это  по  моим  манерам,  по  тому,  как  я  двигаюсь,  как
держу  голову,  смотрю  по  сторонам?  Или  я  все  еще  не
избавился  от  дурной  привычки  на  каждом  шагу  выдумы¬
вать  себе  новую  позу?  —  размышлял  я  в  такси  по  пути  в
отель.—  И  разве  со  стороны  заметно,  что  всякий  раз  я
решаю  про  себя,  какую  осанку  принять,  какой  жест  вы¬
брать?  Может,  оттого  и  возникает  впечатление,  будто  я
заранее  готов  согласиться  с  любым  суждением?»
 ,  «А  может,  меня  хотят  только  проверить?  —  раздумы¬
вал  я,  наблюдая  у  подъезда,  как  водитель  передает  чемо¬
дан  швейцару.—  Вероятно,  я  похож  на  человека,  по  кото¬
рому  сразу  видно,  что  им  можно  вертеть,  как  вздумается;
 таким  людям  с  первого  взгляда  перестают  питать  ува¬
жение  и  интерес,  сопровождающие  обычно  всякое  знаком¬
ство;  с  ними  сразу  начинают  говорить  запанибрата,  пото¬
му  Что  их  нечего  опасаться;  такие  готовы  довольствовать¬
ся  всем  и  даже  обиду  проглотят  с  удовольствием».
 Невольно  я  запрокинул  голову  —как  при  кровотече¬
нии  иг  носа;  облака  отсвечивали  розовым,  и  мне  сдела¬
лось  страшно  оттого,  что  ночь  настает  так  стремительно.
Ведь  еще  совсем  недавно  было  утро,  я  садился  в  поезд,
потом  прошелся  с  моряком  по  площади  —  и  вот  уже  вече¬
рело:  длинные  тени,  когда  ненадолго  проглядывало  солн¬
це,  ложились  вокруг,  словно  знаки,  что  скоро  совсем  стем¬
нев®  и  все  станет  иным  и  означать  будет  нечто  иное.  Со
странным  чувством,  будто  нога,'  которую  я  выкидывал  впе¬
ред,  делая  шаг,  слишком  легка,  в  то  время  как  другая,
 Ш

отстающая,  слишком  тяжела,  я  следовал  за  швейцаром  по
коридору,  который  вел  в  глубь  отеля  к  стойке  администра¬
тора.  Я  только  и  успел,  что  заполнить  формуляр  и  подо¬
ждать  в  лифте,  пока  туда  ввозили  постояльца  в  инвалид¬
ном  кресле;  но,  когда  я  оказался  в  номере,  солнце  'уже
заходило.  Я  вышел  из  ванной  —  и  уже  смеркалось.  А  ко¬
гда  я  повесил  в  шкаф  плащ,  расправив  его,  возможно,
чуть  тщательнее,  чем  обычно,  и  оглянулся  —  было  уже
темно.
 «Ты,  тварь!  —  сказал  я.—Я  же  сделаю  из  тебя  кот¬
лету,  я  тебя  в  порошок  сотру,  я  же  тебя  изувечу.  По¬
жалуйста,  только  не  попадайся  мне  на  глаза,  ты,  га¬
дина,  я  не  советую  тебе  найтись,  это  может  плохо  кон¬
читься». 	.
 Человек  бился  в  конвульсиях,  его  выносили  из  дома,
я  кинулся  туда,  увидел,  как  он  задохнулся  перед  дверью  —
«от  цветочной  пыльцы!»  —  другой,  тот,  что  держал  его,
начал  вдруг  оседать  и  свалился,  я  помог  внести  мертвого
в  дом,  потом  медленно  побрел  прочь,  и,  когда  босой  ногой
наступил  на  маленький  и  даже  не  острый  камешек,  прон¬
зительная  боль  прошила  меня,  словно  током,  с  головы  до
пят.  Потом  женщины  за  моей  спиной  шептались  о  смер¬
ти,  жалостливо;.они  даже  не  шептались,  только  шуршали
их  платья,  два  жабьих  глаза  выглядывали  из  болотной
жижи,  дверная  ручка  медленно  повернулась  —  жалостлив
во?  —  я  вытянул  голые  ноги  и  угодил  в  крапиву.  Краем
глаза  я  успел  заметить  прошмыгнувшу^  белку,  но  это  был
лишь  фирменный  гостиничный  брелок,  который  все  еще
тихо  покачивался  на  ключе  в  двери.  «Не  хочу  больше,
быть  один»,—сказал  я.
 В  Финиксвилле,  к  западу  от  Филадельфии,  жила  жен¬
щина;  перед  отъездом  я  написал  ей,  пообещав  при  случае
наведаться.  Ее  звали  Клэр  Мэдисон.  Три  года  назад,  ко¬
гда  я  впервые  был  в  Америке,  мы  однажды  переспали.
Мы  были  едва  знакомы,  я  тогда  опередил  события  и  по¬
тому  невольно  вспоминал  о  ней  слишком  часто.
 Я  отыскал  ее  номер  в  телефонной  книге  и  позвонил.
 ^  Ты  где?  —  удивилась  она.
 — 	В  Филадельфии,—  ответил  я.
 — 	А  мы  с  дочкой  завтра  едем  в  Сент-Луис.  На  маши¬
не.  Поедешь  с  нами?
 134

Мы  договорились,  что  я  приеду  завтра  часов  в  двена¬
дцать,  а  после  того,  как  ребенок  днем  поспит,  мы  отпра¬
вимся.
 Она  быстро  повесила  трубку,  а  я  остался  сидеть  у  теле¬
фона.  На  ночном  столике  стояли  маленькие  электрические
Часы.  Тусклый  свет*  разливался  от  циферблата  по  всей
темной  комнате.  Каждую  минуту,  когда  перескакивала
цифра,  часы  тихо  пощелкивали.  Когда  мы  увиделись  в
первый  раз,  Клэр  было  около  тридцати.  Это  высокая  жен¬
щина  с  пухлыми  губами,  которые  при  улыбке  не  приот¬
крывались,  а  только  делались  тоньше.  У  нее  округлое
лицо,  гладить  ее  было  как-то  неловко.  Вообще  невозмож¬
но  было  представить  любовные  ласки  с  ней.  О  себе  она
никогда  не  говорила,  да  и  мне  не  приходило  в  голову,  что
о  ней  можно  что-то  сказать.  Ее  присутствие  всегда  было
настолько  физически  ощутимым,  что  еще  и  говорить  о  ней
казалось  излишним.  Вот  мы  и  говорили  обо  мне  или  о  по¬
годе  —  это  был  единственный  способ  нежности,  нам  до¬
ступный.  Вести  себя  иначе  мы  уже  не  могли,  это  нас  утом¬
ляло.  В  день  отъезда  я  зашел  к  ней,  она  крикнула  мне  из
комнаты,  что  дверь  не  заперта;  эта  незапертая  дверь  и
поза,  в  которой  она  стояла,  прислонясь  к  другой  двери,
когда  я  вошел,  мгновенно,  как  во  сне,  сложились  для  меня
в  сигнал  -г-  подойти  к  ней  и  стиснуть.  Вспомнив,  как  все
случилось,  я  встал,  потом  снова  сел  и  до  боли  зажмурил
глаза.  И  это  бесконечное  бормотание,  когда  она  раздева¬
лась.  Отвернувшись,  мы  что-то  говорили  не  своим  голосом,
потом  долго  молча  рассматривали  друг  друга  жадными  и
все  же  пустыми  взглядами.  Мы  начали  ласкать  друг  дру¬
га.  Казалось,  ласкам  не  будет  конца,  мы  даже  закашля¬
лись  от  возбуждения  и  разомкнули  объятия.  Й  все  повто¬
рилось:  мы  снова  жадно  и  застенчиво  разглядывали  друг
друга  с  ног  до  головы,  потом  стыдливо  отводили  глаза,
отворачивались,  один  из  нас  опять  принимался  бормотать
севшим  от  волнения  голосом,  пока  другой  не  прерывал  его
лепет  новыми  преувеличенно  пылкими  ласками.  А  дверь,
к  которой  она  прислонилась,  оказалась  всего-навсего
дверцей  огромного  американского  холодильника.  Ну,  а
потом,  во  время  очередного  порыва  этих  деланных  неж¬
ностей,  мы  вдруг  слились.  Я  чувствовал,  что  надо  произ¬
нести  ее  имя  —  и  не  мог.  Она  преподает  немецкий  в  кол¬
ледже.  Отец  ее  после  войны  обосновался  в  Гейдельберге,
но  к  себе  не  зовет,  только  шлет  письма,  советуя,  как  сле¬
 435

дует  учить  немецкий.  Она  была  замужем.  Ребенок  у  нее
не  от  меня.
 Глубокая  ночь.  Номер  мой  высоко,  на  последнем  эта¬
же,  и  свет  с  улицы  не  доходит  до  моих  окон.  Вокруг  тем¬
ные  здания  учреждений,  уборщицы  оттуда  уже  ушли.
Только  однажды  в  проеме  между  домами  мелькнул  яркий
луч  —  низко  пролетел  самолет,  мигая  сигнальными  огня¬
ми.  Я  обзвонил  несколько  филадельфийских  отелей,  до¬
статочно  дорогих,  чтобы  удовлетворить  запросам  Юдит:
«Шератон»,  «Уорвик»,  «Адельфия»,  «Нормандия».  Тут
меня  осенило,  что  она  могла  остановиться  и  здесь,  в  моем
отеле;  я  позвонил  портье.  Да,  жила,  но  уже  два  дня  как
уехала.  Ничего  на  оставила  и  ничего  не  забыла;  счет  опла¬
чен  наличными.
 Я  рассвирепел,  потом  ярость  внезапно  прошла,  и  меня
объял  такой  ужас,  что,  казалось,  все  предметы  в  комнате
превратились  в  летучих  мышей  и  трепещут  крыльями.
Потом  и  ужас  прошел,  мне  стало  просто  тошно  оттого,  что
я  все  тот  же  и  не  знаю,  как  мне  быть.  Я  попросил  принес¬
ти  из  ресторана  тостов  и  к  ним  красного  французского
вина,  зажег  сразу  все  лампы  в  комнате^-  разве  что  на
рекламном  проспекте  можно  увидеть  гостиничный  номер
в  таком  освещении.  И  в  ванной  все  лампы  включил.  Ко¬
гда  появился  официант  с  тележкой,  на  которой  тосты  не¬
лепо  соседствовали  с  бутылкой  красного  вина,  я  вдобавок
включил  еще  и  цветной  телевизор.  Я  ел,  пил  вино  и  по¬
глядывал  на  экран,  когда  оттуда  доносился  женский
вскрик  или,  наоборот,  слишком  долго  не  доносилось  ни
звука.  В  одну  из  таких  пауз,  когда  стало  слышно  потрес¬
кивание  телевизора,  я  поднял  глаза  и  увидел  на  заднем
плане  кадра  пустынный  ряд  старых  немецких  бюргерских
домов,  з  на  переднем,  совсем  близко,  появилась  голова
чудовища  и  проплыла  мимо.  Иногда  фильм  прерывался,  и
мужчина  в  поварском  колпаке  рекламировал  готовый  обед
из  пяти  блюд:  достаточно  опустить  целлофановый  пакет  в
кипящую  воду  и  через  несколько  минут  вынуть.  Для  на¬
глядности  мужчина  все  это  проделывал,  взрезал  пакет
ножницами,  и  снятые  крупным  планом  дымящиеся  пор¬
ции  плюхались  в  бумажные  тарелки.  После  этого  я  уже
только  пил  вино.  Досмотрел  по  другой  программе  мульт¬
фильм  про  кошку,  которая  так  сильно  раздула  жеватель*
 1М

ную  резинку,  что  та  лопнула,  и  кошка  в  ней  задохнулась*
 В  первый  раз  на  моей  памяти  кто-то  погибал  в  мульт¬
фильме.
 Мне  захотелось  пройтись.  Я  не  выключил  телевизор,
оставил  гореть  свет  и  спустился  вниз.  Было  воскресенье,
бар  не  работал,  я  вышел  на  улицу.  В  Филадельфии  улицы
идут  параллельно,  поперечные  пересекают  их  строго  под
прямым  углом.  Я  двинулся  прямо,  потом  завернул  на
Честнат-стрит,  одну  из  главных  улиц,  и  направился  по
ней  дальше.  На  улицах  было  тихо.  В  подвальчике,  куда
меня  привлекли  звуки  музыки,  я  снова  повстречал  моря¬
ка.  Здесь  не  подавали  спиртного,  но  он,  похоже,  был  пьян.
Прислонясь  к  стене,  он  смотрел  на  танцующих  —  все
сплошь  молодежь.  Он  был  уже  не  в  форме,  а  в  кожаной
куртке,  очки  торчали  из  нагрудного  кармана.  Я  кивнул
ему,  он  махнул  в  ответ,  но  вряд  ли  меня  узнал.  Я  взял
порцию  темного,  на  вкус  отдававшего  гарью  напитка,  ко¬
торый  назывался  root  beer  *,  присел  за  столик  и  не  подни¬
мал  глаз.
 Оркестранты  —  все,  кроме  певца,—  удалились,  а  певец
взял  стальную  электрогитару  и  сел  на  табурет  перед  мик¬
рофоном.  Он  сперва  было  запел,  потом  осекся  и  начал
рассказывать  историю,  которая  приключилась  с  ним  са¬
мим.  Танцы  прекратились,  все  повернулись  к  нему  и  стоя
слушали.  Он  рассказывал  про  слабоумную  девушку,  ко¬
торая  работала  у  фермера.  Фермер  ее  изнасиловал,  она
забеременела,  у  нее  родился  ребенок.
 —  И  этим  ребенком  был  я,—  сказал  певец,  ударив  по
струнам,  и  аккорд  долго  еще  плыл  в  воздухе,  сопровож¬
дая  его  рассказ.—  Она  родила,  когда  шла  к  колодцу  за
водой,  завернула  ребенка  в  передник  и  отнесла  в  дом,  и  я
рос  как  сын  фермера  и  его  жены.  Но  в  один  прекрасный
день  я  полез  через  забор  («I  climbed  up  tbe  Virginia  fen¬
ce»1  2—так  он.выразился)  и  повис  на  нем.  И  тогда  эта
слабоумная,  которая  и  говорить-то  толком  не  умела,  под¬
бежала  и  помогла  мне  слезть.  Я  спросил  у  жены  ферме¬
ра:  «Мам,  а  мам,  рткуда  у  этой  идиотки  такие  мягкие
руки?»  А  этой  идиоткой  была  моя  мать!  —  крикнул  певец.
Потом  он  взял  гитару  как  полагается  и,  нежно  сгорбив¬
 1 	Пиво  из  корнеплодов  (англ.).  •
 2 	Я  вскарабкался  на  виргинский  заборчик  (англ.).
 137

шись  над  ней,  начал  выщипывать  из  струн  протяжные,
дрожащие  аккорды.
 Музыка  звучала  все  резче  и  нетерпеливей,  и  тут  моряк
вдруг  дернулся.  Он  поднял  руки,  словно  собираясь  потя¬
нуться,  но  ему  помешал  невидимый  предмет,  теперь  он
силился  и  не  мог  поднять  этот  предмет  над  головой:  руки
его  замерли,  напряглись  и  задрожали.  От  натуги  глаза  за¬
крылись,  и  было  видно,  как  перекатываются  под  веками
глазные  яблоки.  Его  словно  придавливала  невероятная
тяжесть:  голова  медленно  склонилась  набок",  он  изо  всех
сил  пытался  распрямить  шею,  дергая  плечом  и  стараясь
подпереть  им  скулу.  Рот  его  раскрылся,  он  скрежетал  зу¬
бами.  Каждое  новое  движение,  едва  начавшись,  тотчас  же
наталкивалось  на  следующее,  противоположное  и  столь
же  нелепое.  Лицо  искривилось,  голова  скособочилась,  ка¬
залось,  он  вот-вот  опрокинется  навзничь.  Он  снова  и  сно¬
ва  пытался  одолеть  непомерный  груз;  руки,  едва  он  под¬
нимал  их  выше  плеч,  судорожно  сжимались  и  тряслись,
а  потом  опадали  плетьми,  но  тут  же  снова  —  из  последних
сил  —  подхватывали  невидимую  ношу.  Казалось,  даже
опадание  рук  стоит  ему  невероятных  усилий.  Потом  он
подтянул  колено  к  груди,  наклонил  голову  и  потерся  о  ко¬
лено  лбом.  Пот  ручьями  тек  с  пышных  бакенбардов,  рот
побелел  от  пены  —  и  все  же  я  наблюдал  за  ним  с  уваже¬
нием  и  симпатией.  Его  корчи  совсем  не  то,  что  заученное,
механическое  кривляние  других  танцующих  (танцы  тем
временем  возобновились),  в  них  была  подлинность,  они
словно  застигли  его  врасплох,  и  он  не  знал,  как  от  них
избавиться.  Он  не  мог  произнести  ни  слова,  даже  лепет  у
него  бы  сейчас  не  получился,  и  он  пытался  освободиться
от  судорог  с  помощью  отчаянной  и  натужной  жестикуля¬
ции,  точно  в  нутре  у  него  издыхал  в  конвульсиях  испо¬
линский  доисторический  гад.  Внезапно  он  совершенно
успокоился,  и  в  руке  у  него  блекнул  нож.  За  ним,  видно,
давно  наблюдали:  к  нему  сразу  пбдскочили,  заломили
руку,  и  нож  выпал  на  пол.  Лишь  немногие  оглянулись,
когда  его  уводили.
 Я  вернулся  в  гостиницу  и  снова  взялся  за  книгу.  Зе¬
леный  Генрих  учился  рисовать  с  натуры  и  поначалу  вы¬
искивал  в  природе  только  таинственное  и  диковинное.
Придумывая  и  пририсовывая  к  пейзажам  водяных  и  ле¬
 138

ших,  он  силился  перещеголять  природу,  придать  занима¬
тельности  своим  наблюдениям.  Деревьям  и  скалам  он
старался  сообщить  живое  обличье  —  на  его  рисунках  они
корчили  причудливые  гримасы,  а  для  пущей  экзотики  он
изображал  рядом  нелепые  фигуры  оборванных  и  грозных
бродяг.  Он  очень  мало  знал  о  себе,  поэтому  природа  в
простом  ее  бытии  ничего  не  говорила  ему.  Но  родствен¬
ник,  который  всю  жизнь  прожил  на  природе,  заметил,  что
деревья  на  его  рисунках  все  похожи  друг  на  друга  и  ни
одно  не  похоже  на  настоящее  дерево.  «А  эти  скалы  и  горы
камней  не  простоят  так  и  секунды,  непременно  разва¬
лятся».  Родственник  настоятельно  рекомендовал  Генриху
рисовать  только  то,  чем  он  обладает  сам,  и,  хотя  это  был
типичный  совет  собственника,  все  же  он  побудил  Генри¬
ха  повнимательнее  взглянуть  на  окружающие  предметы.
Теперь  даже  наипростейшие  вещи  вроде  черепицы  на
крыше  задавали  ему  куда  больше  работы,  чем  он  мог
предположить.  Тут  я  подумал,  что  и  сам  долгое  время|
тоже  видел  мир  будто  в  кривом  зеркале.  Когда  надо  была
что-то  описать,  я  никогда  не  знал,  как  что  выглядит,  мне]
вспоминались  разве  лишь  странности,  а  если  их  не  было  —
я  их  придумывал.  Вот  почему  в  моих  писаниях  тогда  фи-1
гурировали  люди  огромного  роста,  все  в  багровых  родимых
пятнах,  и  говорили  они  фистулой.  Как  правило,  это  были
беглые  каторжники,  они  часами  просиживали  на  повален¬
ном  дереве  в  лесу  под  дождем,  бог  весть  кому,  на  ветер,
рассказывая  свои  истории.  В  воображении  мне  сразу  и
очень  легко  представлялись  калеки,  слепцы  и  слабоумные,
но  даже  их  я  не  мог  описать  толком.  Руины  всегда  инте¬
ресовали  меня  больше,  чем  дома.  Я  не  упускал  случая
зайти  на  кладбище  и  пересчитать  могилы  самоубийц  под
кладбищенской  стеной.  Я  очень  долго  мог  находиться  с
человеком  в  одной  комнате,  но,  стоило  этому  человеку
выйти,  а  потом  вернуться,  я,  бывало,  не  узнавал  его  —
разве  лишь  вспоминал,  что  у  него  лицо  в  прыщах  или  что
он  шепелявит.  Я  замечал  только  ненормальности  и  скверн
ные  привычки,  остальное  ускользало  от  моего  взгляда,  и,1
когда  надо  было  об  этом  писать,  приходилось  фантазиро-|
вать.  Но  фантазия  без  жизненного  опыта  тоже  мало  что
может,  поэтому  я  приписывал  персонажам  особые  приме¬
ты  —  как  в  объявлении  о  розыске  преступника.  Эти  осо¬
бые  приметы  заменяли  мне  все:  ландшафты,  причины  и
следствия,  судьбы...  Только  с  приходом  Юдит,  впервые
 139

испытав  настоящие  чувства,  я  начал  всматриваться  в  окру¬
жающее,  не  отвергая  его  с  первого  же  —  злого  —  взгляда.
Я  прекратил  коллекционировать  особые  приметы  и  стал
учиться  терпеливому  созерцанию.
 Я  заснул  со  включенным  светом,  и  во  сне  меня  слепи¬
ло  солнце.  Почему-то  я  ,ждал  на  перекрестке,  около  меня
остановилась  машина,  и  я,  наклонившись  над  ветровым
стеклом,  повернул  «дворник»,  как  стрелку  часов.  Женщина
рядом  с  водителем  высунулась  из  окна  и  перевела  «двор¬
ник»  на  место.  Она  показала  на  небо,  и  только  тут  я  заме¬
тил,  что  светит  солнце.  Я  засмеялся,  тогда  водитель,
француз,  засмеялся  вместе  со  мной  —  я  проснулся,  словно
от  жуткого  кошмара.  Я  был  возбужден,  хотя  вожделения,
не  испытывал.  Выключил  свет.  Под  утро  кто-то  громко  за¬
хлопал  в  ладоши,  я  крикнул:  «Да-да!»  —  и  вскочил  с  посте¬
ли.  Это  был  всего  лишь  голубь,  взлетевший  с  моего  окна.
 Финиксвилл  —  городишко  километрах  в  тридцати  от
Филадельфии,  насчитывает  примерно  двадцать  пять  тысяч
жителей.  Я  сторговался  с  таксистом  и  отправился  сразу
после  завтрака.  Ехали  по  узкому  местному  шоссе  и  оста¬
новились  только  один  раз:  у  магазинчика,  где  шла  распро¬
дажа  по  сниженным  ценам,  я  купил-  кассеты  для  своего
«поларойда»  (здесь  они  стоили  вдвое  дешевле,  чем  в
аэропорту)  и  губную  гармошку  для  ребенка.  Я  долго  ре¬
шал,  что  купить  Клэр,  но  так  ничего  и  не  придумал.  По¬
дарок  ее  бы  только  смутил,  да  и  вообще  трудно  предста¬
вить  ее  с  какой-нибудь  вещью  в  руках  —  это  выглядело  бы
карикатурным  преувеличением.
 Тем  не  менее  она  как  раз  перетаскивала  чемодан  в  ма¬
шину,  когда  такси  остановилось  перед  eö  домом  на  Грин-
лиф-стрит,  это  был  «олдсмобиль»,  багажник  открыт.  Ребе¬
нок,  неуклюже  ковыляя  перед  Клэр,  тащил  косметическую
сумочку.  Дверь  в  дом  тоже  была  распахнута  настежь,  на
пороге  стояли  чемоданы,  газон  перед  домом  еще  серебрил¬
ся  от  росы.
 Я  вылез  из  такси  и,  прихватив  свой  чемодан,  подошел
к  ее  машине.  Мы  поздоровались,  я  сунул  чемодан  в  багаж¬
ник.  Потом  я  перетаскивал  оставшиеся  вещи,  она  прини¬
мала  их  у  меня  и  укладывала.  Ребенок  кричал,  требуя  за¬
крыть  багажник.  Девочке  было  года  два,  не  больше,  ее  зва¬
ли  Дельтой  Бенедиктиной,  потому  что  она  родилась  в
 140

-Нью-Орлеане  К  Клэр  захлопнула  крышку  багажника,
заметив:
 — 	При  Бенедиктине  ничего  нельзя  оставлять  откры¬
тым,  она  пугается.  Вчера  подняла  жуткий  крик  и,  пока  я
допытывалась,  в  чем  дело,  орала  без  умолку.  Оказалось,  у
меня  на  блузке  пуговица  расстегнулась.
 Она  взяла  девочку  на  руки  —  та  не  желала  ходить  в
моем  присутствии^—  и  мы  вошли  в  jjom.  Я  закрыл  дверь.
 — 	А  ты  изменился,—  сказала  Клэр.—  Беззаботнее
стал  и  не  такой  щепетильный,  как  раньше.  Уже  не  стесня¬
ешься  ходить  в  несвежей  рубашке.  Три  года  назад  только
в  белой  сорочке  приходил,  и  всякий  раз  в  новой,  на  груди
еще  складки  были  видны.  А  сейчас  даже  плащ  тот  же,  что
и  тогда,  да  еще  и  заштопанный.  "
 .  —  Не  тянет  покупать  новые  вещи,—  объяснил  я.—
Даже  на  витрины  теперь  не  гляжу.  Раньше  каждый  день
новое  йадевал,  а  теперь  месяцами  в  одном  хожу.  А  насчет
рубащки,  так  это  в  гостинице  вчера  прачечная  не  рабо¬
тала. 	!
 — 	А  в  чемодане  что?  —  любопытствовала  Клэр.
 — 	Белье  и  книги.
 — 	Что  читаешь? 	>
 — 	«Зеленого  Генриха»  Готфрида  Келлера,—  ответил  я.
 Она  не  читала.  Я  пообещал  при  случае  почитать  ей
 вслух.
 — 	Может,  сегодня  вечером,  перед  сном?  ;
 — 	А  где  это  будет?
 — 	В  Доноре.  Это  к  югу  от  Питтсбурга,—  пояснила
она.—  Там  мотель  в  стороне  от  шоссе,  дочке  спокойнее  бу¬
дет  спать.  Должны  успеть  сегодня.  Туда,  правда,  почти
триста  миль,  и  через  Аллеганские  горы  надо  перебираться.
Ты  так  и  не  научился  водить  машину?
 — 	Нет,—  признался  я.—  Не  хочу  больше  сдавать  экза¬
 мены.  Никому.  Как  подумаю,  что  придется  опять  на  вопро¬
сы  отвечать  и  зависеть  от  собственных  ответов,  тошно  де¬
лается.  Раньше,  лет  десять  назад,  я  бы  еще  сумел,  заста¬
вил  бы  себя.  Через  не  могу,  стиснув  зубы,  но  сдал  бы.
А  теперь  не  хочу. 	-
 — 	Ты  часто  говоришь  «раньше»  и  «теперь»,—  замети¬
ла  Клэр.  11  Нью-Орлеан  расположен  в  дельте  реки  Миссисипи;  история
города  тесно  связана  с  франко-испанскими  католическими  тради¬
циями,  в  частности  ордена  бенедиктинцев.
 141

— 	Это  потому,  что  жду  не  дождусь,  когда  состарюсь,—
сказал  я  и  сам  засмеялся.
 — 	А  сколько  тебе?  —  поинтересовалась  Клэр.
 — 	Через  три  дня  тридцать  стукнет,—  ответил  я.
 — 	В  Сент-Луисе!  —  воскликнула  она. 	v
 — 	В  Сент-Луисе,—-  подтвердил  я.—  Вот  я  и  жду  не  до¬
ждусь.
 .  —  Чего?  В  Сент-Луис  приехать  или  тридцатилетие  от¬
праздновать?
 —■  Отпраздновать  тридцатилетие  в  Сент-Луисе,—  отве¬
тил  я  серьезно.
 Она  ушла  кормить  ребенка,  я  отправился  в  ванную
мыть  голову.  Фен  она  уже  упаковала,  я  с  мокрой  головой
вышел  во  двор  и  уселся  на  траву  сушить  волосы.  В  тот
день  светило  солнце,  и  йочему-то  мне  казалось,  что  так  и
должно  быть.
 Когда  я  вернулся  в  дом,  она  раздевала  девочку.  Я  на¬
блюдал  за  ними.  Клэр  уложила  ребенка  в  спальный  мешок
и  отнесла  в  кроватку  в  другую  комнату.  Я  слышал,  как
она  задернула  занавески.  Потом  она  вернулась,  и  мы  сели
за  стол.  Мы  ели  ростбиф  с  клецками  и  пили  пиво.
 — 	Тебе  все  еще  не  нравится  Австрия?  —  спросила
Клэр.
 — 	Нет,  в  последний  раз  мне  там  было  хорошо,—  отве¬
тил  я.—  Знаешь,  раньше,  когда  я  туда  приезжал,  мне  ино¬
гда  казалось,  будто  там  даже  дорожные  знаки  и  то  не  та¬
кие,  как  везде,  вот  до  чего  доходило.  А  в  этот  раз  я  убедил¬
ся,  нет,  кроме  шуток,  что  там  и  дорожные  знаки  самые
обыкновенные,  и  бутылки  обычной  формы,  и  резьба  на
болтах  в  ту  же  сторону,  что  и  повсюду.  Я  был  поражен,
обнаружив  там  и  гостиницы,  и  магазины,  и  асфальтиро¬
ванные  улицы,  все  как  у  людей.  Я,  наверно,  потому  так
изумлялся,  что  Австрия  —  страна  моего  детства,  а  ребен¬
ком  я  ничего  такого  не  замечал.  А  если  и  замечал,  все  рав¬
но  эти  вещи  были  не  про  меня.  Даже  на  тамошнюю  при¬
роду  —  а  она  в  детстве  меня  только  нервировала  и  вызы¬
вала  смутную  тоску  —  я  постепенно  научился  смотреть
другими  глазами.
 Вообще-то  я  хотел  ответить  совсем  иначе  и,  запнув¬
шись,  умолк. 	I
 Я  убрал  со  стола  и  сам  достал  себе  новую  банку  пива
из  холодильника.  Клэр  рассказывала,  что  в  колледже  сей-
 J
 142

час  как  раз  каникулы  и  она  надумала  проведать  друзей  в
Сент-Луисе.
 — 	Это  такая  любовная  пара,  сам  увидишь,—  востор¬
женно  сообщила  она.
 К  тому  же  в  Сент-Луис,е  по  приглашению  местного
университета  давал  гастроли  немецкий  театр,  и  в  програм¬
ме  было  несколько  классических  пьес,  которые  Клэр  ни¬
когда  не  видела  на  сцене  и  очень  хотела  посмотреть.
 Я  вызвался  помочь  вымыть  посуду,  но  оказалось,  Клэр
обзавелась  посудомоечной  машиной,  нужно  просто  совать
в  нее  тарелки.  Я  попросил  объяснить,  как  этот  агрегат
работает.
 — 	Кое-что  все  равно  приходится  мыть  самой,—ска¬
зала  она.—  Столовое  серебро,  например,  в  ней  не  помоешь*
большие  кастрюли  и  сковородки,  в  нее  тоже  не  влезают.
Серебра  у  меня  так  и  так  нет,  но  вот  кастрюли  почти  все
большие  —  я  ведь  готовлю  Обычно  на  целую  неделю  и  дер¬
жу  все  в  морозильнике.—  Она  продемонстрировала  мне  за¬
мороженный  суп.—  С  ним  до  осени  ничего  не  сделается,—
сказала  она,  и  от.этих  ее  слов  меня  вдруг  охватила  уве¬
ренность,  что  теперь-то  уж  я  в  полной  безопасности,  во
всяком  случае  до  тех  пор,  пока  не  наступит  осень  и  Клэр
не  разморозит  суп.
 Посудомойка  отключилась,  мы  убрали  посуду.  Снуя  с
посудой  туда-сюда,  я  на  ходу  вспоминал,  что  куда  класть
и  ставить.  Спустил  в  мусоропровод  пивные  банки,  включил
проигрыватель,  даже  не  взглянув,  какая  стоит  пластинка.
Клэр  .убавила  звук,  кивнув  на  дверь,  за  которой  спал  ребе¬
нок.  Пластинка  называлась  «She  Wore  A  Yellow  Ribbon»  *,
солист  выводил  на  губной  гармошке  попурри  из  музыки
к  фильму  Джона  Форда.
 — 	В  Провиденсе  я  слышал  то  же  самое,  только  в  ис¬
полнении  полкового  оркестра!  —  воскликнул  я,  а  потом  по¬
вторил  тише,  словно  Клэр  могла  не  понять  фразу  оттого,
что  я  выкрикнул  ее  слишком  громко.
 Она  шлепала  по  квартире  босиком,  собирая  всякие  ме¬
лочи  —  иголки,  лекарства,  которые  могли  понадобиться  ре¬
бенку,  градусник,  свидетельство  о  детских  прививках,  со¬
ломенную  шляпу  от  солнца.  Потом  заварила  в  содовой
 1  «На  ней  была  желтая  лента»  (англ.).  Название  фильма  из¬
вестного  американского  кинорежиссера  Джона  Форда  (1895—1973).
фильм  вышел  в  1949  г. 	1
 143

воде  укропный  чай  на  дорогу.  Было  приятно  наблюдать  за
ней  —  так  уютно,  мирно,  по-домашнему  она  хлопотала.
 Она  исчезла  в  комнате,  а  когда  вернулась,  появившись
из  другой  двери,  ее  было  не  узнать.  Конечно,  она  переоде¬
ла  платье,  но  дело  было  не  в  том.  Мы  вышли  во  двор,  она
улеглась  в  гамаке,  я  устроился  в  кресле-качалке  и  начал
рассказывать,  как  мне  жилось  эти  три  года.
 Потом  мы  услышали  крик  ребенка,  Клэр  пошла  его  оде¬
вать,  а  я  покачивался  в  кресле.  Тут  я  заметил,  что  на  ве¬
ревке  висят  детские  одежки,  снял  их  и,  не  говоря  Клэр  ни
слова,  сунул  в  сумку,  куда  она  упаковала  другие  мелочи.
Все  вокруг  заражало  меня  тихим  весельем.  Устроив  ребен¬
ка  на  заднем  сиденье,  мы  тронулись  в  путь.
 '  При  выезде  на  76-ю  автостраду  Клэр  хватилась  забы¬
тых  одежек,  и  я  указал  на  сумку,  из  которой  они  видне¬
лись.
 —  Проигрыватель  и  колонку  в  ванной  я  тоже  выклю¬
чил,—  сообщил  я.
 76-я  автострада  Филадельфия  —  Питтсбург,  главная
магистраль  Пенсильвании,  протянулась  на  пятьсот  с  лиш¬
ним  километров.  Мы  выехали  на  нее  с  шоссе  №  100,  на
8-м  пункте  дорожного  налога,  неподалеку  от  Даунингтау-
на.  На  сиденье  рядом  с  Клэр  стояла  коробочка  с  мелочью,
и  она  на  каждом  новом  пункте  ловко  бросала  монетки  пря¬
мо  из  окна  в  воронку,  исхитряясь  при  этом  даже  не  оста¬
навливать  машину.,  До  Доноры  нам  пришлось  миновать
еще  пятнадцать  пунктов,  и  в  общей  сложности  Клэр  на¬
бросала  в  воронки  долларов  пять,  не  йеныпе.
 Говорили  мы  мало,  да  и  то  больше  с  девочкой,  которая
не  отрывалась  от  окна  и  требовала  разъяснений.  Небо  было
безоблачным,  на  полях  уже  пробивались  побеги  хмеля  и
маиса.  Из-за  холмов,  где  разбросаны  поселки  побольше,
поднимался  дым.  И  хотя  каждый  участок  земли  выглядел
только  что  возделанным  и  обработанным,  окрестности  были
совершенно  безлюдны  и  выглядели  имитацией  девствен¬
ной  природы.  И  на  шоссе,  с  виду  новехоньком,  только  что
отремонтированном,—  ни  одного  дорожного  рабочего.  Ав¬
томобили  двигались  медленно,  редко  кто  давал  больше  ста
километров  в  час.  Вдруг,  обгоняя  нас,  наискось  низко  про¬
летел  военный  самолет,  отбросив  огромную  тень  —  я  даже
испугался,  что  он  сейчас  рухнет.  Казалось,  ветер  дует  вда¬
 144

ли  значительно  слабее,  чем  здесь,  у  дороги,  где  он  трепал
кусты.  Стая  белых  птиц  клонила  вбок,  разворачиваясь,  и
внезапно  изменила  окраску,  потемнела.  Воздух  был  чист
и  прозрачен,  ни  одно  насекомое  не  разбилось  о  ветровое
стекло.  Иногда  на  шоссе  попадались  раздавленные  живот¬
ные,  кошек  и  собак  выбрасывали  на  обочину,  ежей  не  уби¬
рали.  Клэр  объясняла  дочери,  что  в  больших  алюминие¬
вых  шарах  над  фермами  держат  воду.
 Я  решил  пофотографировать,  хотя  ничего  примечатель¬
ного  за  окном  не  было,  и  снял  один  за  другим  несколько
кадров,  они  мало  чем  отличались  друг  от  друга.  Потом  сфо¬
тографировал  девочку:  она  стоя  смотрит  в  окно.  Сфотогра¬
фировал  и  Клэр,  откинувшись  как  можно  дальше  в  угол  —
«поларойдом»  нельзя  снимать  крупные  планы.  Мы  еще  не
доехали  до  Харрисбурга,  а  я  уже  извел  последнюю  кассе¬
ту.  Фотографии  я  прикрепил  изнутри  к  ветровому  стеклу
и  теперь  поглядывал  то  на  них,  то  за  окно.
 — 	Ты  тоже  изменилась,—  заметил  я,  кивнув  на  один
из  снимков  Клэр  и  сам  удивляясь,  что  и  о  ней  нашлось  что
сказать.—  У  тебя  теперь  такой  вид,  будто  ты  каждую  се¬
кунду  размышляешь,  о  чем  надо  подумать  в  следующую.
Раньше  у  тебя  временами  было  совершецно  отсутствую¬
щее  лицо.  Даже  бездумное.  А  теперь  вид  у  тебя  строгий.
И  озабоченный  чем-то.
 — 	Чем-то?
 — 	Да,  чем-то  озабоченный,—  ответил  я.—  Точнее  не
могу  определить.  Ты  ходишь  быстрее,  двигаешься  изящ¬
ней  и  уверенней,  и  походка  у  тебя  тверже,  и  говоришь,  ты
громче.  Вообще  не  боишься  шуметь.  Словно  от  самой  себя
отвлечься  хочешь.
 В  ответ  она  ничего  не  сказала,  только  нажала'на  гудок.
Мы  умолкли,  но  ребенок,  внимательно  следивший  за  бесе¬
дой,  потребовал,  чтобы  мы  говорили  еще.
 — 	Я  стала  забывчивой,  не  то  что  раньше,—  сообщила
Клэр.—Хотя  нет,  просто  стараюсь  меньше  вспоминать.
Иногда  мне  человек  напомнит,  мы,  мол,  с  тобой  несколько
дней  назад  то-то  и  то-то  делали,  а  я  вовсе  и  не  хочу  об  этом
вспоминать.
 — 	А  я,  наоборот,  в  Америке  только  и  делаю,  что  вспо-,
минаю,—  подхватил  я,  не  дождавшись,  когда  она  загово¬
рив  снова.—  Стоит  мне  увидеть  эскалатор,  я  тут  же  вспо-'
минаю,  с  каким  ужасой  ступил  на  него  в  первый  раз.  За¬
бреду  в  тупик  —  и  мне  сразу  мерещатся  веет  тупики,  в  ка¬
 145

ких  случалось  заблудиться.  А  главное,  я  начал  донимать,
почему  моя  память  удерживает  только  мгновения  страха.
Просто  у  меня  никогда  не  было  возможности  сравнить
свою  жизнь  с  какой-то  другой  жизнью.  Все  мои  впечатле¬
ния  были  как  бы  повторением  пройденного,  давно  извест¬
ного.  Тут,  наверно,  не  только  в  том  дело,  что  меня  в  дет¬
стве  никуда  не  возили  и  я  мало  что  видел;  я  почти  не  знал
людей,  живших  в  иных,  чем  я,  условиях.  Жили  мы  бедно,
и  большинство  наших  знакомых  тоже  жили  бедно.  Видели
мы  мало,  говорить  было  почти  не  о  чем,  вот  и  говорили  це¬
лыми  днями  об  одном  и  том  же.  Кто  был  поразговорчивее,
да  еще  умел  веселиться  и  других  развлекать,  слыл  ориги¬
налом.  А  мечтателей  вроде  меня  звали  фантазерами.  В  ори¬
гиналы  я  не  рвался.  Но  мы  жили  в  таких  условиях,  что
любая  мечта  воспринималась  и  вправду  как  пустые  бред¬
ни,  в  этой  жизни  невозможно  было  найти  соответствие  ни¬
какой  мечте,  ничто  не  напоминало  о  мечте  и  не  оставляло
никаких  надежд  на  ее  свершение.  Вот  почему  и  мечты,  и
вся  та  жизнь  осталась  вне  моего  сознания,  ни  того,  ни  дру¬
гого  я  толком  не  помню.  Зато  мгновения  страха  вспомина¬
ются  очень  явственно,  мечта  и  жизнь,  существовавшие
обычно  как  бы  по  отдельности,  тут  вдруг  сливались  воеди¬
но:  страх  высвечивал  мечту,  а  мечта  помогала  острее  ви¬
деть  жизнь,  от  которой  в  другое  время  я  старался  отвер¬
нуться,  тешась  пустыми  фантазиями.  Вот  почему  состоя¬
ние  страха  навсегда  связано  для  меня  с  актом  познания,
испытывая  страх,  я  острее  вглядываюсь  в  окружающее,
высматривая  в  нем  предвестья  перемен  к  лучшему  или  к
Худшему.  Именно  эти  минуты  и  запоминаются  особенно
рвственно.  Но  в  том-то  и  беда,  что  они  именно  запомина¬
ются,  то  есть  память  работает  сама  по  себе,  я  так  и  не  на¬
учился  управлять  ею.  Очень  может  быть,  например,  что  у
меня  бывали  тогда  и  проблески  надежды,  но  я  их  позабыл.
 Мы  поднимались  выше  и  выше,  но  настоящие  горы  —  с
вершинами  —  все  не  показывались.  Солнце  светило  косо,
на  отрогах  посверкивала  слюда.  Ребенок  снова  потребовал,
чтобы  мы  говорили.  Клэр  сказала,  что  еще  успеем  нагово¬
риться.  Я  дал  девочке  чаю  в  крышке  от  термоса.  Она  пила,
придерживая  крышку  обеими  руками,  и,  напившись,  отда¬
ла  пустую.  Сразу  за  Нью-Болтимором  мы  въехали  в  тун¬
нель,  Клэр  посадила  девочку  рядом  с  собой.  Когда  туннель
 146

остался  позади,  девочка  позволила  мне  перенести  ее  об¬
ратно  на  заднее  сиденье.  Между  холмами  уже  поползли
тёмные  тени,  а  в  заднее  стекло  стал  виден  лунный  серп.
 — 	Если  попадем  в  Донору  до  семи,  еще  успеем  сходить
с  ней  поесть,—  сказала  Клэр.—  Там  напротив  мотеля  есть
ресторан  «Желтая  лента».
 Мы  остановились  у  бензоколонки.  Пока  заливали  бен¬
зин,  Клэр  отвела  девочку  за  дом  справить  нужду.  Я  подо¬
шел  к  автомату  купить  тоника.  Видно,,к  вечеру  в  автомате
почти  не  осталось  бутылок,  потому  что  моя  долго  гремела
и  перекатывалась,  а,  когда  я  ее  открыл,  из  горлышка  по¬
шла  пена.  Овальное,  синее  с  белым  и  красным,  табло  «Аме¬
рикой»  медленно  поворачивалось  над  зданием,  и  девочка
что-то  лепетала  о  нем,  когда  Клэр  с  ней  вернулась.  Едва
мы  отъехали,  ребенок  закричал,  мы  оглянулись  и  увидели,
что  над  бензоколонкой  зажглись  фонари.  «Ведь  было  еще
светло!»  Все  вокруг  сразу  сделалось  ближе  и  уютней:  весь
день  мы  были  просто  проезжими,  а  наступивший  вечер
сулил  прибытие  на  место,  отдых,  покой.  Я  снова  загово¬
рил,  с  облегчением  заметив,  что  больше  не  прислушиваюсь
к  звуку  собственного  голоса:
 — 	Я  лишь  теперь  открываю  в  себе  что-то  вроде  дей-)
ственной  памяти.  Раньше  я  знал  только,  так  сказать,  стра¬
дательную  память.  А  сейчас,  вызывая  воспоминание,  я  не
стремлюсь  повторить  его  целиком,  от  начала  до  конца,  а
ловлю  в  нем  крохотные  ростки  надежды,  которые  тогда  во
мне  пробивались,  и  стараюсь  не  дать  этим  росткам  захи¬
реть  в  пустых  мечтаниях.  В  детстве,  например,  я  часто  за¬
рывал  в  землю  разные  вещи:  всерьез  верил,  что,  если  отко¬
паю  их  в  условленный  срок,  они  превратятся  в  сокровища.
Сегодня  эта  детское  суеверие  уже  не  кажется  мне  глупой
причудой,  а  тогда  я  стыдился  его;  я  даже  нарочно  застав¬
ляю  себя  об  этом  вспоминать,  мне  так  легче  убедиться,  что
тогдашняя  моя  неспособность  видеть  вещи  иначе  и  изме¬
нять  их  не  врожденный  порок,  а  следствие  тупости  и  край¬
него  недовольства  собой.  Я  это  особенно  ясно  осознаю,  ко¬
гда  вспоминаю  любимую  свою  детскую  игру  —  в  волшеб¬
ника.  Никаких  несусветных  превращений  я  не  воображал,
просто  сам  себя  заколдовывал.  Поверну  кольцо  на  пальце
или,  еще  того  чище,  просто  залезу  с  головой  под  одеяло  и
всем  объявляю,  что  вот  Сейчас,  сию  секунду,  я  себя  закол¬
дую  и  исчезну  —  раз,  и  нет  меня.  Конечно,  потом,  когда  с
меня  срывали  одеяло  и  я  появлялся  на  всеобщее  обозрение
 147

целый  и  невредимый,  все  покатывались  с  хохоту,  но  для
памяти  гораздо  важнее  тот  краткий  миг,  когда  я  и  вправ¬
ду  верил,  что  меня  нет.  Сейчас,  вспоминая  это  чувство,  я
ощущаю  в  нем  не  тоску,  не  желание  исчезнуть  с  лица  зем¬
ли,  а  что-то  иное:  может,  предвкушение  будущих  времен,
когда  я  стану  другим.  И  вот  теперь  каждое  утро  я  с  удо¬
вольствием  сообщаю  себе,  что  постарел  еще  на  день  и  что
по  мне  это  должно  быть  заметно.  Я  считаю  дни,  годы  и
прямо-таки  с  жадностью  жду,  когда  же  наконец  состарюсь.
 — 	И  умрешь,—  добавила  Клэр.
 — 	Знаешь,  о  своей  смерти  я  почти  не  думаю,—при¬
знался  я.
 Перед  Питтсбургом,  откуда  76-я  автострада  уходит  на
северо-запад,  мы  свернули  к  юго-западу,  на  70-ю.  Пунктов
налога  тут  уже  не  было,  и  незадолго  до  захода  солнца  мы
въехали  в  Донору.  В  вестибюле  мотеля  работал  цветной
телевизор,  шла  многосерийная  семейная  сага,  Генри  Фон¬
да  играл  цолицейского  и  только  что  обнаружил,  что  его
родная  дочь—наркоманка.  Рядом  с  телевизором  стояла
клетка,  в  ней  прыгала  канарейка  и  клевала  раковину  ка¬
ракатицы.  Нам  предложили  два  смежных  номера,  мы  не
стали  возражать.
 Пока  мы  через  стоянку  шли  к  машине,  я  приметил  над
холмом  узкую  полоску  облака,  высвеченного  скрывшимся
солнцем.  Облачко  мерцало  над  темной,  как  бы  осевшей
вершиной  холма  такой  чистой  белизной,  что  я  невольно
с  первого  же  взгляда  увидел  в  небе  раковину  каракатицы.
И  сразу  понял,  как  из  таких  вот  недоразумений  и  обманов
чувств  рождаются  метафоры.  Там,  где  только  что  село
солнце,  край  неба  сиял  даже  еще  более  ослепительно,  чем
солнечные  лучи.  А  когда  я  опустил  глаза,  мне  померещи¬
лись  светляки  под  ногами,  и  даже  в  номере  я,  все  еще
ослепленный,  несколько  раз  промахивался,  пытаясь  взять
в  руки  какую-то  вещь.  «Все  существо  мое  молчит  и  внем¬
лет»  1  —  вот  ведь  как  раньше  боготворили  природу.  Я  же
перед  лицом  природы  и  в  этот  раз  ощущал  —  с  неприятной
отчетливостью  —  только  самого  себя.  ■
 1  Цитату  из  романа  Ф.  Гёльдерлина  «Гиперион,  или  Отшель-»
ник  в  Греции»  (Второе  письмо  к  Беллармину),
 148

г  Я  открыл  дверь  в  смежную  комнату.  Клэр  сняла  с  де¬
вочки  платье  и  теперь  надевала  ей  брючки  и  свитер.  Вид
простого  житейского  занятия  успокоил  меня.  По  пешеход¬
ному  мостику  мы  прошли  над  автострадой  к  ресторану
«Желтая  лента»,  над  которым  красовалась  неоновая  фигу¬
ра  колонистки  с  желтой  лентой  на  шее.  Такими  же  лента¬
ми  были  повйзаны  волосы  и  у  всех  официанток.  Девочка
пила  молоко  и  ела  кукурузные  хлопья,  иногда  соглашаясь
взять  с  вилки  Клэр  кусочек  форели,  которую  ели  мы.  Тем
временем  небо  за  окном  потемнело,  холмы  на  его  фоне  сно¬
ва  выступили  светлыми  пятнами.  Потом  потемнели  и  хол¬
мы;  поглядывая  в  окно,  я  видел  только  собственное  —  не¬
верное  и  зыбкое  —  отражение.  Девочка  начала  без  умолку
болтать,  зрачки  у  нее  расширились,  она  пустилась  бегать
по  залу.  {
 — 	Она  устала,—сказала  Клэр  и,  дав  девочке  еще  не¬
много  побегать,  взяла  ее  на  руки  и  понесла  укладывать
спать,  пообещав  вернуться,  как  только  ребенок  зацнет.  i
 И  вот  она  уже  появилась  в  дверях  и  улыбнулась  мне.
Пока  ее  не  было,  я  успел  заказать  вина  и  наполнил  бокалы.
 — 	Бенедиктина  спросила,  почему  у  тебя  такие  гряз¬
ные  ногти,—  сообщила  Клэр.—  Заснула  как  убитая.
 Я  начал  было  оправдываться  насчет  грязных  ногтей,  но
вовремя  спохватился,  прекратил  разглагольствовать  о  себе,
и  мы  заговорили  об  Америке.
 — 	А  у  меня  вот  нет  такой  Америки,  куда  я  могла  бы
съездить,  как  ты,—  заметила  Клэр.—  Ты  ведь  словно  на
машине  времени  сюда  переносишься,  для  тебя  это  не  про¬
сто  перемена  мест,  скорее  уж  путешествие  в  будущее.
А  мы  здесь  о  будущем  совсем  не  думаем,  даже  и  нё  пыта-,
емся  представить,  какое  оно.  Если  с  чем  и  сравниваем  нашу
жизнь,  так  только  с  прошлым.  У  нас  и  желаний  никаких,
разве  что  вернуться  в  детство.  Мы  только  и  говорим  о  пер¬
вых  годах  —  о  первых  годах  собственной  жизни  или  нашей,
истории.  Говорим  отнюдь  не  прейебрежительно,  скорее,  с
мечтой  о  возврате,  о  движении  вспять.  Между  прочим,
большинство  сумасшедших  здесь  совсем  не  буйные,  они
просто  впадают  в  детство.  Глядишь,  прямо  средь  бела  дня
у  человека  вдруг  делается  лицо  ребенка.  И  таких  все  боль¬
ше.  Потом  они  или  начинают  петь  колыбельные,  или  до
самой  смерти  исторические  даты  твердят.  В  Европе  ду¬
шевнобольные  чаще  всего  бредят  обрывками  молитв,  у  нас
они  ни  с  того  ни  с  сего,  даже  если  разговор  всего  лишь  о
 149

еде,  начинают  сыпать  названиями  и  датами  победоносных
национальных  битв.
 — 	Помню,  когда  я  в  первый  раз  был  в  Америке,—  ска¬
зал  я,—  я  замечал  только  картинки:  бензоколонки,  жел¬
тые  такси,  открытые  кинотеатры  для  автомобилистов,  рек¬
ламные  панно,  автострады,  междугородные  автобусы,  таб-
лр&ку  автобусной  остановки  на  проселке,  железную  дорогу
^Санта-Фе,  пустыню.  Люди  не  доходили  до  моего  созна¬
ния,  и  мне  это  нравилось.  Теперь  мне  наскучили  картин¬
ки,  я  хочу  видеть  и  другое,  но  странное  дело,  гораздо  реже
чувствую  себя  в  своей  тарелке:  к  людям  привыкать  труд¬
ней.
 — 	Но  сейчас-то  тебе  хорошо?  —  спросила  Клэр.
 — 	Да,—  ответил  я.
 Я  заметил,  что  опять  говорю  о  себе,  и  спросил:
 — 	Хочешь,  я  почитаю  тебе  «Зеленого  Генриха»?
 Мы  вышли  из  ресторана  и  снова  оказались  на  пешеход¬
ном  мостике.  Взошли  звезды,  и  луна  светила  так  ярко,  что
на  дальнем  повороте,  откуда  выныривали  машины,  были
видны  их  длинные  скользящие  тени..  Стремительно  при¬
ближаясь  к  огням  мотеля  и  ресторана,  тени  таяли  —  ма¬
шины  как  бы  съеживались.  Насмотревшись  на  них,  мы
спустились  вниз  и  по  широкому  двору,  где  с  каждым  ша¬
гом  тишина  обнимала  нас  все  плотней,  пошли  к  себе.  1
 Клэр  заглянула  к  ребенку,  потом  через  смежную  дверь
вернулась  ко  мне.  Чуть  откинувшись,  она  села  на  кровать,
а  я  устроился  в  широком  кресле,  свесив  ноги  через  подло¬
котник.  Время  от  времени  до  нас  доносился  слабый  рокот
проезжающих  машин.  Я  читал  о  том,  как  Генрих  Лее  в
первый  раз  поцеловался:  его  охватил  леденящий  холод,  он
и  девушка  вдруг  почувствовали  себя  врагами.  Так  они  и
дошли  до  ее  дома.  Генрих  принялся  кормить  коня,  а  де¬
вушка,  расплетая  волосы,  смотрела  на  него  из  окна.
 «Медленные  движения  наших  рук  в  окружающей  ти¬
шине  наполнили  нас  глубоким  чувством  счастливого  по¬
коя,  и  нам  казалось,  что  мы  могли  бы  так  провести  целые
годы.  Время  от  времени  я  сам  откусывал  от  куска  хлеба,
которым  кормил  коня,  и,  видя  это,  Анна  тоже  достала  из
шкафа  хлеб  и,  стоя  у  окна,  стала  его  есть.  Мы  не  могли  не
посмеяться  над  этим.  И  точно  так  же,  как  после  нашего
торжественного  и  шумного  обеда  простой  кусок  сухого
хлеба  показался  нам  таким  вкусным,  так  и  эта  новая  фор¬
ма  наших  отношений  показалась  нам  теперь  ,  тихой  га-
 150

ванью,  в  которую  после  пережитой  нами  маленькой  бури
вошло  наше  судно  и  в  которой  мы  должны  были  бросить
якорь»1. 	I
 Потом  я  прочел  про  другую  девушку,  которая  любила
Генриха  за  выражение  его  лица  и  всегда  старалась  уга¬
дать,  о  чем  он  думает,  и  хотела  думать  о  том  же... 	1
 Я  увидел,  что  глаза  у  Клэр  слипаются,  она  засыпала.
Несколько  минут  мы  просидели  молча.
 —  Поздно  уже,—  сказала  она.—  И  я  устала  от  ма¬
шины.
 Она  ушла  к  себе  в  комнату,  слегка  пошатываясь.
 Той  ночью  время  даже  во  сне  тянулось  страшно  мед¬
ленно.  Кровать  была  широченная,  я  перекатывался  по
ней  с  боку  на  б^к,  отчего  ночь  показалась  еще  длинней.
Зато  впервые  за  много  месяцев  я  видел  сны,  в  которых
снова  был  вместе  с  женщиной  и  даже  желал  ее.  Послед¬
ние  полгода,  когда  у  Юдит  и  у  меня,  стоило  нам  только
завидеть  друг  друга,  просто  горло  перехватывало  от  лю¬
той  и  безысходной  ненависти,  я  даже  во  сне  не  мог  сой¬
тись  с  женщиной.  Не  то  чтобы  я  испытывал  отвращение
при  мысли  о  физической  близости,  нет,  просто  на  самую'
эту  мысль  я  был  не  способен.  Конечно,  я  помнил,  что  бы¬
вает  такое,  но  представить  себе  этого  не  мог  и  не  испы¬
тывал  никаких  побуждений.  Я  даже  смаковал  это  состоя¬
ние,  пока  оно  не  сменилось  оцепенелой  и  задумчивой  про¬
светленностью.  Тут  уж  я  не  на  шутку  перепугался.  Сны,  в
которых  я  снова  обрел  способность  грезить  о  близости  с
женщиной,  скрасили  и  оживили  долгую  ночь.  Пробудился
я  с  чувством  радостного  нетерпения.  Я  даже  подумал  рас¬
сказать  Клэр  об  этих  снах,  но  потом  решил  подождать  до
другого  раза  —  вдруг  мне  еще  что-нибудь  приснится.
 Из  соседней  комнаты  послышался  голосок  девочки,  я
оделся  и  пошел  туда.  Я  помог  собрать  вещи,  мы  позавтра¬
кали  и  снова  тронулись  в  путь.  К  полудню  мы  хотели  до¬
браться  до  Колумбуса  (штат  Огайо),  а  до  него  еще  около
трехсот  километров.  По  пути  через  Огайо  было  несколько
городов,  кроме  того,  70-ю  автостраду  ,  пересекало  много
шоссе  в  направлении  север  —  юг,  так  что  на  дорогу  надо
 1  Г.  Келлер.  Зеленый  Генрих.  М.,  «Художественная  литера¬
тура»,  1972,  с.  317.
 151

положить  час'ов  пять,  не  меньше.  В  Колумбусе  мы  соби¬
рались  пообедать,  потом  уложить  ребенка  спать  на  зад¬
нем  сиденье  и  ехать  дальше.  К  вечеру  мы  должны  быть
в  Индианаполисе  (штат  Индиана),  это  шестьсот  километ¬
ров  от  Доноры. 	^
 День  был  безоблачный,  солнце  только  что  поднялось
и  светило  в  заднее  стекло.  Я  надел  на  девочку  шляпу,  ока¬
залось,  шляпа  сидит  криво,  девочка  раскричалась.  Только
мы  ее  успокоили,  как  нас  обогнала  машина  с  приоткры¬
тым  багажником,  из  которого  торчали  мешки;  ребенок
снова  разбушевался.  Насилу  удалось  растолковать  ей,  что
багажник  не  закрыт  из-за  мешков.
 Мы  миновали  границу  штата  Пенсильвания  и  проеха¬
ли  несколько  километров  по  Западной  Виргинии,  которая
вклинилась  сюда  узкой  северной  оконечностью.  Мне
вспомнилась  фраза  из  приключенческого  романа:  <<Но  что
такое  луга  Виргинии  против  прерий  Техаса?»
 Переехав  по  мосту  через  реку  Огайог  мы  очутились  в
штате  того  же  названия.  В  машине  сделалось  жарко.  Де¬
вочка  сосредоточенно  смотрела  на  дорогу,  бусинки  пота
застыли  над  верхней  губой,  хотя  мы  приоткрыли  окно.
Потом  она  снова  заволновалась,  цачала  поминутно  вска¬
кивать,  садилась,  снова  вскакивала.  Я  хотел  дать  ей  по¬
пить  и  протянул  бутылку  с  холодным  чаем,  но  она  не
брала,  а  только  смотрела  на  бутылку  с  таким  ужасом,
будто  ничего  страшнее  на  свете  нет.  Клэр  сказала,  что  я
держу  бутылку  «не  в  той  руке».  Я  поменял  руку,  девочка
взяла  бутылку  и  присосалась  к  ней,  посапывая  от  удоволь¬
ствия.  Когда  она  наконец  напилась,  я  попробовал  с  ней
заговорить,  называл  ее  поочередно  то  Дельтой,  то  Бене-
диктиной.
 —  Называй  ее  одним  именем,—  пЬпросила  Клэр.—
Я  и  так  перемудрила  с  ее  именами.  В  первое  время  я  в
минуты  нежности  всякий  раз  звала  ее  то  так,  то  эдак,
даже  ласковые  прозвища  выдумывала,  и  это  совсем  сби¬
ло  ее  с  толку.  Теперь  она  требует,  чтобы  ее  звали  только
одним  именем,  всякое  второе  приводит  ее  в  ужасное  за¬
мешательство.  Я  вообще  наделала  с  ней  много  глупо¬
стей,—призналась  Клэр.—Первая  глупость  —  это,  конеч¬
но,  что  я  от  большой  любви  столько  раз  давала  ей  разные
имена.  Мало  того,  я  ведь  в  такие  минуты  норовила  и  все
 152

предметы  вокруг  нее  по-новому  называть,  а  у  нее  от  этой
чехарды  голова  кругом  шла.  Л  теперь  она  настаивает  на
первом  наименовании  вещи,  всякое  второе  выводит  ее  из
себя.  Или  еще:  бывало,  она  спокойно  чем-нибудь  зани¬
мается,  а  я  сижу  и  смотрю  на  нее.  А  потом  не  выдержи¬
ваю—  у  меня  не  хватает  терпения  просто  сидеть  рядом
с  ней  и  молчать  —  и  отрываю  ее  разговором.  А  ее  это  от¬
влекает,  и  после  мне  же  самой  приходится  ее  успокаи¬
вать.  Но  самая  большая  моя  ошибка  —  это  идея  неамери¬
канского  воспитания.  Я  не  хотела,  чтобы  она  вела  себя
так,  будто  ей  принадлежит  весь  мир,  или,  хуже  того,  что¬
бы  она  считала  всем  миром  только  то,  что  принадлежит
ей.  Не  хотела,  чтобы  она  привязывалась  к  вещам,  а  аме¬
риканское  воспитание  только  усиливает  это  пристрастие.
•Игрушек  никаких  не  покупала,  приучала  играть  предме¬
тами,  которые  предназначены  для  других  целей,—  зубны¬
ми  щетками,  тюбиками  от  гуталина,  вообще  всякой  до¬
машней  утварью.  И  она  играла,  а  потом  спокойно  наблю¬
дала,  как  я  пользуюсь  этими  вещами  в  хозяйстве.  Но  если
ими  хотел  поиграть  другой  ребенок,  она  жадничала,  не
давала  точно  так  же,  как  ее  ровесники  не  отдают  свои
игрушки.  Я,  конечно,  решила,  что  у  нее  все-таки  развива¬
ются  собственнические  инстинкты,  и  однажды  даже  по¬
пыталась  уговорить  ее  отдать  какую-то  вещь  другому  ре¬
бенку.  Но  она  так  вцепилась,  куда  там.  И  тогда  —ведь
я-то  все  еще  думала,  что  это  собственничество,—  я  отняла
у  нее  эту  вещь.  Только  потом  я  сообразила,  что  она  вце¬
пилась  в  свою  игрушку  со  страха,  теперь  я  вообще  уве¬
рена,  что  дети  не  могут  расстаться  со  своими  вещами  не
из  жадности,  а  от  страха.  Ребенок  испытывает  чисто  жи¬
вотный  испуг:  только  что  вещь  была  рядом,  принадлежа¬
ла  ему  —  и  вдруг  она  далеко,  у  другого,  а  вместо  нее  —
пустота.  Ребенок  тогда  и  себе  места  не  находит.  Но  я  в
ту  пору  настолько  была  ослеплена  своей  педагогической
мудростью,  что  живого  ребенка  не  видела,  видела  только
модели  поведения  и  всякий,  поступок  норовила  истолко¬
вать  по  трафарету.
 — 	Ну  а  теперь?  —  поинтересовался  я.
 — 	Иногда  совсем  не  знаю,  как  с  ней  быть,—  пожало¬
валась  Клэр.—Особенно  в  дороге,  когда  долго  едем.  Чуть
что  —  она  из  себя  выходит:  перед  глазами-то  все  мелька¬
ет,  движется,  плывет,  взгляду  не  за  что  уцепиться.  Хоро¬
шо  еще,  ты  здесь,  на  нас  двоих  ей  легче  сосредоточиться.
 158

Я  хотел  было  обернуться  к  девочке,  но  вовремя  удер¬
жался:  она  только-только  утихомирилась.
 —  Однажды  у  меня  часы  украли,—вспомнил  я.—
Казалось  бы,  пустяк,  что  мне  какие-то  часы,  я  их  и  на
руке  не  чувствую.  И  все  же  потом  я  долго  еще  пугался:
посмотрю  на  часы  —  а  там  пустое  место.
 В  веренице  столбов,  протянувшейся  через  поле,  один
покосился:  девочка  снова  закричала.  Мы  остановились
возле  придорожного  супермаркета;  .Клэр  решила,  что  де¬
вочке  надо  немного  пройтись.  Она  усадила  ее  на  большого
игрушечного  слона,  он  качался,  когда  в  него  опускали  де¬
сять  центов,  и  качала  до  тех  пор,  пока  ребенок  вроде  бы
не  успокоился.  Но  тут  девочка  заметила  темные  потеки
собачьей  мочи  на  бетонном  цоколе  качелей  и  потребова¬
ла,  чтобы  ее  немедленно  сняли.  Она  судорожно  вертела
головой  во  все  стороны,  но  еще  более  порывисто  отворачи¬
валась  от  увиденного,  точно  все  вокруг  ее  пугало.  Клэр
даже  не  удалось  показать  ей  канюка,  плавно  кружившего
над  зданием:  девочка  буквально  повисла  на  ее  вытянутой
руке.  Клэр  уложила  ее  на  заднем  сиденье,  она  не  сопро¬
тивлялась,  только  попросила  переставить  фотографии  на
ветровом  стекле.  Пока  Клэр  ходила  в  магазин  за  апельси¬
новым  соком,  я  то  и  дело  переставлял  фотографии;  вся¬
кий  раз  выяснялось,  что  я  расположил  их  не  так,  а  убрать
их  совсем  девочка  тоже  не  разрешала.  Когда  я  передви¬
нул  очередную  фотографию  куда-то  не  туда,  ребенок  па¬
нически  взвыл  голосом  почти  что  взрослым.  Вероятно,  она
хотела  увидеть  только  ей  одной  известный  узор,  который
я  .каждый  раз  все  более  беспомощно  начинал  строить  и
тут  же  разрушал.  Когда  Клэр  вернулась,  ребенок  был  вне
себя,  он  неистовствовал.  Я  на  секунду  отвлекся,  перестал
двигать  фотографии  —  и  девочка  мгновенно  затихла;
сколько  я  ни  смотрел,  обнаружить  скрытого  смысла  в  рас¬
положении  снимков  мне  так  и  не  удалось.  Клэр  перелила
сок  в  бутылочку  и  дала  ребенку.  Никто  из  нас  не  проро¬
нил  ни  слова.  Глаза  у  девочки  широко  раскрылись,  она
моргала  все  реже,  потом  заснула.  Купив  сандвичей  и
фруктов,  мы  поехали  дальше.
 —  Я  сразу  представил  себя  на  ее  месте,—  сказал  я
немного  погодя.—  Первое,  что  я  помню  в  жизни,—  это  мой
собственный  крик,  когда  меня  купали  в  корыте  и  внезап¬
 154

но  выдергивали  затычку:  я  пугался  урчания  вытекающей
воды.
 —  А  я  иногда  совсем  забываю  о  ребенке,—  ответила
Клэр.—  Тогда  я  сама  беззаботность.  Я  совсем  ее  не  чувст¬
вую,  так,  вертится  что-то  под  ногами,  вроде  кошки  или
собаки.  Потом  вдруг  спохватываюсь,  что  она  здесь,  и  по¬
нимаю,  что  могу  только  одно:  любить  ее,  и  ничего  больше.
И  чем  больше  люблю,  тем  сильнее  за  нее  боюсь.  Иногда,
когда  долго  на  нее  смотрю,  я  уже  не  могу  отличить,  где
любовь,  а  где  страх.  Нежность  такая,  что  превращается  в
страх.  Однажды  я  прямо  изо  рта  у  нее  вытащила  леде¬
нец  —  представила  вдруг,  как  она  подавилась  и  зады¬
хается.
 Клэр  говорила  ровным  голосом,  словно  сама  себе  удив¬
ляясь.  Она  внимательно  следила  за  зелеными  указателя¬
ми  над  автострадой,  чтобы  не  пропустить  нужный  пово¬
рот  на  обводное  шоссе  вокруг  Колумбуса.  Дорога  больше
не  петляла,  почти  целый  час  она  шла  по  прямой  без  ма¬
лейшего  изгиба  —  ребенку  лучше  спалось.  Холмы  тут
были  поменьше,  зелень  на  полях  сочнее,  ростки  маиса
выше,  чем  в  Пенсильвании.
 Когда  Колумбус  остался  позади,  Клэр  глазами  указа¬
ла  мне  на  зеркальце  заднего  вида,  и  я  увидел,  что  девоч¬
ка  просыпается.  Волосы  прилипли  к  вискам,  личико  рас¬
краснелось.  Некоторое  время  она  неподвижно  лежала  с
открытыми  глазами,  потом  заметила,  что  за  ней  наблюда¬
ют,  и  лукаво  улыбнулась  мне.  Она  молчала  и  только  до¬
вольно  поглядывала  по  сторонам.  Это  была  игра,  каждый
из  нас  ждал,  кто  первым  скажет  слово  или  пошевельнет-’
ся.  В  конце  концов  проиграл  я  —  сменил  позу.  Только  то¬
гда  девочка  заговорила.
 Мы  свернули  на  проселок  и,  отъехав  от  шоссе,  оста¬
новились.  Перед  нами  раскинулась  просторная  зеленая
лужайка,  мы  пошли  к  ней,  ветер  ворошил  волосы.  Я  за¬
метил,  что  виски  у  девочки  по-прежнему  влажные,  мы
склонились  над  ней  и  поняли,  в  чем  дело:  над  самой  зем¬
лей  воздух  был  душным,  ни  ветерка.  Клэр  взяла  ее  на
руки,  и  волосы  мгновенно  просохли.  Мы  присели  на  бере¬
гу  небольшого  пруда.  Вокруг  жесткая,  как  на  болоте,  тра¬
ва,  в  коровьих  следах  кучками  росли  мелкие  грибки  бело¬
го  цвета.  Над  поверхностью  воды  плавали  островки  мусо¬
ра,  лепешки  навоза,  пятна  лягушачьей  икры.  Только
стремительный  рывок  водомера  время  от  времени  взрезал

водную  гладь.  Вокруг  полузатонувшего  сука  скопилась
пена,  от  нее  шел  сильный  смрад.
 Мы  съели  бутерброды,  потом,  когда  на  солнце  стало
жарко,  направились  к  небольшой  рощице.  Девочка  даже
позволила  взять  ее  на  руки,  я  бегал  с  ней  под  деревьями.
Клэр  сперва  не  спеша  брела  за  нами,  потом  вовсе  отстала.
Поблизости,  видно,  проходила  железнодорожная  ветка  —
девочка  сорвала  несколько  листьев  и  сразу  перепачкала
руки  сажей.  А  листочки  совсем  молодые,  едва  раскрыв¬
шиеся.  Мы  вышли  к  прогалине,  где  под  пышной  болотной
зеленью,  почти  невидимый,  журчал  ручей.  Краем  глаза  я
увидел  большого  зверя,  резко  обернулся,  оказалось,  это
всего  лишь  водяная  крыса,  она  тут  же  заползла  под  куст
и  затаилась,  только  хвост  торчал  наружу.  Все  еще  с  де¬
вочкой  на  руках,  я  присел,  ища  камень...  Камня  не  на¬
шлось,  но  когда  я  выпрямился,  то  почувствовал,  что  почва
под  нами  предательски  проседает.  Я  вытащил  ногу  —  во-
круг  ботинка  уже  чавкала  вода  —  и  сделал  большой
шаг  в  сторону:  нога  тут  же  по  колено  увязла  в  теплой
жиже  и  продолжала  погружаться;  я  скорее  почувство¬
вал,  чем  услышал,  как  подо  мной  хрустнули  трухлявые
ветки.
 Я  застыл,  широко  расставив  ноги.  Меня  вроде  бы  не
засасывало.  Хвост  крысы  исчез.  Девочка  заметила,  что  я
не  двигаюсь,  и  вцепилась  в  меня  крепче.  Дыхание  ее  уча¬
стилось.  Как  можно  более  безразличным  голосом  я  по¬
звал  Клэр.
 — 	Не  кричи,—  скомандовал  ребенок.
 '  Я  начал  потихоньку  вытаскивать  ногу  и,  еще.  не  вытя¬
нув  ее  до  конца,  прыгнул  назад,  под  деревья.  Ботинок
остался  в  болоте.  Я  думал,  девочка  кричит  от  страха,  но
она  просто  смеялась  моему  неуклюжему  скачку.  Клэр  си¬
дела  под  деревом,  прислонясь  к  стволу:  она  спала.  Я  сел
напротив,  девочка  тут  же  раскопала  в  прошлогодней  ли¬
стве  несколько  старых  желудей  и  принялась  расклады¬
вать  их  в  рядок  у  меня  под  ногами.  Немного  погодя
Клэр  открыла  глаза;  она  сделала  вид,  будто  только  при¬
творялась  спящей,  и  сразу  заметила,  что  на  мне  нет
ботинка  и  брючина  вся  в  грязи.  Словно  рассказывая
сон,  она  изложила  все,  что  со  мной  произошло.  Я  под¬
твердил.
 — 	Испугался?
 — 	Нет,  скорее,  рассвирепел,—  ответил  я.
 156

I  Тем  же  лужком  мы  побрели  обратно.  Ласточки  над  го¬
товой  очень  высоко,  обычно  только  в  небе  большого  горо¬
да  они  забираются  на  такую  высоту.
 —  В  Америке  мало  кто  так  вот  гуляет,—  сказала
Клэр.—  Либо  на  машинах  разъезжают,  либо  дома  сидят,
в  саду  прохлаждаются,  в  кресле-качалке.  А  таких  вот
праздношатающихся  любителей  природы  вроде  нас  быст¬
ро  берут  на  заметку.
 Она  указала  на  мужчину  в  ковбойке,  тот  бежал  через
поле  прямо  к  нам  с  палкой  в  руках.  Мы  остановились,
тогда  он  тоже  замедлил  бег  —  наверно,  разглядел,  что  при
нас  ребенок.  Потом  выронил  палку,  нагнулся,  подобрал
сухую  коровью  лепёшку  и  швырнул  нам  вслед.  Убедив¬
шись,  что  мы  уходим,  вдруг  расстегнул  штаны  и  начал
мочиться  в  нашу  сторону.  Потом  потерял  равновесие  и
упал  навзничь.
 Мы  наблюдали  за  ним,  не  ускоряя  шаг.  Клэр  ничего
не  сказала,  и  только  в  машине,  прежде  чем  завести  мотор,
беззвучно  рассмеялась.  Она  смеялась  долго  и  под  конец
даже  уронила  голову  на  руки.
 Других  ботинок  у  меня  не  было,  пришлцсь  в  ближай¬
шем  торговом  центре  купить  новые.  Поехали  дальше,  и
дорогой  я  то  и  дело  поглядывал  на  свою  брючину.  Грязь
на  ней  никак  не  высыхала,  и  я  медленно  выходил  из  себя.
Снова  и  снова  смотрел  я.  вниз,  не  в  силах  дождаться,  ко¬
гда  же  грязь  высохнет,  и  в  конце  концов  нетерпение  пере¬
кинулось  на  всю  округу,  которой  мы  проезжали.  С  грязи,
которая  не  хотела  сохнуть,  я  перецодил  глаза  на  ланд¬
шафт,  который  не  хотел  меняться,  и  наше  передвижение
представлялось  мне  настолько  бессмысленным,  что  време¬
нами  я  просто  не  мог  взять  в  толк,  каким  чудом  и  когда
мы  достигнем  цели  и  окажемся  в  Индианаполисе.  Эта
езда  была  сущей  мукой,  казалось,  мы  стоим  на  месте,
хотя  мотор  работал  и  колеса  шуршали  по  асфальту.  Эту
иллюзию  движения  хотелось  немедленно  прекратить  и
остановиться  взаправду.  Я  устал  глядеть  на  дорожные
указатели,  дожидаясь,  когда  слово  «Огайо»  сменится  на
них  словом  «Индиана»,  а  на  номерах  машин,  которые  мы
обгоняли,  вместо  букв  «ОГ»  появится  другое  обозначение.
И  хотя  через  некоторое  время  мы  стали  обгонять  все  боль¬
ше  машин  с  обозначением  «ИНД»  на  номерах,  а  с  брючи¬
 457

ны  опали  первые  струпья  засохшей  грязи,  нетерпение
только  росло,  я  начал  считать  километровые  столбы,  на
которых  указано  расстояние  до  Индианаполиса,  ибо  един¬
ственной  переменной  в  монотонном  ландшафте  только  и
было  чередование  этих  цифр.  Невольно  я  уже  и  дыхание
приноровил  к  интервалам  между  столбиками,  от  этого
вскоре  у  меня  разболелась  голова.  Сама  мысль,  что  для
смены  места  необходимо  преодолевать  расстояния,  беси¬
ла  меня,  а  утомительное  постоянство,  с  каким  Клэр,  жала
ногой  на  акселератор,  стало  казаться  смешным  и  беспо¬
лезным.  И  все  же  я  был  убежден,  что  она  жмет  недоста¬
точно  сильно,  и  с  трудом  сдерживался,  чтобы  не  накрыть
ее  riöry  каблуком  нового  ботинка  и  не  вдавить  педаль  до
упора.  Нетерпение  стало  невыносимым,  оно  граничило  с
жаждой  убийства.  Хотя  солнце  уже  заходило,  в.  воздухе
был  рассеян  ровный  и  мягкий  свет,  но  еще  не  смеркалось.
Позже,  уже  в  сумерках,  когда  мы  въезжали  в  Индиана¬
полис,  я  краем  глаза  поглядывал  на  Клэр,  и  мое  бестелес¬
ное  спокойствие  истукана  казалось  мне  расчетливостью
хладнокровного  убийцы.
 Я  не  хотел  видеть  этот  город,  словно  он  заранее  меня
разочаровал,,  словно  он  уже  наперед  успел  надоесть  мне
до  чертиков.  Пока  в  гостинице  «Холидей-Инн»,  что  сразу
за  ипподромом,  Клэр  спрашивала  два  свободных  номера,
я  сидел  в  машине,  не  поднимая  глаз.  В  комнате  я  пер¬
вым  делом  задернул  занавески,  потом  позвонил  в  свою  го¬
стиницу  в  Провиденс.  Кто-то  вчера  мне  звонил,  ему  дали
мои  адреса  в  Нью-Йорке  и  Филадельфии.
 — 	Ему?
 — 	Нет,  это  была  дама,—уточнила  телефонистка.
 Я  позвонил  в  «Альгонкин»,  потом  в  отель  «Барклей»
в  Филадельфии.  Юдит  звонила  и  туда,  спрашивала,  там
ли  я  еще,  но  о  себе  ничего  не  сказала.  Я  дал  свой  адрес
в  Индианаполисе  и  обещал  на  следующий  день  позвонить
снова  и  оставить  адрес  в  Сент-Луисе.  Едва  я  положил
трубку,  зазвонил  телефон.  Поскольку  на  сей  раз  наши  но¬
мера  не  сообщались,  хоть  и  были  рядом,  Клэр  решила
позвонить.
 — 	Ну,  как  ты  там?  —  спросила  она  и  поинтересова¬
лась,  не  сходим  ли  мы  в  ресторан  поужинать.
 Есть  мне  совсем  не  хотелось,  я  предложил  просто
пройтись,  когда  ребенок  заснет.  Она  согласилась,  и,  когда
я  положил  трубку,  было  слышно,  как  телефон  в  ее  ком¬
 158

нате  коротко  звякнул  —  это  она  положила  трубку.  Я  сно¬
ва  отдернул  занавески  и  рассеянно  глянул  за  окно.
Взгляд  невольно  зафиксировал  какой-то  равномерный
ритм,  шедший  с  улицы.  Ритм  действовал  усыпляюще  и
одновременно  заставлял  сосредоточиться.  На  небольшом
холме  вдалеке  стоял  кипарис.  Его  ветки  казались  в  полу¬
тьме  почти  голыми.  Он  слегка  раскачивался,  и  это  дви¬
жение  было  как  дыхание.  Я  тотчас  забыл  о  нем,  но  потом,
когда  забыл  и  о  себе  тоже  и  только  пусто  смотрел  в  про¬
странство,  кипарис,  мягко  покачиваясь,  с  каждым  вздохом
приближался  ко  мне,  и  под  конец  я  словно  сросся  с  ним.
Я  стоял  недвижно,  жилка  в  виске  перестала  биться,  серд¬
це  замерло.  Я  дышал  уже  не  сам,  кожа  моя  онемела,  ста¬
ла  словно  чужой,  я  пребывал  в  блаженной  истоме,  чувст¬
вуя,  как  кипарис  плавным  колыханием  ветвей  делает  за
меня  вдохи  и  выдохи,  как  во  мне  что-то  движется  вместе
с  ним,  благодаря  только  ему.  Тело  мое  освободилось  от
меня,  слилось  с  этим  движением,  и  я  почувствовал,  как
исчезает,  рассасывается  во  мне  тупая  неподатливость  и
я,  словно  по  детской  считалочке,  выбываю  лишним  из
мягкой  игры  кипарисовых  веток.  Каменное  спокойствие
убийцы  покинуло  меня,  и  я  упал  на  кровать,  наслажда¬
ясь  расслабленностью  и  приятной  ленью.  Где  я  был,  куда
меня  еще  занесет  —  все  меня  теперь  устраивает,  и,  глав¬
ное,  время  летит  быстро.  И  вот  уже  ночь,  и  Клэр  стучит
в  дверь,  вызывая  меня  на  прогулку.
 Сидя  на  скамейке  в  индианаполисском  Уоррен-парке,
мы  беседовали.  Дежурная  по  этажу  согласилась  присмот¬
реть  за  ребенком.  Взошла  полная  луна,  посеребрив  ска¬
мейки  и  кусты,  которые  теперь  окружали  нас,  точно  при¬
видения.  В  стекле  фонаря  была  трещина,  внутри  бился
мотылек,  пока  не  сгорел.  Луна  светила  очень  ярко,  но  все
же  и  этого  света  мне  было  мало  —  казалось,  что-то  во  мне
готово  разорваться.  Удары  сердца  отзывались  болью,  ды¬
шалось  тяжело,'я  с  трудом  переводил  дыхание.  По  краям
дорожек  в  полной  неподвижности  на  высоких  стеблях  за-
хтыли  цветы,  в  безмолвном  неистовстве  устремив  навстре¬
чу  лунному  свету  широко  распахнутые  белые  лепестки,  и
не  было  силы,  способной  заставить  их  шелохнуться.  То
тут,  то  т^м  с  громким  щелчком  лопалась  почка.  Что-то
зашуршало  в  урне,  потом  снова  стало  тихо.  Короткие
 459

тени  деревьев  на  блеклом,  пожухлом  газоне  выглядели
точно  следы  лесного  пожара.  Изнутри  во  мне  тоже  разго¬
рался  какой-то  жар,  хотя  воздух  был  скорее  прохлад¬
ным.  Вдалеке  сквозь  искусственные  посадки  лириоденд-
ронов  и  пальм  маячил  шпиль  отеля  «Холидей-Инн»  со
звездой.
 —  Знаешь,  я  заметил,  что  в  Америке  у  меня  восста¬
навливаются  впечатления  детства,—  сказал  я.—  Ко  мне
возвращаются  все  тогдашние  страхи,  все  мечтания,  а  я-то
думал,  они  безвозвратно  канули  в  прошлое.  Снова,  как  в
детстве,  мне  представляется  иногда,  что  в  один  прекрас¬
ный  день  весь  мир  может  лопнуть  и  под  его  *  оболочкой
обнаружится  что-то  совсем  другое  —  пас^ь  исполинского
Чудовища,  например.  Сегодня,  когда  мы  ехали,  я  снова
всерьез  мечтал  о  том,  как  хорошо  иметь  семимильные  са¬
поги  —  тогда  не  пришлось  бы  тратить  время  на  преодоле¬
ние  расстояний.  Мысль  о  том,  что  где-то  в  другом  месте
все  но-другому  и  что  в  этом  месте  нельзя  очутиться  сра¬
зу,  сию  же  секунду,—  эта  мысль  снова,  как  и  в  детстве;
приводит  меня  почти  что  в  бешенство.  Но  только  тогда  я
при  этой  мысли  впадал  в  восторженное  одурение,  а  те¬
перь  сужу  об  этом  здраво,  сравниваю,  начинаю  учиться.
Теперь  мне  и  в  голову  не  придет  мудрить  над  всеми
этими  загадками,  смешно  пытаться  их  разгадать.  Я  про¬
сто  стараюсь  их  высказать,  чтобы  не  чувствовать  себя
одиноким,  отторгнутым,  как  Torfra.  Веду  себя  непри¬
нужденно,  разговариваю  много,  часто  смеюсь,  и  мечтаю
стать  толстяком,  чтобы  животом  дверь  открывать.
И  радуюсь,  что  мало-помалу  перестаю  сам  себе  мозолить
глаза.
 —I  Вот  и  Зеленый  Генрих  тоже  не  хотел  мудрить,—
вдруг  прервала,  меня  Клэр.—  Жил  себе  и  жил,  старался
ни  во  что  не  вмешиваться  и  только  наблюдал,  как  сменя¬
ются  впечатления,  как  одно  событие  вытекает  из  другого,
а  из  того  следующее,  все  своим  чередом.  Он  только  сле¬
дил  за  развитием  событий,  а  сам  не  встревал  —  вот  и  по¬
лучалось,  что  и  люди  проходили  через  его  жиз&ь  как  бы
мимо,  кружились  вокруг  него,  будто  в  хороводе,  а  он  и  не
думал  никого  вызывать  из  круга.  Он  ничего  не  хотел
истолковывать:  как-нибудь  одно  из  другого  само  образу¬
ется.  И  ты,  по-моему,  такой  же.  Словно  весь  свет  должен
вокруг  тебя  танцевать.  Смотришь  на  все  как  на  представ¬
ление-^  лишь  бы,  упаси  бог,  тебя  не  впутали.  Ты  ведешь
 160

себя  так,  словно  весь  мир  —  подарок,  и  притом  специаль¬
но  для  тебя.  А  ты  скромненько  стоишь  в  сторонке  и  смот-/
ришь,  как  его  разворачивают.  Не  кидаться  же  разворачи-^
вать  самому,  ведь  невежливо!  Ты  только  наблюдаешь,^
а  если  вдруг  что-то  случится  лично  с  тобой,  изумля¬
ешься,  видишь  в  этом  загадку  и  сравниваешь  ее  с  преж¬
ними  загадками,  которые  уже  не  раз  ставили  тебя  в
тупик.
 Я  вспомнил  про  Юдит  и  ужаснулся,  от,  стыда  меня
бросило  в  жар,  я  даже  встал  и  принялся  прохаживаться
в  дорожке  лунного  света.
 — 	Совершенно  верно,—  сказал  я  немного  погодя  без¬
заботным,  непринужденным  тоном,  точно  подыгрывая
ей.—  Стоит  мне  что-то  увидеть,  воспринять,  я  первым  де¬
лом  думаю:  «Ага,  вот  оно!  Вот  этого  у  меня  еще  не  бы-,
ло!»  —  а  потом  сразу  отбрасываю.  Или  вдруг  происходит
событие,  и  я  оказываюсь  в  центре,  я  участник;  но  мн^
достаточно  осознать,  что  происходит,  и  я  выбываю
игры,  не  пережив  события  до  конца,  давая  ему  пройтД
мимо.  «Вот  оно,  значит,  как»,—  думаю  я  и  жду  нового
события.
 — 	А  все-таки  этот  Зеленый  Генрих  совсем  не  та¬
кой  противный,  хотя  его  и  хочется  ткнуть  носом  на
каждом  шагу,—продолжала  Клэр  тоже  игриво,  в  тон.
мне.—  Он  бежит  от  переживаний  не  из  трусости  и  не  из
робости,  он  просто  боится,  как  бы  это  переживание
не  оказалось  чужим,  предназначенным  не  для  него,  а
:для  другого;  он  боится  вмешиваться  в  события,  чтобы!
люди  его  не  оттолкнули,  как  постоянно  отталкивали  в
детстве.
 — 	Но  кто  же  он  как  не  трус  в  таком  случае?  —  возра¬
зил  я.
 Клэр  встала,  я  отступил.  Потом  шагнул  к  ней,  Клэр
одернула  платье  й  снова  опустилась  на  скамью.  Я  сел.
Мы  много  говорили  и  теперь  чувствовали  приятную  рас¬
слабленность.  Мы  еще  не  обнялись,  даже  не  прикосну¬
лись  друг  к  другу,  но  предчувствие  любовных  ласк  уже
сблизило  нас.  Я  понимал:  меня  поставили  на  место,  но
испытывал  такую  уверенность  в  себе,  будто  мне  страшно
польстили.  Проницательность  Клэр  сперва  не  на  шутку
меня  испугала,  но  уже  в  следующую  секунду  я  был  на¬
верху  блаженства,  ибо  знал:  Клэр  не  совсем  права,  да
нет,  она  совсем  не  права!  Такое  бывает,  когда  о  тебе  го¬
 6  Хандке
 Ш

ворят  другие:  все  вроде  бы  точно,  а  выходит  бесстыдная
ложь.  Да  и  сам  я,  описывая  других  людей,  постоянно  чув¬
ствовал,  что  хотя  в  целом  и  не  лгу,  но  все-таки  в  чем-то
привираю.
 — 	Вот  и  конец  сказке  про  Зеленого  Генриха,—  сказал
я  Клэр.
 Она  вздохнула,  словно  соглашаясь,  и  мне  почудилось,
будто  вместе  с  этим  вздохом  ее  тело  покорно  расслаби¬
лось  и  соприкоснулось  с  моим.  На  самом  деле  соприкос¬
новения  не  было,  просто  воображение  предвосхитило  то,
чего  я  так  тревожно  желал  и  отчего  все  жутковато  зами¬
рало  внутри.  Мне  вспомнился  мужчина,  что  мочился  у
нас  на  глазах,  и  это  воспоминание  больше  не  мешало  мне.
Я  так  боялся  выдать  себя,  что  меня  охватила  дрожь,  бо¬
ясь  от  страха  совсем  потерять  голову,  я  встал  и  тронул
Клэр  за  плечо;  внешне  это  выглядело  как  знак,  что  пора
возвращаться,  на  самом  деле  я  просто  пытался  оттолк¬
нуться  от  нее.  Клэр  поднялась  не  сразу,  сперва  сладко
потянулась  всем  телом,  и  я,  снова  шагнув  к  ней,  испол¬
нил  короткую  пантомиму:  помог  ей  подняться,  не  дотро¬
нувшись  до  нее.
 — 	Затылок  болит.  За  рулем  все  время  на  дорогу  смот¬
ришь,  наверно,  от  этого,—  сказала  Клэр.  Она  упомянула
о  какой-то  части  своего  тела,  и  от  этого  я  вздрогнул,  точ¬
но  уже  не  я,  а  она  выдала  себя.  Я  ускорил  шаг,  чтобы  не
было  заметно,  как  я  возбужден,  а  Клэр;  ослепленная  лун¬
ным  сиянием,  медленно  пошла  следом.
 Я  слушал  ее  шаги  у  себя  за  спиной,  и  мне  вспомнился
эпизод  из  старого  фильма  Джона  Форда,  он  назывался
«Железный  цонь».  Фильм  повествует  о  строительстве
трансконтинентальной  железной  дороги  от  Миссури  до
Калифорнии  в  1861—1869  годах.  Две  железнодорожные
компании  прокладывают  рельсы  навстречу  друг  другу:
«Сентрал.-Пасифик»  —  с  запада  и  «Юнион-Пасифик»  с
востока.  Герой  фильма  давно,  задолго  до  начала  строи¬
тельства,  мечтает  об  этой  дороге;  вместе  с  сыном  он  на¬
правляется  на  запад  искать  проход  через  Скалистые  горы.
Он  прощается  с  соседом,  а  его  маленький  сын  неловко  об¬
нимает  дочку  соседа.  Отец  погибает,  но  сын  позже,  уже
взрослым,  находит  проход  через  горы.  А  сосед  становится
директором  «Юнион-Пасифик».  Спустя  долгие  годы,  кото¬
 462

рые  и  в  фильме,  где  показаны  все  строительные  работы,
тянутся  мучительно  медленно,  две  железнодорожные  нит¬
ки  сходятся  наконец  в  Промонтери-Пойнт,  в  штате  Юта,
;я  директор  вбивает  золотой  гвоздь  в  последнюю  шпалу.
И  тогда  сын  того  мечтателя  и  дочь  директора,  разлучен¬
ные  с  детства,  обнимаются  снова.  Не  знаю,  чем  объяс¬
нить,  но  смотреть  фильм  было  тяжело,  тягучая  боль  сдав¬
ливала  грудь,  к  горлу  подкатил  комок,  хотелось  сглот¬
нуть,  кожа  стала  чувствительной,  временами  меня  охва¬
тывал  озноб,  но  в  тот  момент,  когда  был  вбит  гвоздь  и
эти  двое  упали  друг  другу  в  объятия,  я  словно  ощутил
это  объятие  на  самом  себе  и  с  бесконечным  облегчени¬
ем  почувствовал,  как  тиски  во  мне  разжимаются:  так
властно  желало  все  тело,  чтобы  эти  двое  снова  встре¬
тились.
 Я  замедлил  шаг,  Клэр  нагнала  меня,  и  так,  бок  о  бок,
мы  вернулись  в  «Холидей-Инн».  Ребенок  спал  спокойно,
сообщила  дежурная.  Тут  я  почувствовал,  что  проголодал¬
ся.  Пока  я  наскоро  что-то  ел,  Клэр,  откинувшись  в  крес¬
ле  и  сложив  руки  перед  собой,  неотрывно  смотрела  на
меня.  Она  моргала  редко  и  опускала  веки  так  медленно,
точно  глаза  у  нее  слипались  от  »усталости.  Я  ответил  ей
пристальным  взглядом,  и  внезапно  мы  снова  пережили
тот  вечер,  когда  спали  друг  с  другом,  и  теперь  все  поня-,
ли.  Меня  охватила  нежность  к  ней,  нежность  до  того
пронзительная,  что  я  поневоле  отвел  .  глаза.  То  самое!
ИНОЕ  ВРЕМЯ*  которое  я  познал  в  Провиденсе  в  корот-1
кой  вспышке  числа  на  костяшке,  теперь  раскинулось  пе¬
редо  мной  целым  иным  миром,  куда  достаточно  было
только  ступить,  чтобы  навсегда  'избавиться  от  страха  и
всех  ограничений  моей  пугливой  натуры.  Но  все  же  стои¬
ло  мне  подумать,  каким  бестелесным,  пустым,  голым
предстану  я  в  этом  ином  мире,  где  с  меня  спадет  всякая
жизненная  оболочка,—и  я  в  очередной  раз  испугался  это¬
го  шага.  Я  с  необычайной  силой  ощутил  всеобщее  бла¬
женство  жизни  без  судорог  и  страха,  в  котором  я,  как  в
той  ласковой  игре  кипарисовых  веток,  уже  был  лишним.
И  мне  стало  до  того  жутко  при  виде  этого  пустого,  .без
меня,  мира,  что  в  ту  же  секунду  я  испытал  на  себе  безы¬
сходный  ужас  ребенка,  когда  он  вдруг  ничего  не  находит
на  том  месте,  где  только  что  была  вещь.  В  этот  миг  я  на-j
всегда  расстался  с  тоскливой  мечтой  уйти  от  самого  себя]
и  при  мысли  о  всех  моих  —  часто  детских  —  страхах,  о
 6*
 163

нежелании  впускать  в  свою  жизнь  других  людей,  о  зло¬
счастных  дурацких  умствованиях  по  любому  поводу  вдруг
ощутил  гордость,  а  вслед  за  тем  и  вполне  понятную  удов¬
летворенность  собой.  Я  знал,  что  теперь  уже  никогда  не
захочу  избавляться  от  этих  своих  бед  и  что  теперь  моя
задача  в  другом:  найти  такой  распорядок  и  такой  образ
жизни,  чтобы  можно  было  просто  жить  по-хорошему  и  по-
хорошему  относиться  к  другим  людям.  И,  словно  вся  моя
прежняя  жизнь  была  только  репетицией,  я  внезапно  ска¬
зал  себе:  «Пора!  Теперь  уже  всерьез!»
 Я  все  еще  чувствовал  на  себе  пристальный  взгляд
Клэр.  «Насколько  я  сейчас  богаче  ее!»—подумал  я,  но
мысль  эта  меня  ничуть  от  нее  не  отдалила.  Прежде  от
одного  представления,  что  кто-то  может  быть  другим,  не¬
жели  я  сам,  меня  часто  охватывало  чувство  дурноты,  а
потом  и  отвращения,  сейчас  я  впервые  спокойно  позволил
этому  представлению  оформиться  до  конца  и  вместо  при¬
вычного  отвращения  к  себе  ощутил  глубокое  сочувствие  к
Клэр:  она  не  могла  сейчас  быть  мной  и  испытывать  все,
что  испытывал  я.  Как  скучно  ей,  наверно,  сейчас,  ей,  жен¬
щине  по  имени  Клэр...  Потом  я  ощутил  острую  зависть,
что  не  могу  чувствовать  и  переживать  за  нее.  А  дальше
эти  представления  —  о  себе  и  о  другом  —уже  перестали
существовать  по  отдельности,  стремительно  сменяя,  друг
друга,  они  слились  в  долгом  вращении,  причем  в  середине
круга,  вспыхивая,  билась  мысль  о  чем-то  ином.  Я  расска¬
зал  Клэр,  как  смотрел  «Железного  коня»  Джона  Форда
и  что  испытывал. 	-ъ* 	^
 Она  тоже  видела  этот  фильм  в  киноклубе  у  себя  в  кол¬
ледже  и  запомнила  только,  как  рабочие-ирландцы,  уклады¬
вая  тппалы,  горланили  одну  и  ту  же  песню.
 —  Постой,  фильм-то  ведь  немой!  —  спохватилась  она.
 Сообща  мы  вспомнили,  что  в  фильме  над  изображением
поющих  рабочих  всякий  раз  появлялись  ноты.  Мы  еще
долго  говорили,  но  не  о  себе  —  вспоминали  разные  истории
и  никак  не  могли  остановиться.  Никто  не  хотел  уступать
другому  право  последнего  слова,  мы  говорили  без  конца,
хотя  думали  только  об  одном  —  как  остаться  наедине,  и  не
могли  дождаться  этого  мгновения.  Первой  не  выдержала
Клэр  —  в  середине  истории  про  свинью  и  телегу,  которую
я  излагал  с  бьющимся  сердцем,  она  вдруг  сразу  посерьез¬
нела,  лицо  ее  изменилось  до  неузнаваемости.  Раньше
я  бы,  наверное,  подумал,  что  у  нее  начинается  припа¬

док  безумия,  но  в  тот  вечер  я  с  йоятй  забытым  чувством
веселого  превосходства  над  собой  увидел  в  ее  лице  от¬
кровение  истины,  и  истина  эта  навсегда  зачеркнула,  сде¬
лала  смешным  мое  собственное  безумие:  панический
страх,  что  человек,  сидящий  напротив,  вдруг  лишится
рассудка.
 да».
 В  полудреме  мы  обнимали  друг  друга,  почти  не  шеве¬
лясь,  дыхание  наше  затихало,  потом  стало  совсем  неслыш¬
ным.  Ночью  я  вспомнил  о  ребенке,  что  спал  в  соседней
комнате,  и  ощутил  прилив  нежности  и  жалости;  ,я  попро¬
сил  Клэр:
 —  Пойдем  посмотрим  на  девочку.  Когда  я  думаю,  что
Бенедиктина  там  совсем  одна,—признался  я,—в  меня,
словно  вселяется  ее  тоска  и  ее  одиночество.  И  не  потому}
что  мы  здесь  вместе;  просто  во  мне  оживает  ее  дремлю¬
щее  сознание,  и  я  очень  остро  ощущаю  жуткую  скуку  ^
оттого,  что  рядом  никого  нет.  Мне  в  такие  минуты  хочетТ
ся  немедленно  разбудить  ребенка,  поговорить  с  ним  и
развеять  его  тоску.  Я  прямо  вижу,  как  он  страдает  от
нестерпимо  скучных  сновидений,  и  я  готов  лечь  рядом
и  баюкать  его,  отгоняя  долгое  одиночество,  Это  ведь
так  несправедливо,  что,  едва  появившись  на  свет,  чело¬
век  уже  обладает  сознанием  —  ведь  от  него  нужно  порой
освободиться,  и  я  очень  хорошо  понимаю  истории,
в  которых  один  человек  хочет  помочь  освободиться  дру¬
гому.
 Тут  я  рассказал  Клэр  о  моряке  в  Филадельфии  и  о
том,  как  нужно  было  ему,  чтобы  его  освободили.
 Мы  пошли  в  другую  комнату,  и  я  долго  глядел  на
спящего  ребенка.
 Пока  Клэр  была  в  ванной,  я  тайком  разбудил  девочку.
Она  раскрыла  глаза  и  спросонья  что-то  пролепетала.  По¬
том  сладко  зевнула,  я  не  отрываясь  смотрел  в  её“"бледный
зев,  где  язычок  подрагивал  под  небом.  Потом  она  опять
заснула.  Клэр  вернулась,  мы  снова  лежали  друг  подле
друга;  потом  заснула  и  она,  тихо  посапывая  от  устало¬
сти  после  долгой  дороги.  Я  смотрел  на  темное  мерцающее
стекло  телеэкрана,  в  нем,  уменьшенные,  отражались
шпиль  и  звезда  «Холидей-Инн».  Засыпая,  я  снова  взгля¬
нул  на  часы:  было  далеко  за  полночь,  и  я  вспомнил,  что
мне  уже  тридцать.
 465

Спал  я  плохо,  распорол  ногу  костями  разваренной  ку¬
рицы  —  когда  я  наступил  на  нее,  она  тут  же  развалилась.
Две  женщины,  толстая  и  тощая,  стояли  рядом,  потом  то¬
щая  слилась  с  толстой,  обе  лопнули;  гувернантка,  держа
ребенка  за  руку,  балансировала  по  лезвию  ножа  к  рас¬
крытым  дверям  метро,  беспрерывно  срочные  письма,  ри¬
сунки  на  песке,  которые  глупый  садовник  поливал,  точно
Ьветы,  из  лейки,  растения,  сплетавшиеся  в  слова,  секрет¬
ные  послания  на  пряничных  сердцах,  какие  продают  с
лотков  по  церковным  праздникам,  комната  для  постояль¬
цев  в  АВСТРИЙСКОМ  трактире,  четыре  кровати,  из  ко¬
торых  только  одна  застлана.  Возбужденный,  я  вынырнул
из  этих  кошмаров,  прижался  к  спящей  Клэр,  вторгся  в
нее  и  потом  с  облегчением  заснул  снова.

И  разве  не  удивительно,  что  перемена
мест  иной  раз  споспешествует  забвению  и
явь,'  думать  о  которой  нам  неприятно,  раз¬
веиваема  в  дороге  сама  собою,  точно  сон?
 Карл  Филипп  Мориц.  «Антон  Рейзер»
 2
 ДОЛГОЕ  ПРОЩАНИЕ
 Около  полудня  мы  прибыли  в  Сент-Луис.  Все  после¬
дующие  дни  я  провел  вместе  с  Клэр  и  ребенком.  Жили  мы
почти  безвыездно  у  тех  самых  друзей  Клэр,  которых  она
назвала  «любовной  парой».  Их  дом  находится  в  Рок-Хил¬
ле,  тихом  пригородном  местечке  к  западу  от  Сент-Луиса.
Дом  деревянный,  хозяева  были  как  раз  заняты  его  по¬
краской,  мы  помогали  им.  Настоящих  имен  этой  пары  я
так  никогда  и  не  узнал:  они  называли  друг  друга  только
ласковыми  прозвищами,  причем  всякий  раз  новыми.  При
виде  их  я  сначала  то  и  дело  вспоминал  ту  мечту  о  дви¬
жении  вспять,  ту  привязанность  к  прошлому,  о  которой
говорила  Клэр,  но  потом,  познакомившись  поближе,  я  на¬
чисто  забыл,  под  какое  обобщение  их  можно  подвести,  а
только  с  любопытством  наблюдал  их  жизнь,  пытаясь  из¬
влечь  кое-что  поучительное  и  для  себя.  Женщина  хотела
казаться  таинственной,  мужчина  —  разочарованным  и
обиженным.  Однако,  даже  недолго  пожив  подле  них,  не¬
трудно  было  убедиться,  что  у  женщины  нет  тайн,  а  муж¬
чина  вполне  доволен  миром  и  собой.  Тем  не  менее  каж¬
дое  утро  приходилось  заново  приучать  себя  к  тому,  что
выражения  их  лиц  —  заговорщицкое  и  скучающее  —  ров¬
ным  счетом  ничего  не  значат.  Мужчина  рисовал  рекламу
новых  фильмов,  идущих  в  Сент-Луисе.  Женщина  была
у  него  вроде  подмастерья:  дорисовывала  фон.  Еще  он  по¬
ставлял  картины  для  оформления  местных  магазинов,  это
были  исторические  полотна  из  времен  заселения  Запада
или  пейзажи  с  дилижансами  и  допотопными  пароходами.
Они  любили  друг  друга  так  сильно,  что  любовь  их  то  и
 467

.  дело  переходила  во  вспышки  взаимного  раздражения.  Они
I  предчувствовали  приближение  этих  вспышек,  старались
предотвратить  их,  заранее  уговаривая  друг  друга  не  горя¬
читься,  но  именно  увещевания  в  конечном  счете  и  дово¬
дили  их  до  белого  каления,  вызывая  ссору.  Чтобы  остыть,
они  не  расходились  по  своим  углам  и  не  переставали  раз¬
говаривать,  а,  наоборот,  норовили  держаться  рядом  (вы¬
бирали  для  этого  комнату  потесней)  и,  уединившись,  за¬
ставляли  себя  обниматься  и  ласкаться,  раздражаясь  и  на¬
доедая  друг  другу  до  невозможности,  осыпая  друг  друга
нежными  кличками  (они  и  предмет  спора  называли  не
иначе  как  в  уменьшительно-ласкательной  форме),  пока  и
в  самом  деле  не  успокаивались,  и  только  тогда  ненадолго
расставались.  Эти  минуты  короткой  разлуки  были  един¬
ственным  отдыхом  друг  от  друга,  который  они  себе  позво¬
ляли.  И  так,  буквально  не  сводя  друг  с  друга  глаз,  они
жили  без  малого  десять  лет.
 Они  все  еще  не  умели  подлаживаться  друг  к  другу  и
строить  жизнь  упорядоченно.  Если  один  делал  какую-то
работу  по  дому,  это  вовсе  не  значило,  что  он  будет  де¬
лать  ее  и  в  следующий  раз;  но  и  не  значило,  что  ее  будет
делать  другой.  Всякое  дело  им  приходилось  обсуждать
сызнова,  и,  поскольку  браться  за  него  всякий  раз  непре¬
менно  желали  оба,  у  них  уйма  времени  уходила  на  лас¬
ковые  препирательства.  Они  до  сих  пор  не  распределили
роли.  Если  одному  нравилось  то,  чем  занимался  другой  •—*
рйсовал  ли  он  или  готовил,  по-особенному  говорил  или
просто  необычно  двигался,—из  этого  не  следовало,  что  в
следующий  раз  он  будет  рисовать  или  готовить  то  же  са¬
мое,  постарается  сказать  что-то  похожее  или  повторить
приглянувшееся  движение.  Но  он  не  делал  и  ничего  про¬
тивоположного.  В  общении  друг  с  другом  им  приходилось
каждый  раз  буквально  все  начинать  с  самого  начала.  Если
же  одному  из  них  что-то  в  другом  не  нравилось,  тот,  дру¬
гой,  не  пытался  сразу  себя  переиначить  и  избавиться  от
недостатка,  а,  напротив,  старался  сперва  показать,  что  так
уж  он  устроен  и  так  привык  жить.  ‘ 	-
 Они  были  настолько  поглощены  друг  другом,  что  даже
самые  завалящие  мелочи,  которыми  оброс  их  быт  за  вре¬
мя  совместной  жизни,  были  им  дороги,  точно  частицы  соб¬
ственного  тела.  Они  тряслись  над  домашней  утварью  и
мебелью,  словно  Эти  предметы  незаменимы,  словно  толь¬
ко  среди  них  —и  никаких  других  —они  могли  чувство-
 168

бать  себя  уверенно  и  оставаться  самими  собой.  Однажды
девочка  разбила  стакан,  их  это  просто  убило.  Пока  она
безмолвно  сметала  веником  осколки,  он  с  удрученным  ви¬
дом  стоял  над  ней.  Рассказ  о  людях,  у  них  гостивших,
сопровождался  перечнем  учиненных  в  доме  бедствий:
один  неловко  прислонился  к  стене  и  оставил  внизу  вер¬
ный  след  резинового  каблука;  другой  оборвал  петлю  на
полотенце;  третий  оставил  отпечаток  пальца  на  непросох¬
шей  картине;  еще  кто-то  взял  книгу  почитать  и  до  сих
пор  не  вернул.  Как  на  улику  они  указывали  на  зияющую
в  книжной  полке  брешь,  и  тогда  сразу  становилось  за¬
метно  соответствие  их  лиц  —  загадочного  и  обиженного  —
их  душевному  состоянию,  только  тут  проявлялось  и£  дей¬
ствительное  отношение  к  внешнему  миру,  враждебному  и
полному  опасностей.  И  .  вот  пришлось  с  сокрушенным  ви¬
дом  стоять  и  смотреть,  как  они,  выбросив  осколки  в  му¬
сорное  ведро,  обмениваются  безутешно-скорбными  взгля¬
дами.  Их  укор  так  и  не  был  высказан  напрямик,  он  вы¬
разился  только  в  демонстративной  и  преувеличенной
заботе  друг  о  друге,  тем  самым  они  как  бы  отстраняли
виновника  от  себя.  Они  со  всеми  были  милы,  постоянно
принимали  гостей,  с  «тайным  вожделением  выискивая  в
каждом  визите  новые  подтверждения  неуместности  постов
роннего  вмешательства  в  их  жизнь  и  нерасторжимости
их  взаимной  приязни.  Всякого,  кто,  приближался  к  любой
вещи  в  доме,  они  деликатно  призывали  к  осторожности,
принимаясь  объяснять,  какую  роль  эта  вещ£  'сыграла  в!
их  жизни,  или,  просто  опередив  подходившего,  молчаливо!
Демонстрировали,  как  правильнёй  всего  с  этой  вещью  об¬
ращаться.  Онц  буквально  лелеяли  свои  вещи,  причем  вла¬
дели  ими  не  сообща,  а  каждую  препоручили  опеке  кого-то
Одного.  Всякая  мелочь  была  защищена  еще  и  тем,  что  на¬
ходилась  в  ведении  одного  из  них  и  была  посвящена  толь¬
ко  ему.  Раздел  распространялся  не  только  на  кольца  для
салфеток,  полотенца  и  простыни  с  монограммами,  но  и  на
любую  книгу,  на  каждую  пластинку,  на  всякую  подушеч¬
ку.  Все  уголки  в  доме  были  поделены  и  принадлежали
Либо  одному,  либо  другому,  но  ни  в  коем  случае  не  обоим
цместе.  Конечно,  они  всем,  друг  с  другом  обменивались,
|шумеется,  они  пользовались  «чужой»  территорией,  но
ёамая  мысль,  что  они  имеют  дело  с  предметом,*  освящен¬
ным  собственностью  другого,  казалось,  всякий  раз  помо¬
гала  им  полнее  осознать  меру  взаимной  привязанности.

Этим  негласным  распределением  они  создали  в  доме  не¬
что  вроде  конституции  и  тешили  себя  иллюзией,  сильно
напоминавшей  легенду  об  Эльдорадо,  недоступной  сказоч¬
ной  стране,  которая  всем  снабжает  себя  сама  и  где  всего
вдосталь.
 Они  и  к  повседневным  обязанностям  относились  столь
ревностно,  что  в*'их  исполнении  те  смахивали,  скорее,  на
праздничные  действа.  Один  непременно  должен  был  дру¬
гому  прислуживать.  Когда  художник  собирался  писать
очередную  картину,  женщина  совершала  все  подготови¬
тельные  операции:  натягивала  холст,  раскладывала  тюби¬
ки  с  краской,  расставляла  кисти,  раздвигала  шторы;  все
это  время  мужчина  только  прохаживался  вокруг,  скре¬
стив  руки  на  груди.  Наоборот,  когда  женщине  надо  было
готовить  ,  обед,  мужчина  так  тщательно  и  на  таком  удоб¬
ном  расстоянии  раскладывал  и  расставлял  все  необходи¬
мое,  что  ей  оставалось  совершить  только  несколько  вели¬
чественных  движений  —  и  обед  был  готов.  Посторонняя
помощь  в  любом  сколько-нибудь  серьезном  деле  была  им
только  в  тягость.  Так,  при  покраске  дома  мне  дозволялось
лишь  переставлять  лестницы  да  разводить  краски;  попыт¬
ки  сделать  что-либо  еще  были  восприняты  с  неудоволь-»
ствием  и,  похоже,  даже  с  обидой.
 От  их  судорожной  нежности  мне  часто  делалось  не  по
себе.  В  их  поведении  я  читал  упрек:  мол,  сам  бобылем
живешь,  да  и  Клэр  из-за  тебя  страдает.  Приходилось  спе¬
циально  цскать  Клэр,  чтобы  избавиться  от  чувства  вины;
только  взглянув  на  Клэр,  я  вспомнил,  до  какой  степени
нелепо  представлять  ее  не  одну.  Мы  чаюто  бывали  вместе
и  легко  разлучались,  не  становясь  от  этого  чужими,  но  и
не  отягощая  друг  друга  непомерными  притязаниями.
Иные  формы  совместного  существования  были  мне  недо¬
ступны,  а  Клэр,  похоже,  вопросы  формы  просто  не  волно¬
вали.  В  жизни  наших  хозяев  она  усматривала  только  не¬
естественное  напряжение,  и  их  самоотверженные  усилия
ничуть  ее  не  трогали.  Глядя  на  них,  она  то  и  дело  улыба¬
лась,  и  мы  чувствовали  себя  свободными.
 У  нас  покой  переходил  в  желание,  желание  сменялось
покоем.  Это  случалось  почти  незаметно,  просто  одно  дви¬
жение  рождало  другое,  точно  во  сне.  Мы  редко  прикаса¬
лись  друг  к  другу,  не  целовались  вовсе,  а  ласкали  друг
 170

друга,  только  когда  лежали  вместе  и  дыхание  наше  сли¬
валось.  Наша  нежность  заключалась  в  том,  что  я  много
говорил,  а  Клэр  слушала  и  время  от  времени  вставляла
^что-нибудь.
 Я  и  с  девочкой  много  говорил,  каждый  день  фотогра¬
фировал  ее  и  потом  изучал  снимки  —  не  изменилась  ли
она?  Все  надо  мной  потешались,  но  я  не  обращал  внима¬
ния;  тыча  в  снимки,  я  доказывал,  что  девочка,  хотя  бы
оттого,  что  позирует,  и  вправду  каждый  день  другая.
К  тому  же  я  надеялся,  что  благодаря  фотографиям  де¬
вочке,  когда  она  повзрослеет,  будет  что  вспомнить  и  я
тоже  промелькну  в  ее  воспоминаниях.  Втайне  преследуя
ту  же  цель,  я  много  бродил  с  ней  по  окрестностям,  а  одна-]
жды  на  автобусе  съездил  с  ней  в  Сент-Луис;  мы  долго
стояли  на  берегу  Миссисипи  —  кто  знает,  быть  может,
когда-нибудь  запах  воды  пособит  памяти.  Гуляя  с  девоч¬
кой,  я  отвечал  на  бесконечные  вопросы,  и  только  тут  на¬
чал  осознавать,  до  какой  степени  был  раньше  озабочен
исключительно  собой:  вокруг  оказалось  множество  вещей,
о  которых  я  не  имел  ни  малейшего  понятия.  Я  с  изумле-j
нием  обнаружил,  что  не  могу  подобрать  слов  для  обозна4
чения  простейших  житейских  движений.  Пришлось  по-\
степенно  отучаться  тупо  глазеть  по  сторонам,  и  теперь
уже  не  сопровождал  увиденное  невразумительным  «ага!»,
а  старался  всякий  процесс  досмотреть  и  осознать  до  кон¬
ца.  Особенно  много  хлопот  доставляли  звуки,  я  редко
знал,  как  их  назвать:  иногда  даже  условные  обозначения
из  комиксов  не  помогали.  А  мешкать  с  ответом  было  нель¬
зя  —  девочка  пугалась  и  начинала  кричать.  Своими  дела¬
ми  она  занималась  очень  сосредоточенно  и  на  попытки
заговорить  не  реагировала.  Но  стоило  произнести  незна¬
комое  ей  слово,  она  тут  же  прислушивалась.  Однажды  ве¬
чером  сильно  похолодало,  а  я  никак  не  мог  уговорить  ее
надеть  кофточку.  Но  стоило  припугнуть  ее  гусиной  ко-
жещ  как  она,  пристально  взглянув  на  меня,  спокойно  по¬
зволила  себя  одеть.
 ^  Любопытно,  что  Бенедиктина  почти  невосприимчива
к  природе.  Природу  ей  заменяли  символы  и  предметы  ци¬
вилизации.  Телевизионные  антенны,  зебры  пешеходных
Дорожек  и  полицейские  сирены  интересовали  ее  куда
больше  лесов  и  полей.  В  окружении  сигналов,  неоновых
Надписей  и  светофоров  она  становилась  оживленнее  и  од¬
новременно  спокойнее.  Буквы  и  цифры  она  воспринимала
 171

KäK  Природную  Данность,  существование  йх  «разумелось
для  нее  само  собой,  ей  и  невдомек  было,  что  это  знаки  и
что  она  их  расшифровывает.  Наблюдая  за  ней,  я  понял,
что  й  мне  быстро  надоедает  ландшафт,  в  котором  ничего,
кроме  природы,  нет,—  мне  тоже  недостает  обозначений,
которые  можно  было  бы  прочесть.
 Бенедиктина  не  чувствует  разницы  между  настоящей
природой  и  ее  изображением;  пейзажи  нашего  хозяина
она  рассматривает  с  интересом,  но  ей  совершенно  безраз¬
лично,  существует  такой  пейзаж  на  самом  деле  или  нет:
копия  раз  и  навсегда  заменяет  ей  оригинал.  Со  мной  в
детстве  было  иначе,  вспомнил  я.  Мне  непременно  нужно
было  узнать,  где  в  действительности  находится  место,  изо¬
браженное  на  картине.  У  нас  дома,  помню,  висел  писан¬
ный  маслом  пейзаж:  горный  ледник  с  примостившейся
внизу,  у  самой  рамы,  хижиной.  Я  был  свято  убежден,  что
и  ледник,  и  горная  хижина  существуют  на  самом  деле,
мне  казалось,  что  я  знаю  это  место  и  даже  помню  точку,
откуда  смотрел  художник.  Каково  же  было  мое  разочаро¬
вание;  когда  однажды  мне  сообщили,  что  такого  места
нет  и  картина  вымышленная;  от  одной  мысли,  что  кар¬
тина  существует  сама  по  себе,  безо  всякого  соответствия
с  жизнью,  у  меня  потом  всякий  раз  кружилась  голова  и
перехватывало  дыхание.  Нечто  похожее  творилось  с,о
мной  и  несколько  лет  спустя,  когда  я  учился  читать:  я  не
мог  взять  в  толк,  как  это  возможно  описывать  то,  чего
нет  на  самом  деле.  Всякое  место,  упомянутое  в  букваре,
было  для  меня  вполне  определенным  местом  —  правда,  не
нашей  деревней,  но  оно  находилось  где-то  -  поблизости,
мне  даже  казалось,  я  знаю  где.  В  первых  книгах,  которые
я  прочел  сам,  рассказ  велся  от  первого  лица,  и  как  же  не¬
описуем  был  мой  ужас,  когда  я  наткнулся  на  книгу,  в  ко¬
торой,  сколько  я  ни  читал  ее,  такой  рассказчик  все  не
появлялся  й  не  появлялся.  Устоявшиеся  формы  восприя¬
тия  завладевали  всеми  моими  чувствами  столь  прочно,
что  сейчас,  задним  числом,  мне  кажется,  что  вместе  с  шо¬
ковым  осознанием  их  непригодности  жизнь  моя  всякий
раз  вступала  в  новую  полосу.  И  теперь  я  испытывал  к  де¬
вочке  почти  что  ревность  она  с  такой  легкостью  прини¬
мает  все  имитации  и  знаки,  не  находя  в  них  ничего  не¬
обычного.
 Впрочем,  сам  художник  тоже  не  дредставлял  себе,  как
это  можно  писать  то,  чего  не  было.  На  его  картинах  не
 174

только  пейзажи  в  точности  копировали  действитель¬
ность  —  он  й  в  реальность  изображенных  людей  верил
всерьез,  свято  считая,  что  они  выглядели  именно  так  и  в
ту  минуту  делали  именно  то,  что  делают  на  его  картинах./
Писал  он  исключительно  исторические  эпизоды  на  фоне|
исторических  пейзажей:  первые  дрожки  на  мосту  через]
Миссисипи  в  Сент-Луисе,  выстрел  в  Авраама  Линкольна
в  театре,—  а  от  себя  добавлял  разве  лишь  незначительные
подробности,  считая  большую  меру  вымысла  просто  наду¬
вательством.
 ' 	—  Вот  почему  я  ие  люблю  писать  битву  при  Литл-
 Бигхорне  1,—  признался  он  мне.—  Ведь  индейцы  там  не
оставили  в  живых  ни  одного  белого,  очевидцев  нет.
 Тут  мне  пришло  в  голову,  что  в  Америке  я  пока  не^
видел  ни  одной  вымышленной  картины,  все  —  и  те,  на  за¬
навесках  в  отеле,  и  в  других  гостиницах,—непременно
воспроизводили  что-то  «взаправдашнее»,  чаще  всего  эпи-,
зоды  американской  истории. 	~
 Я  спросил  художника,  писал  бы  он  иначе,  если  бы  ра¬
ботал  не  но  заказу,  а  просто  так,  для  души.  Он  ответил,
что  не  очень  понимает,  о  чем  я  толкую,  и  что  вообще  не
мыслит  себе  картину  как  нечто  самоценное.  А  жена  до¬
бавила:
 —  Мы  ведь  все  учились  смотреть  на  мир  только  noi
картинкам  из  истории.  Пейзаж  считается  интересным  и,,
значительным  только  в  том  случае,  если  он  был  местом)
исторического  события.  Один  вековой  дуб  на  полотне  —)
для  нас  это  еще  не  картина.  Дуб  можно  нарисовать,  толь^
ко  если  он  интересен  чем-то  другим.  Ну,  например,  тем,
что  под  ним  разбивали  лагерь  мормоныI  2  во  время  своего
дохода  к  Большому  Соленому  озеру.  Всему,  что  мы  виде¬
ли  с.  детства,  всегда  сопутствовали  легенды,  причем  не*
временно  героические.  Вот  мы  и  не  замечаем  в  ландшафт
|тах  природу,  глядя  на  них,  мы  видим  только  свершения!
I  пионеров,  тех,  кто  для  Америки  эти  ландшафты  завоевал,]
каждый  ландшафт  для  нас  как  бы  призыв  быть  достой--
*дыми  этих  свершений.  Мы  так  воспитаны,  что  просто  не
Ш  состоянии  смотреть  на  природу  без  священного  трепета.
 I  1  Имеется  в  виду  битва  между  правительственными  войсками,
возглавлявшимися  генералом  Кастором,  и  индейцами  в  1876  г.  на
'  реке  Литл-Бигхорн.
 2  Религиозная  секта,  возникшая  в  США  в  первой  половине
XIX  в.  История  секты  связана  с  освоением  западных  земель.
 173

Под  каждым  видом  какого-нибудь  каньона  впору  подпи^
сывать  параграф  конституции  Соединенных  Штатов.
 —  Мы  не  раз  говорили  себе,  что  нельзя  любить  эту
страну  так  безоглядно,—  сказал  мужчина.—  И  тем  не  ме¬
нее  мы  просто  не  можем  думать  йначе:  к  любой  картине
мы  мысленно  сразу  подставляем  гордую  фразу  из  консти¬
туции.  Каждая  птица  для  нас  -г-  национальная  птица,  каж¬
дый  цветок  —  символ  национального  отличия.
 I  —  Сколько  я  ни  пыталась  подавить  в  себе  это  чув¬
ство,  ничего  не  выходит:  стоит  увидеть  кизил,  меня
тут  же  охватывает  необъяснимое  воодушевление,—  при¬
зналась  женщина.—  И  вовсе  не  потому,  что  я  родилась
в  Джорджии,  *а  потому,  что  кизил  —  эмблема  штата
Джорджия.
 '  —  И  точно  такое  же  воодушевление  охватывает  вас
при  виде  ваших  собственных  вещей,—  вставила  вдруг
Клэр,—  не  потому,  что  они  особенно  дорого  вам  доста¬
лись,  а  потому,  что  вы  сделали  их  реликвиями  вашей  со¬
вместной  жизни.
 Хозяева  наши  дружно  рассмеялись,  да  так  заразитель¬
но,  что  даже  девочка,  стоявшая  рядом,  растерянно  засмея¬
лась  вместе  с  ними.
 —■  Со  временем  даже  весь  наш  домашний  хлам  будет
нам  сниться  как  домашний  хлам  Соединенных  Штатов,—
сказали  они.—  Тогда  наконец-то  мы  сможем  видеть  оди¬
наковые  сны.
 Мы  вели  эту  беседу  на  верхней  палубе  парохода
«Марк  Твен»  в  ожидании  прогулки  по  Миссисипи.  Вокруг
было  полно  туристов,  все  сплошь  американцы.  Они,  как
и  мы,  тоже  ждали  отплытия,  держа  в  руках  кто  банку  с
пивом,  кто  стаканчик  кока-колы,  кто  пакетик  жареной  ку¬
курузы.  Говорили  мало,  все  взгляды  были  дружно  устрем¬
лены  сперва  на  канаты,  которые  как  раз  отвязывали  от
причальных  тумб,  потом  —  на  две  высокие  черные  трубы.
Медленно  отделившись  от  пристани,  судно  попятилось  к
середине  реки,  затем,  плавно  покачиваясь,  замерло  на  ме¬
сте.  Было  слышно,  как  через  предохранительные  клапаны
с  шипением  вырывается  пар,  густой  черный  дым  повалил
из  труб  и  мгновенно  застлал  небо.  А  потом,  присвисты¬
вая  паром,  корабль  исторгнул  из  своих  недр  гудок  такой
силы,  что  никто  из  нас,  даже  Клэр,  не  смог  объяснить
 174

девочке,  в  панике  уткнувшейся  головкой  в  наши  колени,
Что  происходит.  Это  был  не  звук,  нет,  протяжный,  хрипло
прервавшийся  и  возобновившийся  с  новой  мощью  рев  ги¬
гантской  трубы,  в  мундштук  которой,  казалось,  всем  ми¬
ром  дует  целый  народ.  Рев  такой  звериный  и  жестокий,
и  в  то  же  время  —  в  сочетании  с  необъятной  ширью  Мис¬
сисипи  и  сгустившимися  клубами  черного  дыма  —  столь
гордый  и  торжественный,  что  я  не  смог  подавить  ,в  себе
Чисто  физического  воодушевления  и  в  замешательстве  от¬
вел  глаза  в  сторону.  Так  мощен  был  этот  гудок,  так  неот¬
вратим,  что  в  эти  секунды  полной  растерянности  я,  ра¬
створяясь  в  нем,  явственно  ощутил  и  пережил  ту  гордую
«американскую  мечту»,  о  которой  раньше  знал  только  по-1
наслышке.  Этот  миг,  словно  первщй  миг  Страшного  суда/
расколовшийся  трубным  гласом  среди  обыденности  и  ру¬
тины,  сразу  освятил  все  вокруг  единым  смыслом,  поста¬
вил  людей  и  окружающие  предметы,  живое  и  неживое  на
свои  места  и  вдвинул  все  это  в  одну-единственную,  це¬
лостную  историю,  театральную  и  полную  боли.  Миссиси¬
пи  театрально  стремила  вдаль  свои  воды,  пассажиры  те¬
атрально  шествовали  с  одной  палубы  на  другую,  вверх  и
вниз,  а  тем  временем  низкий,  далеко  разносившийся  из
репродуктора  мужской  голос  вещал  об  истории  пароход¬
ства  на  больших  реках.  Он  говорил  о  новой  эре,  которую
открыли  пароходы  в  истории  транспорта  .и  торговли,  о
первых  пароходных  гонках,  о  рабах-неграх,  что  при  свете
луны  загружали  дрова  в  топку,  о  взрывах  паровых  котлов
и,  наконец,  о  том,  как  на  смену  пароходам  пришла  желез¬
ная  дорога.  И  хотя  обычно  голоса  экскурсоводов  в  репро¬
дукторе  только  раздражают  меня,  этот  патетический  го¬
лос  я  не  уставал  слушать.
 ,  В  те  дни  я  впервые  узнал,  что  такое  настоящая  жиз¬
нерадостность:  не  лихорадочная,  урывками,  а  ровная  и
длительная."Чаще  всего  я  просто  бездельничал,  мы  ели  и
дили,  и  я  жил  в  согласии  с  самим  собой.  Я  не  стал  ожив¬
леннее,  напротив,  мною,  скорее,  владела  леность,  я  мало
Двигался,  не  следил  за  своей  внешностью  и  не  старался,
Дак  раньше,  пристально  наблюдать  за  другими.  Все  на¬
блюдения  происходили  сами  собой,  без  натуги,  как  есте¬
ственный  результат  ощущения  жизни.  Когда  все  танце-
дали;  я  только  смотрел,  но  внутренне  был  вместе  с  ними,
 475

хотя  и  не  чувствовал  потребности  примкнуть  к  танцую¬
щим.  Я  никак  не  мог  взять  в  толк,  почему  прежде  допу¬
скал,  чтобы  меня  угнетали  и  мучили  иные  формы  суще¬
ствования.  Танцы,  например,  всегда  были  мне  в  тягость:
только  войдешь  во  вкус,  музыка  обрывается  и  надо  ждать
начала  нового  танца.  Средь  суеты  повседневных  житей¬
ских  мелочей  радость  могло  доставить  разве  лишь  одно
движение:  прощальный  кивой,  произведенный  вовремя  и
&а  подобающем  расстоянии,  мина,  не  требующая  внятно¬
го  ответа  и  вместе  с  тем  полная  вежливого  участия;  еще,
[пожалуй,  великодушный  жест,  которым  оставляешь  офи¬
цианту  сдачу.  Только  в  такие  минуты  я  чувствовал  себя
непринужденно,  становился  почти  невесомым,  ощущая,
наверно,  ту  легкость,  какую  другие  испытывают  во  время
танцев.
 Я  много  пил,  но  не  напивался,  внешне  запустил  себя
до  крайности,  но  в  движениях  чувствовал  уверенность.
Мы  часто  ходили  вместе  обедать,  усаживались  за  длин¬
ным  столом,  между  нами  вертелась  девочка,  обращая  то  к
одному,  то  к  другому  перемазанное  едой  личико,  и  только
в  ее  присутствии  наши  трапезы  обретали  веселую  завер¬
шенность.  Потом  она  полными,  правильными  предложе¬
ниями  иногда  рассказывала  нам,  что  и  как  мы  делали:
 —  Мы  были  в  ресторане,  ели,  пили,  разговаривали  и
смеялись.
 И  оттого,  что  она,  обозначив  словами  все  наши  дейст¬
вия,  все  же  абсолютно  ничего  не  могла  сказать  о  них  сво¬
ими  полными  и  правильными  предложениями,  меня  про¬
низывали  жалость  и  страх:  насколько  мы  с  ней  несхожи  и
как  по-разному  все  воспринимаем.  Сколь  бы  правильно  и
осмысленно  она  ни  говорила,  речь  ее  —  возможно,  имен¬
но  потому,  что  она  выговаривала  слова  так  аккуратно  и
таким  разумным  тоном,—  звучала  для  меня  бессвязным
и  одиноким  лепетом.  И  я  всякий  раз  вспоминал,  как  сам
долгие  годы  только  называл  переживания,  не  умея  ви¬
деть  за  ними  действительное  чувство,  не  говоря  уж  о  том,
чтобы  продумать  и  понять  пережитое.  Я  рос  в  интерна¬
тах,  мы  были  почти  совсем  отрезаны  от  внешнего  мира,  и,
казалось  бы,  такая  жизнь  именно  из-за  обилия  запретов
могла  преподать  мне  гораздо  больше  уроков  подлинного
переживания,  нежели  обычный  внешний  мир  и  зауряд¬
ное  окружение.  Я  же  учился  только  одному  —  слушать
лепет  собственной  фантазии,  доводивший  меня  почти  до
 176

идиотизма.  Однако  позже,  когда  мир  переживаний  от¬
крылся  мне  —  при  воспоминании  об  этом  меня  и  сейчас
берет  жуть,—  запреты  детства,  выстроившиеся  в  моем  со¬
знании  в  прочную  систему,  все-таки  помогли:  я  старался
все  переживать  систематически,  классифицировал  пере4
живания,  прикидывал,  каких  еще  недостает,  учился  нш
принимать  одно  за  другое  или  тем  паче  за  все  остальные!
сразу  и  таким  образом  спасся  от  неминуемого  умопоме¬
шательства.  Вот  почему  даже  мысль  о  самоубийстве  я
сумею  встретить  достойно;  зато  тем  больше  я  страшусь
самоубийства  других  людей,  которым  моя  система  бес¬
сильна  помочь.
 Я  уже  больше  не  разговаривал  сам  с  собой  и  радовал¬
ся  дню,  как  прежде  радовался  ночи.  Ногти  и  волосы  стали
расти  у  меня  быстрее.
 Но  меня  все  еще  мучили  кошмары,  я  пробуждался  от
толчка  и  потом  долго  лежал,  не  осознавая,  что  уже  про¬
снулся.  «Как  почтовый  рожок,  пропевший  на  самом  ти¬
хом  выдохе  из  глухой  дали»  («Зеленый  Генрих»),—  так  и
меня  все  еще  вырывали  из  сна  привидевшиеся  ужасы.
Однажды  мне  приснилось,  будто  у  меня  открыт  рот.  Ко¬
гда  я  проснулся,  он  был  сомкнут  накрепко.
 В  Сент-Луисе  я  сумел  наконец  рассказать  Клэр  про
Юдит.  Меня  уже  не  мучил  страх  за  нее,  и,  как  бывает  с
гайкой,  когда  после  нескольких  неудачных  попыток  шк
садить  ее  на  болт  вдруг  заранее  знаешь,  что  в  следующий
раз  она  уж  точно  «пойдет»,  так  и  сейчас  я  вдруг  загово¬
рил  о  Юдит  легко,  без  затруднений.
 —  Я  боялся,  что  убью  ее,—  признался  я.—  И  сейчас
иногда  боюсь.  Однажды  мы  бросились  друг  на  друга  пря¬
мо  на  улице,  я  начал  ее  душить,  а  после,  придя  домой,
автоматически  вымыл  руки.  Ещешомню,  как  мы  сошлись
после  очередного  разрыва  и  в  первые  минуты  нам  было
хорошо,  но  потом,  едва  мы  заговорили,  мною  овладело
такое  чувство,  будто  я  в  уборной  пытаюсь  спустить  воду,
а  бачок  пуст.  Мы  все  еще  не  расстались,  жили  вместе,  но
какая  это  была  жалкая  Щизнь!  Когда  мы  отдыхали  на
.море,  каждый  сам  натирал  себе  на  пляже  спину  кремом.
Легче  всего,  пожалуй,  нам  было  только  на  прогулках,  ко¬
гда  мы  просто  шли  рядом.  И  при  этом  мы  были  почти  не¬
разлучны,  просто  не  могли  оставить  друг  друга  ни  на  се¬
 177

кунду,  разве  что  после  очередного  скандала  выйдешь  на
балкон,  успокоишься  —  и  снова  в  комнату.  Мы  все  еще
тревожились  друг  о  друге:  однажды  я  ударил  ее  в  темно¬
те  и  сам  испугался,  долго  украдкой  на  нее  посматривал,
потом  обнял  и  спросил:  «Ты  жива?»  Я  спрашиваю  себя,
почему  все  так  обернулось,  но  ощущения  тогдашних  со¬
бытий  улетучиваются  из  моего  сознания,  остаются  одни
внешние  действия,  голые  улики,  и  от  этого  кажется,  буд¬
то  я  поступаю  с  Юдит  нечестно,  будто  я  втягиваю  ее  в
заранее  подстроенную  игру  причин  и  следствий,  игру,  в
которой  каждое  изъявление  чувств  предсказано  мной  и
оттого  теряет  подлинность.  А  ведь  наша  ненависть  была
подлинной,  подлинной  настолько,  что  на  первых  порах,
когда  мы  еще  пытались  в  ней  разобраться,  всякие  умство¬
вания  на  эту  тему  казались  нам  унизительными,  кощун¬
ственными,  не  достойными  постигшей  нас  беды.  Однажды
я  попытался  втолковать  Юдит,  что  ее  привычка  прини¬
мать  за  чистую  монету  всякую,  даже  самую  ничтожную
информацию,  свято  и  незамедлительно  верить  любой  пе¬
чатной  строке,  больше  того,  с  рвением,  которое  сделает
честь  и  религиозному  фанатику,  объявлять  вычитанную
новость  чуть  ли  не  универсальным  мировым  законом  и
строить  жизнь  согласно  этому  закону,—  что  все  ее  страхи
перед  загрязнением  окружающей  среды,  ее  психоз  насчет
того,  как  надо  «правильно»  питаться,  и  прочие  «заскоки»
объясняются  только  воспитанием:  ее  воспитывали  в  отры¬
ве  от  сколько-нибудь  серьезной  информации,  вот  она  и  го¬
това  поклоняться  любому,  даже  пустячному  факту,  точно
магическому  божку.  Но,  заканчивая  эту  длинную  тираду,
я  уже  кусал  губы  от  бессильной  ярости  и  по  заслугам  по¬
лучил  в  ответ,  что  моя  мания  истолковывать  все  и  вся  —
тоже  идолопоклонство,  жалкие  потуги  отвлечься  оъ  соб¬
ственной  персоны.  Поначалу,  когда  перемены  в  поведении
Юдит  еще  не  так  бросались  в  глаза,  я  замечал  их  лишь
изредка  и  не  принимал  всерьез.  В  ту  пору.  объяснения  с
легкостью  слетали  с  моих  уст,  я  даже  гордился  тем,  как
складно  все  объясняю;  и  Юдит  мои  объяснения  понима¬
ла,  'вот  только  одно  до  меня  никак  не  доходило  —  почему
она  не  желает  следовать  моим  советам.  Потом  я  стал  за¬
мечать,  что  она  ненавидит  эти  советы,  и  не  потому,  что
не  согласна  с  ними,—просто  ей  до  смерти  надоели  мои'
наставительные  разглагольствования.  «Ты  дурак!»—од¬
нажды  крикнула  она  в  сердцах,  и  я  вдруг  и  вправду  по¬
 178

чувствовал  себя  дураком.  Ощущение  собственной  глупо¬
сти  разлилось  по  всему  телу  блаженным  теплом,  я  даже
нежился  в  этом  чувстве,  настолько  оно  оказалось  прият¬
ным.  Отныне  мы  открыто  стали  врагами,  я  уже'  ничего
не  объяснял,  только  беспрерывно  ругался,  а  вскоре  нас
уже  не  удивляло  и  взаимное  желание  причинить  друг
другу  любую  боль,  в  том  числе  и  физическую.  Временами,
хотя  тоока  сдавливала  горло,  мне  доставляла  радость
мысль,  что  я  ничуть  не  лучше  других,  такой  же  подлец,
как  все.  В  прежние  времена  мне  казалось,  что  самое
страшное  —  распознать  в  близком  человеке  подлеца,  что
ничего  страшнее  быть  не  может.  Да  как  же  это?  —  изум¬
лялся  я.  А  теперь  я  и  сам  был  не  лучше  и  не  мог  иначе,
мы  оба  превратились  в  чудовищ...  И  все-таки  мы  не  расхо¬
дились:  никто  из  нас  не  желал  признавать  себя  побеж¬
денным.  Мы  осыпали  друг  друга  упреками,  причем  ни
один  не  пытался  доказать,  что  именно  он  прав.  Важнее
было,  и  мы  буквально  караулили  такие  мгновенья,  заста¬
вить  другого  самого  убедиться  в  справедливости  укоров.
С  упреков  все  только  начиналось,  а  потом  мы  стерегли
каждое  движение  друг  друга,  чтобы  противник  сам  пой¬
мал  себя  с  поличным.  Мы  уже  не  разменивались  на  обви¬
нения,  только  молчаливо  подстраивали  друг  другу  ловуш¬
ки,  красноречивее  сл0в  свидетельствовавшие  о  вине.  Глав¬
ным  оружием  стала  не  ругань,  а  немая  укоризна.  Когда
один  мыл  посуду,  другой  непременно  ее  перемывал;  стои¬
ло  одному  встать,  другой  немедленно  бросался  застилать
его  постель;  норовил  тайком  выполнить  работу  по  дому,
которую  обычно  выполнял  другой;  спешил  поставить  на
место  вещь,  которую  другой  забывал  вовремя  убрать.
Вдруг  обнаружилось,  что  Юдит  в  состоянии  без  моей  по¬
мощи  перетаскивать  из  комнаты  в  комнату  даже  мебель
и  каждый  день  выносить  мусорное  ведро.  Только  и  ска¬
жет:  «Спасибо,  я  сама».  Так  мы  и  метались  наперегонки,
наше  рвение  росло  не  по  дням,  а  по  часам  и  стало  грани¬
чить  с  истерией.  Каждый  искал,  что  бы  такое  еще  сде¬
лать,  лишь  бы  не  дать  сопернику  передышки.  В  наших)
спорах  решали  не  доводы,  а  поединок  поступков,  которые
каждый  кидался  совершать  по  окончании  споров.  Причем
исход  поединка  зависел  не  от  того,  за  какую  работу  кто!
принимался,  а  от  того,  как  он  ее  проделывал.  Малейшид
сбой  в  ритме,  лишняя  пробежка  по  комнате,  заминка  при
подступе  к  новому  занятию  —  и  ты  проиграл.  Побеждал
 179

тот,  кто  находил  кратчайший  путь  к  намеченному  делу  и
приступал  к  нему  молниеносно,  без  промедлений.  Так,
влекомые  все  более  изощренными  начинаниями,  мы  носи¬
лись  по  квартире  в  немыслимом,  исступленном  танце,  хо¬
реографом  которого  была  ненависть,  и  обходились  друг  с
другом  как  равные  и  достойные  противники  только  тогда,
когда  обоим  удавалось  проделать  все  без  запинки.  Как  и
наши  хозяева,—продолжал  я,—мы  тоже  поделили  все
вещи  па  сферы  владения.  Но  поделили  не  от  избытка
нежности,  а  от  лютой  вражды:  перенесли  вражду  и  на
вещи.  Мы  стали  попрекать  друг  друга  дурными  привыч¬
ками  и,  хотя  каждый  об  этих  привычках  знал  давно,  не¬
прерывно  обменивались  такими,  к  примеру,  сообщения¬
ми:  «Твой  стул  скрипит».  Или:  «Куда  ни  ткнешься  —
всюду  твои  надгрызенные  яблоки  валяются».  Иногда
либо  Юдит,  либо  я  пытались  описать  друг  другу,  как  она
либо  соответственно  я  выглядим  со  стороны.  Слушать  эти
рассказы  было  и  жутко,  и  смешно.  Потом  мы  ненадолго
расстались,  а  когда  сошлись  снова,  все  прежние  раздоры
показались  сперва  дурным  сном.  Но  мы  уже  были-не  в
силах  совладать  с  собой.  И  даже  желание  каждого  при¬
нести  себя  в  жертву  другому  нас  уже  не  спасло.  Бывали  и
минуты  случайного  примирения.  Однажды  мы  столкну¬
лись  в  коридоре  —  там  трудно  разминуться  —  и  вдруг  об¬
нялись,  сами  не  понимая,  как  это  произошло.  Или  еще:
я  сидел  в  кресле,  она  подошла  ко  мне  почти  вплотную,,
наклонилась  что-то  убрать  или  поправить  —  и  в  ту  же
секунду  я  совершенно  непроизвольно  привлек  ее  к  себе.
Прижавшись  друг  к  другу,  мы  замерли,  но  не  почувствова¬
ли  ничего,  только  растущую  пустоту  внутри.  Потом  раз¬
драженно,  почти  брезгливо  разъяли  объятия.  Эти  прими¬
рения  возникали  так  же  случайно,  как  желания  у  твоей
дочки:  в  машине  ее  чуть.  качнуло  на  повороте—  и  она
уже  хочет  прилечь.  Легла  —  но  тут'  же  вскакивает  снова,
потому  что  вовсе  не  устала.  Точно  так  же  и  у  нас  не  было
никакой  потребности  мириться.  И  все  же  я  чувствовал
себя  всё  свободней  и  думал,  что  и  для  Юдит  так  лучше.
Жить  стало  полегче:  нам  уже  не  нужно  было  выказывать
на  людях  'давнюю  взаимную  теплоту,  добродушно  друг
над  другом  подтрунивать,  прибегать  к  условным  словеч¬
кам,  приобретающим  за  годы  супружества  особый  смысл
тайных  намеков,  понятных  только  нам  и  непонятных
остальным.  Мы  почти  перестали  разговаривать,  но,  стран¬
 180

ное  дело,  мне  казалось,  что  я  держу.сь  молодцом,  непри¬
нужденно  и  открыто.  В  присутствии  посторонних  мы  иг¬
рали  роли:  дома  —  гостеприимных  хозяев,  в  ресторане  —
благополучных  посетителей,  в  аэропорту  —  путешествен¬
ников,  в  кинотеатре  —  зрителей,  наконец,  в  гостях  —  го¬
стей.  И  посторонние  охотно  видели  в  нас  только  исполни-j
тел  ей  ролей.  Но  вот  что  удивительно:  играя  роли,.  мы
почти  не  чувствовали  друг  к  другу  неприязни,  ибо  вжива¬
лись  в  эти  роли  вдохновенно,  всей  душой,  без  остатка;
мы  даже  испытывали  что-то  вроде  гордости:  вот,  мол,  как
складно  у  нас  получается.  Правда,  при  этом  мы  стара¬
лись  на  всякий  случай  не  прикасаться  друг  к  другу,  каж¬
дый  был  сам  по  себе  и  мог  разве  что  исподтишка  больно
ущипнуть  другого.  Кроме  того,  выяснилось,  что  именно
после  гнуснейших  подлостей,  когда  мы,  онемев  от  возму¬
щения,  бледнея  j  дрожа,  только  смотрели  друг  на.  друга  в
бессильной  ярости,  что  именно  после  таких  мгновений  во
мне  все  чаще  возникала  неизъяснимая  нежность  к  Юдит,
и  чувство  это  было  сильнее  былой  любви.  Тогда  я  нахо¬
дил  себе  какое-нибудь  тихое  занятие,  меня  охватывал  по¬
кой,  и  я  чувствовал,  как  судорога  ненависти  постепенно
рассасывается  в  благотворной  боли.  Я  бы  мог  и  дальше
так  жить,-—  рассказывал  я.—  То  было  сладострастное,
упоительное  отчуждение.  В  минуты  ненависти  я  называл
Юдит  тварью,  когда  ненависть  отпускала  —  существом.
Я  полагал,  что  и  с  Юдит  происходит  примерно  то  же,  но
вскоре  стал  замечать,  что  она  делается  все  задумчивей,
все  отрешенней.  Она  стала  вздрагивать,  когда  к  ней  обра¬
щались.  Начала  сама  с  собой  играть  в  игры,  предназна¬
ченные  для  нескольких  партнеров.  Однажды  она  сообщи¬
ла,  что  по  части  секса  прекрасно  обходится  без  посторон¬
ней  помощи;  я-то  не  сказал  ей,  что  тоже  начал  занимать¬
ся  онанизмом.  При  мысли,  что  мы,  каждый  в  своем  углу
и,  быть  может,  даже  одновременно,  тешим  себя  подобным
образом,  мне  стало  смешно,  но  и  до  муторности  тошно.  Но
я  ничем  не  мог  ей  помочь,  ненависть  и  подлость  выжали
из  меня  все  соки,  я  сутками  валялся  в  своей  комнате
бревно  бревном.  Я  даже  во  сне  не  мог  быть  с  женщиной.
Ругались  мы  теперь  редко.  Юдит  все  еще  часто  внезапно
отворачивала  лицо,  но  уже  не  плакала  больше.  Свои  день¬
ги  она  тратила  стремительно,  покупала  бог  весть  что  —*
шкуру  белого  медведя,  граммофон  с  ручным  заводом,
флейту,  которая  приглянулась  ей  только  тем,  что  в  мунд¬
 181

штуке  была  паутина.  Из  еды  покупала  лишь  лакомства  и
деликатесы.  Часто  она  возвращалась  с  пустыми  руками:
не  находила  ничего,  что  выглядело  бы  так,  как  ей  хоте¬
лось,  и  злилась  на  бестолковых  продавщиц.  Терпение  мое
истощалось,  но  я  боялся  за  нее.  Когда  она  высовывалась
из  окна,  я  как  бы  невзначай  подходил  к  ней  сзади,  делая
вид,  будто  тоже  хочу  выглянуть  на  улицу.  Я  видел,  как
она  то  и  дело  спотыкается,  наталкивается  на  все  углы  в
доме.  Однажды,  взглянув  на  книжный  стеллаж,  который
она  смастерила  несколько  лет  назад,  я  по-настоящему  ис¬
пугался,  обнаружив,  что  он  все  еще  цел  и  по-прежнему
стоит  на  своем  месте.  В  эту  минуту  мне  стало  ясно:  я  по¬
терял  Юдит  и  даже  свыкся  с  потерей.  Лицо  ее  станови¬
лось  все  задумчивей,  но  и  эту  задумчивость  я  уже  не  мог
выносить.  Теперь  ты  знаешь,  как  я  здесь  очутился.
 #  •
 Сразу  по  приезде  в  Рок-Хилл  я  позвонил  в  отель  в  Фи¬
ладельфии  и  сообщил  свой  адрес  и  телефон.  Потом  чем
больше  я  рассказывал  про  Юдит,  тем  больше  забывал  о
ней  и  уже  не  думал,  что  она  может  объявиться  где-то  по¬
близости.  Мне  казалось,  все  уже  отрезано.  Однажды  вече¬
ром  мы  сидели  на  веранде,  ребенок  ушел  к  себе  и,  лежа  в
кроватке,  громко  сам  с  собой  беседовал,  мы  прислушива-,
лись,  время  от  времени  переговариваясь  вполголоса.  Хо¬
зяева,  наша  любовная  парочка,  угнездились  на  софе  под
одной  шалью,  Клэр  читала  «Зеленого  Генриха»,  у  меня  же
в  эти  дни  не  было  никакой  охоты  читать,  и  я  просто  смот¬
рел  на  нее.  Вдруг  зазвонил  телефон.  Я  остановил  кресло-
качалку  и,  когда  хозяйка  ушла  в  комнаты,  уже  заранее
знал,  что  звонок  мне.  Она  появилась  в  дверях  и  молча  ука¬
зала  на  трубку.  Полупривстав,  я  на  цыпочках,  согнувшись,
словно  извиняясь,  прошел  в  дом.  Я  сказал  «алло»  почти
шепотом,  но  никто  не  отозвался.  Я  еще  раз  сказал:  «Я  слу¬
шаю»,  мне  не  пришло  в  голову  спросить,  кто  звонит.
В  трубке  было  тихо,  я  услышал  только  мощный  рокот  про¬
мчавшегося  ^на  большой  скорости  грузовика,  а  потом  зво¬
ночек,  напомнивший  мне  сигнальные  звонки  на  бензоко¬
лонках.  Больше  я  ничего  не  сказал  и  тихо  положил  трубку.
Даже  не  поинтересовался  у  хозяйки,  кто  меня  спрашивал.
 Два  дня  спустя  я  получил  поздравительную  открытку:
«Счастливого  дня  рождения».  Перед  «счастливого»  от  руки
вписано  «последнего».  Почерк  похож  на  почерк  Юдит  и  в
 182

то  же  время  совсем  чужой.  Правда,  она  всегда  пользова¬
лась  авторучкой  с  пером,  а  тут  писали  шариковой.  К  обо¬
ротной  стороне  открытки  рядом  с  адресом  была  прикдеена
фотография,  снятая  «поларойдом»:  крупным  планом  —и,
следовательно,  нечетко  —  сфотографированный  револьвер,
из  непровернутого  барабана  торчит  патрон.  До  меня  не
сразу  дошло,  что  это  угроза,  и  только  потом  я  сообразил  и
принял  к  сведению  как  нечто  само  собой  разумеющееся:
меня  собираются  убить.  По  правде  сказать,  я  не  верил,  что,
Юдит  на  такое  способна,  но  само  ее  намерение  вызвало  ьб
мне  нечто  вроде  гордости:  «Теперь  по  крайней  мере  со
мной  не  случится  ничего  другого»,—  подумал  я;  в  угрозе!
Юдит  мне  виделась  формула  заклятия  от  всех  прочих  бед
и  опасностей,  включая  несчастные  случаи.  «Теперь-то  уж
тебе  ничего  не  страшно»,—утешил  я  себя  и  на  радостях
ддже  обменял  все  оставшиеся  чеки  на  наличные.
 Я  знал  наконец,  какая  цель  гонит  Юдит  по  моему  сле¬
ду.  Мы  и  раньше,  бывало,  грозили  друг  другу  убийством,
но  не  потому,  что  каждый  хотел  увидеть  труп  своего  врага,
нас  манило  само  ожесточение  смертельной  схватки,  мы  хо¬
тели  стереть  друг  друга  в  порошок.  Осуществись  наши  на¬
мерения  наяву,  это  было  бы  садистское  убийство,  когда
жертву  долго  истязают,  измываются  над  ней,  чтобы  напо¬
следок  она  сама  поверила  в  собственное  ничтожество.  Но
как  бы  испугался  я,  да  и  она  тоже,  если  бы  один  из  нас
сам,  по  доброй  воле  потребовал,  чтобы  другой  прикончил
его  тут  же,  немедленно,  на  месте!  Это  вполне  в  стиле
Юдит  —  написать  такую  открытку  и  даже  отправить:  она
обожает  позу,  даже  в  отчаянии.  Я  так  и  вижу  ее  в  сумраке
гостиничного  номера:  лицо  в  профиль,  револьвер  на  коле¬
нях,  она,  откинувшись  в  кресле,  сидит  перед  полузадерну-
той  портьерой  и  покручивает  кольцо  на  пальце.  Однажды
под  утро  в  полусне  я  видел  собственную  смерть:  передо
мной  несколько  человек,  они  переминались,  привставали
на  цыпочки,  потом  мало-помалу  каждый  нашел  себе  ме¬
сто,  и  все  затихли;  невесть  откуда  появились  еще  несколь¬
ко,  они  остановились  уже  в  отдалении,  помаячили  и  тоже
затихли;  только  совсем  вдалеке  пробежал  ребенок,  он  мет¬
нулся  пару  раз,  потом  застыл  —  и  в  этот  момент  я  умер.
С  тех  пор  я  больше  не  думаю  о  своей  смерти,  разве  что
время  от  времени  возникает  смутное  беспокойство.  Так  и
теперь:  едва  мне  представилась  Юдит  перед  полузадерну-
той  портьерой,  я  сразу  понял,  что  эта  картина  —  прощаль-
 183

нал  и  что  отныне  мы  уже  не  вместе.  Она  мне  даже  не  сни¬
лась  больше,  и  о  снедавшей  меня  жажде  убийства  я  тоже
думать  забыл.  Иногда  мне*  казалось,  что  за  мной  наблю¬
дают,  но  я  даже  не  озирался.  Раньше,  когда  мы  целыми
днями  не  виделись,  мы  еще,  случалось,  писали  друг  другу
записки:  «Хотелось  бы  на  тебя  взглянуть».  Мне  больше  не
хотелось  на  нее  взглянуть,  ^
 Закончив  рекламный  плакат  к  очередному  фильму,  ху¬
дожник  получал  бесплатные  билеты,  и  мы  часто  ходили
в  кино.  Как  правило,  в  зале  мне  делалось  не  по  себе,  и
только  на  улице  я  вздыхал  с  облегчением.  Долгое  созерца¬
ние  предметов  на  экране  утомляло  меня,  ритм  меняющих¬
ся  кадров  подчинял  мое  дыхание  и  до  боли  затруднял  его.
И  только  однажды,  когда  Клэр  решила  показать  дочке  тер¬
риторию  всемирной  выставки  1904  года,  а  наши  хозяева
взяли  меня  на  фильм  Джона  Форда  «Молодой  мистер  Лин¬
кольн»,  картина  увлекла  меня,  я  смотрел  ее,  не  помня
себя,  и  мне  казалось,  я  не  фильм  смотрю,  а  грежу  наяву.
В  образах  давнего  прошлого,  из  времен  молодости  Авра¬
ама  Линкольна,  мне  грезилась  моя  будущность,  и  в  пер¬
сонажах  фильма  я  предугадывал  людей,  с  которыми  еще
когда-нибудь  повстречаюсь.  И  чем  дольше  я  смотрел,  тем
сильнее  ощущалось  желание  встречаться  только  с  такими
людьми,  как  эти,  в  фильме,  чтобы  не  нужно  было  постоян¬
но  оглядываться  на  себя,  чтобы  можно  было,  как  и  они,
двигаться  среди  им  подобных  как  равный,  сохраняя  яс¬
ность  мысли  и  свободу  тела,  соблюдая  негласно  установ¬
ленные  и  признаваемые  всеми  правила  игры,  где  каждому
отведено  свое  место  в  жизни  и  нет  нужды  посягать  на  ме¬
сто  другого.  В  детстве  я  все  пытался  перенимать  —  жесты,
осанку,  даже  росчерк  чужого  пера.  Но  сейчас  я  хотел  толь¬
ко  брать  пример  с  этих  людей,  которые  осуществили  себя
целиком  и  без  остатка:  я  не  хотел  стать  таким,  как  они,  но
таким,  каким  под  силу  стать  мне.  Еще  совсем  недавно  я
бы,  наверно,  попытался  перенять  их  южный  говор,  он  зву¬
чал  так,  точно  они  о  чем-то  тихо  друг  другу  напоминали.
Или  ту  —  все  равно  неподражаемую  —  сердечную,  никогда
не  обращенную  к  себе,  а  самозабвенно  озаряющую  других
улыбку  совсем  молодого  Генри  Фонда,  который  сыграл  в
этом  фильме  молодого  адвоката  Авраама  Линкольна  —  вот
уже  больше  тридцати  лет  назад.  Теперь  я  отделался  от
 184

зуда  тоскливой  подражательности;  глядя  на  экран,  я  толь¬
ко  всякий  раз  приветственно  улыбался  в  ответ.
 Авраам  Линкольн  выступал  защитником  по  делу  двух
братьев.  Они  были  не  из  здешних  и  обвинялись  в  убийстве
помощника  шерифа.  Второй  помощник  шерифа  по  имени
Дж.  Палмер  Касс  показал,  что  ночью  при  свете  луны  он
видел,  как  старший  из  братьев  заколол  того  человека.
Младший,  однако,  брал  всю  вину  на  себя.  Мать,  сидевшая
в  это  время  в  повозке,  была  свидетельницей  схватки,  но
не  желала  говорить  суду,  который  из  ее  сыновей  убийца.
Тогда  их  обоих  чуть  было  не  линчевали,  но  Линкольн  су¬
мел  предотвратить  самосуд:  он  остановил  пьяную  ораву  и
тихий  голосом  призвал  этих  людей  оглянуться  на  себя  и
подумать,  кем  бы  сами  они  могли  стать,  и  припомнить  все,
о  чем  они  забыли.  И  эту  сцену,  когда  Линкольн  стоял  на
деревянном  крыльце  перед  зданием  тюрьмы,  угрожающе
сжимая  в  руках  жердину,  просто  невозможно  было  смот¬
реть  безучастно,  и  она  тянулась  долго,  до  тех  пор,  цока  не
становилось  видно,  что  не  только  забулдыги,  но  и  актеры,
игравшие  этих  забулдыг,  прислушивались  к  нему  все  вдум¬
чивее  и  потом  уходили  из  кадра,  навсегда  измененные  его
словами.  В  эту  минуту  чувствовалось,  что  и  переводившие
дух  зрители  тоже  стали  другими.  Потом,  на  судебном  раз¬
бирательстве,  Линкольн  доказал,  что  Касс  вовсе  не  мог
видеть  убийцу,  потому  что  в  ночь  убийства  было  новолу¬
ние.  И  вместо  Дж.  Палмера  Касса  он  стал  называть  его
только  Джоном  П.  Кассом  и  уличил  этого  Джона  П.  Касса
в  убийстве  товарища  по  службе,  который  в  потасовке  с
братьями  был  только  легко  ранен.  Возле  повозки,  на  ко¬
торой  семье  предстояло  продолжить  путь  на  Запад,  мать
обоих  оправданных  протянула  Аврааму  Линкольну  свер¬
ток  —  его  адвокатский  гонорар.  «Возьмите  это,  это  все,  что
у  меня  есть».  И  Линкольн  взял!  «Thank  you,  Ma’ml»  1
И  потом,  простившись  с  переселенцами,  в  одиночестве  дви¬
нулся  вверх  по  склону  холма.  В  другом  месте  фильма  он
со  старым  охотником  очень  долго  ехал  на  осле  среди  ве¬
сеннего  ландшафта,  на  голове  цилиндр,  ноги  почти  воло¬
чатся  по  земле,  и  все  это  время  он  играл  на  варгане1  2,  «Что
 1 	Благодарю  вас,  мэм!  (англ.)
 2 	Щипковый  музыкальный  инструмент,  пользовался  популяр¬
ностью  в  конце  XVIII  —  начале  XIX  в.,  затем  был  вытеснен  губной
Гармошкой,
 1*5

за  инструмент  такой?»  —  спросил  охотник.  «Еврейская
арфа»1,—  отвечал  Авраам  Линкольн.  «Чудной  народ.
И  музыка  чудная,—  констатировал  охотник.—  Но  слушать
приятно».  И  они  еще  долго  так  ехали,  один  —  пощипывая
свой  варган,  другой  —  склонив  голову  набок  и  прислуши¬
ваясь  к  мелодии.
 —  Обязательно  наведаюсь  к  Джону  Форду,—  сказал  я
Клэр,  когда  мы  заехали  за  ней  и  девочкой  на  выставку.—
Спрошу  его,  что  он  помнит  об  этом  фильме  и  видится  ли
хоть  изредка  с  Генри  Фонда,  который  теперь  играет  в  мно¬
госерийных  семейных  сагах  на  телевидении.  А  еще  скажу,
что  этот  фильм  открыл  для  меня  Америку,  что  его  люди  и
его  природа  научили  меня  пониманию  истории  и  что  он
просто  привел  йеня  в  доброе  расположение  духа.  Я  попро¬
шу  его  рассказать  мне,  каким  он  был  в  молодости  и  что  из¬
менилось  в  Америке  с  тех  пор,  как  он  уже  не  снимает
фильмов.
 Мы  еще  немножко  побродили  вокруг,  ребенок  мельте¬
шил  впереди,  фонари  в  лучах  низкого  солнца  поблескива¬
ли,  словно  их  уже  зажгли,  мне  захотелось  что-нибудь  вы¬
бросить,  и  я  швырнул  жевательную  резинку  за  ограду  зоо¬
парка;  навстречу  шли  люди,  глаза  их  покраснели  от  ката¬
ния  на  американских  горах,  мы  с  девочкой  тоже  уселись
в  тележку,  и,  пока  мы  катались,  солнце  тихо  западало  за
огромные  рекламные  щиты,  просвечивая  сквозь  щели  меж¬
ду  ними;  потом,  взлетев  на  гребень  самого  высокого  витка,
мы  увидели  солнце  еще  раз,  но  на  следующем  круге  его
уже  не  было:  оно  утонуло  в  бескрайних  просторах  равни¬
ны  Миссури.
 В  сумерках  мы  стояли  в  саду  вокруг  деревянного  дома
почти  недвижно,  разве  что  Йзредка  переминаясь  с  ноги  на
ногу,  отрешенные,  как  фламинго,  время  от  времени  под¬
нося  к  губам  бокал  вина,  о  котором,  казалось,  забыли  руки.
Иногда  от  боязни  уронить  бокал  я  даже  вздрагивал  —  на¬
столько  терялось  ощущение  собственного  тела.  Птицы  уже
не  пели,  только  шебаршились  в  кустах.  Из  машин,  оста¬
навливавшихся  возле  соседних  домов,  выходили  люди  и
шли  к  своему  порогу.  На  улице  было  тихо,  в  слабеющих
 1  Калька  английского  названия  варгана  jew’s  harp,  которое  об¬
разовалось  из  jaw’s  harp,  букв,:  арфа  для  рта,  i
 186

дуновениях  кружились  водоворотики  опавших  лепестков
магнолии,  сорванные  с  кустов  и  брошенные  на  тротуар  пер¬
вым  послезакатным  ветерком.  В  окне  соседнего  дома  мель¬
кали  разноцветные  блики,  цвета  менялись  через  каждые
несколько  секунд:  там  в  темной  гостиной  включили  цвет¬
ной  телевизор.  И  в  нашем  доме  было  открыто  нижнее
окно;  в  комнате  горел  свет,  видна  была  только  задняя  сте¬
па,  на  фоне  которой  иногда  возникала  Клэр  —  она  уклады¬
вала  дочку  спать;  один  раз  она  прошла  с  голенькой  девоч¬
кой  на  руках,  потом  вернулась  уже  одна,  неся  бутылочку
с  чаем,  затем  стена  снова  опустела  и  лишь  слабые  тени
Клэр,  склонившейся  в  комнате  над  ребенком,  пробегали  по
ней;  наконец  исчезли  и  тени,  осталась  только  стена,  в  сгу¬
щавшейся  тьме  светившаяся  все  ярче,  ровным  и  глубоким
желтым  светом,  который,  казалось,  не  отражался,  а.  исхо¬
дил  от  нее.
 —■  Такой  желтый  свет  встречается  еще  только  в  жи¬
вописи  прошлого  столетия  на  картинах  об  освоении  Ди¬
кого  Дапада,—  сказал  художник.—  Причем  и  там  он  исхо¬
дит  не  откуда-нибудь,  ну,  допустим,  с  неба,  а  из  самой  зем¬
ли.  На  полотнах  Катлина  и  Ремингтона1  небо  всегда  блек¬
лое  и  белесое,  все  какое-то  закопченное,  на  нем  никогда
не  увидишь  солнца,  зато  земля  излучает  невероятно  глу¬
бокое  желтое  сияние  и  освещает  лица  снизу.  Желтый  цвет
вообще  преобладает  на  этих  картинах:  колеса  телег,  поро¬
ховой;  дымок  из  винтовочных  стволов,  оскалы  издыхающих
лошадей,  железнодорожные  шпалы  —  все  мерцает  желтиз-
йой,  причем  как  будто  изнутри.  От  этого  каждый  предмет
обретает  торжественный  и  твердый  контур  геральдическо¬
го  знака,  как  на  гербе.  Да  и  сейчас  еще  имитации  этого
желтого  цвета  встречаются  на  каждом  шагу:  им  размеча¬
ют  стоянки  автомашин  и  распределительные  полосы  шос¬
се,  им  покрашены  крыши  придорожных  ресторанов-бун¬
гало  Говарда  Джонсона,  почтовые  ящики  на  садовых  из¬
городях,  такого  же  цвета  делают  нашлепки  на  джинсы  с
надписью  «U.  S.  А.».
 V  Желтая  неоновая  обводка  шпиля  над  «Холидей-Инн»  —
вспомнил  я.
 Художник  и  его  жена  показали  мне  свои  ладони.  Руки
^женщины,  которая  всегда  только  дорисовывала  на  его  кар-
'и-
 1  Катлин,  Джордж  (1796—1872)  и  Ремингтон,  Фредерик  (1861—
fl909)  —  американские  Живописцы.  •
 187

тинах  небо,  были  едва  различимы,  зато  руки  мужчины
 светились  в  пепельной  мгле  явственной  желтизной.
 — 	Это  цвет  воспоминания,—  сказал  мужчина.—  И  чем
дольше  на  него  смотришь,  тем  глубже  уходишь  памятью
в  прошлое,  пока  не  дойдешь  до  самого  дна.  И  наступает
мгновение,  когда,  уставившись  на  этот  цвет,  уже  просто
грезишь.
 — 	«In  the  days  of  gold»  1,—  произнесла  вдруг  женщи¬
на,  и  слова  ее  прозвучали  словно  издалека.
 Окно  погасло,  но  его  свет  еще  некоторое  время  стоял  в
глазах,  куда  ни  глянь,  слепящим  пятном.  Клэр  вышла,
жуя  кусок  хлеба,  оставшийся  после  ребенка.  Потом  мы
опять  сидели  на  веранде  и  слушали  старые  пластинки.  Хо¬
зяева  наши  то  и  дело  напоминали  друг  другу,  что  с  ними
было,  когда  появилась  та  или  иная  пластинка.
 «I  Want  То  Hold  Your  Hand»  1 2.
 — 	Мы  тогда  пили  ледяное  пиво  из  запотевших  кружек
в  мексиканском  ресторане  под  Лос-Анджелесом.
 «Satisfaction»  3.
 ^  —  А  помнишь,  какой  тогда  был  шторм,  ветер  гонял
надувные  матрасы  по  всему  пляжу,  прямо  как  мячики?
 «Summer  In  The  City»  4.
 — 	А  тогда  мы  последний  раз  получили  деньги  от  ро¬
дителей.
 «Wild  Thing»  5.
 — 	Ой,  а  тогда  мы  жили  как  пауки  в  банке.
 «The  House  Of  The  Rising  Sun»  6...
 Они  все  больше  входили  в  раж,  как  вдруг  Клэр  сказала:
 — 	У  вас  теперь  на  все  случаи  жизни  есть  свой  rate,
так  что  вам  нечего  бояться  неприятностей.  И  все,  что  вам
еще  предстоит  пережить,  будет  только  дополнением  к  кол¬
лекции  ваших  переживаний.
 Я  заметил  на  это,  что  в  моих  воспоминаниях  все,  что
я  некогда  пережил,  не  воскресает,  а  будто  только  в  воспо¬
минании  впервые  и  происходит  по-настоящему.
 — 	И  от  этого  долгий  путь  начинает  казаться  совсем
нескончаемым,  пощечина,  полученная  когда-то,  горит  на
 1 	«В  золотые  дни»  (англ.).
 2 	«Я  хочу  держать  твою  руку»  (англ.).
 3 	«Удовлетворение»  (англ.).
 4 	«Лето*  в  городе»  (англ.).
 5 	«Выходка»  (англ.)'.
 6 	«Дом  восходящего  солнца»  (англ.)»
 188

лице  вдвое  сильней.  И  я  с  изумлением  думаю:  да  как  же
я  все  это  вынес?
 — 	Отец  у  меня  был  пьяница,—  сказал  я  таким  тоном,
словно  хотел  толькб  исполнить  свою  вариацию  фразы  «Му
father  was  a  gambling  man»  1  из  «The  House  Of  The  Rising
Sun».-—  Лежа  в  постели,  я  часто  слышал  из-за  стенки  буль¬
канье  —  это  он  наливал  очередной  стакан.  Сейчас,  когда  я
об  этом  вспоминаю,  мне  хочется  схватить  цеп  и  размоз¬
жить  ему  голову,  тогда  я  только  старался  поскорее  уснуть.
Еще  ни  одно  воспоминание  не  приводило  меня  в  доброе
расположение  духа.  Другое  дело,  когда  вспоминают  дру¬
гие,  тут  мне  подчас  удается  освободиться  от  своей  памяти
и  испытать  тягу  к  прошлому.  Однажды,  к  примеру,  я  слы¬
шал,  как  одна  женщина  сказала:  «Помню,  я  тогда  еще
очень  много  овощей  на  зиму  законсервировала»,  и  при
этих  словах  я  с  трудом  сдержал  слезы.  Другая  женщина,
я  даже  в  лицо  ее  толком  не  помню,  видел  ее  всегда  только
со  связкой  скользких  сосисок  на  руке  в  eev  мясной  лавке,
сказала  как-то  раз:  «У  моих  детей  еще  тогда  коклюш  был,
пришлось  лечить  их  самолетом»,  и  я  испытал  вдруг  при¬
ступ  острой  зависти  к  этому  ее  воспоминанию,  мне  захоте¬
лось  немедленно  вернуться  в  детство,  когда  у  меня  тоже
был  коклюш.  И  с  тех  пор  всякий  раз,  когда  я  читаю,  как
кого-то  лечат  от  коклюша  самолетом,  мне  представляется
что-то  навсегда  упущенное,  чего  мне  уже  никогда  не  на¬
верстать.  Вот  почему,  кстати,  меня  иногда  странным  обра¬
зом  притягивают  вещи,  которые  вообще-то  мне  совсем  без¬
различны.
 — 	Но  когда  ты  говоришь  про  Зеленого  Генриха,  ты,
по-моему,  веришь,  что  сумеешь  наверстать  его  пережива¬
ния  и  его  жизнь,-—  прервала  меня  Клэр.  —  Хотя  ты  человек
совсем  другой  эпохи,  ты  веришь,  будто  можно  повторить
его  время,  будто  можно  так  же,  как  он,  преспокойненько
по  порядку  все  переживать,  умнея  от  переживания  к  пере¬
живанию,  чтобы  в  эпилоге  твоей  истории  предстать  окон¬
чательно  сформировавшимся  и  совершенным.
 — 	Я  знаю,  теперь  невозможно  жить  так,  как  Зеленый
Генрих,  чтобы  все  одно  за  другим,  —  ответил  я.—  Но  когда
я  читаю  о  нем,  со  мною  творится  в  точности  то  же  самое,
что  и  с  ним,  когда  он  однажды,  «лежа  под  пенистыми  ку¬
пами  леса,  всей  душой  впитывал  в  себя  идиллический  по¬
 1  Отец  мой  был  рисковый  человек  (англ.).
 189

кой  минувшего  столетия».  Так  и  я,  читая  его  историю,  на¬
слаждаюсь  образом  мыслей  другой  эпохи,  когда  еще  пола¬
гали,  что  человек  со  временем  непременно  меняется,  был
.один  —  стал  другой,  и  что  мир  открыт  буквально  перед
каждым.  Между  прочим,  мне  вот  уже  несколько  дней  ка¬
жется,  что  мир  и  вправду  открыт  передо  мной  и  что  с  каж¬
дым  взглядом  я  познаю  в  нем  что-то  новое.  И  до  тех  пор,
пока  я  могу  испытывать  наслаждение  этого  —  по  мне,  так
пусть  даже  и  минувшего  —  столетия,  до  тех  пор  я  буду
принимать  его  вдумчиво  и  всерьез.
 —  Пока  у  тебя  деньги  не  кончатся,—  заметила  Клэр,
на  что  я,  думавший  в  этот  момент  о  том  же,  показал  ей
толстую  пачку  долларов,  обмененных  недавно  на  чеки.
Любовная  пара  сопровождала,  наш  разговор  снисходитель¬
ными  улыбками,  поэтому  мы  замолкли  и  ртали  слушать
пластинки,  а  также  истории,  которые  наши  хозяева,  ино¬
гда  не  сходясь  в  мелочах,  присовокупляли  к  каждой  пла¬
стинке,  пока  ночь  снова  не  высветлилась  и  не  выпала  роса.
Только  когда  хозяева  начали  опасаться,  что  пластинки
попортятся  от  росы,  мы  встали  и  отправились  бНать.
 Вечером  следующего  дня  —  когда  мы  с  Клэр,  препору¬
чив  ребенка  заботам  наших  хозяев,  собирались  на  «Дона
Карлоса»,  первый  спектакль  немецкой  труппы,—  мне  при¬
шла  срочная  бандероль:  небольших  размеров  коробка,
тщательно  перевязанная  бечевкой,  адрес  надписан  печат¬
ными  буквами  и  как  будто  левой  рукой.  Я  удалился  за
дом,  взрезал  обертку  садовыми  ножницами  и  осторожно
развернул.  Оказалось,  коробка  обтянута  еще  и  проводка¬
ми,  они  сходились  в  одной  точке  под  красной  сургучной
нашлепкой.  Я  стал  взламывать  печать  —у  меня  свело
руку.  Я  еще  раз  взялся  за  оба  проводка,  и  руку  свело  сно¬
ва.  Только  тут  я  понял:  проводки  дергают  током.  Я  натя¬
нул  резиновые  перчатки,  оставленные  хозяевами  в  раз¬
вилке  ствола,  и  содрал  проводки  с  коробки.  Попытался
отложить  проводки  —  выяснилось,  что  они  соединены  с
содержимым  коробки.  Поддавшись  непроизвольному  —
была  не  была!  —  импульсу,  я  дернул  проводки  —  с  короб¬
ки  слетела  крышка,  но  больше  ничего  не  произошло.  Я  за¬
глянул  внутрь  и  увидел  всего  лишь  маленькую  батарейку
с  подсоединенными  проводками.  Я  знал:  Юдит  достаточно
ловка  и  изобретательна,  чтобы  смастерить  кое-что  и  по¬
 190

серьезней,  но  все  же  мне  было  не  до  смеха.  Этот  слабень¬
кий  удар  током,  который  она  мне  нанесла,—  я  вдруг  услы¬
шал  его  как  тонкий  и  совсем  тихий  писк,  от  которого  меня
всего  так  и  передернуло.  Меня  покачнуло,  я  сам  себе  на¬
ступил  на  ногу.  Что  все  это  значит?  В  чем  дело?  Что  ей
еще  нужно?  Неужели  этому  не  будет  конца?  Я  знал:  скоро
мне  придется  уехать  отсюда,  но  отогнал  от  себя  эту  мысль.
Трава  вокруг  вспыхнула  зеленым,  потом  снова  поблекла,
в  уголках  глаз  у  меня  опять  забегали  рыжие  белки,  все
предметы  сразу  как-то  съежились,  стали  просто  обозначе¬
нием  предметов,  я  отпрянул,  пригнулся,  увертываясь  от
насекомого,  которое  зашуршало  внизу,  под  кустами,—  ока¬
залось,  это  вдалеке  затарахтел  мотоцикл.  Я  спустил  короб¬
ку  в  мусоропровод  и  пошел  к  Клэр,  она  уже  ждала  меня
в  машине.  Взявшись  за  ручку  дверцы,  я  заметил,  что  на
мне  все  еще  резиновые  перчатки.
 —  Прелестный  желтый  цвет,  ты  не  находишь?  —  спро¬
сил  я,  лихорадочно  их  стягивая.
 Клэр  не  страдала  избытком  любопытства.  Когда  я  за¬
хлопывал  дверцу,  пальцы  от  соприкосновения  с  металлом
снова  свело.
 Театр  построен  во  времена  пионеров.  Настенная  рос¬
пись  внутри  создает  иллюзию  множества  примыкающих
залов:'в  вестибюле  хочется  взойти  по  лестнице  —  но  лест¬
ница  оказывается  нарисованной,  хочется'  поставить  ногу
на  цоколь  несуществующей  колонны,  ощупать  лепнину'
барельефов,  но  барельеф  коварно  превращается  под  рука¬
ми  в  ровную  поверхность  стены.  Сам  зрительный  зал  ско¬
рее  тесен,  но  по  бокам  и  над  ним  много  лож,  в  полумраке
из-за  портьер  там  уже  посверкивают  бинокли.  Пальто  и
шляпы  надо  брать  с  собой.  Спектаклю  предшествовала  не¬
большая  церемония:  декан  университета  приветствовал
заведующего  репертуаром  театра,  который  на  время  гаст¬
ролей  по  совместительству  исполнял  еще  и  обязанности
'главного  режиссера.  Что-то  в  этом  человеке  показалось
'мне  знакомым,  я  вгляделся  получше  и  узнал  давнего  при¬
ятеля,  с  которым  мы  раньше  часто  и  подолгу  беседовали.
|Декана  и  режиссера  сменили  на  сцене  представители
|Эдешней  немецкой  колонии,  все  в  одинаковых  костюмах.
Сперва  они  спели  куплеты,  а  потом  представили  в  живых
картинах,  как  их  предки  прибыли  в  Америку  и  обоснова-
 191

лись  на  новых  землях.  До  эмиграции,  еще  до_  1848  года,
они  ютились  в  захолустных  немецких  городках,  в  тесноте,
мешали  друг  другу  и  в  работе,  и  в  развлечениях,  свободы
ремесел  не  было,  инструменты  валялись  без  дела,  а  вла¬
дельцы  не  могли  их  употребить.  В  американских  картинах
исполнители  сразу  разошлись  по  всей  ширине  сцепы.
В  знак  того,  что  каждый  может  наконец  заняться  излюб¬
ленным  ремеслом,  они  обменялись  инструментами.  И  для
развлечений  теперь  было  раздолье.  В  последней  живой
картине  о^и  изобразили  танец:  мужчины  застыли,  взмет¬
нув  над  головой  шляпы  и  подняв  колено  чуть  ли  не  до  гру¬
ди,  только  один  стоял  руки  на  бедрах,  широко  расставив
ноги,  женщины  замерли  на  цыпочках,  развернувшись  на
бегу,  одной  рукой  держа  за  руку  партнера,  другой  —  слег¬
ка  приподняв  оборку  платья,  и  лишь  партнерша  мужчи¬
ны,  который  упирал  руки  в  боки,  встала  против  него,  поч¬
ти  вплотную,  глаза  в  глаза,  бесстыдно  задрав  обеими  ру¬
ками  подол  платья.  Они  стояли  перед  занавесом  чуть  по¬
качиваясь,  у  мужчин  по  лбу  струился  пот,  ноги  женщин
подрагивали  от  напряжения.  Потом  все  они  разом  вскрик¬
нули  —  пронзительным,  на  грани  визга,  типично  амери¬
канским  вскриком,—  и  танец  начался  по-настоящему:
шляпы  еще  раз  дружно  взмыли  ввысь,  в  тот  же  миг  из
оркестровой  ямы  вскинулись  трое  музыкантов,  уже  иг¬
рая  —  двое  вовсю  наяривали  на  скрипка*,  на  шеях  у  них
вздулись  толстые  жилы,  третий,  которого  все  это  словно
не  касалось,  методично  распиливал  контрабас.  Потом,  с
последним  ударом  смычка,  музыканты  опустились  на  свои
места,  танцоры  поклонились  и  вприпрыжку  разбежались,
подталкивая  друг  друга,  а  в  это  время  занавес  уже  раз¬
двигался,  и  в  его  проеме,  медленно  шествуя  вместе  с  мо¬
нахом  из  глубины  сцены,  возник  принц  Карлос, 	i
 Я  объяснял  режиссеру: 	,
 —  Сперва  я  следил  только  за  тем,  равномерно  ли  рас¬
ходится  занавес—настолько  механически  двигались  до
этого  танцоры.  Остальных,  по-моему,  тоже  волновало  толь¬
ко  это.  Нормальная  походка  актеров  резала  глаза,  каза¬
лось  странным,  что  оба  они,  приближаясь  к  зрителям,  пе¬
реставляют  ноги  не  одновременно.  Они  выходили  так,  буд¬
то  только  что  ступили  на  необитаемый  остров.  Они  и  иг¬
рали  испуганно,  суетливо  как-то,  точно  боялись,  что  их
 192

вот-вот  застукают  за  этим  недозволенным  занятием,  словно
сцена  для  них  не  самая  обыкновенная  игровая  плрщадка,
а  вражеская  территория.
 — 	Они  и  спотыкались  из-за  этого  на  каждом  шагу,—
согласился  режиссер.—  Чувствовали,  что  от*  них  ждут  со¬
всем  других  движений.  Идет  человек  по  сцене  —  и  вдруг
ни  с  того  ни  с  сего  запнулся  и  меняет  ногу.  Ему,  видите
ли,  показалось,  чтр  он  слишком  долго  шествует  по  сцене
одной  походкой  и  зрителю  это  надоело.  А  со'  стороны  это
выглядит  так,  будто  актеры  то  и  дело  подскакивают  на
ровйом  месте.  Они  и  текст  путали,  не  до  текста  им  бдою,
о  другом  думали:  ему  монолог  произносить  надо,  а  он  чув¬
ствует,  что  сейчас  неплохо  бы  спеть.  Они  знали,  что  их
игру  воспринимают  в  ином,  нежели  обычно,  ритме,  и  "'ни¬
как  не  могли  к  этому  ритму  подладиться.
 — 	Бродили  по  сцене  как  потерянные,—  подтвердил
я.—Будто  хотели  найти  неббычную  мизансцену.  В  обыч¬
ных,  отрепетированных  им  казалось,  что  зритель  вообще
их  не  слушает.  г  .
 — 	У  нас  принято  изображать  исторические  лица  толь¬
ко  в  торжественной  статике,—объяснила  Клэр.—Их  не
играют,  только  представляют  в  живых  картинах,  причем
воспроизводят  лишь  общеизвестные  жесты.  Нам  смешно
наблюдать  их  за  обычными  житейскими  занятиями,  а  не
в  момент  исторического  поступка.  Их  частная  жизнь  мало«
нас  интересует,  они  для  нас  только  знак,  обозначение  йен
торического  деяния,  которое  они  совершили,  или  на  худой
конец  примета  эпохи,  когда  это  деяние  совершено.  В  дан
щем  представлении  они  существуют  в  виде  памятников
или  портретов  на  почтовых  марках.  На  парадах  и  торже¬
ствах  их  изображают  не  люди,  а  бессловесные  механиче¬
ские  куклы.  Играют  их  разве  что  в  фильмах,  да  и  в  кино
они  редко  в  главных  героях  ходят.  Единственное  исклю¬
чение  —  Авраам  Линкольн,  но  его  история  заманчива  для
каждого  американца  как  возможный  вариант  собственной
судьбы.  Впрочем,  даже  его  немыслимо  представить  на  сце¬
не  усталым,  изнемогающим  цод  бременем  власти,  как  этот
вот  король  Филипп.  Мы  никогда  не  видим  наших  истори-(
ческих  деятелей  в  тоге  героев:  мы  сами  их  выбрали,  они
не  внушают  нам  ни  раболепия,  ни  страха.  Героями  у  нас
считаются  другие,  те,  кто  в  свое  время  пережил  опасные
приключения:  пионеры,  первые  поселенцы,  люди  «боль¬
шого  риска».
 Ш
 7  Хандке

— 	Так  ведь  «Дон  Карлос»  именно  приключенческая
драма  из  европейской  истории,  —  не  унимался  режиссер.^-
Шиллер  ведь  не  столько  конкретных  исторических  лиц  в
ней  описывает,  сколько  самого  себя  играет  под  их  имена¬
ми.  Показывает  приключения,  в  которых  те  выглядят  не¬
привлекательно  и  недостойно,  и  дает  попять,  насколько
сам  ой  лучше  подходил  бы  для  этих  ролей,  насколько  уве¬
реннее  держался  бы  в  этих  исторических  передрягах.  Но
в  ту  пору  в  Европе  вершить  историю  могла  только  знать,
только  знатным  людям  выпадала  возможность  сыграть
важную  роль  и  пережить  подлинное  приключение,  вот
Шиллер  и  писал  для  них,  учил  их  на  достойных  образцах,
кац  надо  действовать  в  подобных  случаях.
 Губы  Клэр  на  мгновение  тронула  улыбка.
 — 	Для  наших  зрителей  настоящие  герои  —  это  пионе¬
ры,  а  настоящее  приключение  —  это,  следрвательно,  нечто
осязаемое,  вещественное.  Им  покажи  не  роли,  а  действие,
роль  для  них  вовсе  никакое  не  приключение.  Вот  почему,
когда  они  видят  руку  на  эфесе  шпаги,  а  слышат  только  не¬
скончаемые  монологи,  им  эти  разглагольствования  кажут¬
ся  бессмысленной  болтовней  и  они  начинают  злиться.
В  персонажах  им  достаточно  намека  на  личность,  зато  вот
действие  им  подавай  сполна.  В  маркиза  Позу  стреляют  за
сценой,  их  это  глубоко  разочаровывает.  Но  вот  наконец
Дон  Карлос  обнажает  шпагу,  от  радости  и  нетерпения  они
готовы  вскочить  —  вот  оно,  приключение  I*  Но  даже  это  при¬
ключение  мы  не  можем  воспроизвести  на  сцене,  не  говоря
уж  о  приключениях  пионеров;  а  кроме  того,  ваши  истори¬
ческие  фигуры  нас  не  интересуют,  вот  мы  и  играем  на  те¬
атре  по  большей  части  только  самих  себя,  причем,  как  пра¬
вило,  изображаем  людей,  которым  дано  переживать  при¬
ключения  лишь  в  мечтах.
 — 	Но  раз  уж  ваш  зритель  привык  к  пьесам,  в  которых
нет  никаких  приключений,  почему  же  на  «Доне  Карлосе»
он  так  нервничает?  —  обиделся  режиссер.
 Клэр  ответила:
 — 	Да  потому,  что  рука  на  шпаге  сулит  то,  чего  он  ни¬
когда  не  видит  в  театре.—  И  она  указала  на  эстамп  на  сте¬
не  французского  кафе,  куда  привела  нас  после  спектакля:
шериф  Гэррет  застреливает  бандита  Малыша  Билли.
В  большой  темной  хижине  с  камином  и  комодом  стоят
двое,  наведя  друг  на  друга  пистолеты;  у  Малыша  Билли  в
другой  руке  еще  и  нож;  в  его  пистолете  нет  пламени,  а
 194

вот  длинная  полоса  огня  из  пистолета  ,  шерифа  уже  почти
вонзается  в  него.  Полная  луна  глядит  в  забранное  решет¬
кой  окно,  три  собаки  мечутся  в  лунном  свете  под  ногами
мужчин.  На  шерифе  блестящие  черные  краги,  Малыш
Билли  бос.
 — 	А  где  Юдит?  —  вдруг  спросил  режиссер,  извлекая
и  заглатывая  пилюлю  из  своей  походной  аптечки.—  Мы
встретились  в  Вашингтоне.  Она  пришла  за  сцену  и  спро¬
сила,  можно  ли  ей  принять  участие  в  спектаклях.  А  у  меня
одна  из  актрис  как  раз  надумала  вернуться  в  Европу,  ее
предложение  было  весьма  кстати.  Мы  договорились,  что
она  присоединится  к  труппе  в  Сент-Луисе.  Собирались  не¬
много  порепетировать,  а  послезавтра  в  Канзас-Сити  она
уже  должна  была  играть  принцессу  Эболи.  Но  сегодня  от
нее  пришла  телеграмма  с  отказом.
 — 	Откуда  телеграмма?
 Это  Клэр  спросила.
 — 	Не  знаю  такого  места,—ответил  режиссер.—Рок-
Хилл,  кажется.  *
 Рок-Хилл...  Тот  самый  поселок,  где  я  жил  все  эти  дни.
 — 	Я  понятия  не  имею,  где  сейчас  Юдит*—  честно  ска¬
зал  я.—  Мы  разошлись.
 Режиссер  достал  еще  одну  пилюлю,  поменьше;  он  объ¬
яснил,  что  эту  пилюлю  надо  принимать  вместе  с  первой
для  устранения  вредных  побочных  воздействий  на  нерв¬
ную  систему.  Потом  спросил,  как  подвигается  моя  новая
пьеса.
 — 	Очень  трудно  выписывать  роли,—  пожаловался  я.—
Только  начну  описывать  человека,  после  первой  же  ремар¬
ки  такое  чувство,  будто  я  его  унижаю.  В  любом  персона^
же  выискиваешь  только  особенности,  прямо  мания  какая-*
то,  свихнуться  можно.  Все  время  кажется,  будто  посту-i
даешь  с  героями  нечестно,  как  с  собой  никогда  бы  не  по¬
ступил.  Придумываю  диалоги,  но  после  первых  же  реплик
прямо  слышу,  как  живые  люди  превращаются  в  схемы,
хлоп  —  и  готово.  Больше  за  драму  никогда  не  возьмусь,
лучше  прозу  писать  буду.
 — 	В  какие  же  схемы  они  превращаются?  •
 — 	Тебе,  наверно,  тоже  знакомы  такие  люди,—  отве¬
тил  я.—  Всему,  что  ни  попадется  на  глаза,  даже  самому
невероятному,  они  тут  же  найдут  объяснение.  Им  первым
делом  нужно  определить,  что  они  видят;  подыскав  опреде¬
ление,  они  забывают  об  увиденном  раз  и  навсегда.  У  них
 7*
 195

на  все  готов  ответ*  Суждения  их,  как  правило,  просто  сме¬
хотворны,  ведь  далеко  не  на  все  случаи  жизни  уже  подо¬
браны  готовые  слова.  Слушаешь  их,  и  кажется,  что  они
просто  неудачно  пошутили,  хотя  в  тот  момент,  когда  они
силятся  сформулировать  очередное  объяснение,  они  и  не
думают  шутить.  Вот  почему,  когд&  я  пишу  пьесу,  первое
же  слово,  да  что  там—  даже  первый  жест  кажется  мне
штампом  и  я  не  могу  работать  над  персонажем  дальше.
Сейчас  я  подумываю,  не  сопроводить  ли  выход  каждого
персонажа  появлением  какой-нибудь  побочной  фигуры  —
ну,  слуги,  например,—которая  бы  поясняла  происходя¬
щее.  Это  прямая  противоположность  традиционному  обра¬
зу  мудрого  наблюдателя,  который  комментирует  события
и  держит  в  руках  все  нити  интриги.  Ибо  все,  что  он  пы¬
тается  растолковать  —  а  он  пытается  растолковать  все,—
оказывается  неверным.  Все,  что  он  предсказывает,  не  сбы-
ваетс/т,  все  его  умозаключения  —  сущий  вздор.  Он  высту¬
пает  в  качестве  deus  ex  machina  1  там,  где  таковой  вовсе
не  требуется.  Стоит  двум  людям  посмотреть  в  разные  сто¬
роны,  он  уже  кидается  их  мирить.
 — 	Как  называется  пьеса?—поинтересовался  режиссер.
 — 	«Ганс  Мозер  и  его  мир»,—ответил  я.
 Я  объяснил  Клэр,  кто  такой  Ганс  Мозер:  это  был  авст¬
рийский  актер,  он  играл  всего  лишь  слуг,  но  тем  не  менее
по  ходу  действия  всегда  исхитрялся  каждому  дать  руково¬
дящее  указание. 	-
 — 	Он  играл  человека  предельно  сосредоточенного,  до¬
нельзя  серьезного,  который  всегда  в  курсе  событий  ^лишь
изредка,  затевая  очередную  хитрость,  лукаво,  улыбается.
В  фильмах  с  его  участием  все  только  и  ждали,  когда  же
он  снова  появится  в  кадре.
 Я  говорил  долго,  и  от  этого,  похоже,  ко  мне  вернулось
ощущение  реальности.  На  соседнем  столике  в  пепельнице
валялась  целлофановая  обертка  сигары.  Длиннющая,  дол¬
жно  быть,  была  сигара!  Я  засмеялся.  Клэр  взглянула  на
меня,  и  нас  повлекло  друг  к  другу.  Женщина  за  стойкой
стукнула  обратным  концом  шариковой  ручки  по  клавише
кассы,  из  кассы  выскочил  ящичек  и  уперся  ей  в  живот.  Ре¬
жиссер  сонно  глядел  на  меня  из-под  сонных  век,  белки  его
 1  То  есть  человек,  который  спасает  положение,  казавшееся
безвыходным.  Букв.:  бог  из  машины  (лат.).*  ,
 196

глаз  отливали  нездоровой  желтизной.  Я  бы  с,  радостью  об¬
нял  его  за  плечи,  но  боялся  напугать.
 —  Ей  понравилось,  как  в  нее  воткнулся  ящик,—  про¬
изнес  он  многозначительно  и  громко. 	!
 Я  чуть  было  его  не  одернул,  но  тут  же  понял,  что  он
просто  изображает  придуманного  мною  слугу.
 Пили  мы  много,  Клэр  угощала  хлебным  виски  и  выпи¬
ла  больше  нас  обоих.  По  улице  мы  шли  зигзагом,  машин
почти  не  было,  зато  вокруг  обнаружилось  множество  до¬
стопримечательностей,  на  которые  каждый  из  нас  считал
необходимым  обратить  внимание  спутников.  В  узком  пе¬
реулке  режиссер  заговорил  с  двумя  проститутками-негри-
тянками.  Время  от  времени  он  оглядывался  на  нас;  стоя
в  двух  шагах  от  девиц,  он  что-то  говорил  им,  а  когда  те
отвечали,  поворачивался  к  ним  ухом,  чтобы  лучше  слы¬
шать.  И  по  этому  его  движению,  по  наклону  головы  с  под¬
ставленным  ухом  я  вдруг  сразу  понял,  как  он  постарел,  ц
от  этого  он  показался  мне  милее,  чем  когда-либо  прежде.
Потом  он  двумя  пальцами  слегка  дернул  одну  из  прости¬
туток  за  парик  —  та  с  проклятиями  стукнула  его  по  руке;
-вернувшись,  он  рассказал,  что  она  ему  говорила:  «Don’t
touch  me!  This  is  my  country!  Don’t  touch  me  in  my
country!»  1  Быстрым  движением  он  потирал  грудь  —жест,
которого  я  раньше  за  ним  не  замечал.  Казалось,  будто  толь¬
ко  этот  жест  еще  способен  спасти  его  от  беспомощности.  ,
 —  Я  напрочь  оторван  от  жизни,  —  жаловался  он  позже
в  баре  отеля.—  Случай  из  настоящей  жизни  приходят  мне
на  ум  разве  что  в  сравнениях,  когда  я  пытаюсь  определить
свое  душевное  состояние.  Я  давным-давно  не  видел,  как
чистят  рыбу,  но  вчера  ночью  проснулся  от  кошмара,  и  мне
почудилось,  что  все  вокруг  усыпано  блестящей  рыбьей  че¬
шуей.  Или  еще:  я  сто  лет  не  был  на  природе,  но  вот  сей¬
час,  потянувшись  за  стаканом,  всём  телом,  прямо  физиче¬
ски  ощутил  себя  убитым  пауком,  который  медленно  опу¬
скается  на  своей  паутинке  к  земле,  словно  он  еще  жив.
Простейших  повседневных  действий  —  когда  я  надеваю
шляпу,  спускаюсь  на  эскалаторе,  ем  яйцо  всмятку,—  я  уже
не  воспринимаю,  они  оживают  во  мне  лишь  позже,  в  ме¬
 1  Не  трогай  меня!  Это  моя  страна!  Не  смей  меня  трогать  в
моей  стране!  (англ.) 	,
 197

тафорах,  которыми  я  пытаюсь  описать,  что  со  мной  тво¬
рится.
 Он  вышел,  через  некоторое  время  вернулся  и  сообщил,
что  его  вырвало.  Губы  у  него  были  влажные,  он  пил  воду.
Он  разложил  перед  собой  рядком,  несколько  разноцветных
пилюль,  затем  проглотил  их  в  строго  определенной  после¬
довательности.
 — 	Мне  сперва  показалось,  будто  я  сую  палец  в  водо¬
проводный  кран,  а  он  шипит  и  фыркает,—  сказал  он.  По¬
том  поклонился  Клэр  и  попросил  у  меня  разрешения  стан¬
цевать  с  ней.
 Я  смотрел  на  них:  Клэр,  стоя  на  месте,  лениво  передви¬
гала  руками  и  ногами,  он  мелко  семенил  перед  нею.  Низ¬
кое  помещение  волнами  затопляла  густая  мелодия  «Run
Through  The  Jungle»  \ 	f
 Мы  проводили  его  в  номер. 	1
 — 	Завтра  двинусь  дальше,—  сказал  я.  1
 Когда  мы  с  Клэр  вышли  из  отеля,  меня  даже  отшатну¬
ло  —  такая  бездонная  темень  стояла  на  улице.  Мы  шли
к  машине,  прижимаясь  друг  к  другу  все  тесней.  Было  тихо,
только  неясный  гул  доносился  издалека.  «Наверно,  это
Миссисипи»,—  подумал  я.  Почти  бегом  мы  устремились  па
стройку,  я  опустился  на  первый  попавшийся  ящик  и  при¬
влек  к  себе  Клэр.  Мы  уже'  не  слышали  друг  друга,  потом
мне  было  больно,  но  боль  постепенно  стихла,  и  в  голове
осталась  только  мелодия,  одна  и  та  же  строчка:  «Pepper-
mint-steak  on  Sunday»  1 2.
 На  обратном  пути  в  Рок-Хилл  я  сказал  Клэр:
 — 	Знаешь,  я  как  в  полусне.  Когда  просыпаешься  и  все
не  можешь  проснуться,  сны  движутся  все  медленнее»  по¬
том  замирают  и  превращаются  в  прекрасные,  тихие  кар¬
тины  —  ты  уже  не  спишь,  только  дремлешь.  И  уже  не  чув¬
ствуешь  страха,  созерцание  картин  тебя  успокаивает.
 Когда,  выбравшись  из  машины,  мы  проходили  под  фо¬
нарем,  ярко  освещенную  улицу  прочертила  бесшумная
тень  большой  ночной  птицы.
 — 	Мы  однажды  в  поход  ходили,  на  лодках  по  лесам
Луизианы,  так  мне  ночью  на  голову  чуть  было  не  села
сова,—  сказала  Клэр.—Я  тогда  беременная  была*
 1 	«Мчись  через  джунгли»  (англ.).
 2 	Мятный  леденец  по  воскресеньям  (англ.).
 198

На  следующий  день  она  на  машине  отвезла  меня  в  аэро¬
порт.  Я  шествовал  к  сверкающему  желтому  лайнеру  ком¬
пании  «Брэниф»,  выполнявшему  рейс  до  Тусона  (штат
Аризона),  и  все  это  время  Клэр  стояла  с  ребенком  на  ба¬
люстраде,  и  мы  все  трое  махали  друг  другу  на  прощание,
пока  не  потеряли  друг  друга  из  виду.
 Едва  дыша,  все  еще  с  неприятным  ощущением  высоты
в  висках  после  промежуточной  посадки  в  Денвере  (штат
Колорадо)  я  наконец  прибыл  в  Тусон.  Город  лежит  по¬
среди  пустынь,  целыми  днями  его  душит  суховей.  Длин¬
ные  шлейфы  песка  лижут  посадочную  полосу,  по  краям  ее
цветут  белые  и  желтые  кактусы.  В  аэровокзале  я  в  ожи¬
дании  багажа  перевел  стрелки  часов  на  час  назад,  сопро¬
водив  это  немудрящее  действие  жестом  столь  неопределен¬
но-двусмысленным,  что  потом  пугливо  оглянулся,  словно
проделал  нечто  запретное.  Но  вокруг  никого  не  было,  толь¬
ко  кружились  чемоданы  на  лентах  транспортера  —  так  же
медленно,  как  только  что  кружились  стрелки  на  часах.  По¬
степенно  я  успокоился,  и  дыхание  наладилось.  На  кой  черт
мне  этот  Тусон?  Служащий  туристического  бюро  внес  этот
город  в  карту  моего  маршрута,  потому  что  ему  показалось,
что  я,  видите  ли,  мерзну.  «А  там  сейчас  лето»,—утешил  он
меня.  На  кой  черт  мне  лето?  Уже  в  самолете  я  ломал  го¬
лову,  пытаясь  вообразить  хоть  что-нибудь,  что  могло  бы
меня  заинтересовать  в  Тусоне.  Все,  что  только  можно  было
себе  представить,  я  так  или  иначе  уже  видел  во  время  по¬
ездки  на  всевозможных  изображениях.  Вот  и  сейчас  пер¬
вое,  на  что  упал  взгляд,—  агава  на  краю  взлетного  поля,
та  самая,  с  этикетки  на  бутылке  текильи  в  Провиденсе!
Меня  даже  бросило  в  жар,  будто  это  я  виноват  в  совпаде¬
нии.  «Или  в  чем-то  другом»,—  подумал  я.  В  зале  работал
кондиционер,  но  я  весь  взмок-—  и  не  от  того,  что  предста¬
вил,  как  сейчас  выйду  на  солнцепек,  а  от  тщетности  самой
попытки  вызвать  в  себе  такое  представление.  Опять  эти
спазмы  мйсли...  Сквозь  огромные  цветные  стекла  аэровок¬
зала  солнце  просвечивало  тускло,  пассажиры  слонялись  в
солнечной  полутьме.  Я  понуро  расхаживал  взад-вперед,  из¬
редка  поглядывая  на  свой  чемодан,  который  петлял  на
транспортере  компании  «Брэниф»  теперь  уже  в  полном
одиночестве.
 т

Купил  в  автомате  банку  пива  и  пристроился  с  ней  в
небольшом  боковом  зале,  там  на  маленьком  экране  бес¬
платно  показывали  кино  всем  желающим.  Мимо  сновали
люди,  то  и  дело  кто-нибудь  останавливался  в  дверях  и  за¬
глядывал  в  зал,  интересуясь  не  столько  фильмом,  сколько
зрителями.  Кроме  меня,  в  зале  был  только  мексиканец,  он
расположился  в  кресле  с  ногами,  задрав  колени  выше  под¬
бородка;  чтобы  видеть  экран,  ему  пришлось  запрокинуть
голову  на  спинку.  На  одно  колено  была  насажена  шляпа
с  широкой  светлой  лентой,  рука  мексиканца  покоилась  на
ней.  Фильм  был  рекламный,  про  апельсиновые  плантации
под  Тусоном.  Где  вторая  рука?  Еще  раз  посмотрев  на  мек¬
сиканца,  я  понял,  что  вторая  рука  неподвижно  лежит  под
плащом,  который  я  бросил  на  соседнее  кресло.  Я  встал,
стараясь  не  отрывать  взгляд  от  переполненной  корзины
апельсинов  (один  как  раз  скатился),  осторожно  потянул  к
себе  плащ  иг  краем  глаза  (опять  краем!)  увидел...  замер¬
ший  кулак  мексиканца;  между  указательным  и  средним,
между  средним  и  безымянным  пальцами  торчали  два  брит¬
венных  лезвия.  Сам  он  не  пошевелился,  будто  заснул.  Я  на
цыпочках  вышел.
 На  транспортере  другой  авиакомпании  кружил  еще
чей-то  беспризорный  багаж.  Я  чуть  было  не  прошел  мимо,
но  вдруг  невольно  оглянулся.  Подошел  поближе.  Это  был
багаж  Юдит:  дорожная  сумка  коричневой  замши.  С  ручки
свисала  целая  гирлянда  багажных  этикеток  различных
авиалиний.  Сумка  прибыла  из  Канзас-Сити  самолетом  ком¬
пании  «Фронтир-эрлайнз».  Я  дал  ей  совершить,  еще  один
круг,  потом  снял,  что  есть  силы  рванул  этикетки,  но  они
были  на  прорезиненных  шнурках  и  так  растрянулись,  что
я  едва  не  свалился  от  резкости  собственного  движения,
Я  поставил  сумку  обратно  на  ленту,  она  поехала  кружить¬
ся  дальше,  я  двинулся  за  ней,  снова  снял,  снова  поставил.
Снял  свой  чемодан  с  транспортера  авиакомпании  «Брэ-
ниф»  и  некоторое  время  стоял  с  ним  посреди  зала,  не  зная,
куда  податься.  В  дверях  за  моей  спиной  зашушукались,
там  раздался  испуганный  женский  вздох.  Потом  клокота¬
ние  исторглось  цз  чьего-то  горла,  и  кто-то  стал  задыхаться.
Рой  белых  мотыльков  над  болотной  травой...  Я  точно  оглох,
уши  сразу  онемели  —  как  в  то  холодное  утро,  когда  я  про¬
снулся  в  предрассветной  мгле  возле  бабушки  и  оказалось,
что  она  умерла.  Когда  у  входной  двери  кто-то  снова  то  ли
вздохнул,  то  ли  засипел,  я  обернулся,  Да,  обе  створки,
 20Q

только  что  отворившиеся,  теперь,  подчиняясь  автоматике,
медленно  съезжались,  издавая"  звук,  похожий  на  громкое
сипенье.  Я  перевел  дух.  Но  кто  же  это  вышел?  Мексика¬
нец,  тот  самый,  направлялся  к  машине,  придерживая  ку¬
лаком  шляпу  с  широкой  светлой  лентой.  Он  шел  против
ветра,  который  был  так  силен,  что  трепал  и  даже  завора¬
чивал  поля  шляпы.  А  в  первый  раз?  Видимо,  вот  эта  жен¬
щина,  она  только  что  вышла  из  дамского  туалета  и  теперь
приближалась  к  дверям.  Ярко  накрашенная,  в  брючном
костюме  с  отутюженными  складками,  рядом  с  которыми
на  брюках  виднелись  неразглаженные  следы  прежних
складок.  Индианка.  В  зал  вошла  индианка,  двери  за  ней
закрылись,  она  оглянулась  на  ребенка,  который  только  те¬
перь  подбегал  к  дверям  следом  за  ней.  Жестами  она  велела
ему  встать  на  резиновую  платформу  перед  дверью,  он  прыг¬
нул  на  платформу,  но,  видно,  его  веса  не  хватило:  двери
не  сработали.  Индианке  пришлось  снова  выйти  и  вторично
войти  в  зал,  теперь  уже  вместе  с  ребенком.  Во  мне  поти¬
хоньку  все  улеглось.
 В  тот  первый  день  в  Тусоне  я  больше  из  отеля  не  вы¬
ходил.  Ванну  принимал  невероятно  долго,  одевание  растя¬
нул  до  бесконечности,  а  все  время  до  наступления  темно¬
ты  убил  на  застегивание  пуговиц,  молний  и  на  зашнуро¬
вывание  ботинок.  В  Сент-Луисе  я  настолько  отвык  от
Самого  себя,,  что  теперь  просто  не  знал,  куда  себя  деть.  На¬
едине  с  собой  я  сам  себе  был  обузой.  Смешно  быть  одино¬
ким  до  такой  степени.  Больше  всего  мне  хотелось  себя  из¬
бить"  до  того  я  сам  себе  опротивел.  Мне  не  нужно  ника¬
кого  общества,  вполне  достаточно  избавить  себя  от  соб¬
ственного  же  присутствия.  Любое,  даже  самое  незначи¬
тельное  соприкосновение  с  собственной  персоной  тотчас
же  вызывало  во  мне  неприязнь,  я  старался  держаться  от
себя  подальше.  Едва  ощутив  в  кресле  тепло  собственного
тела,  я  пересел  в  другое  кресло.  В  конце  концов  мне  при¬
шлось  стоять,  ибо  во  всем,  на  чем  можно  было  сидеть,  мне
мерещилось  это  тепло.  При  воспоминании  о  том,  как  я
однажды  мастурбировал,  меня  всего  передернуло.  Я  хо¬
дил,  стараясь  пошире  ставить  ноги  —  лишь  бы  не  слышать,
как  одна  брючина  трется  об  другую.  Ничего  не  трогать!
Ничего  не  видеть!  Ну,  постучитесь  же  наконец  в  дверь!
Жуткая  мысль  —  включить  сейчас  телевизор,  слушать  го¬
 201

лоса  и  смотреть  картинкй...  Я  подошел  к  зеркалу  и  начал
самому  себе  корчить  рожи.  Хотелось  сунуть  палец  в  рот
и  блевать  до  тех  пор,  пока  от  меня  ничего  не  останется.
Искромсать  и  изувечить!  Я  ходил  взад-вперед,  туда  и  об¬
ратно.  Или  еще  того  чище,  раскрыть  книгу,  чтобы  прочесть
в  ней  какую-нибудь  идиотскую  фразу...  Выглянуть  в  окно,
чтобы  еще  раз  полюбоваться  на  все  эти  «Закусочная»,
«Мороженое»,  «Тексако»  * 1...  Спрячьте  все  это,  залейте  це¬
ментом!  Я  лег  на  кровать,  сгреб  подушки  и  зарылся  в  них
с  головой.  Вцепился  зубами  себе  в  запястье  и  сучил  но¬
гами.
 «Так  и  влачилось  время...»
 Почему-то  мне  вспомнилась  эта  фраза  из  повести
Адальберта  Штифтера.  Я  сел  на  кровати  и  чихнул.  Сразу
после  этого  у  меня  возникло  такое  чувство,  будто  я  одним
прыжком  перемахнул  целый  кусок  времени.  Теперь  я  же¬
лал  только  одного:  чтобы  со  мною  как  можно  скорее  что-
нибудь  произошло.
 Ночью  мне  снилось  бог  весть  что.  Но  сны  были  такой
интенсивности,  что,  пытаясь  припомнить  их,  я  воскресил
в  себе  лишь  чувство  боли,  которым  они  сопровождались.
Официант-индеец  подал  мне  завтрак  в  номер.  Я  в  это  вре¬
мя  пересчитывал  деньги  —их  оставалось  еще  много  боль¬
ше  половины,—  раздумывая,  на  что  бы  их  употребить.
Индеец,  уже  выходя,  заметил,  что  я  считаю  деньги,  и  за¬
стыл  в  дверях,  но  я  продолжал  считать.  Лицо  у  него  было
воспалено,  лоб  испещрен  маленькими  черными  точками.
Несколько  дней  назад  был  такой  ветер,  пояснил  индеец,
что  песчинки  рассекали  лицо  до  крови.  Сам  он  живет  у  ро¬
дителей,  за  городом,  неподалеку  от  миссии  Сан-ХавЬер-
дель-Бак.  Дома  там  никудышные,  низенькие,  а  до  оста¬
новки  автобуса  надо  несколько  кварталов  пешком  идти.
 —  Родители  у  меня  ни  разу  в  жизни  не  выходили  из
резервации,—  сообщил  официант-индеец.  Ему  было  трудно
говорить,  на  зубах  пузырилась  слюна.  Хотя  плавательный
бассейн  во  внутреннем  дворике  защищен  от  ветра  стена¬
ми,  его  раз  в  два  дня  надо  очищать  от  песка,  .сказал  он
еще.
 Около  двенадцати  я  взял  такси  и  поехал  на  аэродром,
дабы  убедиться,  что  замшевая  сумка  Юдит  больше  не  кру¬
жится  на  транспортере.  Зашел  в  камеру  хранения,  огля¬
 .
 1  Название  крупной  промышленной  корпорации.
 202

дел  —  правда,  издали  —  все  полки,  но  ни  о  чем  не  ра<5спра-
шивал.  Вернулся  в  город,  решил  немного  побродить.  Я  не
знал,  какое  выбрать  направление,  и  то  и  дело  сворачивал.
Терпеливо  ждал  перед  красным  сигналом  светофора,  но,
когда  зажигался  зеленый,  не  трогался  с  места,  пока  снова
не  зажигался  красный.  Точно  так  же  простаивал  на  авто¬
бусных  остановках,  а  когда  автобус  приходил,  пропускал
его.  Вошел  в  телефонную  будку,  постоял  на  кучке  песка,
наметенного  в  нее  ветром,  подержал  трубку  и  даже  под¬
нес  монетку  к  прорези.  Потом  мне  здхотелрсь  купить  чего-
нибудь,  я  побрел  дальше,  но  в  магазине  даже  не  мог  раз¬
глядеть  толком,  какие  где  товары.  К  чему  только  я  не
устремлялся,  но,  достигнув  цели,  терял  всякий  интерес  к
ней.  Я  проголодался,  но  стоило  мне  прочесть  меню  на  две¬
рях  ресторанов,  у  меня  пропадал  аппетит.  В  конце  концов
я  очутился  в  кафечсамообслуживания.  Только  здесь,  куда
можно  было  просто  войти  через  открытую  дверь,  слегка
раздвинув  занавеску  из  редких  шнурков  стеклянных  бус,
где  можно  было  безо  всяких  церемоний  поставить  на  под¬
нос  что-то  съедобное,  самому  положить  туда  же  прибор  и
бумажную  салфетку,—  только  здесь  я  почувствовал  себя
сносно.  Я  подошел  к  кассе,  кассирша,  даже  не  взглянув^
на  меня,  а  только  пересчитав  глазами  тарелки,  выбила
чек  —  меня  и  это  вполне  устроило.  Забыть  об  обрядах  еды,
праздничность  которых,  похоже,  вошла  у  меня  в  привыч¬
ку.  Вот  и  я  не  взглянул  больше  на  кассиршу  —  только  на
чек,  который  она  положила  на  поднос,—  и  не  глядя,  слепо
сунул  деньги.  Потом  сел  за  стол  и  принялся  безмятежно
поглощать  куриную  ногу  с  жареной  картошкой  и  кетчу¬
пом.
 Сан-Хавьер-дель-Бак  —  старейшее  поселение  испан¬
ских  миссионеров  в  Америке.  Расположено  оно  к  югу  от
Тусона,  на  окраине  индейской  резервации.  Я  все  еще  не
знал,  куда  приткнуться  со  своим  одиночеством,  и  впервые
за  долгое  время  у  меня  возникло  желание  что-нибудь
осмотреть.  На  улице  было  очень  светло,  крылья  автомоби¬
лей  ослепительно  посверкивали.  Я  купил  темные  очки  и
еще,  прочитав  на  каком-то  плакате,  что  проводится  неде¬
ля  соломенных  шляп,  обзавелся  соломенной  хшляпой  с  за¬
вязками  под  подбородком,  чтобы  не  сорвало  ветром.  По
тусонскому  Бродвею  шествовал  п^рад  в  честь  Дня  армии.
 203

Была  третья  суббота  мая,  люди  bq  множестве  высыпали
на  улицу  и  рассаживались  прямо  на  тротуаре,  вытянув
ноги;  детишки  лизали  мороженое  или  просто  бегали  с  ма¬
ленькими  американскими  флажками,  на  всех-были  нашив¬
ки  с  Подобающими  случаю  надписями:  «America»,  «Love
it  or  leave  it»,  «Optimist  International»  l.  Парадное  шествие
сопровождали  девушки  в  кринолинах,  они  продавали  эти¬
кетки  с  лозунгами  примерно  того  же'содержания,  их  по¬
лагалось  наклеивать  на  капоты  автомашин.  Нескольких
ветеранов  первой  мировой  войны  провезли  в  дрожках,  ве¬
тераны  второй  (среди  них  и  один  индеец  из  знаменитых
индейских  штурмовых  отрядов,  которые  тогда  были  в
авангарде  американского  десанта  на  европейском  побе¬
режье)  следовали  за  ними  пешком.  Их  эскортировали
всадники,  олицетворявшие,  по-видимому,  кавалерию  вре¬
мен  Гражданской  войны.  Жарища  была  такая,  а  всеобщее
веселье,  шум  и  гам  доходили  до  такой  степени,  что  цокот
копыт  был  почти  не  слышен.  Всадники  держали  в  руках
.знамена,  полотнища  бились  на  ветру,  отчего  лошади,  пу¬
таясь,  то  и  дело  выскакивали  на  середину  мостовой,  на
(свежевыкрашенную  разделительную  полосу;  всадники
возвращали  их  в  строй,  а  на  асфальте  оставались  белые
бтпечатки  копыт.  Только  на  параллельной  улице  мне  уда¬
лось  раздобыть  такси,  на  котором  я  и  добрался  до  Сан-
Хавьера.
 Там  по  контрасту  с  недавним  шумом  на  меня  навали¬
лась  неправдоподобная,  какая  бывает  только  в  снах,  тиши¬
на.  Я  с  трудом  поборол  искушение  себя  ущипнуть.  На
каждом  шагу  хотелось  оглянуться  —  вдруг  из-за  этой  хи¬
жины,  крытой  листовым  железом,  выскочит  двойник  и  ки¬
нется  вдогонку!  У  меня  нет  права  представлять  собствен¬
ную  персону,  я  присвоил  это  представительство  обманом  —
щ  вот  он  вернулся,  дабы  восстановить  справедливость.  Из
верной  железной  трубы,  выведенной  от  камина  через  окно,
пыхнуло  сажей;  собака  поползла  на  брюхе  за  угол  дома.
Я  всего  лишь  мошенник,  самозванец,  нагло  водворивший¬
ся  на  чужом  месте.  Куда  бежать?  Я  у  всех  на  виду,  явно
ушшний;  во  что-то  я  впутался,  в  чем-то  проштрафился  и
сейчас  буду  изобличен  на  месте.  Правда,  еще  не  поздно
спастись,  одним  прыжком.  Но  я  не  двигаюсь,  только  креп¬
 1  «Америка»,  «Люби  ее  или  покинь  ее»,  «Оптимистическое  со¬
дружество  наций»  (англ.).
 204

че  стиснуД  кулака:  и  уповаю  па  последнее  маскировочное  >
средство:  на  соломенную  шляпу.  Это  чувство  изобличен¬
ного  самозванства  было,  впрочем,  столь  мгновенным,  что|
уже  вскоре  показалось  сущей  блажью.  Но  немного  погодя)
мне  вспомнилось,  как  в  детстве  я  мечтал  иметь  двойника,
точпо  такого  же  мальчика,  как  я,  и  мой  теперешний  ужас
при  одной  мысли  о  двойнике  я  снова  посчитал  добрым
предзнаменованием.  От  представления,  что,  кто-то  еще  мо^
жет  быть  точно  таким  же,  как  я,  меня  теперь  просто  му¬
тит,  только  и  всего.  Вид  человека  с  моими  движениями  я
бы  воспринял  сейчас  как  непотребство.  Даже  очертания
собственной  тени  кажутся  мне  непристойностью.  Страшно
подумать:  второе  точно  такое  же  тело,  еще  одна  такая  же
физиономия!  От  отвращения  я  даже  несколько  шагов  про¬
бежал.
 Однако  у  меня  не  было  ни  малейшего  желания  повстре¬
чаться  и  с  кем-то  другим.  Меня  вполне  устраивало  просто
расхаживать  по  улице,  заглядывая  в  индейские  хижины.
Никто  не  заговаривал  со  мной.  Я  даже  ступил  на  порог
одной  из  хижин,  там  сидела  старуха,  в  зубах  трубка,  на
коленях  початок  кукурузы;  старуха  дажё  не  удивилась,
только  улыбнулась.  Несмотря  на  летний  зной,  в  плите  во¬
всю  пылает  огонь,  в  раковине  стопками  сложены  оловян¬
ные  миски,  и  струйка  воды  бесшумно  стекает  на  них  из
крана.  Бесхитростное  это  зрелище  подействовало  успокои¬
тельно,  вытеснив  ощущение  раздвоенности.  Двигаясь  даль¬
ше,  я  увидел  в  другой  двери  метелку  для  пыли  —  она  по¬
явилась  на  длинной  палке  и  тут  же  исчезла.  В  окне  сле¬
дующего  дома  я  заметил  белокурый  парик  —■  его  встрях¬
нули  и  снова  положили  на  место.  Я  смотрел  на  все  это  с
крайним  почтением  —  вот  так  же.  в  свое  время  я  разгляды¬
вал  изображения  святых  и  другие  предметы  в  церкви.  Не¬
ужто  это  чувство  странного  благоговения  все  еще  свиде¬
тельствует  только  об  одном:  что  мне  доступно  созерцать
лишь  предметы,  но  не  людей?  Неужто  со  мной  все  по-
прежнему?  Я  топнул  ногой.  Ребячество!  Со  смешанным
чувством  умиротворения  и  беспомощности  подходил  я  к
воротам  миссии.
 В  церкви  я  снял  темные  очки  и  соломенную  шляпу.
День  клонился  к  вечеру,  уже  читали  розарий  К  В  паузах  11  Цикл  католических  молитв.
 205

молитвы  было  слышно,  как  ветер  швыряет  песок  в  церков¬
ную  дверь.  Несколько  женщин  стояли  в  очереди  к  испове¬
дальне.  Я  взглянул  на  алтарь  —  и  тут  же  в  »моей  памяти
перед  ним  промелькнула  ласточка.  Снова  меня  заворажи¬
вало  созерцание.  Религия  давно  претит  мне,  но  я  вдруг
ощутил  тоску  по  сопричастности.  Невыносимо  оставаться
одному,  наедине  с  собой.  Должна  быть  близость  к  кому-то
еще,  и  не  случайная*  не  личная,  не  та,  что,  сведя  однажды,
потом  держит  в  тисках  притворной  и  приневоленной  люб¬
ви,  а  совсем  другая  —  чувство  необходимой  и  безличной
сопричастности.  Почему  я  никогда  не  испытывал  к  Юдит
того  бестревожного  душевного  тепла,  какое  согревало  меня
сейчас  при  виде  этого  церковного  свода  или  этих  капель
воска  на  каменном  полу?  Ужасно,  когда  не  с  кем  разде¬
лить  такое  чувство.  Вот  и  держишь  его  при  себе.  И  стоишь,
все  .глубже  погружаюсь  в  созерцание  одних  только  пред¬
метов  и  внешних  действий.  В  тупом  благоговении.
 Я  вышел  из  церкви;  в  лицо  мне  брызнули  капли  воды
с  дождевальной  установки  на  газоне.  Я  направился  к  клад¬
бищу  и  там  присел  на  основание  массивного  испанского
надгробия.  В  глазах  рябит.  Я  спрятал  лицо  в  ладони.  Вдруг
мне  показалось,  что  мозг  тягуче  перекатился  в  голове  и,
шмякнувшись,  уперся  в  лоб  изнутри.  В  этот  миг  зазвони¬
ли  вечерние  колокола,  я  поднял  глаза.  Из  тени  церкви  вы¬
порхнула  птица,  на  фоне  неба  ее  белесое  брюшко  отчетли¬
во  высветилось.  С  каждым  ударом  колоколов  контуры
церковных  башен  зыбко  сдвигались  со  своих  мест,  потом
скачком  возвращались  обратно.  Где-то  я  уже  видел  все
это!  Затравленно  вобрав  голову  в  плечи,  я  исподтишка
наблюдал  за  перемещениями  церковных  башен  и  напря¬
женно  вслушивался  в  себя,  стараясь  ухватить  ускользаю¬
щее  воспоминание.  Воспоминание  маячило  совсем  рядом,
но,  едва  я  приближался  к  нему,  память  испуганно  отпря-
дала  назад.  Все  вокруг  сразу  опротивело  мне  —  и  эта  цер¬
ковь,  и  я  сам.  Довольно  с  меня,  решил  я  и  не  глядя  по¬
шел  прочь.
 Светофоры  на  проводах  через  улицу  ветер  раскачивает
с  такой  силой,  что  невозможно  определить,  куда  показы¬
вает  зеленый.  На  выкрашенных  в  черный  цвет  телеграф¬
ных  столбах,  деревянных,  разной  высоты,  подрагивают  по¬
лоски  отщепившейся  древесины.  Стараясь  идти  как  можно
 206

быстрей,  я  двигаюсь  на  север,  по  направлению  к  Тусону.
Чтобы  песок  не  забивал  рот,  я  обвязал  лицо  носовым
платком.
 Меня  останавливает  индеец,  просит  денег.  Я  сую  ему
долларовую  бумажку,  он  сперва  идет  за  мной  следом,  по¬
том  хватает  за  плечо.  Я  бегу,  он  бросается  вдогонку,  то¬
гда  я  разворачиваюсь,  готовясь  к  драке,  но  он  проходит
мимо  с  наглой  ухмылкой,  едва  не  задев  меня  плечом.
Я  останавливаю  такси  и,  доехав  до  первых  домов  на  окраи¬
не,  вылезаю.  Здесь  живут  мексиканцы.  Дома  деревянные,
двухэтажные,  многие  —  с  длинными  балконами.  С  одного
из  них  меня  заметили  дети,  и  быстрый  топот  их  ног  по  до¬
щатому  настилу  вдоль  балкона  сопровождает  мои  по¬
спешные  шаги.  В  другом  месте  вдруг  задребезжал  звонок,
потом  прямо  из-за  дома  почти  бесшумно  выполз  локомо¬
тив  и  остановился  посреди  улицы.  Машинист  оттянул  тор¬
моз;  на  руках  у  него  толстые  перчатки  —  металл  раскалил¬
ся  на  солнце.  И  вновь,  созерцая  эту  картину,  я  всл:ушич
вался  в  себя.  Однажды  я  уже  видел  это.  Сейчас  улица  рез-)
ко  накренится,  все,—локомотив,  машинист,  рычаг,—  все\
это  разом  окажется  Глубоко  подо  мной,  и  я  рухну  головой[
вниз.  А  теперь  мимо  локомотива  пробежал  ребенок  —  и
сйрылся  между  домами,  как  персонаж  из  другого  сна.
Я  свернул  в  переулок  и  пошел  дальше.
 Еще  не  смеркается,  и  воздух  по-прежнему  раскален,
как  в  полдень.  Вдалеке  в  лучах  закатного  солнца  пропол¬
зают  автобусы,  увозя  на  запыленных  стеклах  тени  пасса¬
жиров.  Заказывая  в  баре  кока-колу,  я  лишь  в  последний
момент  спохватился,  что  у  меня  все  еще  платок  на  лице.
Усевшись  за  столик,  я  незаметно  вытряхнул  песок  из  бо¬
тинок  и  обшлагов  брюк.  Даже  диски  в  музыкальном  ав¬
томате  испещрены  мелкими  царапинами  песчинок.  Я  бро¬
сил  монетку,  но  так  и  не  нажал  ни  на  одну  из  кнопок.  По
улице  все  еще  проходят  люди  с  трепещущими  флагами,
народ  разбредается  по  домам  после  парада.  Я  сижу;  под¬
нося  стакан  к  губам,  всякий  раз  смотрю  на  часы.  В  бар
заглянул  мальчишка,  до  того  белокурый,  что  даже  трога¬
тельно. 	-
 Я  углубился  в  созерцание  ломтика  лимона,  налийшего
на  стенку  стакана.  Потом  вдруг  сразу  настала  ночь.  Я  в
нерешительности  вышел  на  улицу,  побрел  на  другую  сто¬
рону,  потом  вернулся.  В  проемах  между  домами  было  уже
черным-черно,  но,  подняв  глаза,  я  увидел  в  небе  длинный
 207

вспененный  след  реактивного  истребителя,  еще  розовый
в  лучах  заката.  Вдруг  у  меня  за  спиной  стали  лопаться
пузырьки  растопленного  жира.  Позади  меня  медленно  еха¬
ла  машина,  шуршание  шин  напоминало  потрескивание
растопленного  жира.  Впрочем,  я  тотчас  же  забыл  о  маши¬
не:  внезапно  прямо  передо  мной  возникла  группа  подрост¬
ков,  среди  них  и  белокурый  мальчишка.  Они  попросили
денег  на  автобус.  Я  остановился,  они  обступили  меня,
спросили,  из  какой  я  страны.
 —  Из  Австрии,—  ответил  я.
 Они  засмеялись  и  принялись  на  все  лады  повторять
это  слово,  точно  удачную  шутку.  Все,  кроме  белокурого,
мексиканцы,  на  одном  светлые  кеды  с  диковинными  рези¬
новыми  шпорами  для  красоты.  Он  потрепал  меня  по  щеке,
я  отпрянул,  но  наткнулся  на  другого,  который  уже  зашел
мне  за  спину.  Я  полез  за  мелочью  в  карман,  но  мне  тут  же
стиснули  руку,  и  угрожающе  близко  перед  собой  я  увидел
нож,  приставленный  к  животу.  Лезвие  короткое,  острие
едва  выглядывает  из  кулака.  Белокурый  мальчишка  ото¬
шел  в  сторонку  и,  пританцовывая,  боксировал,  осыпая
меня  градом  воображаемых  ударов.  Один  из  мексиканцев
дал  ему  подножку,  мальчишка  упал  на  колени.  Я  расте¬
рянно  улыбнулся.  По  другой  стороне  улицы  шли  солдаты,
но  мне  было  стыдно  кричать.  С  меня  сбили  шляпу.  Сразу
несколько  рук  быстрыми  движениями  вывернули  мои  кар¬
маны,  даже  не  коснувшись  тела,  белокурый  на  четверень¬
ках  ползал  вокруг,  подбирая  добычу.  Напоследок  я  нолу-
чил  еще  подзатыльник,  потом  всё  кинулись  к  машине,  что
стояла  сзади.  Дверцы  были  предусмотрительно  распахну¬
ты  настежь.  Они  попрыгали  в  машину,  мотор  взревел,
дверцы  поочередно  захлопнулись,  на  одной  я  успел  про¬
честь  марку  машины:  «герц».  За  рулем  я  увидел  Юдит,
лицо  —белее  снега,  взгляд  устремлен  прямо  перед  собой,
на  дорогу,  к  нижней  губе  прилипла  спичка.  Машина  рва¬
нула  с  места,  спичка  упала.
 Слегка  пошатываясь,  я  сделал  несколько  шагов.  Смеш¬
но...  Отовсюду  на  мне  мешочками  свисали  выдернутые
карманы.  Я  запихивал  их  на  место,  потом  снова  вывора¬
чивал,  словно  мог  этим  что-то  доказать.  И  внутренние  кар¬
маны  топорщились  подкладкой  наружу,  я  это  только  те¬
перь  заметил.  Я  взглянул  вниз  —  навстречу  мне  пузырем
торчала  белая  цодкладка  нагрудного  кармана.  На  тротуаре
валялся  железнодорожный  билет,  поезд  Нью-Йорк  —  Фи¬
 208

ладельфия.  «Тротуар-то  деревянный»,—  мелькнуло  у  меня
в  голове.  Потом  я  произнес  это  вслух.  Я  надел  шляпу,  рас¬
пихал  подкладки  карманов  по  своим  местам  и  удалился*
УДАЛИЛСЯ...
 С  дорбги  я  сбился  окончательно,  отель  мне  нипочем  Шё
найти.  Потом  я  вдруг  вспомнил,  что  имею  обыкновение  со¬
вать  деньги  в  карманы  рубашки.  И  точно,  там  нашлось
десять  долларов,  я  взял  такси.  Я'не  мог  сдержать  смеха,
когда  убедился,  что  номер  мой  и  вправду  заперт,  а  на  зам¬
ке  в  этот  раз  ни  единой  царапины.  Я  повалился  на  кро¬
вать.  Наконец-то!  Хорошо,  что  билет  на  самолет  я  оставил
в  кармане  плаща.  Там  и  деньги  обнаружились,  больше  ста
долларов...  Это  все  была  сдача:  мне  нравилось  расплачи¬
ваться  крупными  купюрами,  чтобы  не  отсчитывать  мелочь.
Теперь  это  бахвальство  неожиданным  образом  себя  оправ¬
дало.  Окрыленный  успехом,  я  вскочил  и  в  поисках  денег
принялся  рыться  во  всех  своих  вещах.  В  карманах  руба¬
шек,  куда  бы  я  ни  сунул  руку,  приятно  похрустывало;
даже  в  отворот  брючины  завалилась  двадцатипятицентовая
монета.  Я  сложил  деньги  кучкой  на  столе  и  созерцал  их
с  той  же  завороженностью,  с  какой  утром  смотрел  на  бес¬
шумную  струйку  стекающей  воды.  Занавески  тихо  колы¬
шутся  на  окне  —  это  работает  вентиляция.  А  вот  и  бата¬
рея  парового  отопления,  в  ней  целых  пять  звеньев,  и  как
тесно  они  прижаты  друг  к  другу.  Только  со  второго  взгля¬
да  я  распознал  оптический  обман:  я  попросту  забыл  о  пер¬
спективе. 	j 	•"*'
 Позвонил  матери  в  Австрию.  Там  уже  было  утро  сле¬
дующего  дня.  Она  сказала,  что  только  что  сверкнула  мол¬
ния  и  прогремел  гром.
 —  Представляешь,  прямо  с  утра  —  и  гроза.
 Она  уже  выходила  во^  двор,  белье  снимать.  Она
много  гуляет  и  при  этом  совсем  забывает  о  времени.
На  президентских  выборах  опять  победил  кандидат  от
социал-демократов,  его  противник  на  предвыборном
собрании  вынужден  был  опровергать  обвинение  в  том,
что  он  будто  бы  нацист.  Я  не  мог  отделаться  от  ощуще¬
нии,  что  мать  рассказывает  мне  анекдоты.  Я  попросил
ее  дать  адрес  моего  брата,  он  вот  уже  несколько  лет
работает  на  лесопилке  где-то  на  севере  штата  Орегон.
Зачем?

—  Мне  надо  туда,-^  ответил  я.  N
 Записал  адрес.  Местечко  называлось  Эстакада.  При¬
дется  переоформить  билет  и  завтра  вылетать:
 Я  спустился  вниз  и  долго'сидел  во  внутреннем  дворике
под  пальмой  у  бассейна.  Ветер  совсем  стих,  где-то  у  меня
за  спиной  бармен  сбивает  коктейли,  автоматы  с  кока-ко¬
лой  и  имбирным  пивом  вокруг  бассейна  то  и  дело  прини¬
маются  урчать,  и,  когда  холодильник  отключается,  слыш¬
но,  как  внутри  сотрясаются  банки.  Поверхность  воды  пу¬
ста,  в  низких  лучах  прожекторов  по  ней  лениво  перекаты¬
ваются  плавные  волны,  словно  им  неохота  расставаться  с
последними  дуновениями  присмиревшего,  ветра.  Звезды  в
квадрате  неба  над  внутренним  двориком...  Они  сияют  так
ярко,  что  нельзя  смотреть  не  мигая.  И  в  воздухе  такая
прозрачность,  что  виден  не  только  освещенный  лунный
серп,  но  и  затененная  часть  луны.  Я  понял  вдруг,  что  до
сих  пор,  пожалуй,  так  и  не  встретил  в  Америке  человека,
погруженного  в  бескорыстное  созерцание.  Люди  здесь  до¬
вольствуются  механическим  восприятием,  потом  взгляд
равнодушно  скользит  в  сторону,  подыскивая  следующий
предмет.  А  если  человек  смотрит  на  что-нибудь  дольше
обычного,  он  незамедлительно  принимает  позу  знатока.
И  селения  здесь  тоже  не  погружаются  в  ландшафт,  срод-
няясь  с  ним,  а  всегда  стоят  на  взгорке,  норовя  обособиться
от  окружения,  словно  их  занесло  сюда  нелепой  игрой  слу¬
чая.  Только  пьяные  и  наркоманы,  да  еще  безработные  тупо
глазеют  в  пространство  прямо  перед  собой  —  безо  всякого
выражения.  Разве  я  пьян?  Я  начал  подталкивать  стакан
к  краю  стола,  пока  он,  скользнув  по  скругленной  кромке,
не  свалился  в  бассейн.
 С  улицы  слышны  щелчки  переключающихся  светофо¬
ров;  по  их  команде  трогались  с  места  редкие  в  этот  час
автомашины.  Позади  меня,  у  стойки  бара,  мужчина  бесе¬
дует  со  своей  девушкой,  понуро  склонившись  над  пустым
стаканом  и  время  от  времени  касаясь  зубами  его  края.
Выдержать  все  это  было  выше  моих  сил,  и  я  снова
удалился.
 У  себя  в  номере  я  дочитал  «Зеленого  Генриха».  Ма¬
ленькая  гипсовая  фигурка,  которую  Генрих  не  сумел  за¬
рисовать,  навела  его  на  мысль,  что  он  до  сих  пор  никогда
по-настоящему  не  присматривался  к  людям.  Он  поехал
домой,  к  матери,  которая  все  еще  помогала  ему  деньга¬
ми,—и  застал  ее  уже  при  смерти,  с  трясущейся  головой.
 210

После  смерти  матери  он  долгие  годы  ходил  как  в  воду  опу¬
щенный,  угрюмый  и  скучный.  Но  потом  из  Америки  вер¬
нулась  та  самая  женщина,  что  любила  его,  потому  что  за¬
видовала  его  мыслям,  тогда  он  начал  понемногу  оживать.
Тут  его  история  превращалась  в  сказку,  и,  когда  я  до¬
брался  до  строк:  «Мы  мирно  и  радостно  пообедали  вместе
в  парадном  зальце  трактира  “Золотая  звезда7’»,  мне  при¬
шлось  отвести  глаза  в  сторону,  чтобы  не  заплакать.  Потом
я  все  равно  заплакал,  мои  слезы  сильно  смахивали  на  исте¬
рику,  но  помогли  забыть  о  времени.
 Я  лежал  в  темноте,  и  внезапно,  уже  в  полусне,  мне
стало  горько  оттого,  что  у  меня  отняли  деньги.  Не  то  что¬
бы  я  жалел  о  них,  нет,  просто  это  была  неуправляемая
физическая  боль,  и  никакие  Доводы  рассудка  не  могли  ее
унять:  из  меня  вырвали  кусок,  и  эта  пустота  теперь  долго
будет  зарастать.  Не  хотелось  ни  о  чем  думать.  Во  сне  кто-
то  свалился  в  огромную  лохань,  в  которой  мыли  помидоры.
Он  исчез  под  помидорами,  и  я  смотрел  на  лохань,  которая
почему-то  уже  стояла  на  сцене,  и  ждал,  когда  же  он  снова
вынырнет.  «Еще  хоть  одно  переживание  —  и  я  лопну»,—
громко  сказал  я  себе  во  сне.
 В.  Орегоне  на  следующий  день  шел  дождь.  Хотя  это
строго  запрещалось,  я,  стоя  в  своей  соломенной  шляпе  у
выезда  из  портлендского  аэропорта,  прямо  на  обочине
ловилч  попутную  машину  в  горы,  до  Эстакады.  Самоле¬
том  авиакомпании  «Вестерн-эрлайнз»  я  прибыл  сюда  с
посадкой  в  Солт-Лейк-Сити;  всю  дорогу  меня  не  поки^
дало  чувство,  будто  я  чей-то  двойник  и  передвигаюсь  к,
абсолютной  пустоте.  Мне  случалось  читать  про  людей,|
перенесших  шок:  они  потом  еще  долго  жуют  пустым/
ртом.  По-моему,  примерно  так  же  и  я  очутился  здесь,  в^
Орегоне.
 В  конце  концов  нашелся  овощной  фургон  —  он  вез  са¬
лат  из  Калифорнии  в  горы,—  водитель  которого  согласил¬
ся  подбросить  меця  до  Эстакады.  «Дворник»  расчищал  вет¬
ровое  стекло  только  со  стороны  шофера,  так  что  дороги  я
почти  не  видел.  Но  меня  это  вполне  устраивало  —  голова
раскалывалась.  Иногда  удавалось  забыть  о  боли,  но  при
вздохе  она  всякий  раз  напоминала  о  себе.  Шофер  был  в
ковбойке,  из-под  нее  виднелась  застегнутая  на  все  пуго¬
вицы  нижняя  рубашка.  Видимо,  ему  все  время  не  давал
 *
 211

покоя  назойливый  мотивчик,  он  то  и  дело  распрямлялся
на  сиденье,  словно  готовясь  запеть,  но  вместо  этого  только
выстукивал  мелодию  пальцами  по  рулевому  колесу.  Он
так  и  не  запел,  лишь  однажды,  когда  мы  поднялись  уже
довольно  высоко  и  дождь  постепенно  перешел  в  снег,  при¬
нялся  насвистывать.  Сперва  снег  подтеками  сползал  с  вет¬
рового  стекла,  потом  залепил  его  сплошь.
 Эстакада  лежит  на  высоте  чуть  больше  километра,  жи¬
телей  в  поселке  тысячи  полторы,  большинство'заняты  де¬
ревообработкой.  Я  поймал,  себя  на  том,  что  разыскиваю
глазами  таблички  телефонов  «Скорой  помощи»,  пожарной
команды  и  полиции.  У  въезда  в  местечко,  в  котором  всего-
то  и  было  что  две  тихих  провинциальных  улочки  да  один
перекресток,  расположился  мотель.  На  него-то  и  ткнул  мне
водитель.  Я  снял  комнату  на  ночь,  это  обошлось  в  пять
долларов.  Я  проспал  до  вечера,  а  когда  проснулся,  то  не
встал,  а  просто  скатился  с  кровати.  Потом  мне  стало  хо¬
лодно  на  полу,  я  накинул  плащ  и  принялся  прохаживаться
перед  включенным  телевизором.  Изображение  плыло  —
Эстакада  со  всех  сторон  окружена  гфрами.  Я  спросил  у
портье,  как  пройти  к  общежитию  для  бессемейных  рабо¬
чих.  Придется  идти  через  сугробы,  снегоочистительные  ма¬
шины  в  эту  пору  уже  не  работают.  В  местечке  почти  не
осталось  деревьев,  лишь  кое-где  попадалась  ель,  сохра¬
ненная,  скорее,  как  символ  и  пугавшая  случайного  про¬
хожего  высвобожденным  взмахом  своих  лап,  когда  с  них
опадали  тяжелые  шапки  снега.  Еще  несколько  елей  уце¬
лело  возле  памятника  пионерам-поселенцам,  проходя
мимо,  й  слышал,  как  там  шушукается  любовная  парочка.
Занавески  повсюду  задернуты,  смрадный  пар  вырыва¬
ется  из  вентиляторов  кафе  и  решеток  сточных  канав,
вокруг  которых  уже  подтаял  снег.  Открытая  дверь  апте¬
ки:  человек  с  забинтованным  большим,  пальцем  пьет
кофе.
 Лампочка  над  входом  в  ту  часть  барака,  где  жил  Гре¬
гор,  перегорела;  наверно,  снег  на  патроне  подтаял,  и  полу¬
чилось  короткое  замыкание.  Я  потопал  'ногами,  обивая
комья  снега  с  ботинок,  но  никто  не  вышел  ко  мне.  Дверь
не  заперта,  я  вошел.  Внутри  почти  совсем  темно,  только
уличный  фонарь  освещает  комнату.  Я  подобрал  с  пола  ли¬
сток  бумаги,  полагая,  что  это  записка  для  меня,  и  включил
свет.  Это  была  телеграмма,  которую  я  отправил  брату  с
дороги.
 212

На  столе  разбросанная  колода  карт,  немецких,  с  пест¬
рыми  рубашками,  рядом  маленький  будильник,  опроки¬
нувшийся,  видимо,  от  собственного  же  звона.  На  спинке
стула  два  длинных  обувных  шнурка,  все.  в  коросте  грязи,
на  другом  стуле  —  пижамные  штаны.  Эту  пижаму  Грегор
когда-то  унаследовал  от  меня.  Сверху  на  штанах  разложен
носовой  платок  с  вышитыми  цифрами  —  248,  мой  номер  в
прачечной  интерната.  Этому  платку  не  меньше  пятнадца¬
ти  лет.
 Шкаф  раскрыт  настежь,  от  крючка  на  внутренней
стороне  двери  к  трубе  печурки  протянута  веревка,  на  ней
кое-как,  наспех  развешаны  кальсоны  и  носки.  Я  потрогал
вещи,  они  были  совсем  сухие  и  уже  жесткие  на  ощупь.  На
холодной  печурке  —  блюдечко,  в  нем  —  кусок  прогорклого
масла  с  вдавленным  отпечаткам  большого  пальца.  В  шка¬
фу  —-^несколько  проволочных  плечиков,  на  каких  возвра¬
щают  сорочки  из  прачечной;  на  некоторых  —  выстиран¬
ные,  но  невыглаженные  рубашки,  разорванные  по  шву
под  мышками.
 Постель  не  застлана,  на  простыне  —  серые  пятна  уби¬
той  моли,  одна  моль  и  сейчас  ползла  между  двумя  склад¬
ками.  Под  кроватью  пустые  пивные  банки.
 На  подоконнике  —  флакончик  жидкого  мыла,  вокруг  —
следы  кошачьих  лап.
 Настенный  календарь  из  Австрии,  цветная  фотография
нарциссового  поля,  на  его  фоне  —  женщина  в  плетеной
шляпе.  Под  фотографией  штамп  магазина  нашего  родного!
поселка.
 Фото  на  календаре...
 В  детстве  мы  видели  так  мало,  а  жизнь  наша  была  так
скудна  событиями,  что  мы  готовы  были  радоваться  даже
новой  картинке  на  настенном  календаре.  Осенью  мы  до¬
ждаться  не  могли  прихода  страхового  агента,  который
взымал  годовой  взнос,  но  в  качестве  вознаграждения
оставлял  календарь  страховой  компании  —  уже  на  следую¬
щий  год  и  обязательно  с  новой  картинкой.
 Так  неужели  брат  до  сих  пор  просит  высылать  ему  в
Америку  новый  календарь?..  С  новой  картинкой?
 Мысль  об  этом  оказалась  до  такой  степени  нестерпи¬
мой,  что  новое  чувство  тотчас  же  вытеснило  ее,  и  мне
стало  легче.  Я  положил  телеграмму  на  стол  и  очень  осто¬
рожно,  стараясь  ничего  не  сломать,  разгладил  ее  другой
рукой.

Уже  выходя,  я  заметил  на  полу  возле  корыта  низкие
полуботинки  с  парусиновыми  мысками,  почти  полностью
вмявшимися  вовнутрь.  У  нас  про  такие  говорили:  «Каши
просят».  Остроносые  ботинки,  по  моде  десятилетней  дав¬
ности...  По  двору  бойни  носятся  ребятишки  с  воздушными
шарами,  помощник  мясника  поднял  и  подержал  мальчон¬
ку  над  тушей  забитой  свиньи...  Не  оглядываясь,  то  и  дело
поскальзываясь  на  утоптанном  снегу,  я  уходил  по  главной
улице  Эстакады,  прочь,  прочь.
 Было  так  тихо,  что  я  все  чаще  останавливался,  прислу¬
шиваясь.  Неоновые  вывески  «Пиццерия»  и  «Бензин»  за¬
стилает  пар.  Далеко  за  пооелком  мерцает  экран  открытого
кинотеатра  для  автомобилистов,  на  нем  —  только  мелька¬
ние  света  и  тени,  звука  совсем  не  слышно.  Я  зашел  в  зал
игральных  автоматов,  но  мне  тут  же  расхотелось  играть.
И  все  же  я  переходил  от  автомата  к  автомату,  рассеянно
следя  за  бегом  шариков.  Я  вдруг  ясно  понял,  что  любые
виды  игр  теперь  уже  не  для  меня:  просто  невозможно
представить,  чтобы  я  еще  хоть  раз  подошел  к  такому  вот
автомату,  или  перетасовал  карты,  или  выбросил  кости.
Внезапно  все  это  для  меня  кончилось.  Я  устало  опустился
на  табурет  рядом  с  пьяным,  тот  спал,  привалившись  к  сте¬
не,  все  лицо  в  поту,  рубаха  нараспашку,  в  ямку  над  клю¬
чицей  набегает  пот  и  время  от  времени  ручейком  стекает
вниз.  Пьяный  раскрыл  глаза,  часто-часто  заморгал,  пока
зрачки  не  приспособились  к  свету...  шкурки  освежеванных
зайцев...  я  вышел.
 В  мотеле  я  сразу  прошел  в  ванйую  вымыть  руки.  Взяв¬
шись  за  кран  горячей  воды,  заметил,  что  он  еще  теплый.
Значит,  из  него  недавно  текла  вода?
 Отступив  на  шаг  назад,  я  осторожно  повернул  кран.
Сперва  он  зашипел,  потом  выплюнул  в  раковину  сгусток
пузырящейся,  кипящей  жижи.  Несколько  капель  брызну¬
ли  мне  на  брюки  и  мгновено  проели  маленькие  дырочки
с  черным  ободком.  Прекрасно!  Я  кивнул  словно  в  знак  со¬
гласия.  Я  видел,  что  поцарапана  нарезка  обоих  кранов,
осторожно  повернул  кран  холодной  воды,  отскочил  и  по¬
дождал,  пока  вся  кислота  не  вытекла.  Потом,  моя  руки,
заметил,  что  со  стаканов  для  питья  сорвана  целлофано¬
вая  обертка  —  это  надо  понимать  как  заботливое  пред¬
ложение  выпить  водички,  чтобы  успокоиться.  Я  уставил¬
ся  на  эти  стаканы:.  предметы  из  другого  мира,  с  другой
планеты.
 214

На  ночь  я  оставил  дверь  в  мою  комнату  открытой.  Один
раз  мне  даже  послышались  шаги  под  окном.  Но  это  был
всего  лишь  мотылек,  заплутавшийся  между  оконным  стек¬
лом  и  занавеской.  Впервые  за  долгое  время  я  спал  вообще
без  всяких  снов.
 Проснулся  я  сам  не  свой,  ничего  вокруг  не  узнавая.
Потом  спозаранку  отправился  на  лесопильню,  где  работал
брат.  В  воздухе  по-прежнему  висел  смрад,  талая  вода  под
решетками  сточных  канав  бурлила  и  чавкала.  Ничего  не
узнавая  и  здесь,  я  брел  среди  чужих  домов  словно  среди
чужих  мыслей.  Это  было  невыносимо,  я  снова  пустился
бегом.  Как  обычно  подыскиваешь  слово,  точно  так  же  я
сейчас  искал  глазами  какой-нибудь  вид,  который  бы  вер¬
нул  мне  прежнее  ощущение  реальности.  Вот  обугленные
пни;  вот  склоны  гор,  местами,  на  вырубках,  совсем  облы¬
севшие;  вот  выжженные  урны.  Потом,  уже  в  поле,  солома,
она  похрустывает  под  ногами  на  разогретых  солнцем  про¬
талинах.  Я  по  горло  сыт  умствованиями  о  собственной  пер¬
соне;  только  я  подумал  об  этом,  как  тут  же  представил
себя  чревовещателем  и  услышал,  как  мой  живот  вместо
меня  начал  перечислять  все,  о  чем.  я  сейчас  не  желал
знать.  Навстречу  шла  девочка  с  бутылкой  молока  —  на
удивление  тощая;  и  тут  же  вместе  с  удивлением  все  во  мне
встало  на  свои  места.
 Лесопильня  находилась  в  ложбине,  по  которой  проте¬
кает  речка  Клакэмас.  Возле  ревущей  деревосушильной
установки  работала  группа  мужчин,  они  снимали  кору  с
толстенной  ели.  Среди  них  я  уже  издали  различил  фигуру
брата.  Стоя  на  дереве,  он  просовывал  ломик  поглубже  в
щель  между  корой  и  стволом.  Я  остановился  на  ^пригорке
и  оттуда  наблюдал  за  ним.  Он  был  в  перчатках  и  вязаной
шапочке.  Он  наваливался  на  ломик,  при  этом  нога,  кото¬
рой  он  упирался,  то  и  дело  скользила  по  голой  древесине
очищенного  ствола.  Второй  рабочий  тоже  поддел  кору  ло¬
миком  и  приналег  со  своего  конца  —  кора  отвалилась  длин¬
ным  пластом.  После  этого  они  топорами  стесали  кору  вме¬
сте  с  сучьями  и  побросали  все  это  в  кучу.
 Теперь  Грегор  отошел  в  сторонку.  Я  решил,  что  он  за¬
метил  меня,  и  шагнул  навстречу.  Он,  однако,  остановился
возле  кустика  и  осмотрелся,  не  поднимая  головы.  Под  ку¬
стом  еще  лежал  снег.  Он  спустил  штаны  и  присел  на  кор¬
 '  215

точки.  Испражнившись,  он  еще  некоторое  время  посидел.
Потом  встал,  одним  привычным  движением  натянул  и
кальсоны,  и  штаны  и,  отряхивая  руки,  направился  обрат¬
но  к  стволу...  Словно  я  приехал  сюда  специально  для  того,
чтобы  увидеть  то,  что  видел...  Я  развернулся  и  побежал.
И  бежал  до  самого  мотеля.
 Там  меня  ждала  весточка  —  наконец-то.  На  открытке
с  высоты  птичьего  полета  было  запечатлено  местечко  Ту-
ия-Рокс  на  Тихоокеанском  побережье,  километрах  в  ста
западнее  Эстакады.  Вдоль  залива  широкой  дугой  протяну¬
лось  шоссе,  две  черные  скалы  торчат  из  моря,  вода  вокруг
них  пенится.  Снято  с  большой  высоты,  но  даже  распреде¬
лительные  полосы  на  шоссе  видны  отчетливо.  В  одном  ме¬
сте,  где  шоссе  полукругом  расширяется  в  сторону  моря,
образуя  то  ли  смотровую  площадку,  то  ли  просто  подъезд
к  автобусной  остановке,  авторучкой  нарисован  кружок  —
с  таким  нажимом,  что  контур  его  отчетливо  выдавился  на
открытке  с  обратной  стороны.  «Значит,  она  снова  купила
авторучку»,—  задумчиво  сказал  я  администраторше  моте¬
ля,  она  в  это  время  сортировала  мелочь,  которой  я  распла¬
тился  по  счету.  Женщина  подняла  на  меня  глаза,  потом
принялась  считать  сначала.  Она  перебирала  монетки  одной
рукой,  другую,  отставив  в  сторону,  держала  на  весу  —  она
только  что  покрасила  ногти.  На  шее  у  нее  между  складка¬
ми  кожи  я  заметил  длинный  розоватый  шрам,  который
сперва  принял  за  оплывший  слой  макияжа.  Мне  не  хоте¬
лось  еще  раз  сбивать  ее  со  счета,  и  я  не  стал  спрашивать,
каким  образом  к  ней  попала  открытка.
 На  последние  деньги  я  еду  в  такси  по  автострадам
штата  Орегон.  День  сумрачный,  в  самый  раз  для  доро¬
ги,  светлеет  только  временами,  когда  принимается  дождь.
На  коленях  у  меня  фотоаппарат,  вокруг  со  всех  сторон
то  и  дело  открываются  живописные  виды,  но  мне  не  до
снимков. 	*
 Иногда  я  задремываю;  проснувшись,  вижу  долину  реки
вга  том  месте,  где  только  что  вздымался  суровый  скали¬
стый  утес;  при  следующем  пробуждении  дорогу  сплошной
черной  стеной  обступает  хвойный  лес,  и,  чтобы  увидеть
хоть  клочок  неба,  я  высовываюсь  в  окно.
 —  Закройте  окно,  кондиционер  испортится,—требует
водитель.
 219

Просто  сидеть  с  закрытыми  глазами  я  не  в  состоянии:
все,  что  успел  вобрать  в  себя  последний  взгляд,  начинает
стремительно  лететь  на  меня,  прямо  дух  захватывает.
Я  раскрываю  глаза,  и  все  возвращается  на  свои  места.
Снова  хлынул  ливень,  на  стекла  ложится  мутная  пелена
воды,  и  я,  должно  быть,  опять  проваливаюсь  в  сон,  потому
что  в  следующее  мгновение  стекла  уже  сухир  и  чистые,
слабо  проглядывает  солнце,  и  навстречу  нам  прямо  на  вет¬
ровое  стекло  ползет  огромная  серая  скалистая  стена.
Я  выпрямляюсь,  встряхиваюсь;  стена  опрокидывается,
расстилаясь  до  самого  горизонта,—  это  Тихий  океан.  Во¬
дитель  настраивает  радио,  но  в  приемнике  только  шипит
и  потрескивает.  Несколько  минут  спустя  мы  останавли¬
ваемся  в  Туин-Роксе;  на  крыше  единственной  бензоколон¬
ки  сидят  чайки.
 Ну  что  ж,  с  богом!  «В  этом  пбселке  не  больше  сотни
жителей»,—думаю  я.  Но  уже  и  такие  фразы  больше  не
помогают.  Я  решаю  бросить  чемодан,  но  потом  все  же
тащу  его  с  собой.  Небо  здесь  очень  светлое;  когда  солнце
пробивается  из-за  облаков,  никель  на  облицовке  машин
посверкивает.  Один  раз  я  останавливаюсь,  не  опуская
чемодан  на  землю,  и  вижу  в  окне  ребенка,  он  наблю¬
дает  за  мной  и  рассеянно  повторяет  выражение  моего
лица.
 Двигаюсь  дальше.  Вокруг  чиркают  ласточки  —  так
стремительно,  что  их  не  видно,  только  движение,  точно
промельк  летучей  мыши  в  сумерках.
 Сиди  на  скамеечке,
 Жди  прихода  матушки;
 Как  большой  баран  придет,
 Со  скамейки  нас  столкнет;
 Мышь  йетучая  примчится,
 Всех  нас  с  полу  подберет  К
 На  окраине  в  стеклах  домов  отражается  море.  Не  мо¬
жет  быть:  и  здесь  выжженные  урны!  Перед  одним  из  до¬
мов  вращается  бело-голубой  цилиндр:  парикмахерская.
Там  только  одна  посетительница,  глаза  скрыты  колпа¬
ком  фена,  парикмахерша  на  корточках  покрывает  лаком
ногти  на  ногах.  Она  раздвинула  пальцы,  скрюченные,  с  мо-
 1  Детская  считалочка*
 т

золями  на  суставах,  и  по  этим  почти  сросшимся  пальцам
я  узнаю  Юдит;  еще  девчонкой  она  работала  продавщицей
и  тогда  испортила  себе  ноги.  Теперь  я  замечаю  возле
стойки  гардероба  и  ее  дорожную  сумку  коричневой  замши,
она  полуоткрыта,  наверно,  Юдит  доставала  оттуда  накид¬
ку,  которая  Сейчас  у  нее  на  плечах.  Накидка  из  парчи,  и
она  мягко  светится  в  лучах  заходящего  солнца.  «Она,  зна¬
чит,  поехала  в  Америку  со  своей  накидкой  для  парик¬
махерской»,—  подумал  я.  Пока  парикмахерша  красила  ей
ногти,  теперь  уже  на  руках,  я  смотрел,  как  Юдит  двумя
пальцами  одной  ноги  почесывает  большой  палец  другой.
Сон:  просыпаешься  утром  и  выплевываешь  изо  рта  дож¬
девого  червя.  Я  не  мог  оторваться.  Вдруг  Юдит  выпрями¬
лась  в  кресле  —  она  гневно  встрепенулась,  словно  заранее
что-то  решив  и  предвкушая  последствия.  В  непостижимых
глубинах  моей  памяти  отозвался  хлопок  пробки,  вытащен¬
ной  из  бутылки  ч  зубами.  Парикмахерша  подняла  глаза,
еще  подслеповатые  оттого,  что  она  так  низко  склонялась  к
пальцам.  Я  быстро  отскочил  от  окна.
 Рыбий  скелет,  застрявший  в  прутьях  решетки  над
I  сточной  канавой;  плесень  в  щелях  между  бетонными  бко-
1ками;  люди  выходят  на  порог,  смотрят  на  небо  и  заходят
обратно.  Еще  один  памятник  пионерам-поселенцам  перед
зданием  супермаркета,  на  сей  раз  —  в  виде  бочек  жидкого
мыла  и  свиного  сала  с  надписями,  повествующими  об  ос¬
новании  поселка.  Пьяный  с  расстегнутой  ширинкой,  отку¬
да  взглядывает  голое  тело,  вынырнул  из-за  угла  и  Пошел
прямо  на  меня.  Я  посторонился,  и  он,  споткнувшись  на
том  месте,  где  я  только  что  стоял,  шлепнулся  прямо  в
лужу.
 Уже  зажглись  фонари  дневного  света,  а  ведь  еще  не
стемнело.  Одна  трубка  мигает.  Во  рту  у  меня  застрял  во¬
лосок,  я  никак  не  могу  от  него  избавиться..  Но  это  даже
кстати  —  по  крайней  мере  есть  чем  заняться  во  время  ходь¬
бы.  Иногда  я  пускаюсь  бегом.  Я  иду  по  набережной,  домов
здесь  уже  нет.  Вот  наконец  и  две  черные  скалы  в  море.
Я  пересекаю  улицу  и,  дойдя  до  площадки,  которая  поме¬
чена  на  открытке,  ставлю  чемодан  и  сажусь  на  него.  Солн¬
це  только  что  закатилось,  поднялся  ветерок.  Оказывается,
это  и  смотровая  площадка,  и  автобусная  остановка.  Нет-
нет  проедет  машина.  Я  смотрю  на  каменистый  пляж,  он
внизу,  подо  мной;  среди  прибрежных  камней  в  цене  пла¬
вают  щепки.  Площадка  огорожена  парапетом.  Непода-
 218

леку  от  меня  стоит  женщина,  около  нее  слабоумный  ре¬
бенок,  он  то  и  дело  норовит  вскарабкаться  на  парапет,
женщина  его  оттаскивает,  а  он,  глядя  на  море,  вопит
что-то  нечленораздельное.  Подошел  автобус  с  табличкой
«Бэй-Сити»,  они  садятся  в  автобус,  а  я  остаюсь  в  одино¬
честве. 	ч
 Передо  мной  Тихий  океан.  Вода  еще  поблескивает,  от¬
ражая  последние  лучи  света,  но  уже  почернела.  Я  пытаюсь
воскресить  в  памяти  первое  впечатление,  снова  увидеть
отвесную  серую  скалистую  стену.  Но  сколько  ни  бьюсь,
передо  мной  по-прежнему  все  та  же  плоская  морская  рав¬
нина.
 Первое  впечатление  от  Юдит:  почему  я  не  могу  его  в
себе  вызвать?  Где  оно,  радостное  влечение,  что  окрыляло
меня,  делало  легче  пушинки?  Не  оно  ли  должно  было  на¬
всегда  остаться  мерилом  наших  отношений?  Я  забыл  о
нем,  мы  способны  смотреть  друг  на  друга  только  с  иска¬
женными  злобой  лицами*  как  звери.
 Еще  один  взгляд  на  море:  его  зияющая  пустынность,
казалось,  вот-вот  целиком  поглотит  меня.  Клочья  тумана
ползут  над  пляжем.  Я  не  чувствовал  своего  тела,  оно  точ¬
но  расползалось  на  части,  разъезжалось  в  разные  стороны,
и  нечем  было  заполнить  эти  расширявшиеся  промежутки,
бестелесность  которых  вызывала  чувство  дурноты.  Измо¬
чаленный,  зачуханный,  жалкий...  Я  слишком  долго  с  удоб¬
ствами  располагался  во  всех  мыслимых  позах  отчуждения;
слишком  долго  обосабливался  от  всех,  низводя  их  в  ранг
«существ».  Это  существо,  говорил  я  про  Юдит,  эта  тварь
Этот,  эта,  это.  Я  зажал  руки  коленями  и  весь  съежился.
Низко  над  набережной  пролетел  вертолет,  вспышки  его
мигалки  пунктиром  прочертили  асфальт.
 *  Стало  совсем  тихо.  Только  откуда-то  очень  издалека
донесся  гул  самолета,  едва  различимый;  чтобы  расслышать
его,  пришлось  напрячь  слух  до  боли  в  затылке.
 Я  оглянулся  и  увидел  Юдит;  с  сумкой  в  руке  она  выхо¬
дила  из-за  последних  домов  Туин-Рокса.  На  другой  стороне
улицы  она  остановилась,  посмотрела  направо,  посмотрела
налево,  потом  церешла.  Она  в  косынке,  должно  быть,  во¬
лосы  еще  не  совсем  просохли.  Все,  что  было  за  ее  спиной,
уже  почти  скрыла  тьма.  Она  навела  на  меня  револьвер.
«Она  принимает  меня  всерьез,—  подумал  я,—  Нет,  честное
слово,  она  принимает  меня  всерьез».  Юдит  спустила  курок.
Звук  до  неправдоподобия  тихий,  кажется,  я  слышал  его  не
 219

наяву,  а  только  в  воображении.  Я  испепелен,  от  меня  оста¬
лась  одна  оболочка,  готовая  рассыпаться  от  малейшего
прикосновения,  превратиться  в  горстку  золы.  Так  вот,  зна¬
чит,  как  это  бывает...  И  ради  этой  минуты  я,  оказывается,
жил...  Глубоко  разочарованный,  я  встал  с  чемодана  и  по¬
шел  ей  навстречу.  С  застывшими  лицами,  как  два  истука¬
на,  мы  приближались  друг  к  другу.  ВДруг  она  разом  отвер¬
нулась  от  меня  и  закричала  —  пронзительно,  как  закатив¬
шийся  в  истерике  ребенок,  пока  у  нее  не  перехватило  ды¬
хание.  Я  замер,  ожидая  повторного  крика,  я  знал,  она
должна  закричать  еще  раз,  так  же  громко;  но  она  без¬
молвствовала,  только  захлебывалась  рыданиями,  ее  ду¬
шили  слезы.  Я  разжал  пальцы  и  вынул  револьвер  из  ее
руки.
 Мы  стояли  друг  подле  друга,  переминаясь  с  ноги  на  но-
гу,  угрюмые  и  растерянные.  Я  выбросил  револьвер  далеко
в  море,  он  ударился  о  скалу,  раздался  выстрел,  в  воде  заши¬
пело.  Юдит,  прижав  кулачок  ко  рту,  мяла  губы  костяшка¬
ми  пальцев.  .
 Мы  ходили  взад-вперед.  Стоило  одному  остановиться,
другой  принимался  ходить.  Настала  ночь.  Сияя  ярко  осве¬
щенными  окнами,  к  нам  подрулил  междугородный  автобус.
Пассажиров  в  нем  было  совсем  немного,  они  сидели,  запрос
кинув  головы  на  подушки  кресел.  Водитель  махнул  нам.
Я  спросил,  далеко  ли  он  едет,  он  ответ:  «На  юг».  Мы  сели
и  уже  на  следующее  утро  были  в  Калифорнии,
 Кинорежиссеру  Джону  Форду  было  тогда  семьдесят
шесть.  Он  жил  на  своей  вилле  в  Бэль-Эр  неподалеку  от
Лос-Анджелеса.  Уже  шесть  лет  как  он  не  снимал  фильмов.
Вилла  его  построена  в  колониальном  стиле,  большую  часть
времени  он  проводит  на  террасе  в  беседах  со  старыми
друзьми.  С  террасы  открывается  вид  на  долину,  где  растут
апельсиновые  деревья  и  кипарисы.  Для  посетителей  вы¬
ставлен  длинный  ряд  плетеных  кресел,  перед  каждым  та¬
буреточка  для  ног,  покрытая  индейским  ковриком.  Кресла
располагают  к  беседе,  сидя  в  таком  кресле,  сам  не  замеча¬
ешь,  как  начинаешь  рассказывать  истории,
 Джон  Форд  весь  седой,  лицо  избороздили  глубокие  мор¬
щины,  в  складках  прорастала  белая  щетина  бороды.  Один
глаз  закрыт  черной  повязкой,  другой  мрачно  смотрит  пря¬
мо  перед  собой.  Он  то  и  дело  сует  руку  под  подбородок,  ос-
 220

|яабляя  шейный  платок.  На  нем  голубая  матроска  и  широ¬
кие  брюки  цвета  хаки,  на  догах  —  светлые  парусиновые
Чуфли  на  толстой  резиновой  подошве.  Когда  он  говорит,
■даже  сидя,  он  держит  руки  в  карманах.  У  него  все  просто,
?без  церемоний.  Закончив  очередную  историю,  он  повора¬
чивается  к  нам  всем  телом,  к  Юдит  и  ко  мне,  чтобы  видеть
нас  своим  единственным  глазом.  Голова  у  него  крупная,
Iлицо  —  серьезное,  он  никогда  не  улыбается.  В  его  присут¬
ствии  все  становились  серьезными,  даже  когда  он  расска¬
зывал  о  смешном.  Иногда  он  поднимается  с  кресла,  чтобы
собственноручно  подлить  Юдит  красного  калифорнийского
вина;  передо  мной  поставлена  бутылка  бренди,  я  угощаюсь
сам.  Потом  к  нам  вышла  и  его  жена  Мэри  Фрэнсис;  как  и
он,  она  уроженка  северного  штата  Мэн  на  восточном  побе¬
режье,  как  и  он,  происходит  из  семьи  ирландских  пересе¬
ленцев;  она  слушала  его  вместе  с  нами.  С  тенистой  терра¬
сы  приятно  смотреть  на  свет;  небо  со  всех  сторон  затягива¬
ли  грозовые  тучи.
 — 	В  деревне  моих  родителей  в  Ирландии  есть  лавка*
там  торгуют  всякой  всячиной,—  рассказывал  Джон  Форд.—
Мальчишкой  я  часто  туда  бегал  за  покупками,  и  на  сдачу
вместо  мелочи  мне  всегда  давали  карамельки,  там  стояло
целое  ведро  таких  карамелек.  Несколько  недель  назад  я
снова  <гам  побывал,  прошло  уже  больше  пятидесяти  лет,  я
зашел  в  эту  лавку  купить  сигар.  И  что  вы  думаете?  Продав¬
щица  сунула  руку  под  прилавок,  где  стояло  ведро,  и  высы¬
пала  мне  горсть  карамели  вместо  сдачи.
 Многое  из  того,  что  я  за  время  поездки  услышал  об
Америке  от  Клэр  и  других,  Джон  Форд  повторял.  Сужде¬
ния  его  для  меня  не  новы,  но  он  всякий  раз  иллюстрирует
их  историями,  чтобы  показать,  откуда  эти  суждения  пошли.
Часто,  когда  его  спрашивают  о  чем-то  отвлеченном,  на  пер¬
вый  взгляд  может  показаться,  что  он  уходит  от  вопроса,  тут
же  принимаясь  рассказывать  о  частностях,  прежде  всего  —
о  конкретных  людях.  Любой  вопрос  об  Америке  вообще  ас¬
социируется  в  его  памяти  с  живыми  людьми,  которых  ему
довелось  знать.  Он  никогда  не  высказАвает  своего  к  ним
отношения,  только  дословно  воспроизводит  их  слова  и  по¬
ступки.  И  по  имени  почти  никого  не  называет  —  только
друзей.
 — 	Быть  во  вражде  —  это  невыносимо,—  сказал  Джон
Форд.—  Был  человек,  и  вдруг  у  него  нет  больше  ни  име¬
ни,  ни  обличья,  остается  одно  пустое  место;  лицо  ухо¬
 221

дит  в  тень,  черты  расплываются,  искажаются,  и  мы
способны  взглянуть  на  него  лишь  мельком,  снизу  вверх,
испуганным  взглядом  мыши.  Мы  сами  себе  противны,
когда  у  нас  есть  враг.  И  тем  не  менее  у  нас  всегда  есть
враги.
 — 	Почему  вы  говорите  «мы»  вместо  «я»?  —спросила
Юдит.
 — 	Мы,  американцы,  всегда  говорим  «мы»,  даже  когда
речь  идет  о  наших  личных  делах,—  ответил  Джон  Форд.—
Наверно,  потому,  что  для  нас  все,  что  бы  мы  ни  делали,
есть  часть  одного  большого  общего  дела.  Рассказ  от.  перво¬
го  лица  приемлем  для  нас  только  тогда,  когда  один  высту¬
пает  от  имени  многих,  от  всех  остальных.  Мы  не  носимся
с  нашим  «я»,  как  вы,  европейцы.  У  вас  да*же  продавщицы,
которые  лишь  продают,  чужие,  не  принадлежащие  им  ве¬
щи,  и  то  заявляют:  «У  меня  это  только  что  кончилось»
или:  «Пожалуйста,  у  меня  есть  еще  одна  рубашка  со  стоя¬
чим  воротником».  Это  со  мной  в  Европе  был  такой  слу¬
чай,  я  сам,  своими  ушами  слышал,—  цояснил  Джон
Форд.—  А  с  другой  стороны,  вы  все  так  стремитесь  подра¬
жать  друг  другу,  так  друг  за  друга  прячетесь,  что  даже
служанка  отвечает  по  телефону  голосом  хозяйки,  —  продол¬
жал  он.—  Вы  постоянно  твердите  «я»  да  «я»,  а  в  то  же  вре¬
мя  вам  необычайно  льстит,  когда  вас  с  кем-то  путают.  Но
при  этом  каждый  хочет  быть  абсолютно  неповторимым!  Вот
почему  вы  пыжитесь,  то  и  дело  обижаетесь,  ведь  каждый
из  вас  —  нечто  особенное.  А  у  нас  в  Америке  не  принято
пыжиться  и  не  принято  замыкаться  в  себе.  Мы  не  тоскуем
по  одиночеству.  Кто  одинок,  кто  занимается  самокопанием,
тот  сам  себе  тошен;  и  если  у$к  он  до  того  дойдет,  что  сам
с  собой  начнет  разговаривать,  то,  едва  услышав,  тут  же
язык  прикусит  со  страху.
 — 	Вам  часто  снятся  сны?  —  спросила  Юдит.
 "—  Нам  почти  ничего  не  снится,—  ответил  Джон
Форд.—  А  если  что  и  пригрезится,  мы  забываем  об  этом.
Мы  говорим  обо  всем  без  утайки,  поэтому  для  снов  не  оста¬
ется  места.
 — 	Расскажите  о  себе,  —  попросила  Юдит.
 — 	Всякий  раз,  когда  мне  предлагали  рассказать  о  себе,
мне  казалось,  что  время  еще  не  приспело,—  ответил  Джон
Форд.—Казалось,  все  переживания  еще  не  настолько  да¬
леко  ушли  в  прошлое.  Вот  почему  мне  больше  по  душе  го¬
ворить  о  том,  что  пережили  другие,  до  меня.  Я  и  фильмы
 222

больше  любил  снимать  о  том,  что  было  до  меня.  У  меня
почти  нет  тяги  к  собственным  переживаниям;  зато  снедает
тоска  по  вещам,  которые  мне‘никогда  не  удавалось  сде¬
лать,  и  по  местам,  где  я  так  и  не  побывал.  В  детстве  меня
раз  избили  ребята  с  улицы,  где  жили  итальянцы,  —  это  при
том,  что  и  я,  и  они,  все  мы  были  католиками.  Один  из  них,
тодстяк,  действовал  особенно  подло:  он  плевался  и  бил
меня  только  ногами,  чтобы  рук  не  замарать.  А  через  час  я
увидел  его  снова:  один,  он  шел  по  улице,  загребая  пыль
ступнями,  такой  толстый,  неуклюжий,  увалень  просто,  и
вдруг  он  сразу  показался  мне  невыносимо  жалким,  захо¬
телось  подружиться  с  ним,  утешить  его.  И  потом  мы  дей¬
ствительно  стали  закадычными  друзьями.—  Он  задумался
и  немного  погодя  добавил:  —  Тогда  я  еще  в  коротких  шта¬
нишках  бегал.
 Он  посмотрел  вниз,  в  долину,  где  .последние  лучи
меркнущего  солнца  нежно  просвечивали  сквозь  листву
апельсинов.
 — 	Когда  вижу,  как  колышутся  эти  листья  и  солнце
просвечивает  сквозь  них,  у  меня  такое  чувство,  будто
они  колышутся  целую  вечность,—  сказал  он.—  Это  и  на
самом  деле  ощущение  вечности:  оно  заставляет  начисто1
забыть,  что  существует  история.  У  вас  бы  это  назвали  сред¬
невековым  чувством,  состоянием,  когда  все  вокруг  воспри¬
нимается  только  через  природу.
 — 	Но  апельсиновые  деревья  ведь  специально  выраще¬
ны,  какая  же  это  природа?  —  возразила  Юдит.
 — 	Когда  солнце  просвечивает  сквозь  них  и  играет  в
листьях,  я  забываю  об  этом,—  сказал  Джон  Форд.  —  Я  за-,
бываю  и  о  себе  самом  тоже,,  о  своем  существовании.  Мне!
хочется  только,  чтобы  ничто  больще  не  менялось,  чтобы/
эти  листья  шевелились  по-прежнему  и  чтобы  никто  Hei
срывал  апельсинов,  чтобы  вообще  все  вокруг  оставалось'
как  есть.
 — 	А  еще  вам  хочется,  наверно,  чтобы  и  люди  жили
точно  так  же,  как  они  жили  всегда,  испокон  веку?  —  спро¬
сила  Юдит.
 Джон  Форд  глянул  на  нее  мрачно.
 — 	Да,—  подтвердил  он,—  нам  этого  хочется.  Лет  эдак
сто  назад  кое-кто  еще  заботился  о  прогрессе"'  но  то  были
люди,  обладавшие  достаточной  властью,  чтобы  внедрять
его.  От  рождества  Христова  и  вплоть  до  недавних  пор  все
панацеи  исходили  только  от  власть  имущих:  от  князей,  от
 223

фабрикантов—  от  благодетелей.  А  сейчас  среди  власть
имущих  спасители  человечества  перевелись,  разве  что  не¬
которые  строят  из  себя  благодетелей  —  изредка,  по  мело¬
чам.  И  только  бедные,  неимущие,  бесправные  стараются
;  изобрести  что-то  новое.  Те,  кто  в  состоянии  что-то  изме-
j  нить,  давно  уже  не  помышляют  об  изменениях,  вот  поче-
(  му  все  остается  по-старому.
 i  —  И  вы  хотите,  чтоб  вса  оставалось  по-старому?  —
спросила  Юдит.
 — 	Я  не  хочу,—  сказал  Джон  Форд.—  Я  просто  расска¬
зал,  о  чем  думаю,  когда  смотрю  на  листья.
 Опираясь  на  палку,  на  террасу  вышла  экономка,  инди¬
анка,  и  накинула  ему  на  колени  плед.
 — 	Она  играла  у  меня  в  нескольких  фильмах,—  сказал
Джон  Форд.—Хотела  стать  настоящей  актрисой,  но  гово¬
рить  не  умеет,  немая.  Стала  танцевать  на  канате.  Однажды
сорвалась,  ну,  а  дотом  ко  мне  вернулась.  Ей  нравилось  хо¬
дить  по  канату,—  продолжал  он.^-  Ей  казалось,  что  на  ка¬
нате  она  вот-вот  заговорит.  Она  и  сейчас  ноги  переставля¬
ет,  точно  по  канату  идет.  Есть  ведь  такие  положения  тела,
когда  вдруг  чувствуешь  себя  самим  собой,—  сказал  Джон
Форд.—Ба!  —  думаешь,  так  вот  он  я  какой!  Жаль  толь¬
ко,  что  до  большей  части  -они  удаются,  когда  ты  один.  Спе¬
шишь  проделать  то  же  самое  на  людях  —  ан  нет,  не  выхо¬
дит,  получается  снова  поза.  Вот  ведь  какая  незадача.
Смешно.  Ведь  никто  не  хочет,  чтобы  его  застали  врасплох
во  всей  наготе  его  свойств;  куда  соблазнительней,  когда  те¬
бя  видят  в  серьезной  задумчивости.  Иной  раз  ненароком
скажешь  о  себе  правду  —  и  сам  испугаешься  собственной
храбрости.  При  этом  испытываешь  такое  счастье,  что  ка¬
жется,  одному  и  не  выдержать,  хочешь  немедленно  еще  раз
сказать  правду  —  ну  и  тут,  конечно,  соврешь.  Я  вот  до  сих
пор  вру,—  признался  Джон  Форд.—  Вот,  казалось  бы,  толь¬
ко  что,  совсем  недавно  я  еще  знал,  чего  хочу,  и  вдруг  это
чувство  куда-то  делось.  Я  только  тогда  счастлив,  когда  точ¬
но  знаю,  чего  хочу.  Тогда  я  даже  зубов  во  рту  не  чувст¬
вую  —  столько  счастья.
 Он  повел  нас  к  себе  в  комнату  и  кивнул  на  пачку  сце-  '
париев,  которые  ему  все  еще  присылали.
 —  Тут  есть  замечательные  истории,  ясные,  простые.
Такие  всегда  нужны.
 Его  жена  стояла  в  дверях  позади  нас.  Он  обернулся  к
ней,  она  улыбнулась.  Экономка  принесла  ему  кофе  в  эма-
 Ш

лированцоц  кружке,  он  выпил,  запрокинув  голову.  Белые
кустики  волос  топорщились  из  ушей,  другой  рукой  он  упи¬
рался  в  бок.  Его  жена  подошла  поближе  и  указала  на  фото¬
графии  на  стене:  на  одной  —  Джон  Форд  во  время  съемок
фильма,  в  своем  переносном  режиссерском  кресле,  лицо
закрыто  маской  от  пчел,  рядом,  стоя  и  сидя,  еще  какие-то
люди,  тоже  в  масках;  в  ногах  у  него  пристроился  пес  с  об¬
вислыми  ушами.  Другая  фотография  сделана  по  случаю
окончания  работы  над  фильмом:  Форд,  стоя'  на  одном  ко¬
лене,  держит  штатив,  актеры  окружили  его,  почтительно
склонив  к  нему  головы,  один  положил  руку  на  камеру,  точ¬
но  гладя  ее.
 — 	В  тот  день  кончили  съеа£ки  «Железного  коня>>,—  по¬
яснил  Джон  Форд.—  Там  играла  одна  молоденькая  актри¬
са,  она  беспрерывно  плдкала.  Только  перестанет  плакать,
только  начнем  ей  слезы  утирать  —  она  сразу  снова  вспо¬
минает  о  своем  горе  и  опять  плачет.
 Он  посмотрел  за  окно,  мы  проследили,  направление  его
взгляда«  Там  был  холм,  весь  поросший  травами  и  цветущим
кустарником.  Белая  тропинка  серпантином  обвивала  его,
поднимаясь  к  вершине.
 — 	В  Америке  нет  тропинок,  одни  только  улицы,—  ска¬
зал  Джон  Форд.—  Эту  я  сам  проложил:  люблю  гулять  на
свежем  воздухе.
 Над  его  кроватью',  покрытой  большим  пледом,  висела
картина  с  изображением  Матери  Бернини,  первой  аме¬
риканской  святой,  фильм  о  которой  он  собирался  когда-ни¬
будь  снять.
 Его  жена  взяла  аккордеон,  стоявший  тут  же,  в  комна¬
те,  и  сыграла  «Зеленые  рукава»,  Индианка  внесла  на  под¬
носе  ломти  прожаренного  кукурузного  хлеба,  масло  на  ни*
разошлось.  Мы  ели  и  смотрели  в  окно.
 — 	Что-то  мкг  засиделись,  так  и  мохом  недолго  зара¬
сти,—сказал  вдруг  Джон  Форд.—Давайте-ка  проветрим¬
ся  немножко.
 Он  предложил  Юдит  руку,  и  мы  пошли  с  ним  на  холм.
Под  ногами  был  мягкий  слой  белой  пыли.  Уже  падали  пер¬
вые  капли  дождя,  на  месте  их  падения  пыль  свертывалась
маленькими  темными  шариками.  Джон  Форд  рассказывал;
когда  один  из  нас  отставал,  он  замолкал,  дожидаясь,  пока|
его  не  нагонятг—  не  хотел  говорить  сверху  вниз.  Он  рас¬
сказывал  о  своих  фильмах,  то  и  дело  повторяя,  что  все
истории  в  них  подлинные.
 8  Хандке
 225

*—  Там  ничего  не  придумано,—  сказал  он.—  Все  так  и
было  на  самом  деле.
 На  вершине  холма  мы  сели  в  траву  и  долго  смотрели
вниз,  на  долину.  Длинной  кухонной  спичкой  он  зажег  себе
сигару.
 — 	Люблю  хорошую  компанию,—  сказал  Джон  Форд.—
И  еще  люблю  уходить  из  гостей  самым  последним,  чтобы
никто  из  оставшихся  меня  не  обсуждал  и  чтобы  помешать
другим  обсуждать  ушедших.  Точно  так  же  я  и  фильмы
снимал.
 Над  холмами  на  той  стороне  полыхнула  молния.  Во¬
круг  нас  высокая  трава,  ветер  разгонял  ее  светлыми  и  тем¬
ными  полосами.  Листья  на  деревьях  перевернулись  и  дро¬
жали  безвольно,  как  пожухлые.  Ветер  ненадолго  стих.  По¬
том  у  нас  за  спиной  зашелестел  куст  —  отдельно  от  осталь¬
ных,  неподвижных.  Вскоре  шорох  смолк,  зато  в  следующую
секунду  внизу,  возле  дома,  встрепенулась  и  снова  поникла
одинокая  древесная  крона.  Потом  все  снова  улеглось  и  за¬
мерло  в  неподвижности.  Долгое,  томительное  затишье...
И  вдруг,  внезапно,  трава  у  наших  ног  полегла.  В  мгновение
ока  вокруг  потемнело,  небо  опустилось  ниже,  прижимая
предметы  к  земле,  воздух  стал  тяжелым.  Жирный  желтый
паук,  только  что  сидевший  перед  нами  на  листве,  раздулся
и  лопнул.  Джон  Форд  вытер  пальцы  о  траву  и  повернул
кольцо  с  печаткой,  словно  наколдовывая  что-то.  Я  почув¬
ствовал  на  руке  легкое,  щекочущее  прикосновение,  посмот¬
рел  —  это  была  бабочка,  она  только  что  сложила  крылья.
В  тот  же  миг  Юдит  опустила  ресницы.  Оба  движения  ус¬
кользнули  от  меня,  я  опоздал  на  один  вздох.  Было  слышно,
как  внизу,  в  долине,  капли  дождя  барабанят  по  листве
апельсинов.
 — 	На  прошлой  неделе  мы  ночью  ехали  через  пусты¬
ню,—  сказал  Джон  Форд.—  Это  там,  в  Аризоне.  Выпала  та¬
кая  роса,  что  пришлось  включить  «дворники».
 «Down  in  Arizona»  —  при  этих  словах  я  начал  вспоми¬
нать.  Джон  Форд  сидел  рядом,  погруженный  в  себя,  глаза
почти  закрыты.  Ожидая  новой  истории,  мы  подались  впе¬
ред,  и  тут  я  поймал  себя  на  мысли,  что  точно  такое  же  дви¬
жение  проделал  кто-то  в  одном  из  его  фильмов:  не  сходя  с
места,  он,  вытянув  длинную  шею,  склонился  над  умираю¬
щим,  пытаясь  понять,  жив  ли  тот  еще.
 — 	Ну,  расскажите  теперь  вашу  историю,—  потребовал
Джон  Форд.
 226

И  Юдит  рассказала,  как  мы  поцали  сюда,  в  Америку,
как  неистово  она  преследовала  меня,  ограбила  и  даже  хо¬
тела  убить  и  о  том,  как  мы  наконец  порешили  тихо  и  мир¬
но  расстаться.
 Когда  она  кончила,  Джон  Форд  рассмеялся  —  долгим,
беззвучным  смехом.
 — 	Ах,  бог  ты  мой,—  сказал  он  по-немецки,  насмеяв¬
шись  вдоволь.
 Затем  вдруг  сразу  посерьезнел  и  повернулся  к  Юдит.
 — 	И  все  это  правда?  —  спросил  он  по-английски.—
В  этой  истории  ничего  не  придумано?
 — 	Нет,—  ответила  Юдит,—  все  так  и  было.
 Лето  и  осень  1971  года

НЕТ  ЖЕЛАНИЙ
НЕТ  СЧАСТЬЯ

WUNSCHLOSES  UNGLÜCK
 Перевод  И.  Каринцевой

«Не  not  busy  being  born  is  busy  dying».
 Bob  Dylan  1
 «Dusk  was  falling  quicly.  It  was  just  after
7  p.  m.,  and  the  month  was  October».
 Patricia  Highsmith
«А  Dog's  Ransom»  1 2
 В  воскресном  выпуске  каринтской  «Фольксцайтунг»
под  рубликой  «РАЗНОЕ»  было  напечатано:  «В  ночь  на  суб¬
боту  домашняя  хозяйка  из  А.  (община  Г.)  пятидесяти  од¬
ного  года  покончила  жизнь  самоубийством,  приняв  слиш¬
ком  большую  дозу  снотворного».
 Прошло  уже  почти  полтора  месяца  с  тех  пор,  как  умер¬
ла  моя  мать,  и  мне  хочется  засесть  за  работу  прежде,  чем
горячее  желание  написать  о  ней,  овладевшее  мной  на  по¬
хоронах,  остынет  и  вновь  обратится  в  тупое  оцепенение,
с  которым  я  реагировал  на  известие  о  ее  самоубийстве.  Да,
скорее  засесть  за  работу,  ибо  горячее  желание  написать
о  матери,  хоть  оно  внезапно  и  возникает  еще  иной  раз,
бывает  столь  смутным,  что  мне  понадобится  усилие,  что¬
бы  сообразно  своему  состоянию  не  просто  выстукивать  на
пишущей  машинке  какую-нибудь  одну  букву.  Подобная  ме¬
ханотерапия  сама  по  себе  не  помогла  бы  мне,  а  лишь  усу-
тубила  бы  мою  пассивность  и  апатичность.  С  тем  же  успе¬
хом  я  мог  бы  уехать  —в  дороге  моя  бездумная  дремота  и
^безделье  к  тому  же  не  так  действовали  бы  мне  на  нервы.
 V  Последний  месяц-полтора  я  стал  более  раздражитель¬
ным,  при  беспорядке,  холоде  или  тишине  со  мной  лучше  не
 1 	Выбор  у  нас  один  —
 ?  меж  рождением  и  смертью  (англ.).
 ) 	Боб  Дилан
 2 	...Смеркалось  быстро.  Был
 восьмой  час  вечера,  месяц  —  октябрь  (англ.). 	1
 * 	Патриция  Хайсмит.  «Песий  выкуп»
 231

заговаривать,  я  подбираю  каждую  нитку  или  крошку  на
полу.  Меня  порой  удивляет,  что  вещи  не  валятся  у  меня  из
рук,  я  словно  бы  внезапно  теряю  чувствительность,  вспом¬
нив  об  этом  самоубийстве.  И  все-таки  я  мечтаю  о  таких
минутах,  ведь  тогда  оцепенение  мое  проходит  и  в  голове
проясняется.  Я  ощущаю  ужас,  но  он  действует  на  меня
благотворно:  наконец-то  разогнана  скука,  тело  рассла¬
билось,  нет  нужды  напрягаться,  время  течет  безболез¬
ненно.
 Самым  скверным  в  такие  минуты  было  бы  чье-то
участие  —-  взглядом,  а  тем  более  словом.  Тогда  я  сразу  же
отвожу  взгляд  или  обрываю  говорящего.  Мне  необходимо
ощутить:  то,  что  я  сейчас  испытываю,  никому  не  понять  и
поделиться  этим  ни  с  кем  нельзя  —  только  так  мой  ужас
получает  истинный  смысл,  обретает  реальность.  Но  стоит
кому-то  заговорить  о  нем,  как  мной  вновь  овладевает  ску¬
ка,  и  опять  все  случившееся  утрачивает  свое  значение.  Тем
не  менее  я  время  от  времени  с  каким-то  безрассудством
рассказываю  людям  о  самоубийстве  матери  и  сержусь,
если  кто-нибудь  осмелится  сделать  какое-либо  замечание.
Лучше  всего,  если  меня  в  эту  минуту  отвлекут  или  начнут
подтрунивать  надо  мной.
 Когда  Джеймса  Бонда  в  последнем  фильме  спросили,
мертв  ли  противник,  которого  он  только  что  перебросил  че¬
рез  перила,  и  он  ответил:  «Надо,  надеяться!»,  я,  например,
рассмеялся  с  облегчением.  Шуточки  о  мертвецах  и  смерти
меня  не  трогают,  наоборот,  они  даже  действуют  на  -меня
благотворно.
 Приступы  страха  бывают  теперь  все  более  короткими,
это  скорее  провалы  в  небытие,  чем  приступы;  мгновение
спустя  бездна  вновь  затягивается,  и  если  я  с  кем-то  веду
разговор,  то  тут  же  пытаюсь  выказать  особую  заинтересо¬
ванность,  словно  бы  допустил  неучтивость  к  собеседнику.
 Кстати,  с  тех  пор,  как  я  начал  писать,  эти  припадки,
потому,  видимо,  что  я  пытаюсь  описать  их  как  можно  точ¬
нее,  вовсе  исчезли,  пропали.  Описывая  их,  я  вспоминаю  о
них  как  о  завершенном  периоде  своей  жизни,  и  усилия,  ко¬
торые  я  затрачиваю,  чтобы  вспомнить  их  и  выразить,  це¬
ликом  поглощают  мои  силы,  и  мгновенные  дневные  кошма¬
ры,  мучившие  меня  последнее  время,  оставили  меня  в  по¬
кое.  Дело  в  том,  что  у  меня  порой  случались  «приступы»:
самые  обыденные  представления,  многократно  повторяе¬
мые,  стертые  за  годы  и  десятилетия  изначальные  представ-»

ления,  внезапно  распадались,  и  я  испытывал  боль  от  тот¬
час'образовавшейся  в  сознании  пустоты.
 Теперь  это  прошло,  у  меня  больше  не  бывает  таких  при¬
ступов.  Когда  я  пишу,  я  неизбежно  пишу  о  прошлом,  о  том,
что  вытерпел,  по  крайней  мере  относительно  того  времени,
когда  я  пишу.  Я  занимаюсь  литературным  трудом,  как
обычно,  отчуждаюсь,  превращаюсь  в  машину,  которая
вспоминает  и  выражает  определенные  мысли.  Я  пишу  ис¬
торию  матери  потому  прежде  всего,  что  полагаю,  мне  о  ней
к  о  причинах  ее  смерти  известно  больше,  чем  какому-ни¬
будь  постороннему  репортеру,  который,  вероятно,  без
'груда  мог  бы  объяснить  этот  интересный  случай  само¬
убийства  с  помощью  религиозной,  индивидуально-психо¬
логической  или  социологической  таблицы  толкования  снов,
а  также  в  собственных  интересах:  когда  пбявляется  дело,
я  оживаю,  и,  наконец,  потому,  что  хочу  не  хуже  какого-
нибудь  стороннего  репортера,  хотя  и  на  иной  манер,  сде¬
лать  из  этого  САМОУБИЙСТВА  показательный  случай,
г  Разумеется,  все  эти  мотивы  произвольны  и  могут  быть
заменены  другими,  равным  образом  произвольными.  Так,
например,  краткие  мгновения,  когда  я  словно  терял  дар
речи,  и  горячее  желание  выразить  свое  состояние  были
тоже  поводом  к  тому,  чтобы  взяться  за  перо.
 Приехав  на  похороны,  я  нашел  в  сумочке  матери  кви¬
танцию  номер  432  на  заказное  письмо.  В  пятницу  вечером,
прежде  чем  пойти  домой  и  принять  снотворное,  она  посла¬
ла  мне  во  Франкфурт  заказное  письмо  с  копией  завеща¬
ния.  (Но  зачем  СРОЧНОЕ?)  В  понедельник  я  зашел  на  ту
Же  почту,  чтобы  позвонить  по  телефону.  Прошло  два  с  по¬
ловиной  дня  после  ее  смерти,  перед  почтовым  чиновником
я  увидел  желтый  блок  квитанций  на  заказные  письма:  за
прошедшие  дни  было  послано  еще  девять  заказных  писем,
номер  следующей  квитанции  был  теперь  442,  внешне  эта
Цифра  так  походила  на  ту,  которую  я  хорошо  помнил,  что
я  в  первую  минуту  растерялся  и  посчитал  все  случившееся
Недействительным.  Желание  рассказать  кому-нибудь  обо
всем  этом  прямо-таки  придало  мне  бодрости.  День  тогда
стоял  очень  ясный;  поблескивал  снег;  мы  ели  суд  с  фри¬
кадельками  из  печенки;  «Все  началось  с  того,  что...»;  если
так  приступить  к  рассказу,  все  покажется  выдумкой  и  мне
не  пробудить  у  слушателя  или  читателя  участия  к  этому
случаю,  просто  я  расскажу  ему  довольно  невероятную
историю.

Итак,  все  началось  с  того,  что  пятьдесят  с  лишним  лет
назад  моя  мать  родилась  в  той  самой  деревне,  в  которой  и
умерла.  Вся  полезная  земля  вокруг  принадлежала  тогда
церкви  или  родовитым  землевладельцам;  часть  земли  они
сдавали  в  аренду  населению,  состоявшему  главным  обра¬
зом  из  ремесленников  и  бедняков  крестьян.  Всеобщая  бед¬
ность  была  так  велика,  что  собственный  клочок  земли  был
большой  редкостью.  Фактически  здесь  сохранялось  поло¬
жение,  существовавшее  до  1848  года,  когда  формально  бы¬
ло  отменено  крепостное  право.  Мой  дед  —  он  жив  еще,  сей¬
час  ему  восемьдесят  шесть  лет  —  плотничал  и  наряду  с
этим  возделывал  с  помощью  жены  землю,  косил  луга,  за
что  вносил  владельцу  ежегодную  арендную  плату.  Он  был
словенец  по  происхождению  и  родился  вне  брака,  как  и
большинство  детей  бедняков  в  то  время;  достигнув  поло¬
вой  зрелости,  они  не  имели,  однако,  средств  для  женитьбы
и  дома  для  семьи.  Но  мать  деда  была  дочерью  зажиточного
крестьянина,  а  отец  деда  —  дед  называл  его  не  иначе  как
«производителем»  —  батрачил  у  него.  Так  или  иначе,  но
мать  деда  получила  средства  на  покупку  собственного  ма¬
ленького  хозяйства.
 Многие  поколения  неимущих  батраков  с  прочерками  в
метрических  свидетельствах  рождались  и  умирали  в  чужих
домах,  не  оставляя  никакого  наследства,  ибо  все  их  имуще¬
ство  состояло  из  праздничного  костюма,  в  котором  их  и
клали  в  гроб;  дед  первый  вырос  в  родном  доме,  а  не  в  чу¬
жом,  где  бы  его  только  терпели  за  ежедневный  труд.
 В  защиту  экономических  основ  западного  мира  в  разде¬
ле  экономики  одной  из  газет  недавно  было  сказано,  что
собственность  -  это  ОВЕЩЕСТВЛЕННАЯ  СВОБОДА.
Для  моего  деда,  первого  владельца  хоть  какого-то  недви¬
жимого  имущества  в  длинном  ряду  неимущих  и,  следова¬
тельно,  бесправных,  это  определение,  может  быть,  еще  и
подошло  бы:  сознание,  что  ты  хоть  чем-то  владеешь,  да¬
вало  ощущение  свободы,  и  потому  после  многовекового
бездействия  у  этих  людей  внезапно  пробудилась  жажда
деятельности  и  свободы;  в  случае  с  дедом  это  с  полным
основанием  означало  жажду  увеличивать  состояние.
 Первоначальное  имущество  было,  правда,  настолько
мало,  что  требовалось  приложить  все  силы,  чтобы  его  хотя
бы  сохранить.  Оставалось,  таким  образом,  единственная
для  честолюбивых  мелких  собственников  возможность:  ко¬
пить.
 234

Вот  мой  дед  и  копил,  пока  не  потерял  накопленное  во
время  инфляции  двадцатых  годов.  Позже  он  снова  начал
копить,  и  не  только  откладывал  деньги,  но,  главное,  подав¬
лял  свои  желания,  предполагая  это  иллюзорное  отсутствие
желаний  и  у  своих  детей;  жена  его  —  будучи  женщиной  —
От  роду  о  каких-либо  желаниях  и  думать  не  смела.
 Дед  продолжал  копить  —  до  тех  времен,  когда  детям
понадобится  выделить  приданое  для  женитьбы  или  необхо¬
димое  имущество  для  профессиональной  деятельности.
Употребить  накопленное  на  их  ОБУЧЕНИЕ  —  подобная
мысль,  особенно  в  отношении  дочерей,  просто  не  могла
прийти  ему  в  голову.  Вековые  страхи  голи  перекатной,  для
которой  повсюду  была  чужбина,  вошли  также  в  плоть  и
кровь  его  сыновей,  и,  когда  одному  из  них,  скорее  случай¬
но,  чем  по  принятому  заранее  решению,  досталось  бесплат¬
ное  место  в  гимназии,  он  и  нескольких  дней  не  выдержал
непривычной  обстановки;  ночью  пешком  прошагал  он  со¬
рок  километров  из  окружного  центра  домой,  а  там  —  была
как  раз  суббота,  когда  обычно  дом  и  двор  приводились  в
порядок,—  ни  слова  не  говоря,  принялся  мести  двор;  шорох
метлы  на  рассвете  говорил  сам  за  себя.  Столяром  он  потом
стал  дельным  и  был  вполне  доволен  судьбой.
 Он  и  его  старший  брат  погибли  в  самом  начале  второй
мировой  войны.  Дед  до  войны  продолжал  копить  и  вновь
потерял  накопленное  в  безработицу  тридцатых  годов.  Он
копил,  а  значит:  не  пил,  не  курил  и  можно  сказать  не  иг¬
рал.  Единственное,  что  он  себе  «позволял,—  это  сыграть  в
карты  в  воскресенье;  но  и  те  деньги,  которые  он  выигры¬
вал  —  а  играл  он  с  умом  и  почти  всегда  бывал  в  выигрыг
ше,—  он  откладывал,  разве  что  совал  самую  мелкую  мо¬
нету  детям.  После  войны  он  снова  начал  копить  и  копит
поныне,  будучи  уже  на  пенсии.
 Его  сыну,  оставшемуся  в.живых,  владельцу  столярной
мастерской,  в  которой  заняты  двадцать  рабочих,  нет  нуж¬
ды  копить;  он  вкладывает  деньги  в  дело;  а  это  значит,  что
может  пить  и  играть,  в  его  положении  это  даже  полагает¬
ся.  У  него,  в  отличие  от  всю  жизнь  молчавшего,  за¬
мкнувшегося  в  себе  деда,  благодаря  этому  несколько  раз¬
вязался  язык,  что  он  использует,  представляя,  как  член
общинного  совета,  захудалую  маленькую  партию,  грезя¬
щую  на  основании  великого  прошлого  о  великом  будущем.
 Женщина,  родившаяся  в  таких  условиях,  была  заранее
обречена.  Можно  сказать  и  утешительно:  у  нее  по  крайней
 235

мере  не  возникало  страха  перед  будущим.  Гадалки  на  хра¬
мовых  праздниках  предсказывали  будущее  по  руке  только
парням,  а  у  женщин  какое  будущее  —  смех,  да  и  только.
 Нет  права  на  инициативу,  все  заранее  определено:  пер¬
вые  заигрывания,  смешки,  смущение,  позже  первый  раз
несвойственное  ей  самообладание,  которое  входит  в  при¬
вычку,  первые  дети,  недолгие  минуты  со  всеми  после  воз¬
ни  на  кухне,  глухота  к  ней  окружающих,  ее  глухота  к
окружающим,  привычка  разговаривать  с  самой  собой,  боль¬
ные  ноги,  расширение  вен,  а  там  беспокойный  сон,  рак
матки,  и  со  смертью  исполнено  предопределение.  Все  это
составляло  элементы  детской  игры,  в  которую  охотно  иг¬
рали  местные  девочки:  устала  —  очень  устала  --  больна
тяжело  больна  —  умерла.
 Мать  была  предпоследней  из  пятерых  детей.  В  школе
она  проявила  себя  умной  девочкой,  учителя  давали  о  пей
самые  положительные  отзывы,  больше  всего  хвалили  за
аккуратный  почерк;  но  школьные  годы  быстро  кончились.
Учение  было  как  бы  детской  игрой;  женщина  получала
положенное  законом  образование,  но,  став  взрослой,  обна¬
руживала  его  Ненужность.  Ей  приходилось  привыкать
дома  к  будущим  семейным  обязанностям.
 Да,  страха  она  не  испытывала,  кроме  естественного  —
в  темноте  и  в  грозу;  и  ощущала  только  переходы  от  теп¬
ла  к  холоду,  от  влаги  к  сухости,  от  душевного  равновесия
к  недомоганию.
 Время,  отмеченное  церковными  праздниками,  пощечи¬
нами  за  недозволенное  посещение  танцплощадки,  зави¬
стью  к  братьям,  радостью  участия  в  хоре,  бежало  быстро.
Все,  что  еще  происходило  в  мире,  было  как  бы  в  тумане;
газет  они  не  читали,  кроме  воскресной  газеты  их  епархии,
да  и  в  ней  только  роман  с  продолжениями.
 А  сами  воскресенья:  вареная  говядина  с  соусом  из
хрена,  игра  в  карты,  смиренное  присутствие  женщин,  од¬
нажды  всей  семьей  сфотографировались  с  первым  радио¬
приемником.
 Мать  была  непоседой,  на  всех  фотографиях  она  то
встанет  руки  в  боки,  то  обнимет  младшего  брата.  И  всегда
весело  смеялась,  словно  и  жить  иначе  не  могла.
 Дождь  т—  солнце,  на  улице  —дома:  женские  настрое¬
ния  зависели  от  погоды,  поскольку  «на  улице»  почти  все¬
гда  означало  —  собственный  двор,  а  «дома»  —  только  соб¬
ственный  дом  без  собственной  комнаты.

v  Климат  в  наших  краях  подвержен  резким  колебани¬
ем:  холодная  зима  и  знойное  лето,  но  после  захода  солн¬
ца  или  просто  в  тени  можно  и  летом  замерзнуть.  Много
дождей;  часто  уже  в  начале  сентября  перед  слишком  ма¬
ленькими  окошками  все  дни  напролет  висит  влажный  ту¬
ман,  окошки  и  сегодня  делают  не  больше;  капли  воды  на
бельевых  веревках,  жабы  в  темноте  под.  ногами,  комары,
насекомые,  ночные  бабочки  даже  днем,  под  каждым  по-
леномг  в  дровянице  мокрицы  и  черви;  с  этим  надо  было
мириться,  другой  жизни  они  не  знали.
 Редко,  ничего  не  желая,  онаj6buia  чуть  счастлива,  чаще
же,  не  желая  ничего,  она  была  чуточку  несчастлива.
 Возможностей  сравнить  свой  уклад  жизни  с  иным
укладом  нет:  что  ж,  и  никаких  потребностей?
 Началось  все  с  того,  что  моя  мать  чего-то  захотела:
она  захотела  учиться;  когда  она  училась  в  школе,  еще  бу¬
дучи  девочкой,  она  себя  хоть  немного  ощущала.  Именно
так,  как  говорят:  «Она  себя  ощущала».  Первое  желание,
к  тому  же  высказанное  и  не  раз  повторенное,  стало  навяз¬
чивой  идеей.  Мать  рассказывала,  что  «умоляла»  деда  раз¬
решить  ей  учиться.  Но  об  этом  не  могло  быть  и  речи:  дви¬
жения  руки  было  достаточно,  чтобы  с  этим  покончить;  от¬
махнулся  —  и  думать  о  том  нечего*
 Тем  не  менее  в  народе  глубоко  коренится  стародавнее
уважение  к  совершившимся  фактам:  беременность,  война,
государство,  обычаи,  смерть.  Когда  моя  мать  просто  ушла
из  дрму,  пятнадцати  или  шестнадцати  лет,  и  в  отеле  на
берегу  озёра  стала  учиться  стряпать,  дед  согласился  с  ее
желанием,  раз  уж  она  все  равно  ушла;  кроме  того,  стря¬
пая,  многому  не  научишься.
 Но  другой  возможности  уже  не  было:  судомойка,
горничная,  помощница  повара,  шеф-повар.  «Есть  будут
всегда».  На  фотографиях  —  покрасневшее  лицо,  блестя¬
щие  щеки;  мать  подхватила  под  руки  оробевших  серьез¬
ных  подруг,  тянет  их  за  собой;  на  лице  радость  от  уве¬
ренности  в  себе:  «Со  мной  никакой  беды  в  жизни  не  слу¬
чится!»;  откровенная,  бьющая  через  край  жажда  общения
с  людьми.
 Городская  жизнь:  дешевые  короткие  платья,  туфли  на
высоких  каблуках,  холодная  завивка  и  клипсы,  беспеч¬
ность  и  жизнерадостность.  Мать  даже  побывала  за  гра¬
ницей!  —  горничной  в  Шварцвальда,  тьма  ПОКЛОННИ¬
КОВ,  никому  ни  вот  столечко!  Погулять,  потанцевать,  по¬
 237

болтать,  повеселиться:  обманные  маневры,  чтобы  не  до¬
пустить  половой  близости,  «да  мне  никто  и  не  нравился».
Работа,4  развлечения;  то  тяжело  на  сердце,  то  легко.
У  Гитлера  по  радио  звучный  голос.  Тоска  по  родине,  как
у  всех,  кто  ничего  не  может  себе  позволить;  и  снова  отель
на  берегу  озера,  «я  уже  работаю  в  бухгалтерии»,  похваль¬
ные  отзывы:  «Фрейлейн...  обнаружила  способности  и  со¬
образительность...  Нам  жаль  расставаться  ео  столь  при¬
лежной  и  жизнерадостной...  Она  уходит  от  нас  по  собст¬
венному  желанию».  Она  каталась  на  лодках,  танцевала
ночи  напролет,  не  знала  усталости.
 10  апреля  1938  года:  произнесено  то  самое  немецкое
«да!».  «В  16  часов  15  минут  после  триумфального  следо¬
вания  по  улицам  Клагенфурта  на  площадь  под  звуки  ба-
денвейлерского  марша  въехал  фюрер.  Ликование  масс  не
знало  предела.  Гладь  свободного  от  льда  озера  Вёртерзе
отразила  тысячи  знамен  со  свастикой,  украшавших  сана¬
тории  и  загородные  виллы.  Имперские  самолеты  и  наши
местные,  казалось,  соревновались  в  скорости  с  облаками».
 В  газетных  объявлениях  предлагались  значки  к  изби¬
рательной  кампании  и  флаги  из  шелка  или  из  бумаги.
Футбольные  команды,  закончив  игру,  прощались  со  зри¬
телями  выкриками  согласно  предписанию:  «Зиг  хайль!»
На  автомашинах  знаки  «А»  заменили  знаком  «Г».  По  ра¬
дио  в  6.15  —  приказы,  в  6.35  —  призывы  и  лозунги,  в
6.40  —  утренняя  зарядка,  в  20.00  —  концерт  из  произведе¬
ний  Рихарда  Вагнера  и  до  полуночи  —  развлекательные
программы  и  танцевальная  музыка  имперской  радиостан¬
ции  в  Кёнигсберге.
 «Твой  бюллетень  для  голосования  10  апреля  пусть  вы¬
глядит  так:  больший  круг  под  словом  ДА  перечеркни  жир¬
ным  крестом».
 Воры,  выпущенные  на  свободу  в  эти  дни  и  вновь  по¬
павшиеся,  изобличали  себя,  утверждая,  будто  купили
спорные  товары  в  магазинах,  которых,  поскольку  они  при¬
надлежали  евреям,  ВООБЩЕ  БОЛЬШЕ  НП  СУЩЕСТ¬
ВОВАЛО.
 Факельные  шествия  и  митинги;  здания  с  новыми  госу¬
дарственными  эмблемами  обрели  ЛИЦО  и  ВЫТЯГИВА¬
ЛИСЬ  В  ГЕРМАНСКОМ  ПРИВЕТСТВИИ;  леса  и  горы
также  украсились;  перед  сельскими  жителями  исто¬
рические  события  разыгрывались  в  виде  спектаклей  на
природе.
 238

«Все  мы  были  взбудоражены»,—  рассказывала  мать.
У  них  появились  какие-то  общие  переживания.  Даже  ску¬
ка  буден  представлялась  весельем  праздников  —  с  таким
настроением  трудились  «до  глубокой  ночи».  Наконец-то
обнаружилась  великая  связь  между  всем,  что  до  сих  пор
было  непонятным  и  чуждым;  всему  словно  нашлось  свое
место,  и  даже  отупляющая,  механическая  работа  стала
осмысленной.  Рабочие  движения,  которых  она  требовала,
внезапно  обрели  —  ибо  человек  сознавал,  что  их  одновре¬
менно  выполняют  множество  других  людей,—  бодрый
спортивный  ритм,  тем  самым  человеку  казалось,  что  он
хоть  и  в  сильных  руках,  но  все-таки  свободен.  ,
 Ритм  стал  существованием,  он  стал  ритуалом.  «Общая
польза  выше  личной,  общие  интересы  выше  личных».  Че¬
ловеку  казалось,  что  везде  он  дома,  а  потому  исчезла  и
тоска  по  родному  дому;  на  обороте  фотокарточек  у  матери
записаны  разные  адреса,  впервые  она  ‘завела  (или  полу¬
чила  в  подарок?)  записную  книжку:  появилось  вдруг  так
много  знакомых,  и  так  много  всего  случалось,  что-то  мож¬
но  было  ЗАБЫТЬ.  Ей  всегда  хотелось  чем-либо  гордиться;
а  раз  все,  что  она  теперь  делала,  оказывалось  по-своему
важным,  то  она  могла  и  вправду  гордиться  не  чем-то
определенным,  но  вообще,  эта  гордость  стала  ее  со¬
стоянием,  выражением  обретенной  полноты  жизни;  с  этим
смутным  чувством  гордости  она  не  хотела  теперь  расста¬
ваться.
 Политикой  мать  все  еще  не  интересовалась:  то,  что  ра¬
зыгрывалось  у  нее  на  глазах,  походило  на  что  угодно  —
маскарад,  хронику  («Сводка  событий,  две  музыкальные
недели!»),  некий  светский  храмовый  праздник.  «Полити¬
ка»  была  ведь  чем-то  неосязаемым,  абстрактным,  стало
быть,  не  карнавалом,  не  хороводом,  не  ансамблем  в  нацио¬
нальных  костюмах,  во  всяком  случае,  не  тем,  что  МОЖНО
ВИДЕТЬ.  Кругом,  куда  ни  глянь,  сплошной  парад,  а  «по¬
литика»  —  что  это?  Слово,  которое  не  стало  Понятием,
ведь  его  вдалбливали  еще  в  школе,  как  все  остальные  по¬
литические  понятия,  без  какой-либо  связи  с  чем-то  кон¬
кретным,  реальным,  а  просто  как  лозунг,  или  если  уж  пы¬
тались  объяснить  его  наглядно,  то  как  неодушевленный
символ:  угнетение  представлялось  в  виде  цепи  или  сапога,
свобода  —  в  виде  вершины  горы,  экономическая  система  —
в  виде  умиротворяюще  дымящей  фабричной  трубы  и  лю¬
бимой  трубочки  по  вечерам,  а  общественная  система  —
 230

в  виде  лестницы,  на  которой  размещались:  «император  —
король  дворянин/буржуа  —  крестьянин  —  ткач/плот-
ник  —  нищий  —  могильщик»;  это  была  игра,  но  играть  в
нее  могли  только  в  многодетных  семьях  крестьян,  плотни¬
ков  и  ткачей.
 Это  время  помогло  матери  преодолеть  себя,  обрести
самостоятельность.  Она  держалась  теперь  уверенно,  отбро¬
сила  страх  перед  прикосновением:  вот  на  фотографии  у
нее  шляпка  съехала  набок  —  это  парень  прижал  ее  голову
к  своей,  она  же  радостно  смеется  в  объектив.  (Все  это  до¬
мыслы,  будто  фотографии  могут  что-то  «сказать»  о  таком
превращении,  но  разве  не  домысел  в  большей  или  меньшей
степени  всякий  рассказ  даже  о  том,  что  действительно  про¬
изошло?  В  меньшей,  когда  ограничиваются  простым  сооб¬
щением  о  происшедшем;  в  большей,  чем  точнее  пытаются
рассказывать.  Чем  больше  человек  выдумывает,  тем  скорее
рассказанная  им  история  окажется  интересной  и  для  кого-
то  другого  —  может  быть,  потому,  что  легче  идентифици¬
ровать  себя  с  рассказанным,  чем  с  сообщенными  фактами?
Отсюда,  быть  может,  и  потребность  в  поэзии?  «Удушье  на
берегу  реки»,  как  сказано  у  Томаса  Бернхарда1.)
 Война,  серия  победных  радиосообщений  под  оглуши¬
тельную  музыку,  несущуюся  из  затянутого  материей  ди¬
намика,  вмонтированного  в  приемники,  таинственно  по¬
блескивающие  в  темных  углах  под  распятием,  только  уси¬
лила  ощущение  собственной  значимости,  поскольку  «усу¬
губила  неопределенность  условий  жизни»  (Клаузевиц),
наполнив  прежнюю  унылую  обыденность  захватывающи¬
ми  случайностями.  Для  матери  война  не  была  кошмарным
наваждением  ранних  детских  лет,  определившим  мир  ее
ощущений,  каким  война  стала  для  меня,  для  нее  война
была  поначалу  как  бы  встречей  со  сказочным  миром,  о
котором  до  этого  можно  было  узнать  разве  что  из  проспек¬
тов.  Она  по-новому  воспринимала  теперь  расстояния,
и  то,  что  было  РАНЬШЕ,  до  ВОЙНЫ,  и,  главное,  отдель¬
ных  людей  —тех,  кто  играл  прежде  безликие  роли
приятелей,  партнеров  по  танцам,  коллег.  Впервые  возник-
 1  Современный  австрийский  писатель,
 W

ли  и  родственные  чувства:  «Дорогой  брат!..  Я  ищу  на
карте  места,  где  ты  сейчас,  возможно,  находишься...  Твоя
сестра...»
 Так  родилась  и  первая  любовь:  к  немцу,  члену  нацист¬
ской  партии;  служащий  сберегательной  кассы  в  мирйое
время,  он  —  теперь  казначей  воинской  части  —  что-то  Все-
таки  собой  представлял  и  не  замедлил  сделать  ей  ребенка.
Он  был  женат,  но  она  любила  его,  очень  любила,  терпела,
что  бы  он  ей  ни  грворил.  Она  позйакомила  его  с  родите¬
лями,  бродила  с  ним  по  окрестностям,  скрашивала  его  сол¬
датское  одиночество.
 «Он  был  таким  внимательным,  я  совсем  его  не  боялась,
как  других  мужчин».
 Он  распоряжался,  она  подчинялась.  Однажды  он
сделал  ей  подарок:  духи.  Он  дал  ей  на  время  приемник,
который  потом  забрал.  К  тому  же  он  «тогда»  много  читал,
они  читали  вместе  книгу  под  названием  «У  камина».  Од¬
нажды  на  прогулке  в  Альпах,  когда  они,  спускаясь  по
склону,  чуть  пробежались,  у  матери  вырвались  ветры,  и
отец  сделал  ей  замечание;  но  чуть  подальше  он  и  сам
выпустил  газы  и  тут  же  громко  закашлял.  Мать  корчи¬
лась  от  смеха,  рассказывая  мне  об  этом,  она  хихикала
злорадно,  но  совесть  ее  была  нечиста,  ведь  она  чернила
свою  единственную  любовь.  Ей  и  самой  было  смешно,  что
она  кого-то  любила,  и  надо  же  —такого  нелепого.  Он  был
ниже  ее  ростом,  Мйого  старше,  лысый,  с  йим  она  ходила
в  туфлях  на  низком  каблуке,  то  и  дело  меняя  шаг,  чтобы
попасть  с  ний  в  ногу,  держась  за  оттопыренную,  словно
бы  отстраняющую  ее  руку,  из  которой  то  и  дело  выскаль¬
зывала,—  неравная,  смешная  пара;  но  и  двадцать  лет  спу¬
стя  мать  мечтала  о  том,  чтобы  вновь  испытать  к  кому-ни¬
будь  чувство,  которое  внушил  ей  некогда  своими  убогими
любезностями,  почерпнутыми  у  Книгге  \  сей  деятель  сбе¬
регательной  кассы.  Но  ДРУГОГО  больше  никогда  не
было:  жизненные  обстоятельства  так  ее  воспитали,  что
свою  любовь  она  сосредоточила  на  одцом-единственном
человеке,  которого  ни  заменить,  ни  обменять  было  нельзя.
 После  экзаменов  на  аттестат  зрелости  я  впервые  уви¬
дел  своего  отца:  он  случайно  встретился  мне  на  улице  ра¬
нее  условленного  времени  —  смятая  бумажка  на  обгорев-  11  Книгге,  Адольф  (1752—179G)  —  немецкий  писатель;  широко
популярной  была  его  книга  «О  взаимоотношениях  между  людьми».
 241

шем  носу,  в  сандалиях,  с  собакой  колли  на  поводке.  Чуть
позже  он  встретился  со  своей  бывшей  возлюбленной  в  ма¬
леньком  кафе  ее  родной  деревни;  мать  была  взволнована,
отец  —  растерян;  я  стоял  в  стороне  у  музыкального  авто¬
мата  и  нажимал  кнопку  с  пластинкой  «Devil  in  Disguise»  1
Элвиса  Пресли.  Муж  матери  узнал  об  этом  свидании,  но
послал  только,  чтобы'дать  им  понять  это,  младшего  сына
в  кафе,  где  мальчик  купил  мороженое,  а  потом  встал  ря¬
дом  с  матерью  и  незнакомцем  и  время  от  времени  моно¬
тонно  спрашивал  ее,  когда  же  она  наконец  пойдет  домой.
Отец  нацепил  солнечные  фильтры  на  свои  очки,  то  и
дело  заговаривал  с  собакой  и  наконец  собрался  —  «нора
уж»  —  платить.
 — 	Нет,  нет,  я  тебя  угощаю,—  сказал  он,  когда  и  мать
достала  кошелек  из  сумки.
 Мы  уехали  с  ним  вместе  в  отпуск  и  послали  ей  одну
общую  видовую  открытку.  Везде,  где  мы  останавливались,
он  объявлял,  что  я  его  сын,  боялся,  чтобы  нас,  избави  бог,
не  приняли  за  гомосексуалистов  («Сто-сёмьдесят-пя-
тых»)  1 2.  Жизнь  разочаровала  его,  он  чувствовал  себя  все
более  и  более  одиноким.
 — 	С  тех  пор  как  я  узнал  людей,  я  люблю  зверей,—
говорил  он,  разумеется,  не  слишком  серьезно.
 Незадолго  до  родов  мать  вышла  замуж  за  унтер-офи¬
цера  германского  вермахта,  который  давно'  УХАЖИВАЛ
за  ней  и  для  которого  не  имело  значения,  что  у  нее  родит¬
ся  ребенок  от  другого.  «Она  иля  никто!»  —  решил  он  с
первого  взгляда  и  поспорил  с  товарищами,  что  переспит  с
ней  или,  на  худой  конец,  .что  она  за  него  пойдет.  Он  был
ей  противен,  но  ей  внушили,  что  ее  долг  —  дать  ребенку
отца;  впервые  дала  она  себя  запугать  и  уже  не  смеялась.
К  тому  же  на  нее  произвело  впечатление,  что  кто-то  вбил
себе  в  голову  заполучить  именно  ее.
 —  Я  думала,  он  все  равно  погибнет  на  войне,—  гово¬
рила  она.-^  Но  потом  мне  вдруг  стало  страшно  за  него.
 Во  всяком  случае,  она  получила  право  на,семейную
ссуду.  С  ребенком  она  отправилась  в  Берлин  к  родителям
мужа.  Там  ее  только  терпели.  Но  уже  падали  первые  бом¬
 1 	«Дьявол  в  маске»  (англ.).
 2 	Гомосексуализм  преследовался  в  Германии  по  статье  175.
 242

бы,  и  она  вернулась  домой;  обыкновеннейшая  история:
она  опять  громко  смеялась,  вскрикивая  при  этом  иной  раз
так,  что  пугала  людей.
 Мужа  она  забыла,  а  ребенка  прижимала  к  себе  так,
что  он  плакал,  старалась  забиться  в  самый  укромный  уго¬
лок  в  доме,  где  после  гибели  братьев  все  смотрели  друг  на
друга  с  тупым  безразличием.  Что  ж,  больше  ничего  у  нее
в  жизни  не  происходило?  Все  осталось  в  прошлом?  Па¬
нихиды  и  детские  болезни,  задернутые  занавески,  перепи¬
ска  со  старыми  знакомыми  но  прежним  счастливым  вре¬
менам;  она  старалась  быть  полезной  на  кухне  и  в  поле,
где  ей  то  и  дело  приходилось  отрываться,  чтобы  перело¬
жить  ребенка  в  тень;  а  потом  —  вот  уже  и  в  деревне
тоже  —  сирены  воздушной  тревоги,  беготня  к  пещерам  в
горах,  служившим  бомбоубежищами,  первая  воронка  от
бомбы,  впоследствии  —  место  игр  и  мусорная  яма.
 Как  раз  ясные  дни  стали  пугающе-призрачными,  и
окружающий  мир,  на  освоение  которого—  после  кошмар¬
ных  наваждений  детства  —  ушли  долгие  годы,  вновь  оше¬
ломлял  ум  непостижимой  чертовщиной.
 Мать  взирала  на  все  происходящее  в  крайнем  изумле¬
нии.  Боязливой  она  не  стада,  но,  зараженная  общим  стра¬
хом,  самое  большее  иной  раз  хихикнет,  стыдясь,  что  ее
тело  ведет  бесстыдно  самостоятельную  жизнь.  «И  тебе  не
стыдно?»  или  «Постыдилась  бы!»—вот  та  путеводная
нить,  которую  протягивали  ей,  маленькой  девочке,^  и  осо¬
бенно  настойчиво  ей,  уже  подростку,  окружающие.  Любое
замечание  в  защиту  интимных  женских  чувств  здесь,  где
царили  сельско-католические  правы,  было,  вообще  говоря,
дерзостью  и  неумением  сдерживать  себя;  косые  взгляды
преследовали  ее  до  тех  пор,  пока  она  не  только  изобража¬
ла  стыд  мимикой  лица,  но  и  вправду  подавляла  в  заро¬
дыше  самые  естественные  свои  ощущения.  Женщины
даже  от  радости  краснели  «по-женски»,  ибо  им  надлежало
отчаянно  стыдиться  всякой  радости;  от  скорби  они  не
бледнели,  а  багровели,  скорбь  изливалась  не  слезами,  а
потом.
 В  городе  мать  полагала,  что  нашла  уклад  жизни,  кото¬
рый  более  или  менее  отвечал  ее  натуре,  во  всяком  слу¬
чае,  там  она  была  довольна  своим  положением  —  теперь
же  она  заметила,  что  и  совсем  другой  уклад,  начисто  от¬
рицающий  любую  возможность  жить  иначе,  тоже  счи¬
тается  единственным,  дающим  жизни  спасительное  содер-
 243

жаиие.  Если  она,  говоря  о  себе,  не  ограничивалась  сухой
информацией,  ее  тут  же  взглядом  заставляли  замолчать,
 Хорошее  настроение,  танцующий  шаг  во  время  рабо¬
ты,  мурлыканье  мелодии  модной  песенки  —  все  это  счита¬
лось  дурью,  п  вскоре  ей  самой,  поскольку  никто  ее  не
поддерживал  и  она  оставалась  в  одиночестве,  начинало  ка¬
заться,  что  это  так.  Другие  не  просто  жили  своей  жизнью,
но  выставляли  ее  как  пример:  ели  мало,  дабы  преподать
пример,  общаясь  друг  с  другом,  больше  помалкивали,  дабы
преподать  пример,  к  исповеди  ходили  для  того,  чтобы  на¬
помнить  оставшемуся  дома  о  его  грехах.
 Так  и  брали  себя  измором.  Малейшая  попытка  себя
проявить  понималась  как  дурь.  Человек  был  как  будто
свободен  —  но  воспользоваться  свободой  не  мог.  Другие
были,  правда,  детьми,  но  становилось  особенно  не  по  себе,
что  именно  дети  смотрят  на  тебя  с  таким  осуждением.
 Вскоре  после  войны  мать  вспомнила  о  муже  и,  хотя  ее
никто  не  звал,  снова  поехала  в  Берлин.  Муж  тоже  забыл,
что  когда-то  на  спор  женился  на  ней,  и  жил  со  своей  при¬
ятельницей;  ведь  в  те,  давние  времена  была  война.
 Но  мать  привезла  с  собой  ребенка,  и  оба  без  радости,
но  подчинились  долгу.
 Они  снимали  большую  комнату  в  районе  Панков;
муж:  вагоновожатый  —  пьет,  кондуктор  трамвая  —  пьет,
булочник  —  опять  пьет;  жена,  теперь^уже  со>  вторым  ре¬
бенком  на  руках,  все  снова  и  снова  ходит  к  очередному
работодателю,  умоляя  испытать  мужа  еще  разок,—обык¬
новеннейшая  история.
 От  всех  этйх  бед  деревенский  румянец  слинял  со  щек
матери,  и  она  стала  довольно  элегантной  женщиной.  Го¬
лову  она  держала  высоко,  следила  за  походкой.  Она  хоро¬
шо  выглядела,  могла  надеть  что  угодно,  все  ей  шло.  Она
обходилась  и  без  лисы  на  плечах.  Когда  муж,  п'ротрезвясь
после  очередной  попойки,  приставал  к  ней,  всячески  по¬
казывая  свою  любовь,  она  улыбалась  ему  с  безжалостным
состраданием.  Ничто  больше  не  могло  ее  задеть.
 .  Они  проводили  много  времени  в  развлечениях  и  были
красивой  парой.  Напившись,  он  делался  НАГЛЫМ,  и  ей
приходилось  выказывать  СТРОГОСТЬ.  Тогда  он  ее  бил,
она  ведь  не  смела  его  укорять,  деньги-то  приносил  он.
 Ничего  ему  не  сказав,  она  спицей  выковыряла  у  себя
плод.
 Какое-то  время  муж  жил  у  своих  родителей,  но  потом
 Ш

его  заставили  вернуться  к  ней.  Воспоминания  детства:
свежий  хлеб,  который  он  иной  раз  приносил  домой,  ржа¬
ные  пышки,  от  которые  словно  светлеет  в  нашей  мрачной
комнате,  похвалы  матери.
 '  Вообще  в  моих  воспоминаниях  встречается  больше  ве¬
щей,  чем  людей:  танцующий  волчок  на  пустынной  улице
среди  развалин,  'овсяные  хлопья  в  чайной  ложке,  серая
каша,  которую  нам  раздавали’в  жестяной  миске  с  русским
штампом,—  а  от  людей  остались  в  памяти  только  детали:
волосы,  щеки,  узловатые  шрамы  на  пальцах;  у  матери
еще  с  детства  на  указательном  пальце  был  рубец,  я  за
этот  бугорок  я  крепко  держался,  когда  шагал  с  ней  рядом.
 Из  нее,  стало  быть,  ничего  не  вышло,  да  ничего  и  вый¬
ти  больше  не  могло,  этого  ей  не  надо  было  даже  предска¬
зывать.  Она  уже  говорила  о  «прежних  временах»,  хотя
ей  не  было  й  тридцати.  До  сцх  пор  она  не  слушала  «ра^-
зумных  советов»,  теперь,  однако,  жизнь'  ее  так  скрутила,
что  приходилось  быть  разумной.  Она  образумилась,  но  что
к  чему  так  и  не  поняла.
 Она  уже  начала  было  сочинять  собственные  правила
и  даже  пыталась  жить  по  этим,  правилам,  но  тут  раздава¬
лось:  «Будь  же  благоразумной!»  —  и  мгновенно  ее  разум¬
ная  реакция:  «Молчу,  молчу!»
 Так  для  нее  был  установлен  строгий  порядок,  она  и
сама  научилась  все  держать  в  строгом  порядке  —  людей  и
вещи,—  хотя  чему  уж  тут  было  учиться:^  окружающие  —
муж,  с  которым  уже  не  поговоришь,  дети,"  с  которыми  еще
не  поговоришь,—  в  счет  не  шли,  а  вещей  в  её  распоряже^-
нии  было  совсем-совсем  мало,  и  потому  ей  пришлось
стать  мелочной  и  экономной":  воскресную  обувь  нельзя  но¬
сить  в  будни,  выходное  платье,  придя  домой,  нужно  немед¬
ленно  повесить  на  плечики,  хозяйственная  сумка  не  для
игры,  свежий  хлеб  отложим  на  завтра.  (Даже  позднее
часы,  подаренные  мне  на  конфирмацию,  она  спрятала  сра¬
зу  же  после  конфирмации.)
 Преодолевая  беспомощность,  она  ходила  с  высоко  под¬
нятой  головой,  обретая  так  уверенность.  Но  стала  легко
ранимой  и  маскировалась  настороженным,  натужным  до¬
стоинством,  однако  при  малейшей  обиде  из-под  этой
маски  в  панике  выглядывала  ее  беззащитность.  Ее  ничего
не  стоило  унизить.
 245

Как  и  ее  отец,  она  считала,  что  не  вправе  себе  что-либо
позволить,  но  в  то  же  время  со  стыдливом  смешком  про¬
сила  детей  дать  и  ей  откусить  от  их  сладостей.
 Соседи  ее  любили,  восхищались  ею,  ее  отличала  истин¬
но  австрийская  общительность  и  любовь  к  пению,  да,  че¬
ловеком  она  была  ПРЯМЫМ,  без  столичного  кокетства  и
жеманства,  ее  не  в  чем  было  упрекнуть.  И  с  русскими  она
ладила,  потому  что  разговаривала  с  ними  по-словенски.
Она  говорила  и  говорила,  выпаливала  все  общие  по  смы¬
слу  слова,  все,  что  знала,—  и  чувствовала  облегчение.
 К  похождениям  она  никогда  охоты  не  испытывала,
У  нее,  как  правило,  слишком  быстро  начинало  скрести
на  душе;  виной  была  вдолбленная  ей,  а  со  временем  став¬
шая  ее  натурой  стыдливость.  Под  похождением  она  пони¬
мала,  что  кто-то  от  нее  «чего-то  хочет»;  и  это  ее  отпуги¬
вало,  она-то  в  конце  концов  ни  от  кого  ничего  не  хотела.
Мужчины,  с  которыми  она  позднее  любила  проводить  вре-
мй,  были  только  КАВАЛЕРАМИ,  приятность  общения  с
ними  заменяла  ей  нежность.  А  уж  если  находился  человек,
с  кем  можно  было  поговорить,  она  оттаивала  и  была  почти
счастлива.  Она  никого  больше  не  подпускала  к  себе,  разве
что  кто-то  проявил  бы  к  ней  ту  заботливость,  благодаря
которой  она  когда-то  почувствовала  себя  человеком...  но
об  этом  она  могла  только  мечтать.
 Она  стала  ко  всему  безразличной,  проявляя  себя  лишь
на  повседневных  мелочах.
 Одинокой  она  не  была,  но  ощущала  себя  словно  поло¬
винкой.  И  не  было  никого,  кто  мог  бы  ее  дополнить.
 —  Мы  так  хорошо  дополняли  друг  друга,—  рассказы¬
вала  она  о  счастливых  днях  со  служащим  сберкассы.  Это
и  был  ее  идеал  вечной  любви.
 Послевоенное  время;  большой  город;  жить  в  этом  го¬
роде,  как  раньше,  было  невозможно.  Бегом  вверх  и  вниз
по  грудам  Цирпича  и  мусора,  чтобы  сократить  путь,  и  все
равно  окажешься  в  самом  хвосте  длинных  очередей,  от¬
тесненный  своими  современниками,  от  которых  остались
лишь  локти  да  глядящие  в  пустоту  глаза.  Короткий  неве¬
селый  смешок,  и  сам  отводишь  глаза,  как  и  другие,  ловишь
себя  на  мысли,  что  и  ты  выказал  какую-то  потребность,
как  и  другие;  обиженная  гордость,  попытки,  несмотря  ни
на  что,  утвердиться  как  личность,  попытки  жалкие,  ибо
 246

как  раз  благодаря  этому  тебя  можно  спутать  и  заменить
любым  окружающим;  ты  обращаешься  в  какого-то  Толка-
юще  Толкаемого,  Двигающе  Двигаемого,  Ругающе  Ругае¬
мого.
 Рот,  который  до  сих  пор  все  же  ипой  раз'открывался  —
от  девического  удивления  (или  от  женского  «Якобы  Удив¬
ления»  ),  от  крестьянской  ли  робости  или  когда  Ъбрыва-
лись  мечты,  от  которых  на  сердце  становилось  легче,—  в
новой  жизни  был  преувеличенно  крепко  сжат  в  знак  того,
что  она  присоединилась  ко  всеобщей  решимости,  что  могло
быть  лишь  видимостью,  ибо  едва  ли  были  сейчас  пробле¬
мы,  которые  можно  было  решить  лично.
 Лицо-маска  —  но  маска  не  застывшая,  а  подвижная;
голос,  меняющийся  и  боязливо  озабоченный  тем,  чтобы  не
выделяться,  не  только  воспроизводящий  чужой  диалект,  но
и  чужие  выражения:  «На  здоровьице!»,  «Не  хапай!»,  «Се¬
годня  ты  жрешь  за  троих!»;  подсмотренная  походка:  изог¬
нутая  талия,  одна  нога  выставлена  вперед...  И  все  это  не
для  того,  чтобы  стать  другим  человеком,  а  для  того,  чтобы
приобрести  ТИПИЧНОСТЬ:  сменить  довоенный  облик  на
послевоенный,  из  краснощекой  деревенщины  превратить¬
ся  в  городскую  штучку,  для  описания  которой  достаточно
сказать:  ВЫСОКАЯ,  СТРОЙНАЯ,  ТЕМНОВОЛОСАЯ.
 При  подобном  описании  типичных  черт  женщина  чув¬
ствует,  что  освободилась  от  собственной  биографии,  ибо
воспринимает  себя  словно  со  стороны,  словно  под  первым
взглядом  эротически  оценивающего  ее  незнакомца.
 Так  душевная  жизнь,  не  имевшая  надежды  обрести
обывательскую  безмятежность,  обретала  хотя  бы  видимость
устойчивости,  беспомощно  подражая  обывательской,  глав¬
ным  образом  принятой  у  женщин  в  общении  друг  с  другом
системе  оценок,  когда  говорят,  что  он  в  моем  вкусе,  но  я
не  в  его  вкусе,  или  что  я  в  его  вкусе,  но  он  не  в  моем,
или  —  мы  созданы  друг  для  друга,  или  —  мы  терпеть  не
можем  друг  друга,  когда,  стало  быть,  все  формы  общения
понимаются  как  обязательные  правила  в  такой  мере,  что
всякое  индивидуализированно  участливое  отношение  к  ко¬
му-то  воспринимается  только  как  исключение  из  правила.
 —  Собственно  говоря,  этот  тип  мужчин  не  в  моем  вку¬
се,—  говорила,  например,  мать  о  моем  отце.
 Все  жили  в  согласии  с  этим  учением  о  человеческих
типах,  полагая  себя  людьми  объективными,  и  не  страдали
ни  из-за  самих  себя,  ни  из-за  своего  происхождения,  ни
 247

из-за  некоторых  свойх  особенностей  —  перхоти  или  поте¬
ющих  ног,  ни  из-за  ежедневно  возникающих  новых  усло-
вий  существования;  обретя  типичность,  человечек  избывал
свое  позорное  одиночество  и  изолированность,  он,  с  одной
стороны,  лишался  личностных  черт,  с  другой  —  все-таки
становился  личностью,  хотя  и  на  время*
 В  таком  состоянии  человек  ходит  по  улицам,  словно  ви¬
тая  в  облаках,  его  окрыляет  все,  мимо  чего  в  другом  слу¬
чае  он  спокойно  бы  прошел,  его  отталкивает  все,  около
чего,  казалось  бы,  следует  остановиться  и  что  вновь  все¬
лило  бы  в  него  беспокойство:  очередь,  высокий  мост  через
Шпрее,  витрина  с  детскими,  колясками.  (Она  опять  сдела¬
ла  тайный  аборт.)  Ходить  без  устали,  чтобы  сохранить.спо¬
койствие,  без  передышки,  чтобы  убежать  от  собственных
мыслей.  Девиз:  «Сегодня  ни  над  чем  не  желаю  задумы¬
ваться,  сегодня  буду  веселиться».
 Временами  это  удавалось,  и  все  ее  личные  черты  раст¬
ворялись  в  типических.  Тогда  оказывалось,  что  даже  пе¬
чаль  есть  всего.лишь  краткая  фаза  веселья:  «Я  одинока,
одинока,  как  камешек  в  пыли,  как  камешек  в  пыли»,  точ¬
но  рассчитанной  поддельной  грустью  этой  псевдонародной
песенки  мать  вносила  свой  вклад  в  общий  и  собственный
праздник,  вслед  за  тем  программу  дополняли  анекдоты,
рассказанные  мужчинами,  над  которыми  смеялись  уже
заранее  благодаря  одним  лишь  скабрезным  интонациям.
 А  дома  все  те  же  ЧЕТЫРЕ  СТЕНЫ  и  она  одна;  ду¬
шевный  подъем  еще  сохранялся  какое-то  время,  она
мурлыкала,  сбрасывала  туфли  в  танцевальном  ритме,  ощу¬
щала  мгновенное  желание  отмочить  какую-нибудь  штуку,
но  вот  она  уже  снова  едва  двигается  по  комнате,  от
мужа  к  ребенку,  от  ребенка  к  мужу,  от  одного  дела  к
другому.
 Она  каждый  раз  ошибалась  в  своих  расчетах,  ведь
дома  спасительные  уловки  мелких  буржуа  не  имели  силы,
ибо  условия  их  жизни  —  однокомнатная  квартира,  заботы
единственно  о  хлебе  насущном,  взаимоотношения  со
СПУТНИКОМ  ЖИЗНИ,  которые  ограничивались  непро¬
извольной  мимикой,  невольным  жестом  и  стесненной  по¬
ловой  жизнью,—  были  еще  даже  предбуржуазными.  Нуж¬
но  было  обязательно  уйти  из  дома,  чтобы  хоть  немножко
попользоваться  жизнью.  Вне  дома  она  выступала  победи¬
телем,  дома  —  слабейшей  половиной,  вечным  побежден¬
ным!  Какая  уж  это  жизнь!
 248

Сколько  бы  она  ни  рассказывала  впоследствии  об  этом
периоде  —  а  она  испытывала  потребность  о  нем  рассказы-
ватъ,—  она  содрогалась  от  отвращения  и  расстройства,  но
так  робко,  что  ни  того  ни  другого  избыть  была  не  в  силах,
скорее  уж,  вновь  с  ужасом  их  переживала.
 Мои  детские  воспоминания:  мать  несуразно  всхлипы?
вает  в  уборной,  сморкается,  выскакивает  с  красными  как
у  кролика  глазами.  Она  жила;  пыталась  стать  чем-тр;  ц#
стала.
 (Разумеется,  все,  что  бывает  написано  об  определен¬
ном  человеке,  выглядит  не  слишком-то  определенно;  но
вряд  ли  обобщения,  подчеркнуто  ориентированные  на
мать,  которая  могла  бы  быть  не  имеющей  себе  равных  ге¬
роиней  единственной  в  своем  роде  истории,  могут  интере¬
совать  Кого-либо,  кроме  меня,—прортое  же  изложение
причудливой  биографии  с  неожиданным  концом  означало
бы  недооценку  читателя.
 Подобные  абстрактные  обобщения  опасны  тем,  что
имеют  склонность  обретать  самостоятельность.  И  тогда
они  словно  отрываются  от  личности,  которая  их  породи^
да,—  остается  цепная  реакция  слов  и  оборотов,  будто
мелькающие  сновидения,  литературный  канон,  когда
жизнь  индивидуума  служит  только  поводом  к  сочини¬
тельству.
 Две  эти  опасности,  с  одной  стороны,  простой  рассказ,  с
другой  —  безболезненное  растворение  личности  в  лавине
поэтических  слов,  замедляют  мою  работу,  ибо  я  боюсь,  что
каждая  последующая  фраза  выбьет  меня  из  душевного
равновесия.  Это  положение  относится  к  любому  литера¬
турному  труду,  особенно  же  к  моему  случаю,  когда  факты
ошеломляют  сами  по  себе  и  вряд  ли  нужно  что-нибудь  вы¬
думывать.
 Поэтому  вначале  я  основывался  на  фактах  и  подыски¬
вал  особую  лексику  для  их  выражения,  но  вскоре  заметил,
что  в  поисках  лексики  отдаляюсь  от  фактов.  Тогда  я  ре¬
шил,  что  буду  исходить  из  имеющихся  в  моем  распоряже¬
нии  слов,  из  общечеловеческого  словарного  запаса,  а  не  из
фактов,  и  начал  отбирать  такие  события  из  жизни  моей
матери,  которые  предусматривались  бы  этим  лексическим
запасом,  ибо  только  с  помощью  общеупотребительного,  а
не  подысканного  языка  можно  было  среди  незначительных
 Ш

жизненных  фактов4  найти  вопиющие,  что  требовали  бы
опубликования.
 Я  проглядываю  общеупотребительный  лексический  за¬
пас,  который  используется  при  написании  биографии  лю¬
бой  женщины,  помня  о  своеобразии  жизни  матери;  из  со¬
ответствий  и  противоречий  складывается  при  этом  моя
работа.  Главное,  что  я  не  употребляю  явных  цитат;  фра¬
зы,  если  даже  они  выглядят  цитатами,  должны  все  время
напоминать,  что  они  говорят  о  человеке  своеобразном,  для
меня  во  всяком  случае,  и,  только  если  они  помогут  мне'  ре¬
шительно  и  бережно  удержать  в  центре  внимания  мой  лич¬
ный  повод  для  писания,  я  сочту  их  пригодными.
 Другая  особенность  этого  рассказа:  я  не  отдаляюсь,  как
обычно  случается,  с  каждой  новой  фразой  все  дальше  и
дальше  от  внутреннего  мира  своих  персонажей,  чтобы  в
конце,  свободно  вздохнув,  будучи  в  торжественном  и  ра¬
достном  настроенищ  взглянуть  на  них  со,  стороны,  как  на
каких-то  насекомых,  сунутых  наконец-то  в  коробочку,  а
пытаюсь,  оставаясь  неизменно  серьезным,  воссоздать  с  по¬
мощью  слова  образ  человека,  которого  не  в  состоянии  вы¬
разить  полностью  одной  какой-то  фразой,  так  что  мне  при¬
ходится  начинать  все  снова  и  снова,  но  я  все  же  не  доби¬
ваюсь  обычного,  необходимого  для  писателя  беспристраст¬
ного  взгляда.
 Обычно  я  начинаю  писать,  отталкиваясь  от  собствен¬
ного  «я»  и  собственных  чувствований,  но  в  процессе  ра¬
боты  постепенно  освобождаюсь  от  них  и  в  конце  концов
отказываюсь,  как  от  вспомогательного  материала  и  расхо¬
жего  товара;  но  на  этот  раз,  поскольку  я  всего  лишь  Опи¬
сывающий  и  не  могу  взять  на  себя  также  роль  Описывае¬
мого,  взгляд  со  стороны  мне  не  удается.  Взглянуть  со  сто¬
роны  я  могу  лишь  на  себя  самого,  а  мою  мать  мне  то  уда¬
ется,  то  не  удается,  как  обычно  и  себя  самого,  изобразить
окрыленной,  парящей,  создать  из  нее  этакий  безмятеж¬
ный  литературный  образ.  Ее  в  коробочку  не  сунуть,  ее  ни¬
как  не  ухватишь,  слова  точно  проваливаются  куда-то  в
темноту  и  потом  валяются  как  попало  на  бумаге.
 «Нечто  несказанное»  —часто  читаешь  в  рассказах,  или
«Нечто  неописуемое»,  что  я  большей  частью  считаю  пус¬
тыми  отговорками;  но  история  матери  действительно  име¬
ет  дело  с  чем-то  поистине  невыразимым,  с  мгновениями
безмолвного  ужаса.  Она  повествует  о  минутах,  когда  в  соз¬
нании  от  ужаса  происходит  сдвиг;  о  вспышках  страха,
 250

столь  кратких,  что  рассказать  о  них  никогда  не  успева¬
ешь;  о  видениях  столь  ужасных,  что  их  физически  ощуща¬
ешь  словно  червей,  копошащихся  в  собственном  сознании.
От  всего  этого  прерывается  дыхание,  ты  цепенеешь,  и
вот—«ледяной  озноб  пробежал  по  спине,  волосы  встали
дыбом»...  Опять  и  опять  жуткая  ситуация  из  Сказок  о  при¬
видениях,  жуткая  ситуация  в  простом  повороте  водопро¬
водного  крана,  который  ты  спешишь  закрыть,  и  такая  же
жуткая  ситуация  вечером  на  улице,  когда  ты  идешь  с  бу¬
тылкой  пива  в  руке,  да,  всего-навсего  отдельная  ситуация,
а  не  история  с  концовкой,  как  можно  ожидать,  более  или
менее  утешительной. 	'
 Только  творческая  фантазия  на  какое-то  короткое  вре¬
мя  проясняет  историю  матери;  благодаря  этой  фантазии
чувства  матери  словно  материализуются,  и  я  воспринимаю
их,  будто  я  ее  двойник  и  мои  чувства  совпадают  с  ее  чув¬
ствами;  но  это  лишь  мгновения,  о  которых  я'  уже  говорил,
когда  острая  потребность  высказаться  совпадает  с  полной
утерей  дара  речи.  А  потому  упорядоченность  обыкновен¬
ной  биографической  схемы  симулируют,  когда  пишут:
«прежде  —  впоследствии»,  «потому  что  —*  хотя»,  «жила  --
пыталась  —  не  стала»  —  и  надеются  тем  самым  одолеть
свой  благостный  ужас./В  этом,  быть  может,  и  заключена
необычность  моей  истории.)
 В  начале  лета  1948  года  мать  с  мужем  и  двумя  деть¬
ми  —  годовалая  девочка  лежала  в  хозяйственной  сумке  —
без  документов  ушла  из  Восточного  сектора1.  Они  тайно,
в  каждом  случае  на  рассвете,  пересекли  две  границы,  одиц
раз  их  окликнул  русский  часовой,  но  пропуском  им  послу¬
жил  ответ  матери  по-словенски;  для  ребенка  с  тех  пор
рассвет,  шепот  и  опасность  слились  в  триаду.  Радостное
волнение  охватило  мать,  пока  они  ехали  по  Австрии;  и
опять  она  поселилась  в  родном  доме,  где  ей  и  ее  семье
быделили  две  комнатенки.  Мужа  взял  старшим  рабочим
брат  матери  —  плотник,  а  сама  она  вновь  стала  неотъем¬
лемой  частью  семейной  общности.
 Совсем  иначе,  чем  в  городе,  гордилась  она  тем,  что  у
нее  есть  дети,  и  она  охотно  выходила  с  ними  на  люди.  Она
никому  не  разрешала  делать  себе  замечания.  Раньше  она
 Советский  сектор  оккупации  Берлина  в  1945—1949  гг.
 251

лишь  огрызалась,  теперь  же  сама  всех  высмеивала.  Она
могла  так  человека  высмеять,  что  тот  тут  же  язык  прику¬
сит.  И  прежде  всего  она  так  зло  высмеивала  мужа  всякий
раз,  когда  он  начинал  расписывать  свои  обширные  планы,
что  он  тут  же  умолкал,  тупо  уставившись  в  окно.  Правда,
на  другой  день  он  все  начинал  сначала.  (В  насмешливых
интонациях  матери  оживают  прежние  времена!)  Она  и
детей  перебивала,  когда  они  чего-нибудь  просили,  вышу¬
чивала  их;  смешно  ведь  было  всерьез  просить  о  чем-ни¬
будь.  Между  делом  она  родила  третьего  ребенка.
 -Она  опять  заговорила  на  местном  диалекте,  но  словно
бы  забавляясь;  ведь  она  была  женщиной,  ПОБЫВАВШЕЙ
ЗА  ГРАНИЦЕЙ.  Прежние  ,ее  подруги  к  тому  времени
тоже  почти  все  вернулись  в  родные  места;  в  город  и  за
границу  они  уезжали  ненадолго.
 Дружба  в  .условиях  той  жизни,  когда  все  сосредоточи¬
вались  в  основном  на  хозяйстве  и  заботах  о  хлебе  насущ¬
ном,  означала  в  лучшем  случае,  что  люди  знали  друг  дру¬
га,  а  не  то,  что  доверяли  друг  другу.  И  без  того  было
ясно,  что  всех  одолевают  одни  и  те  же  заботы  —  все  разли¬
чие  было  лишь  в  том,  что  одни  относились  к  ним  легко,
другие  —  слишком  серьезно,  все  зависело  от  темперамен¬
та.
 Те  люди  этого  слоя  населения,  у  кого  не.  было  ника¬
ких  забот,  делались  чудаковатыми,  чокнутыми.  Пьяные  де¬
лались  не  болтливее,  а  еще  молчаливее,  иной  раз  буянили
или  бурно  радовались,  но  потом  снова  замыкались  в  себе,
а  в  час  закрытия  пйвных  внезапно  начинали  загадочно
всхлипывать  и  обнимать  или  лупить  кого  попало.
 Рассказывать  о  себе  было  нечего,  даже  в  церкви  во
время  пасхальной  исповеди,  когда  хотя  бы  раз  в  год  можно
было  поговорить  о  себе,  люди  бормоталц  только  избитые
места  из  Катехизиса,  в  которых  индивидуальное  Я  пред¬
ставлялось  Человеку  поистине  более  чуждым,  чем  обломок
луны.  Если  кто-то  заговаривал  о  себе,  а  не  рассказывал  ка¬
кой-нибудь  забавный  анекдот,  его  называли  «оригиналом».
Личная  судьба,  если  она  вообще  когда-то  представляла  со¬
бой  нечтб  оригинальное,  теперь  сохраняла  оригинальность
разве  что  в  мечтах,  она  обезличивалась  и  хирела  под  на¬
тиском  церковных  обрядов,  народных  обычаев  и  добрых
нравов,  так  что  от  индивидуумов  вряд  ли  оставалось  что-
либо  человеческое;  ведь  и  само  слово  «индивидуум»  они
знали  только  как  ругательство.
 252

Молитвы  —одна  за  другой  —  горестные;  молитвы*  воз¬
дающие  хвалу;  праздник  урожая,  референдум,  белый  та¬
нец,  брудершафт,  первоапрельская  шутка,  бодрствование
у  гроба,  новогодний  поцелуй  —  в  таких  формах  проявля¬
лось  личное  горе,  потребность  общения,  предприимчи¬
вость,  ощущение  своей  неповторимости,  тяга  к  странстви¬
ям,  половой  инстинкт  и  вообще  всякая  игра  ума  в  безум¬
ном  мире,  в  котором  перепутались  все  роли,  а  потому  у
человека  и  не  возникало  никаких  трудностей.
 Жить  неорганизованно  —  выйти  погулять  в  рабочий
день,  влюбиться  второй  раз,  одной  выпить  рюмку  водки  в
кафе  —  уже  само  по  себе  Значило  заниматься  бог  знает
чем;  «неорганизованно»  позволялось  разве  что  подпевать
в  хоре,  или  приглашать  друг  друга  на  танец.  Обманом  ли¬
шенный  собственной  биографии  и  собственных  чувств  че¬
ловек  начинал  со  временем  «дичиться»,  как  называет  это
состояние  у  домашних  животных,  например  у  лошадей:
испытывал  робость,  едва-едва  разговаривал  или  же  посте¬
пенно  мешался  в  уме  и  везде  скандалил.
 Упомянутые  выше  обряды  и  обычаи  призваны  были
утешать  человека.  Утешение:  оно  не  поддерживало  чело¬
века,  скорее  уж,  человек,  получив  его,  прозревал  и  в  конце
концов  соглашался,  что  как  индивидуум  он  ничего  собой
не  представляет,  во  всяком  случае  ничего  особенного.
 Люди  раз  и  навсегда  перестали  ждать  ответов  на  вол¬
нующие  их  вопросы,  у  них  больше  не  было  потребности  о
чем-либо  осведомляться.  Все  вопросы  стали  пустымц  фра¬
зами,  а  ответы  на  них  были  столь  стереотипными,  что  для
них  уже  не  нужны  были  люди,  достаточно  было  предметов:
дорогая  человеку  могила,  дорогое  ему  сердце  Христа,  до¬
рогая  ему  многострадальная  богоматерь  преображались  в
фетиши  его  собственной,  скрашивающей  ежедневные  го¬
рести  смертельной  тоски;  человек  томился  у  подножия
этих  утешительных  фетишей.  Ежедневное  однообразие  со¬
прикосновений  с  одними  и  теми  же  предметами  приводи¬
ло  к  тому,  что  и  предметы  эти  становились  священными;
не  бездельничать  хотелось  человеку,  а  работать.  Да  ничего
другого  ему  и  не  оставалось.
 Ии  к  чему  у  человека  не  было  больше  вкуса.  «Любо¬
пытство»  стало  не  свойством  личности,  а  женским  или
бабьим  nöpoKOM.
 Но  мать  была  человеком  любопытным  и  не  признавала
утешительных  фетишей.  Она  не  погружалась  с  головой  в
 253

работу,  а  оправлялась  с  ней  между  прочим,  и  потому  в  ней
росло  недовольство.  Мировая  скорбь  католической  религии
была  ей  чужда,  она*верила  только  в  посюстороннее  счастье,
обрести  которое,  правда,  можно  было  лишь  случайно;  ей
самой  случайно  не  повезло.
 Она  еще  покажет  людям!
 Но  как?
 Как  бы-ей  хотелось  быть  легкомысленной!
 И  вот  однажды  она  в  самом  деле  совершила  легкомыс¬
ленный  поступок:  «Какая  же  я  легкомысленная  —  купила
себе  сегодня  кофточку».  К  тому  же  —  а  в  ее  среде  и  это
уже  было  много  —  она  научилась  курить  и  курила  ,  даже
в  общественных  местах.
 Многие  женщины  в  их  деревне  тайком  выпивали;  их
толстые  губы,  которые  они  вечно  кривили,  были  ей  отвра¬
тительны:  так  никому  ничего  не  докажешь.  Она  бывала
иной  раз  самое  большее  навеселе  и  тогда  пила  с  кем-ни¬
будь  на  брудершафт.  Поэтому-то  она  скоро  была  уже  на
«ты»  с  молодежью  из  уважаемых  семей.  В  обществе,  кото¬
рое  складывается  из  немногих  зажиточных  даже  в  такой
деревне,  ее  охотно  принимали.  Однажды  на  маскараде  она
выиграла  первый  приз  за  костюм  римлянки.  По  крайней
мере  в  развлечениях  сельское  общество  прикидывалось
бесклассовым  —  разумеется,  если  ты  был  ХОРОШО  ОДЕТ,
УМЕЛ  ВЕСЕЛИТЬСЯ  и  ПОДДЕРЖИВАТЬ  КОМПА¬
НИЮ.
 Дома  она  была  «мать»,  муж  тоже  называл  ее  чаще  так,
чем  по  имени.  Она  не  возражала,  это  слово  точнее  опреде¬
ляло  ее  отношение  к  мужу;  он  никогда  не  был  для  нее  тем,
кого  называют  «любимым».
 Теперь  пришла  ее  очередь  копить.  Она,  правда,  не  от¬
кладывала  оставшиеся  деньги,  как  ее  отец,  а  выгадывала,
ограничивала  свои  потребности  до  такой  степени,  что  они
скоро  уже  казались  ПРИХОТЯМИ,  и  потому  она  ограни¬
чивала  их  еще  больше.
 Но  даже  в  такой.  скудной  жизни  она  утешалась  тем,
что  по  крайней  мере  копировала  схему  буржуазного  об¬
раза  жизни,  все  еще  сохраняла,  как  ни  смешно,  деление
благ  на  необходимые,  полезные  и  роскошь.
 Необходимой  была  только  еда;  полезными  —  дрова  на
зиму;  все  остальное  было  роскошью.
 254

А  если  на  это  немного  оставалось,  так  хоть  раз  в  неделю
можно  было  с  гордостью  сказать:  «Нам  живется  все-таки
лучше,  чем  многим  другим».
 Мать  позволяла  себе  следующую  роскошь:  билет  в  ки¬
но,  в  девятый  ряд,  а  после  фильма  —  стакан  вина  с  содо¬
вой;  плитку  шоколада  за  один-два  шиллинга,  чтобы  уго¬
стить  детей  на  следующее  утро;  раз  в  год  бутылку  само¬
дельного  яичного  ликера;  иногда  зимой  по  воскресеньям
можно  было  полакомиться  сбитыми  сливками;  сливки  со¬
бирали  целую  неделю,  ставя  горшочек  с  молоком  на  ночь
между  оконными  рамами.  Какой  это  ^был  праздник  —  на¬
писал  бы  я,  если  бы  это  была  история  моей  жизни;  но  та
жизнь  была  лишь  рабским  подражанием  недостижимого
образа  жизни,  детская  игра  в  земной  рай.
 А  вот  Рождество:  то,  что  и  без  того  необходимо,  пре¬
подносилось  как  подарок.  Друг  другу  делали  сюрпризы  из
самых  необходимых  вещей  —  белья,  чулок,  нособых  плат¬
ков,—  и  при  этом  все  уверяли  друг  друга,  что  именно  это
они  и  ЖЕЛАЛИ  получить  в  подарок!  Вот  так  почти  во
всем,  кроме  еды,  они  притворялись,  будто  получали  по¬
дарки;  я,  например,  был  искренне  благодарен  за  самые
необходимые  школьные  принадлежности  и  клал  их:  рядом
со  своей  кроватью,  словно  настоящие  подарки.
 ~  Интимная  жизнь,  строго  регламентированная  усердно
высчитанными  для  мужа  днями  после  месячных;  а  он  с
жадностью  ухватывал  полчасика  тут  и  там;  страх  перед
простоями  из-за  дождя,  когда  муж,  болтая,  сидел  рядом
с  ней  в  каморке  или  обиженно  глядел  в  окно.
 Зимой  они  получали  пособие  по  безработице,  которое
полагалось  рабочим-строителям,  муж  его  пропивал.  Мать
бегала  из  одной  пивной  в  другую,  разыскивая  его,  и  он
злорадно  показывал  ей  остатки  денег.  Он  ее  частенько  ко¬
лотил,  она  старалась  увернуться;  теперь  она  с  ним  больше
не  разговаривала  и  тем  самым  отталкивала  детей,  которые
пугались  тишины  и  жались  к  отцу,  сознающему  свою  вину.
Ведьма!  За  ее  непримиримость  дети  поглядывали  на  нее
враждебно.  От  страха  у  них  колотилось  во  сне  сердце,  ког¬
да  родители  уходили  из  дому,  но  они  забивались  под  одея¬
ло,  когда  под  утро  отец  тумаками  заталкивал  жену  в  ком¬
нату.  Она  то  и  дело  останавливалась,  а  шагнет  шаг,  и  отец
тут  же  толкает  ее,  оба  злобно  молчат,  пока  она  наконец  не
 255

разражается  браныр,  оказывая  ему  тем  самым  услугу.:
«Ах  ты  скотина!  Ах,  скотина!»,  тут-то  он  начинал  ее  коло¬
тить,  она  же  после  каждого  тумака  отпускала  по  его  ад¬
ресу  колкость.
 Обычно  они  едва  смотрели  друг  на  друга,  но  в  эти  ми¬
нуты  нескрываемой  вражды  они  в  упор  смотрели  в  глаза
Друг  другу,  она  сверху  вниз,  он  снизу  вверх.  Дети  под
одеялом  слышали  только  возню  и  хриплое  дыхание  да  иной
раз  звяканье  посуды  в  буфете.  Утром  они  сами  готовили
себе  завтрак:  муж  без  сил  лежал  в  постели,  а  жена  рядом
с  ним,  закрыв  глаза,  притворялась  спящей.  (Несомненно,
подобное  изображение  ситуации  кажется  откуда-то  спи¬
санным,  взятым  из  другого  рассказа,  легко  заменимым;
старая  песня,  никак  не  связанная  со  временем,  когда  ра¬
зыгрываются  события,  короче,  «XIX  век»;  но  мне  пред¬
ставляется  это  необходимым,  ибо  описываемые  мною  со¬
бытия  вполне  можно  спутать  с  другими,  из  того  време¬
ни,—  такими  они  были  однообразными,  короче  XIX  век,
они  и  до  сих  пор  были  такими,  во  всяком  случае,  в  этих
местах  и  при  описанных  мною  экономических  условиях,
И  сегодня  еще  все  та  же  старая  песня:  на  черной  доске
в  общинном  совете  висят  почти  исключительно  приказы
о  лишении  лицензий  на  содержание  трактиров.J
 Она  не  сбежала.  Она  поняла,  где  ее  место.  «Я  только
жду,  когда  вырастут  дети».  Третий  аборт,  и  на  этот  раз
сильное  кровотечение.  Незадолго  до  своего  сорокалетия
рна  еще  раз  забеременела.  Аборт  больше  делать  было  нель¬
зя,  и  она  выносила  ребенка.
 Слово  «бедность»  было  красивым,  по-своему  благород¬
ным  словом.  С  ним  возникали  представления,  знакомые  по
старым  учебникам:  бедный,  но  чистый.  Чистота  открывала
беднякам  доступ  в  общество.  Социальный  прогресс  дости¬
гался  воспитанием  чистоплотности;  как  только  нищие
привыкали  к  чистоте,  слово  «бедность»  становилось  по¬
четным.  Нищета  для  тех,  кого  она  касалась,  означала  те¬
перь  только  грязь  чуждых  обществу  элементов  где-то  в
другой  стране.
 «Окно  —  визитная  карточка  жильца».
 И  неимущие  послушно  тратили  Средства,  прогрессивно

!7,1)0дНааШЧенпые  для  их  оздоровления,  на  содержание  в
:i|iu-TOTppÖHX  ЖИЛИЩ-
 I  БудШй  нищими,  они  оскорбляли  общественность  от-
|  |.1ки#й^)Щими  и  имепно  поэтому  конкретными  картина¬
ми,  шйжизнг,  оздоровленного,  сверкающего  чистотой  «бед-
чого  с*лоя»  обретала  некую  абстрактность,  и  поэтому  ее
можно  было  забыть.  Нищету  описывали  как  нечто  кон¬
кретное,  бедность  представала  лишь  в  символах.
 И  конкретные  описания  нищеты  сосредоточивались
только  на  физически  омерзительных  проявлениях  нищеты,
смакование  всех  этих  описаний  намеренно  провоцировало
отвращение,  и  поэтому  отвращение  вместо  того,  чтобы  по-
буждат?,  к  деятельности,  напоминало  людям  собственный
анальный  период,  когда  их  так  и  тянуло  лизнуть  собствен¬
ное  дерьмо.
 К  примеру,  в  некоторых  семьях  единственную  миску
использовали  иной  раз  ночыо  как  судно,  а  на  следующий
день  месили  в  ней  тесто.  Наверняка  миску  перед  тем  мы¬
ли  кипятком,  и,  собственно  говоря,  ничего  особенного  в
этом  не  было,  но  описание  этой  процедуры  вызывало  от¬
вращение:  «Они  отправляют  естественные  потребности  в
тот  самый  горшок,  из  которого  потом  едят».  «Брр!»  Слова
скорее  порождают  подобное  пассивно-притягательное  от¬
вращение,  чем  вид  обозначаемых  ими  предметов.  (Собст¬
венное  воспоминание:  всякий  раз  сталкиваясь  с  литератур¬
ным  описанием  пятен  от  яичного  желтка  на  халатах,  я
вздрагивал.)  Поэтому-то  я  испытываю  такую  досаду,  ког¬
да  сталкиваюсь  с  описанием  бедности:  ведь  в  чистой,  но
неизменно  нищенской  бедности  нет  ничего  достойного
описания.
 При  слове  «бедность»  я  всегда  думаю:  да,  было  когда-
то;  его  слышишь  большей  частью  от  лиц,  преодолевших
бедность,  как  слово  из  детства;  не  «я  был  беден»,  но  «я
вырос  в  бедной  семье»  (Морис  Шевалье);  изящно-забав¬
ный  условный  знак  мемуаров.  Но,  вспоминая  условия  жиз¬
ни  матери,  я  не  способен  на  подобные  уловки  памяти.  Она
с  самого  начала  была  вынуждена  в  любых  ситуациях  со¬
блюдать  форму:  уже  в  школе  деревенским  детям  препода¬
вали  предмет,  который  учителя  считали  главным  в  обуче¬
нии  девочек,  и  назывался  он  «внешний  вид  письменных
работ»;  впоследствии  предмет  этот  перерастал  в  другой  —
женщин  обучали  поддерживать  внешние  формы  семейной
жизни;  совсем  не  веселая  бедность,  но  совершенная  по
 9  Хандке
 257

форме  нищета;  ежедневно  возобновлявшиеся  усилия,  дабы
сохранить  свое  лицо,  но  тем  самым  оно  теряло  одухотво¬
ренность.
 Быть  может,  если  бы  люди,  живя  в  нищете,  не  соблю¬
дающей  внешних  форм,  чувствовали  себя  уверенней,  они
обретали  бы  хоть  какое-то  пролетарское  сознание.  Но  в
той  местности  не  было  пролетариев,  не  было  даже  люмпе¬
нов,  разве  что  бедняки  из  богадельни;  никого  не  было,  кто
бы  дерзнул;  впавшие  в  крайнюю  бедность  испытывали
только  стыд;  бедность  в  самом  деле  была  позором.
 Но  для  матери  все  это  тем  не  менее  было  настолько  не
очевидным,  что  постоянно  испытываемое  принуждение  ее
просто  унижало.  Говоря  фигурально:  она  уже  более  не
принадлежала  к  АБОРИГЕНАМ,  ЕЩЕ  НИ  РАЗУ  В  ЖИЗ¬
НИ  НЕ  ВИДЕВШИМ  БЕЛОГО  ЧЕЛОВЕКА,  она  могла
представить  себе  жизнь,  которая  не  сводилась  к  вечным
заботам  по  дому.  Достаточно  было  кому-нибудь  мизинцем
шевельнуть,  и  она  начала  бы  правильно  думать.
 Начала  бы,  была  бы,  стала  бы.
 А  на  деле  происходило  вот  что:
 Спектакль  на  природе  с  человеческим  реквизитом,  в
нем  человек  систематически  лишался  человеческого  обли¬
ка.  Она  бесконечно  ходит  на  поклон  к  брату,  чтобы  он  в
очередной  раз  вернул  на  работу  мужа-алкоголйка;  умо¬
ляет  инспектора,  выслеживающего  «радиозайцев»,  не  за¬
являть  на  них  из-за  незарегистрированного  приемника;
клятвенно  заверяет  инстанции,  что  проявит  себя  как  граж¬
данка,  докажет,  что  достойна  ссуды  на  постройку  дома;
обивает  пороги  сотен  ведомств,  дабы  получить  подтвержде¬
ние  своей  бедности;  ежегодно  получает  новую  справку  для
сына-студента  о  необеспеченности  семьи;  подает  одно  про¬
шение  за  другим,  чтобы  получить  пособие  по  болезни  и  на
детей,  чтобы  ей  снизили  церковный  налог  —  все  это  боль¬
шей  частью  зависело  от  благосклонности  того  или  иного
чиновника,  но  и  то,  что  можно  было  требовать  по  закону,
приходилось  упорно  доказывать,  и  полученное  наконец
«разрешить!»  воспринималось  с  благодарностью,  как  сви¬
детельство  особой  милости.
 В  доме  никаких  механизмов:  все  делалось  вручную.
Предметы  из  прошлого  века,  уже  преображенные  в  созна-
 258

ции  других  людей  в  сувениры:  не  только  кофеварка,  кото¬
рая  и  без  того  стала  любимой  игрушкой,  но  и  ГРОМОЗД¬
КАЯ  стиральная  доска,  УЮТНАЯ  плита,  залатанные  ВЕ¬
СЕЛЫЕ  кастрюли,  ОПАСНАЯ  кочерга,  ЛИХАЯ  телега,
ТРУДОЛЮБИВЫЙ  серп,  сточенные  за  долгие  годы  НЕ¬
МИЛОСЕРДНЫМИ  брусками  почти  до  тупой  стороны
СВЕРКАЮЩИЕ  ножи,  ЗАБАВНЫЙ  наперсток,  НЕУК¬
ЛЮЖИЙ  грибок,  ЗДОРОВЕННЫЙ  утюг,  который,  каза¬
лось,  следит,  чтобы  хозяйка  не  соскучилась  и  поставила
его  греть  на  конфорку,  и,  наконец,  САМАЯ  ЦЕННАЯ
вещь  —  комбинированная  ножная  и  ручная  швейная  ма¬
шинка  «Зингер»;  да,  уже  простое  перечисление  создает
ощущение  домашности.
 Но  и  совсем  иное  перечисление  было  бы,  разумеется,
столь  же  идиллическим:  боли  в  пояснице;  распаренные  от
стирки  в  кипятке  и  красные,  замерзшие  при  развешивании
белья  руки  —  как  хрустело  замерзшее  белье,  когда  его
складывали!  —  иной  раз  кровотечение  из  носа,  стоило  жен¬
щине  резко  разогнуться;  женщины,  озабоченные  тем,  что¬
бы  со  всем  вовремя  управиться,  самоотверженно  идут  в
магазин  с  пятном  крови  известного  происхождения  на
платье;  вечный  детский  плач:  «ай-ай  бо-бо»,  который  они
терпят,  ибо  женщина  есть  женщина;  женщины  между  со¬
бой:  не  «Как  дела?»,  а  «Ну  как  чувствуешь  себя,  получше?»
 Все  это  известно.  И  ничего  не  доказывает;  все  это  ли¬
шилось  силы  доказательств  из-за  привычки  мыслить  по
принципу  достоинств  и  недостатков  —  одному  из  самых
мерзких  жизненных  принципов.  «У  всего  есть  свои  досто¬
инства  и  недостатки»,  и  уже  невыносимое  представляется
выносимым  —  как  недостаток,  который  опять-таки  есть  не
что  иное,  как  необходимая  часть  достоинства.
 Достоинства  —  это,  как  правило,  всего-навсего  отсутст¬
вие  недостатков:  ни  шума,  пи  ответственности,  ни  работы
у  чужих  людей,  ни  ежедневного  ухода  из  дома  и  от  де¬
тей.  Истинные  недостатки,  таким  образом,  устранялись
теми,  которых  не  имелось.
 А  поэтому  в  жизни  все  не  так  уж  скверно;  играючи
можно  справиться  со  всем  во  сне.  Только  всему  этому  не
видно  было  конца.
 Сегодня  как  вчера,  вчера  как  всегда.  Вот  и  еще  день
прошел,  вот  и  неделя  прошла,  и  уже  наступил  новый  год.
Что  завтра  на  обед?  Приходил  почтальон?  Что  ты  делала
весь  день  дома?
 9*
 259

Накрыть  на  стол,  убрать  со  стола;  «Ну  как,  все  сыты?»;
поднять  шторы,  опустить  шторы;  включить  свет,  выклю¬
чить  свет;  «Не  оставляйте  же  вечно  свет  в  ванной!»;  сло¬
жить,  развернуть;  опорожнить,  наполнить;  воткнуть  вил¬
ку  в  штепсель,  выдернуть.  «Ну,  на  сегодня,  кажется,  все».
 Первый  механизм:  электрический  утюг;  чудо,  о  «кото¬
ром  я  всю  жизнь  мечтала».  И  тут  же  смутилась,  словно
недостойна  была  такого  прибора:  «Чем  я  это  заслужила?
Вот  уж  теперь  гладить  буду  каждый  раз  с  радостью.
Может,  у  меня  теперь  останется  больше  времени  для
себя?»
 Миксер,  электроплита,  холодильник,  стиральная  ма¬
шина: 	все  больше  времени  для  себя.  Но  она
 уже  не  умела  им  воспользоваться,  она  словно  одереве¬
нела,  и  в  голове  у  нее  все  перемешалось  из-за  длинной-
длинной  прошлой  жизни  в  качестве  ценной  вещи  и  доброго
домашнего  духа.  И  чувствами  приходилось  дорожить,  а  по¬
тому  выражать  их  —  разве  что  в  оговорках,  которые  следо¬
вало  поскорее  исправить.  Прежняя  жизнерадостность,
присущая  всему  ее  телу,  теперь  проявлялась  редко  —  ког¬
да  на  спокойной  тяжелой  руке  вдруг  стыдливо  украдкой
вздрагивал  палец,  но  ее  тотчас  прикрывала  другая  рука.
 Однако  мать  не  превратилась  окончательно  в  существо
запуганное  и  ничтожное.  Она  стала  утверждать  себя.  Ей
не  нужно  было  больше  разбиваться  в  лепешку,  и  посте¬
пенно  она  начала  приходить  в  себя.  Бездумности  как  не
бывало.  Для  всеобщего  обозрения  она  выставляла  лицо,
которым  была  в  какой-то  мере  довольна.
 Она  читала  газеты,  а  еще  охотнее  —  такие  книги,  что¬
бы  сравнивать  прочитанные  истории  с  собственной  жиз¬
нью.  Она  читала  то,  что  читал  я,—  сначала  Фалладу,  Кну¬
та  Гамсуна,  Достоевского,  Максима  Горького,  затем  Тома¬
са  Вулфа  и  Уильяма  Фолкнера.  Она  не  высказывала  о  про¬
читанном  ничего  очень  уж  умного,  просто  пересказывала
то,  что  ей  особенно  запомнилось.  «Нет,  я  не  такая»,—  го¬
ворила  она  иногда,  как  будто  автор  описывал  именно  ее.
Каждую  книгу  она  читала  словно  описание  собственной
жизни  и  приободрялась;  благодарная  книгам,  она  начала
впервые  проявлять  себя  как  личность;  училась  говорить
о  себе;  —  с  каждой  книгой  вспоминала  о  себе  все  больше  и
больше.  Так  я  постепенно  кое-что  узнавал  о  ней»
 260

До  сих  пор  она  изводила  сама  себя,  собственное  суще¬
ствование  было  ей  в  тягость;  когда  же  она  читала  и  рас¬
сказывала  прочитанное,  она  словно  погружалась  в  какие-
то  глубины  и,  вынырнув,  испытывала  новое  для  себя  чувст¬
во  собственного  достоинства...  «Я  словно  молодею,  когда
читаю».
 Правда,  читая  книги,  она  воспринимала  их  как  рас¬
сказы  о  прошлом,  никогда  —  как  мечты  о  будущем;  она  на¬
ходила  в  них  все  то  упущенное,  что  ей  уже  никогда  не  на¬
верстать.  Сама  она  давно  уже  выбросила  из  головы  любое
будущее.  Так  вторая  весна  оказалась  лишь  преображением
того,  что  она  некогда  пережила.
 Литература  не  научила  ее  впредь  думать  о  себе,  но  по¬
казала  ей,  что  время  для  этого  уже  упущено.  Она  МОГЛА
БЫ  играть  какую-то  роль.  Теперь  она  самое  большее
ИНОЙ  РАЗ  вспоминала  о  себе  и  позволяла  себе,  делая
покупки,  выпить  в  кафе  чашечку  кофе  и  НЕ  ОЧЕНЬ  за¬
ботилась  о  том,  что  скажут  люди.
 Она  стала  снисходительнее  к  мужу,  давала  ему  выго¬
вориться,  не  обрывала  его  на  первой  фразе  слишком  рез¬
ким  кивком,  отчего  у  него  тотчас  отнимался  язык.  Ей  было
его  жаль,  вообще  зачастую  от  захлестывавшей  ее  жалости
она  делалась  беззащитной  —  даже  если  другой  человек
вовсе  не  страдал,  а  она  лишь  представляла  его  себе  в
соседстве  с  предметом,  который  особенно  подчеркивал
преодоленное  им  отчаяние:  тазом  с  отбитой  эмалью,  кро¬
шечной  электроплиткой,  черной  от  много  раз  убегавшего
молока.
 Если  кого-нибудь  из  родных  не  было  дома,  она  пред¬
ставляла  его  себе  в  полном  одиночестве;  раз  этот  человек
не  у  нее  дома,  значит,  он  один-одинешенек.  Холод,  голод,
вражда  окружающих;  а  за  все  в  ответе  она.  Даже  на  свое¬
го  презираемого  мужа  распространяла  она  чувство  своей
ответственности,  беспокоилась  о  нем,  когда  ему  случалось
обходиться  без  нее;  даже  в  больнице,  где  ей  приходилось
нередко  лежать,  однажды  с  подозрением  на  рак,  ее  мучи¬
ла  совесть,  потому  что  муж  в  эти  дни,  наверное,  ел  все  в
холодном  виде.
 Благодаря  сочувствию  к  тому,  кого  с  ней  не  было,  она
никогда  не  ощущала  одиночества;  лишь  короткое,  прехо¬
дящее  чувство  заброшенности,  когда  он  снова  навязывал¬
ся  ей;  непреодолимое  отвращение  к  отвисшим  па  заду
брюкам  и  согнутым  коленям.  «Мне  хотелось  бы  смотреть
 261

на  человека  снизу  вверх»;  да,  мало  радости  все  время
 только  презирать  кого-то.
 Она  испытывала  к  мужу  явное  отвращение  с  первого
же  слова,  но  с  годами  научилась  терпеливо  урезонивать
себя,  вежливо  поднимать  глаза,  отрываясь  от  дела,  кото¬
рым  была  занята,  что  унижало  его  еще  сильнее.  ЗАЯЧЬЯ
ДУША  —  называла  она  его.  Он  часто  совершал  одну  и  ту
же  ошибку,  спрашивая  ее,  почему  это  она  терпеть  его  не
может,  и,  конечно  же,  она  каждый  раз  отвечала:  «С  чего
ты  взял?»  Он  не  отставал  от  нее  и  снова  спрашивал,  неу¬
жели  он  такой  отвратительный,  и  она  успокаивала  его,  но
испытывала  к  нему  еще  большее  отвращение.  Они  стари¬
лись  вместе,  но  это  ее  не  трогало,  хотя  вносило  какое-то
успокоение,  он  перестал  колотить  ее  и  больше  уже  не  вое¬
вал  с  ней.
 Измотавшись  на  работе,  где  день  за  днем  ломал  хре¬
бет,  а  путного  ничего  так  и  не  сделал,  он  стал  хилым  и
кротким.  Очнувшись  от  своей  дремоты,  он  познал  истин¬
ное  одиночество,  которое  моя  мать  могла  разделить  с  ним
только  в  его  отсутствие.
 Они  не  то  чтобы  наконец-то  отдалились  друг  от  друга,
ведь  они  никогда  по-настоящему  не  были  вместе.  Строчка
из  письма:  «Муж  стал  теперь  спокойнее».  И  ей  жилось  те¬
перь  спокойнее  с  ним,  испытывая  гордость  при  мысли,  что
до  конца  жизни  осталась  для  него  загадкой.
 Теперь  она  стала  интересоваться  политикой,  голосова¬
ла  не  за  партию  брата  —  за  которую  голосовал  муж,  ра¬
ботавший  у  него,—  а  за  социалистов;  со  временем  муж
тоже  стал  голосовать  за  социалистов,  стремясь  найти  с  ней
взаимопонимание.  Но  она  не  верила,  что  политика  может
помочь  и  ей  лично.  Она  отдавала  свой  голос  как  любез¬
ность,  которая  сама  собой  разумелась,  и  не  ожидала  ника¬
кого  вознаграждения.  «Социалисты  больше  заботятся  о  ра¬
бочих»,  но  сама  она  не  ощущала  себя  рабочей.
 Того,  что  все  больше  занимало  ее  мысли,  чем  меньше
ей  приходилось  теперь  заниматься  хозяйством,  она  не  на¬
ходила  в  разговорах,  которые  вели  с  ней  о  социалистиче¬
ской  системе.  Она  так  и  осталась  одинокой,  мучимая  заг¬
нанной  ц  сны  сексуальной  брезгливостью,  влажными  от
тумана  простынями,  низким  потолком  над  головой.  Все,
что  ее  действительно  затрагивало,  не  имело  отношения  к
 263

политике.  Конечно,  в  чем-то  здесь  была  логическая  ошиб¬
ка,  но  в  чем?  И  какой  политик  мог  бы  ей  эту  ошибку  объ¬
яснить?  И  какими  словами?
 Политики  жили  в  каком-то  другом  мире.  Когда  с  ними
разговаривали,  они  не  отвечали,  а  излагали  свои  позиции.
«Так  ведь  о  многом  и  без  того  нельзя  говорить».  Лишь  то,
о  чем  можно  говорить,  было  делом  политики;  а  то,  о  чем
нельзя  говорить,  нужно  было  одолеть  собственными
силами  или  улаживать  эти  дела  со  всевышним.  Да  всякий
просто  испугался  бы,  обратись  политик  к  нему  лично.  Это
расценили  бы  как  попытку  подлизаться.
 И  вот  постепенно  безличное  «так  делают»  сменяется
личным  «так  делает  она».
 Она  приучила  себя  впе  дома  держаться  с  большим  до¬
стоинством  и  сидела  рядом  со  мной  в  подержанном  авто¬
мобиле,  который  я  ей  купил,  с  высоко  поднятой  головой.
Да  и  дома  она  не  вскрикивала  больше,  чихая,  и  смеялась
не  так  громко.
 (На  похоронах  младший  сын  вспоминал,  что  прежде,
возвращаясь  домой,  слышал  уже  издалека,  как  она  громко
смеялась  и  вскрикивала.)
 В  магазине  она  здоровалась,  слегка  кивая  налево  и  на¬
право,  чаще  ходила  теперь  в  парикмахерскую,  делала  ма¬
никюр.  Это  было  уже  не  то  натужное  достоинство,  с  кото¬
рым  она  преодолевала  мытарства  первых  послевоенных
лет,—  никто  не  мог  бы  теперь  одним  взглядом  вывести  ее
из  равновесия.
 Вот  только  дома,  когда  она  по-новому,  очень  прямо  си¬
дела  за  столом,  а  муж  молча  стоял  спиной  к  ней,—  рубаха
вылезает  сзади  из  штанов,  руки  засунуты  глубоко,  до
самого  дна,  в  карманы,  время  от  времени  он,  покашливая,
смотрит  в  окно,  и  младший  сын  в  углу,  на  диване,  шмы¬
гая  сопливым  носом,  читает  очередную  книжку  о  Микки-
Маусе,—  она,  бывало,  в  сердцах  застучит  пальцем  по  сто¬
лу  и  внезапно  сожмет  лицо  ладонями.  В  ответ  муж  иной
раз  выходил  на  улицу  и,  постояв  у  двери,  откашливался
там,  а  затем  возвращался.  Она  сидела  согнувшись,  опу¬
стив  голову,  пока  сын  не  просил  намазать  ему  хлеб  мас-
 263

.  лом.  Чтобы  встать,  ей  приходилось  помогать  себе  обеими
руками.
 Другой  ее  сын,  не  имея  водительских  прав,  разбил  ма¬
шину,  за  это  его  посадили.  Он  пил,  как  отец,  и  она  снова
ходила  от  пивной  к  пивной.  Проклятое  отродье!  Он  не  же¬
лал  ее  слушать,  она  ведь  твердила  все  одно  и  то  же,  ей
не  хватало  слов,  чтобы  подействовали  на  него.  «Тебе  не
стыдно?»  —  «Да  знаю»,—  говорил  он.  «Найди  себе  где-ни¬
будь  комнату».—  «Да  знаю».  Он  все  еще  жил  у  нее  в  доме,
получалось  словно  бы  два  мужа,  а  позже  он  разбил  еще
одну  машину.  Она  выставила  за  порог  его  сумку  с  веща¬
ми,  и  он  уехал  за  границу,  ей  мерещились  всякие  ужасы,
она  написала  ему:  «Твоя  тоскующая  по  тебе  мать»,  и  он
тотчас  вернулся;  и  так  далее.  Она  чувствовала  себя  вино¬
ватой  во  всем.  Она  все  принимала  близко  к  сердцу.
 К  тому  же  вечно  одни  и  те  же  предметы,  глядящие  на
нее  из  одних  и  тех  же  углов!  Она  попыталась  все  бросить,
стать  неряхой,  но  привычка  ежедневно  работать  обрела
уже  независимость.  Она  охотно  незаметно  умерла  бы,  но
боялась  смерти.  И  была  слишком  любопытной.  «Мне  всег¬
да  приходилось  быть  сильной,  а  больше  всего  хотелось
быть  слабой».
 У  нее  не  было  ни  увлечений,  ни  своего  конька,  она  ни¬
чего  не  собирала  и  не  меняла,  не  разгадывала  больше
кроссвордов.  Давно  уже  не  наклеивала  фотографии,  а  про¬
сто  убирала  их  куда-нибудь  подальше.
 В  общественной  жизни  она  никогда  не  принимала  уча¬
стия,  ходила  только  раз  в  год  сдавать  кровь  и  носила  на
пальто  донорский  значок.  Однажды  о  ней  как  о  стотысяч¬
ном  доноре  передавали  по  радио  и  пригласили  ее  на  сту¬
дию,  где  она  получила  подарочный  набор.
 Иногда  она  играла  на  новом  автоматическом  кегель¬
бане.  Она  хихикала,  не  разжимая  губ,  когда  сбивала  ра¬
зом  все  кегли  и  раздавался  звонок.
 Однажды  в  концерте  по  заявкам  родственники  из  Вос¬
точного  Берлина  передали  привет  их  семье  вместе  с  «Алли-
луей»  из  оратории  Генделя.
 Она  боялась  зимы,  когда  все  собирались  в  одной  ком¬
нате.  Никто  не  приходил  к  ней  в  гости;  если  она  слышала
какой-то  шум,  то,  подняв  голову,  видела  все  того  же  мужа:
«А,  это  ты».
 У  нее  начались  сильные  головные  боли.  От  таблеток  ее
рвало,  и  рюмочки  скоро  перестали  помогать.  Голову  ло¬
 264

мило  так,  что  она  едва  могла  к  ней  прикоснуться.  Раз  в
неделю  врач  делал  ей  укол,  снимавший  на  какое-то  время
боль.  Потом  и  уколы  перестали  помогать.  Врач  сказал,  что
ей  нужно  держать  голову  в  тепле.  Поэтому  она  теперь  все¬
гда  ходила  в  платке.  Несмотря  на  снотворное,  она  почти
всегда  просыпалась  после  полуночи  и  клала  подголовник
себе  на  лицо.  О  часах,  проведенных  без  сна  до  рассвета,
она  весь  день  вспоминала  с  содроганием.  От  боли  ей  ме¬
рещились  призраки.
 Муж  между  тем  попал  в  лечебницу  с  туберкулезом  лег¬
ких;  он  писал  ей  нежные  письма,  прося  взять  его  домой.
Она  отвечала  ему  ласково.
 Врач  не  мог  понять,  что  с  ней;  обычные  женские  недо¬
могания?  Климактерический  возраст?
 От  слабости  она,  пытаясь  взять  ту  или  иную  вещь,
промахивалась,  руки  висели  у  нее  как  плети.  Помыв  по¬
суду  после  обеда,  она  ложилась  па  диван  в  кухне,  в  спаль¬
не  ведь  было  холодно.  ИЕЮгда  голова  болела  так,  что  она
никого  не  узнавала.  Она  ничем  больше  не  интересовалась.
В  голове  у  нее  гудело,  и  поэтому  говорить  с  ней  нужно
было  громко.  Она  не  справлялась  теперь  со  своим  телом,
на  все  натыкалась,  падала  с  лестницы.  Смеяться  ей  было
больно,  она  лишь  изредка  морщилась.  Врач  считал,  что,
вероятно,  защемило  нерв.  Говорила  она  тихим  голосом,
страдала  так,  что  не  могла  даже  стонать.  Она  склоняла  го¬
лову  набок,  на  плечо,  но  боль  преследовала  ее.
 «Я  больше  не  человек».
 Минувшим  летом,  когда  я  был  у  матери,  я  застал  ее
однажды  в  постели  с  такой  безнадежностью  на  лице,  что
не  решился  подойти  к  ней.  Передо  мной,  как  в  зоопарке,
лежало  словно  обретшее  плоть  звероподобное  одиночество.
Мучительно  было  видеть,  как  бесстыдно  вывернулась  она
наизнанку:  все  в  ней  искорежилось,  смялось,  разверзлось,
воспалилось,  будто  спутанный  клубок  кишок.  Она  посмот¬
рела  на  меня  точно  откуда-то  издалека,  но  так,  будто  я  был
ее  РАСТЕРЗАННЫМ  СЕРДЦЕМ  —  каким  Карл  Росман
был  для  всеми  униженного  истопника  в  романе  Кафки.
Испуганный  и  сердитый,  я  тотчас  вышел  из  комнаты.
 Только  с  этих  пор  я  по-настоящему  обратил  внимание
на  мать.  До  этого  я  часто  забывал  ее.  Разве  что  изредка
у  меня  больно  сжималось  сердце  при  мысли  об  идиотизме
 265

ее  жизни.  Теперь  же  она  вошла  в  мою  жизнь  как  некая
реальность,  обрела  плоть  и  кровь,  и  ее  состояние  было
столь  убедительно  понятным,  что  я  в  иные  минуты  пол¬
ностью  делил  с  ней  ее  беду.
 Да  и  люди  в  округе  стали  смотреть  на  нее  другими
глазами:  словно  она  была  предназначена  представить  им
их  собственную  жизнь.  Они,  правда,  спрашивали,  «поче¬
му»,  да  «отчего»,  но  только  для  видимости;  они  и  так  пре¬
красно  ее  понимали.
 Ею  овладела  апатия,  она  ничего  не  помнила,  не  узна¬
вала  даже  самые  привычные  домашние  вещи.  Младший
сын,  вернувшись  из  школы,  все  чаще  находил  на  столе  за¬
писку,  что  она  пошла  погулять,  а  он  чтобы  сам  сделал  себе
бутерброды  или  пообедал  у  соседки.  Эти  записки  на  лист¬
ках,  вырванных  из  блокнота  с  расходами,  скапливались  в
ящике  стола.
 Она  не  в  силах  была  больше  выполнять  обязанности  хо¬
зяйки  дома.  Она  уже  просыпалась  больная.  Все  у  нее  ва¬
лилось  из  рук,  и  сама  она  готова  была  свалиться  тут  же.
 Двери  вырастали  на  ее  пути,  с  каменных  оград,  когда
она  проходила  мимо,  казалось,  сыпалась  плесень.
 В  передачах  по  телевизору,  которые  она  смотрела,  она
больше  ничего  не  понимала.  А  чтобы  не  заснуть,  ей  при¬
ходилось  делать  какие-то  движения  руками.
 На  прогулках  ей  иногда  удавалось  забыться.  Она  си¬
дела  на  опушке  леса,  как  можно  дальше  от  домов,  или  на
берегу  ручья,  ниже  брошенной  лесопильни.  Вид  полей  и
воды  не  успокаивал,  правда,  боль,  но  хоть  заглушал  ее  на
время.  В  неразберихе  открывшихся  картин  и  чувств,  ког¬
да  каждая  картина  тотчас  обращалась  в  муку,  заставляя
мать  поскорее  переводить  взгляд  куда-то,  где  следующая
картина  так  же  мучила  ее,  случались  мертвые  точки,  ког¬
да  чертова  карусель  окружающего  мира  давала  ей  корот¬
кую  передышку.  В  эти  минуты  она  ощущала  лишь  уста¬
лость  и  от  всей  этой  круговерти  приходила  в  себя,  рассе¬
янно  глядя  в  воду.
 Но  внезапно  все  в  ней  вновь  вздыбливалось  против
окружающего  мира,  какое-то  время  она  еще  панически
барахталась,  сопротивляясь,  но  не  могла  удержаться  в  со¬
стоянии  покоя,  из  которого  ее  словно  выкидывала  какая-
то  сила.  Тогда  она  вставала  и  шла  дальше.
 266

Она  рассказывала  мне,  что  даже  на  ходу  ее  все  еще
душил  ужас;  поэтому  она  шла  очень  медленно.
 Но  она  шла  и  шла,  пока  от  слабости  опять  не  вынуж¬
дена  была  сесть,  но  очень  скоро  поднималась  и  опять  шла.
 Так  она  часто  попусту  тратила  время,  не  замечая,  что
уже  темнело.  Она  страдала  куриной  слепотой  и  с  трудом
находила  дорогу  к  дому.  У  дома  она  останавливалась  и,  не
решаясь  войти,  присаживалась  на  скамейку.
 А  когда  наконец  входила,  то  дверь  отворялась  медлен¬
но-медленно,  и  мать,  широко  открыв  глаза,  входила,  точно
призрак.
 Но  и  днем  она  без  толку  бродила  по  дому,  путая  двери  и
стороны  света.  Часто  она  сама  не  могла  понять,  как  попа¬
ла  в  то  или  иное  место  и  сколько  прошло  времени.  Она
вообще  потеряла  чувство  времени  и  пространства.
 Она  никого  не  хотела  видеть,  разве  что  в  гостинице
подсаживалась  к  туристам,  выскочившим  из  автобусов,  ко¬
торые  слишком  спешили,  чтобы  разглядывать  ее.  Она  не
в  силах  была  больше  притворяться;  она  полностью  выдох¬
лась.  Взглянув  на  нее,  каждый  догадывался,  что  с  ней.
 Она  боялась  лишиться  рассудка.  Поторопилась,  пока
еще  не  было  поздно,  написать  два-три  прощальных
письма.
 Письма  были  такими  ошеломляющими,  словно  она  пы¬
талась  запечатлеть  на  бумаге  частицу  собственного  серд¬
ца.  Писать  теперь  не  значило  для  нее  больше  заниматься
какой-то  чуждой  работой,  как  обычно  для  людей  ее  образа
жизни,  для  нее  это  было  точно  дыхание,  независимый  от
ее  воли  процесс.  Правда,  с  ней  почти  нельзя  было  теперь
ни  о  чем  говорить,  каждое  слово  напоминало  ей  о  чем-то
ужасном,  и  она  тотчас  терялась.  «Я  не  могу  говорить.  Не
мучай  же  меня».  Она  отворачивалась,  отворачивалась  еще
раз,  и  еще  резче,  пока  не  оказывалась  спиной  к  говорив¬
шему.  Тогда  она  закрывала  глаза,  и  тихие  бесполезные
слезы  катились  по  ее  лицу.
 Она  поехала  в  город  к  невропатологу.  С  ним  ей  было
легко  разговаривать,  он  был  врач,  и  это  внушало  ей  дове¬
рие.  Она  сама  удивилась,  как  много  ему  рассказала.  А  рас¬
сказывая,  начала  все  по-настоящему  вспоминать.  Ее  успо¬
коило,  что  врач,  слушая  ее,  согласно  кивал  головой,  от¬
дельные  признаки  сразу  распознал  как  симптомы  и,  дав  им
 267

наименование  «нервное  расстройство»,  привел  к  системе.
Он  понял,  чем  она  больна,  мог  объяснить  ее  припадки.  Она
была  не  единственной  пациенткой,  в  приемной  ждали  еще
два-три  человека.
 В  следующий  раз  ей  уже  было  интересно  наблюдать
за  этими  людьми.  Врач  посоветовал  ей  как  можно  больше
гулять  на  свежем  воздухе.  Прописал  ей  лекарство,  облег¬
чившее  немного  головную  боль.  И  путешествие  переклю¬
чило  бы  ее  мысли.  За  каждый  визит  она  платила  врачу
наличными,  больничная  касса,  членом  которой  она  состоя¬
ла,  не  предусматривала  подобные  расходы.  Ее  огорчало,
что  она  тратит  на  себя  деньги.
 Иной  раз  она  отчаянно  искала  какое-нибудь  слово,  обо¬
значающее  тот  или  иной  предмет.  Как  правило,  она  его
знала,  просто  ей  хотелось,  чтобы  окружающие  приняли  в
ней  участие.  Она  тосковала  по  той  недолгой  поре,  когда  и
правда  никого  не  узнавала  и  ничего  не  замечала  вокруг
себя.
 Она  кокетничала  тем,  что  была  больна,  разыгрывала
больную.  Делала  вид,  что  в  голове  у  нее  все  путается,  что¬
бы  защититься  от  наступившей  наконец  ясности  мыслей,
ибо  при  ясной  голове  она  считала,  что  представляет  со¬
бой  некое  единичное  явление,  и  переставала  утешаться
мыслью,  что  занимает  лишь  вполне  определенное  место  в
ряду  себе  подобных.  Преувеличивая  забывчивость  и  рассе¬
янность,  она  хотела,  чтобы  ее,  когда  она  все-таки  все  вспо¬
минала  или  понимала  все  происходящее,  ободряли:  «Ну
вот,  уже  лучше!  Тебе  уже  много  лучше!»  —  словно  весь
ужас  состоял  только  в  том,  что  ее  точила  мысль,  будто
она  потеряла  память  и  не  способна  принимать  участие  в
разговоре.
 Она  не  выносила,  когда  на  ее  счет  отпускали  шутки.
Ей  не  помогало,  когда  над  ее  состоянием  подтрунивали.
ОНА  ВСЕ  ПОНИМАЛА  БУКВАЛЬНО.  И  плакала  на¬
взрыд,  если  кто-нибудь  нарочно  разыгрывал  перед  ней
бодрячка.
 В  разгар  лета  она  на  месяц  поехала  в  Югославию.  Но
в  первые  дни  сидела  в  затемненной  комнате  отеля  и  без
конца  ощупывала  голову.  Читать  она  ничего  не  могла,  соб¬
 263

ственные  мысли  перебивали  прочитанное.  Она  то  и  дело
шла  в  ванную  и  мылась.
 Потом  наконец  она  решилась  выйти  на  улицу  и  даже
поплескаться  в  море.  Она  впервые  отдыхала  и  впервые
была  у  моря.  Море  ей  понравилось,  по  ночам  часто  штор¬
мило,  тогда  и  беды  не  было,  что  она  лежит  без  сна.  Она
купила  соломенную  шляпу  от  солнца  и  вернула  ее  в  день
отъезда  в  магазин.  Под  вечер  она  обычно  заходила  в  бар
и  выпивала  чашечку  кофе.  Всем  своим  знакомым  она  по¬
сылала  открытки  и  письма,  в  которых  о  себе  писала  лишь
между  прочим.
 У  нее  вновь  появился  интерес  к  времени  и  окружению.
С  любопытством  прислушивалась  она  к  разговорам  за  со¬
седними  столиками,  пыталась  понять,  какие  узы  связыва¬
ют  разных  людей.
 Вечерами,  когда  спадала  жара,  она  гуляла  по  окрест¬
ным  деревням,  заглядывая  в  дома,  в  которых  не  было  две¬
рей.  Удивление  ее  было  вполне  естественным  —  ей  в  жиз¬
ни  не  приходилось  видеть  подобную  людскую  бедность.
Головные  боли  прекратились.  Ей  ни  о  чем  не  надо  было
больше  думать,  временами  она  вообще  забывала  все  на
свете.  Ее  одолевала  приятная  скука.
 Вернувшись  домой,  она  после  многих  лет  заговорила
еще  прежде,  чем  ее  начали  расспрашивать.  Много  расска¬
зывала.  Позволила  мне  сопровождать  ее  на  прогулках.  Мы
часто  заходили  в  кафе  пообедать,  и  у  нее  вошло  в  при¬
вычку  перед  едой  выпивать  рюмку  кампари.  Она  еще  сжи¬
мала  руками  голову,  но  теперь  это  было  просто  привыч¬
кой.  Она  вспомнила,  что  год  назад  в  кафе  с  ней  заговорил
даже  какой-то  мужчина.  «Но  он  был  очень  вежлив!»  Бу¬
дущим  летом  она  собиралась  на  север,  где  не  так  жарко.
 Она  бездельничала,  сидела  у  своих  приятельниц  в  са¬
ду,  курила  и,  помахивая  веером,  отгоняла  ос  от  кофе.
 Погода  стояла  солнечная,  мягкая.  Сосновые  рощи  на
холмах  вокруг  были  весь  день  подернуты  легкой  дымкой
и  казались  не  такими  темными.  Она  консервировала  на
зиму  фрукты  и  овощи  и  подумывала  о  том,  чтобы  взять  на
воспитание  ребенка  из  приюта.
 К  этому  времени  я  целиком  и  полностью  был  поглощеп
собственными  делами.  В  середине  августа  я  вернулся  в
Германию,  оставив  мать  с  ее  заботами.  Несколько  меся¬
 269

цев  я  работал  над  повестью,  а  мать  время  от  времени
писала  мне.
 «В  голове  у  меня  все  спуталось,  иные  дни  выношу  с
трудом».
 «У  нас  холодно  и  хмуро,  по  утрам  долго  стоит  туман.
Я  долго  сплю,  а  когда  вылезаю  из  постели,  у  меня  нет  охо¬
ты  что-то  делать.  С  воспитанником  ничего  не  получается.
У  мужа  туберкулез,  вот  мне  и  не  дают  ребенка».
 «Стоит  мне  подумать  о  чем-нибудь  хорошем,  как
точно  хлопает  дверь  и  меня  начинают  донимать  мучитель¬
ные  мысли.  Мне  бы  хотелось  писать  тебе  о  чем-нибудь
более  приятном,  да  ничего  такого  нет.  Муж  пробыл  здесь
пять  дней,  но  говорить  нам  было  не  о  чем.  Начну  я  разго¬
вор,  а  он  даже  не  понимает,  о  чем  я  толкую,  так  уж  лучше
мне  молчать.  А  я  ведь  радовалась  его  приезду,  но  вот  он
приехал,  а  мне  на  него  смотреть  тошно.  Я  знаю,  мне  самой
нужно  бы  найти  способ  наладить  с  ним  сносные  отноше¬
ния,  я  все  время  думаю  об  этом,  но  ничего  умного  приду¬
мать  не  могу.  Лучше  всего  будет,  если  ты  прочтешь  эту
ерунду  и  сразу  же  все  забудешь».
 «Дома  я  не  выдерживаю,  все  время  бегаю  по  улицам.
Встаю  я  теперь  чуть  раньше,  но  утро  время  самое  труд¬
ное  для  меня,  я  заставляю  себя  за  что-нибудь  приняться,
чтобы  не  лечь  снова.  Не  знаю  сама,  куда  мне  девать  свое
время.  Меня  гнетет  одиночество.  Мне  ни  с  кем  не  хочется
разговаривать.  Вечерами  меня  часто  тянет  выпить,  но
пить  мне  нельзя,  иначе  лекарства  не  подействуют.  Вчера
ездила  в  Клагенфурт  и  целый  день  сидела  на  скамейках
и  бродила  по  улицам,  а  вечером  еле  успела  на  последний
автобус».
 В  октябре  она  вообще  больше  не  писала.  В  хорошие
осенние  дни  ее  встречали  на  улице,  но  она  еле-еле  плелась,
и  все  ее  уговаривали  идти  чуточку  быстрее.  Она  каждого
знакомого  просила  выпить  с  ней  в  кафе  чашечку  кофе.  Ее
в  свою  очередь  приглашали  по  воскресеньям  на  загородные
прогулки,  и  она  охотно  ездила  повсюду.  Ходила  со  всеми
на  храмовые  праздники.  Иногда  даже  бывала  на  футболе.
Сидела,  снисходительно  поглядывая  вокруг,  среди  неисто¬
вых  болельщиков  и  ни  разу  не  раскрыла  рта.  Но  когда
однажды  во  время  предвыборной  кампании  в  их  местечко
заехал  канцлер  и  раздавал  толпе  гвоздики,  она  смело  про¬
толкалась  вперед  и  тоже  попросила  гвоздику:  «А  мне  вы
не  дадите  цветок?»  —  «Прошу  прощения,  сударыня!»
 270

В  начале  ноября  она  опять  стала  писать:  «У  меня  не
хватает  настойчивости  додумать  мысль  до  конца,  и  все
время  болит  голова.  Иной  раз  она  гудит  и  трещит  так,
что  внешние  шумы  мне  уже  и  вовсе  кажутся  неперено¬
симыми».
 «Я  теперь  разговариваю  сама  с  собой,  потому  что  боль¬
ше  ни  единому  человеку  ничего  сказать  не  могу.  Иной  раз
мне  представляется,  будто  я  какая-то  машина.  Я  бы  охот¬
но  куда-нибудь  съездила,  но,  когда  темнеет,  я  пугаюсь,  что
не  найду  дорогу  назад.  По  утрам  за  окном  клубится  туман,
кругом  тихо-тихо.  Каждый  день  я  делаю  по  дому  одно  и
то  же,  а  утром  все  опять  в  беспорядке.  Какой-то  замкну¬
тый  круг.  Мне  бы  и  правда  хотелось  умереть;  когда  я  иду
по  улице,  меня  так  и  тянет  упасть  под  проносящуюся  ма¬
шину.  Но  где  гарантия,  что  дело  наверняка  выгорит?»
 «Вчера  по  телевизору  я  видела  «Кроткую»  Достоевско¬
го,  всю  ночь  потом  мне  снились  всякие  ужасы,  нет,  они
мне  не  снились,  я  их  видела  наяву,  по  комнате  расхажива¬
ли  какие-то  голые  мужчины,  вместо  половых  органов  у  них
свисали  кишки.  Первого  декабря  возвращается  домой  муж.
Мне  с  каждым  днем  все  беспокойнее,  не  представляю  себе,
как  я  буду  с  ним  жить.  Каждый  уставится  в  свой  угол,  и
одиночество  гнетет  еще  больше.  Жить  мне  холодно,  но
еще,  пожалуй,  немного  покручусь».
 Она  часто  запиралась  дома.  Если  люди  приходили  к
ней  поплакаться,  она  их  резко  обрывала.  Она  ко  всем  была
очень  строга,  во  всем  отказывала,  всех  высмеивала.  Для
нее  все  были  детьми,  которые  ей  мешают,  и  разве  что  чуть
трогают.
 Она  легко  выходила  из  себя.  Могла  резко  поставить
человека  на  место,  в  ее  присутствии  люди  чувствовали
себя  лицемерами.
 Фотографируясь,  она  уже  не  могла  придать  лицу  жела¬
тельное  выражение.  Она  хоть  и  морщила  лоб  и  растяги¬
вала  щеки  в  улыбку,  но  глаза,  в  которых  зрачки  сдвинуты
были  куда-то  вбок,  смотрели  с  неизлечимой  печалью.
 Подобное  жалкое  существование  превратилось  для  нее
в  пытку.
 Но  точно  так  же  она  боялась  и  смерти.
 «Ходите  гулять  в  лес!»  (Психиатр.)
 «Но  ведь  в  лесу  темно!»  —  с  издевкой  сказал  после  ее
смерти  местный  ветеринар,  которому  она,  бывало,  пове¬
ряла  свои  тайны.
 271

Туман  не  рассеивался  день  и  ночь.  В  полдень  мать  про¬
бовала  выключить  свет,  но  тут  же  снова  его  включила.
Куда  ей  смотреть?  Она  сидела  скрестив  руки,  положив
ладони  на  плечи.  Время  от  времени  до  нее  доносился  звук
невидимой  электропилы,  крик  петуха,  которому  весь  день
казалось,  что  день  только  начинается,  и  он  кричал  до  ве¬
чера  —  а  вот  заводские  гудки  возвещают  конец  рабочего
дня.
 Ночью  клубы  тумана  перекатывались  по  оконным  стек¬
лам.  Она  слышала,  как  нет-нет  да  и  побежит  по  стеклу
новая  капля.  Ночь  напролет  она  держала  под  простыней
включенную  электрогрелку.
 Огонь  в  печи  вечно  гас  под  утро.  «Я  не  хочу  брать  себя
в  руки».  Она  больше  не  смыкала  глаз.  В  сознании  ее  совер¬
шилось  ВЕЛИКОЕ  ПАДЕНИЕ  (Франц  Грильпарцер).
 (Начиная  отсюда,  я  должеп  внимательно  следить,  что¬
бы  рассказ  мой  не  слишком  напористо  вел  меня  за  собой.)
 Мать  всем  родным  написала  прощальные  письма.  Она
не  только  знала,  что  делает,  но  знала,  почему  не  может
поступить  иначе.  «Тебе  этого  не  понять,—  писала  она
мужу.—  О  том,  чтобы  жить  дальше,  нечего  и  думать».  Мне
она  послала  заказное  письмо  с  копией  завещания,  к  тому
же  срочное.  «Я  уже  не  раз  принималась  писать,  но  не  чув¬
ствовала  при  этом  ни  утешения,  ни  облегчения».  Все
письма  были  помечены  не  только,  как  обычно,  датой,  но
и  днем  недели:  «Четверг,  18.  XI.  71».
 На  следующий  день  она  поехала  на  автобусе  в  окруж¬
ной  город  и  по  рецепту,  который  выдал  ей  домашний  врач,
получила  около  сотни  таблеток  снотворного.  Хотя  дождя
не  было,  она  купила  себе  красный  зонтик  с  красивой,  чуть
изогнутой  ручкой.
 В  конце  дня  она  возвратилась  на  автобусе,  который,
как  правило,  ходит  почти  пустой.  Кое-кто  видел  ее.  Но
дороге  домой  она  поужинала  у  дочери  по  соседству.  Все
было  как  обычно:  «Мы  так  весело  шутили».
 У  себя  дома  она  еще  посидела  с  младшим  сыном  у  те¬
левизора.  Они  смотрели  фильм  из  серии  «Когда  отец  и
сын...».
 Она  отправила  сына  спать,  а  сама  осталась  у  включен¬
ного  телевизора.  Накануне  она  побывала  у  парикмахера  и
сделала  себе  маникюр.  Она  выключила  телевизор,  прошла
 272

в  спальню  и  повесила  рядом  со  шкафом  свой  коричневый
платье-костюм.  Приняла  все  снотворное,  смешав  его  со
всеми  имеющимися  у  нее  антидепрессантами.  Надела  тру¬
сики  для  менструации,  в  которые  вложила  пеленки  a,  i  еще
две  пары  трико,  платком  крепко  подвязала  челюсть  и,  не
включая  грелку,  легла  в  постель  в  длинной  до  пят  ночной
рубашке.  Она  вытянулась,  сложила  руки.  В  письме,  содер¬
жавшем  распоряжения  относительно  ее  похорон,  она  в  кон¬
це  написала  мне,  что  совершенно  спокойна  и  счастлива,
наконец-то  может  мирно  заснуть.  Но  я  уверен,  что  это  не
соответствовало  истине.
 Вечером  следующего  дня,  получив  известие  о  ее  смер¬
ти,  я  вылетел  в  Австрию.  Полет  в  полупустом  самолете
протекал  ровно  и  спокойно,  воздух  был  прозрачен,  без  при¬
знаков  тумана,  далеко  внизу  мелькали  огни  сменяющихся
городов.  Я  читал  газеты,  потягивал  пиво,  поглядывал  из
окна,  и  мною  незаметно  овладело  устало-безразличное  бла¬
годушие.  Да,  думал  я  снова  и  снова  и  повторял  вслух  вслед
за  своими  мыслями:  ТАК  ВОТ  ОНО  ЧТО.  ТАК  ВОТ  ОНО
ЧТО.  ТАК  ВОТ  ОНО  ЧТО.  ОЧЕНЬ  ХОРОШО.  ОЧЕНЬ
ХОРОШО.  ОЧЕНЬ  ХОРОШО.  На  протяжении  всего  поле¬
та  я  был  вне  себя  от  гордости,  что  мать  покончила  жизнь
самоубийством.  Но  вот  самолет  пошел  на  посадку,  огни
засверкали  ярче.  Расслабнув  в  безмятежной  эйфории,  бо¬
роться  с  которой  я  больше  не  мог,  я  едва  шагал  по  пустын¬
ному  аэровокзалу.  Утром,  продолжая  путь  в  поезде,  при¬
слушался  к  рассказу  моей  соседки,  преподавательницы
пения  венского  хора  мальчиков.  Она  жаловалась  своему
спутнику,  какими  несамостоятельными  оказываются  эти
мальчики,  даже  когда  взрослеют.  У  нее  есть  сып,  который
тоже  учился  в  этой  школе.  Во  время  турне  по  Южной
Америке  он  был  единственным,  кто  уложился  в  карман¬
ные  деньги,  даже  кое-что  привез  назад.  Он  по  крайней
мере  обещает  вырасти  разумным  человеком.  Не  слушать
ее  было  невозможно.
 На  вокзал  за  мной  приехали  на  машине.  Ночью  шел
спег,  но  сейчас  небо  было  безоблачным,  светило  солнце,
было  холодно,  в  воздухе  сверкала  изморозь.  Какое,  однако,
противоречие  —  приходится  ехать  по  веселой  ухоженной
местности,  да  еще  в  такую  погоду,  когда  местность  эта
 273

кажется  столь  естественно  принадлежащей  неизменно
темно-голубой  вселенной,  что  ты  себе  и  представить  не
можешь  какого-либо  коренного  перелома,  ехать  к  дому
траура,  где  лежит,  быть  может,  уже  тлеющий  труп!  До
самого  дома  я  не  получил  ни  какой-либо  поддержки,  ни
какого-либо  предзнаменования,  так  что  к  встрече  с  мерт¬
вым  телом  в  холодной  спальне  оказался  совсем  не  подго¬
товленным.
 На  стульях,  в  несколько  рядов  стоящих  в  комнате,  тес¬
но  сидели  соседские  женщины  и  пили  вино,  которое  им
предлагали.  Я  чувствовал,  как,  глядя  на  покойную,  они
исподволь  начинают  думать  о  себе.
 Утром  в  день  похорон  я  долго  оставался  один  с  покой¬
ницей.  Мое  личное  чувство  внезапно  совпало  с  общеприня¬
той  традицией  бодрствования  у  гроба.  Мертвое  тело  каза¬
лось  мне  то  ужасающе  одиноким,  нуждающимся  в  любви,  то
мне  становилось  скучно,  и  я  смотрел  на  часы.  Я  решил
пробыть  у  нее  не  меньше  часа.  Кожа  у  нее  под  глазами
вся  сморщилась,  кое-где  на  лице  поблескивали  капли  свя¬
той  воды,  которой  ее  окропили.  Живот  немного  вздулся  от
таблеток.  Я  сравнил  положение  ее  рук  на  груди  с  непо¬
движной  точкой  вдали,  чтобы  удостовериться,  что  она  не
дышит.  Между  верхней  губой  и  носом  у  нее  не  было  боль¬
ше  ложбинки.  Лицо  ее  теперь  очень  походило  на  мужское.
Временами,  когда  я  долго  смотрел  на  нее,  я  переставал  со¬
знавать,  о  чем  мне  следует  думать.  Тут  скука  делалась
невыносимой  и  я  растерянно  стоял  рядом  с  покойницей.  Но
когда  истек  час,  я,  несмоаря  на  это,  не  хотел  уходить  и
оставался  с  ней  еще  долго.
 Потом  ее  фотографировали.  С  какой  стороны  она  фо¬
тогеничнее?  Фотогеничность  —  у  нее,  у  мертвой?
 Церемония  похорон  окончательно  обезличила  ее,  и  всем
стало  легче.  Мы  шли  за  бренными  останками  сквозь  снеж¬
ную  вьюгу.  В  религиозные  формулы  нужно  было  только
вставить  ее  имя.  «Сестра  наша...»  Со  свечей  на  пальто  про¬
вожающих  капал  воск,  который  позже  удаляли  утюжкой.
 274

Снег  валил  такой  густой,  что  к  нему  никак  нельзя  было
привыкнуть,  и  все  поглядывали  на  небо:  не  кончается  ли.
Свечи  гасли  одна  за  другой,  их  больше  не  зажигали.
Я  вспомнил,  что  не  раз  читал,  как  бывает,  что,  заболев  во
время  похорон,  человек  умирал.
 За  кладбищенской  стеной  сразу  начинался  лес.  Лес  был
сосновый  и  покрывал  склоны  довольно  отвесного  холма.
Деревья  росли  так  плотно,  что  уже  от  второго  ряда  видны
были  одни  макушки,  и  дальше  —  макушки  за  макушками.
Сильные  порывы  ветра  разрывали  снежную  завесу,  но  де¬
ревья  не  шевелились.  Я  перевел  взгляд  от  могилы,  от  ко¬
торой  быстро  удалялись  люди,  на  неподвижные  деревья:
впервые  природа  показалась  мне  и  впрямь  жестокой.  Так
вот  они,  стало  быть,  факты!  Лес  говорил  сам  за  себя.  Кро¬
ме  бесчисленных  макушек,  все  было  не  в  счет;  на  их
фоне  какое-то  случайное  скопление  фигурок,  которые  те¬
перь  быстро  исчезали  из  виду.  Мне  казалось,  что  кто-то
надо  мной  издевается,  и  я  ощутил  полнейшую  беспомощ¬
ность.  Внезапно,  охваченный  бессильной  яростью,  я  понял,
что  обязан  написать  что-нибудь  о  своей  матери.
 Позднее,  дома,  уже  вечером,  я  поднимался  по  лестни¬
це.  И  внезапно  прыжком  перемахнул  через  несколько  сту¬
пенек.  При  этом  я  как-то  по-детски  хихикнул,  да  еще  чу¬
жим  голосом,  словно  собирался  чревовещать.  По  послед¬
ним  ступенькам  я  взбежал  бегом.  Наверху,  кичливо  стук¬
нув  себя  кулаком  в  грудь,  я  сам  себя  обнял.  Медленно,  с
чувством  собственного  достоинства,  как  обладатель  некоей
редкостной  тайны,  спустился  я  затем  вниз.
 Не  верно,  что  работа  над  рассказом  принесла  мне
пользу.  В  те  месяцы,  когда  я  поглощен  был  историей  моей
матери,  эта  история  поглощала  все  мои  силы.  Работа  моя
не  была,  как  я  поначалу  надеялся,  воспоминанием  о  за¬
конченном  периоде  моей  жизни,  это  была  какая-то  беспре¬
станная  сумятица,  когда  воспоминания  всплывали  в  фор¬
ме  отдельных  слов,  которые  лишь  подтверждали,  что  мне
необходимо  отказаться  от  замысла.  Случается,  я  и  теперь
еще  внезапно  просыпаюсь  ночью,  словно  от  легкого  толч¬
 275

ка,  и,  в  ужасе  затаив  дыхание,  собственными  глазами
вижу,  как  с  каждой  секундой  заживо  сгниваю.  Воздух  в
темноте  не  шелохнется,  и  мне  кажется,  будто  все  предме¬
ты  потеряли  равновесие  и  сорвались  с  места.  Вот  они  еще
чуть-чуть  покружатся  бесшумно  вокруг,  а  затем  начнут
отовсюду  валиться  и  задавят  меня.  Во  время  таких  при¬
ступов  страха  человек  притягивает  к  себе  все  и  вся,  как
разлагающееся  животное,  при  этом  он  не  пребывает  в  без¬
участной  удовлетворенности,  когда  все  его  чувства  прояв¬
ляются  свободно,  а  его  неизбежно  захлестывает  безучаст¬
ный  объективный  ужас.
 Разумеется,  описание  —  это  всего-навсего  процесс  вос¬
поминания;  зато  оно  не  исключает  дальнейших  усилий
и  извлекает  из  приступов  страха  благодаря  попытке  сбли¬
зиться  с  событиями  и  выразить  их  наиболее  созвучными
оборотами,  некий  интерес,  превращая  блаженство  ужаса
в  блаженство  воспоминания.
 Днем  мне  часто  кажется,  что  за  мной  кто-то  наблю¬
дает.  Я  открываю  двери  и  выглядываю.  Каждый  шорох  я
прежде  всего  воспринимаю  как  покушение  на  себя.
 Иногда,  правда,  во  время  работы  над  этим  рассказом
мне  порядком  надоедало  быть  откровенным  и  честным,  и
мне  хотелось  поскорее  взяться  за  что-нибудь  такое,  где
можно  будет  и  приврать,  и  в  чем-то  притвориться  —  напри¬
мер,  написать  пьесу.
 Однажды,  нарезая  хлеб,  я  уронил  нож  и  сразу  вспом¬
нил,  как  она  по  утрам  нарезала  детям  хлеб  маленькими
кусочками  и  бросала  его  в  теплое  молоко.
 Нередко  она  мимоходом  слюной  чистила  детям  нос
и  уши.  Я  всякий  раз  отшатывался,  запах  слюны  был  мне
неприятен.
 27Ö

Однажды  в  компании  во  время  прогулки  в  горы  она
хотела  отойти  в  сторонку  по  нужде.  Мне  стало  стыдно  за
нее,  я  захныкал,  и  она  сдержалась.
 В  больнице  она  всегда  лежала  в  переполненных  боль¬
ших  палатах.  Да,  так  еще  бывает!  Однажды  она  там  долго¬
долго  пожимала  мне  руку.
 Напоив  и  накормив  всех,  она  всякий  раз  кокетливо
совала  в  рот  оставшиеся  кусочки.
 (Разумеется,  все  это  лишь  забавные  эпизоды.  Но  и
строго  научные  выводы  казались  бы  в  этой  связи  тоже  за¬
бавными.  Слова,  которые  мы  употребляем,  слишком
деликатны.)
 Бутылка  с  яичным  ликером  в  серванте!
 Мучительные  воспоминания  о  ней  одолевают  меня  во
время  повседневных  дел,  особенно  на  кухне.
 Рассердившись,  она  не  била  детей,  а  только  резко  при¬
щемляла  им  пальцами  нос.
 Смертельный  страх,  испытанный  ночью,  когда  про¬
снешься  и  видишь,  что  в  прихожей  горит  свет.
 Несколько  лет  назад  я  собирался  снять  всех  членов
семьи  в  каком-нибудь  приключенческом  фильме,  который
не  имел  бы  никакого  отношения  к  их  жизни.
 В  детстве  она  страдала  лунатизмом.
 277

Первое  время,  именно  в  тот  день  недели,  когда  она
умерла,  я  особенно  живо  представлял  себе  ее  смертные
муки.  Как-то  мучительно  долго  спускались  каждую  пятни¬
цу  сумерки  и  наступала  темнота.  Желтые  пятна  от  улично¬
го  освещения  мерцают  в  ночном  тумане;  грязный  снег  и
вонь  канала;  а  вот  она  в  кресле  перед  телевизором  со  скре¬
щенными  руками;  последний  раз  спускает  воду  в  туалете,
дважды.
 Нередко  во  время  работы  над  этим  рассказом  у  меня
возникала  мысль,  что  к  этим  событиям  больше  подошло
бы  писать  музыку.  Sweet  new  England...1
 «Есть,  быть  может,  новые,  неожиданные  виды  отчая¬
ния,  которых  мы  не  знаем»,—  сказал  деревенский  учитель
в  детективной  телесерии  «Инспектор».
 Все  музыкальные  автоматы  в  этих  местах  имели  пла¬
стинку  с  полькой,  которая  называлась  «МНЕ  ОПРОТИ¬
ВЕЛ  МИР».
 :  Пробуждающаяся  весна,  грязные  лужи,  теплый  ветер
и  сбросившие  снег  деревья  —  где-то  далеко-далеко  от  моей
пишущей  машинки.
 «Она  унесла  свою  тайну  в  могилу!»
 Однажды  во  сне  я  увидел  другое  ее  лицо,  но  и  оно
тоже  было  изможденным.
 Она  была  доброжелательным  человеком.
 Но  вот  опять  наступил  просвет:  мне  снились  какие-то
вещи,  самый  вид  которых  причинял  невыносимую  боль.
 Добрая  новая  Англия...  (англ.)
 278

Но  внезапно  явился  некто  и  снял  с  вещей  то,  что  эту  боль
причиняло,  словно  КАКУЮ-ТО  УСТАРЕВШУЮ  АФИШУ.
Это  сравнение  мне  тоже  приснилось.
 Летом  я  как-то  раз  был  в  комнате  деда  и  смотрел  в
окно.  Вид  оттуда  не  бог  весть  какой:  дорога  поднимается
вверх  по  деревне  к  темно-желтому  зданию  («Шёнбрунн»),
бывшей  гостинице,  и  там  сворачивает.  Был  ВОСКРЕС¬
НЫЙ  ВЕЧЕР,  дорога  была  ПУСТЫННОЙ.  Внезапно  меня
пронизала  какая-то  горькая  боль  за  обитателя  этой  комна¬
ты,  предчувствие,  что  он  скоро  умрет.  Но  боль  эта  смягча¬
лась  тем,  что  я  знал:  он  умрет  естественной  смертью.
 Ужас  —  одно  из  проявлений  законов  природы:  horror
vacui1  в  сознании.  У  человека  только-только  начинает  фор¬
мироваться  представление  о  том  или  ином  случае,  как
вдруг  он  замечает,  что  никакого  случая  нет  и  представлять
себе  нечего.  И  тогда  создавшееся  представление  летит
куда-то  кувырком,  точно  фигурка  из  мультфильма,  которая
замечает,  что  давно  уже  шагает  по  воздуху.
 Когда-нибудь  я  напишу  обо  всем  этом  подробнее,
Январь  —  февраль  1972  года
 1  Страх  пустоты  (лат.).

СОДЕРЖАНИЕ
 Д.  Затонский.  Художественный  мир  Петера  Хандке  .  *  . 	5
 Страх  вратаря  при  одиннадцатиметровом.  Перевод  В.  К  у-
 релла  .  		 21
 Короткое  письмо  к  долгому  прощанию.  Перевод  М.  Рудниц¬
кого  	 99
 Нет  желаний  —нет  счастья.  Перевод  И.  Каринцевой  .  .  ,  229

Хандке,  П.  Повести.  Пер.  с  нем,
 В  книгу  известного  австрийского  писа¬
теля  входят  повести,  написанные  в  70-е
годы.  Все  они  объединены  одной  мыслью
автора:  человек  не  может  жить  без  сколько-
нибудь  значимой  цели;  бессмысленное,
бездуховное  существование  противно  чело¬
веческой  природе;  сознание,  замкнутое
в  кругу  монотонных  бытовых  действий,
не  позволяет  человеку  осмыслить  большой
мир  и  найти  свое  место  среди  людей;  он
оказывается  одинок  в  равнодушном  об¬
ществе  «всеобщего  благоденствия».

Петер  Хандке
ПОВЕСТИ
 ИБ  №  4824
 Художник  А.  Д.  Смеляков
Художественный  редактор  А.  П.  Купцов
Технический  редактор  Д.  Я.  Белиловская
Корректоры  Р.  X.  Пупга  и  Е.  Ы.  Панкратова
 Сдано  в  набор  9.7.79.  Подписано  в  печать  26.12.1979.  Формат  84Х1081/зг-
Бумага  типографская  №  Гарнитура  обыкновенная  новая.  Печать  высокая.
Условн.  печ.  л.  15,12.  Уч.-изд.  л.  14,71  Тираж  50  000  экз.  Заказ  №  371.
Цена  1  руб.  70  коп.  Изд.  №  26519.
 Издательство  «Прогресс»  Государственного  комитета  СССР  по  делам  изда¬
тельств,  полиграфии  и  книжной  торговли.  Москва,  119021,  Зубовский
 бульвар,  17
 Ордена  Октябрьской  Революции  и  ордена  Трудового  Красного  Знамени
Первая  Образцовая  типография  имени  А.  А.  Жданова  Союзполиграфпрома
при  Государственном  комитете  СССР  по  делам  издательств,  полиграфии
и  книжной  торговли.  Москва,  М-54,  Валовая,  28

ИЗДАТЕЛЬСТВО  «ПРОГРЕСС»
 Выходит  из  печати
 НЁСТЛИНГЕР  К.  Ильза  Янда,  лет  —  четыр¬
надцать:  Повесть.  Г1ер.  с  нем.
 В  повести  известной  австрийской  писательни¬
цы  поднята  важная  и  очень  актуальная  для  на¬
ших  дней  тема:  семья  и  ее  роль  в  формировании
личности  ребенка.  Нёстлингер  показывает,  как
распад  старой  семьи  и  создание  новой  может  по¬
рой  обернуться  трагедией  для  детей,,  когда  ни
деньги,  ни  материальное  благополучие  не  могут
заменить  душевное  тепло,  чуткость  и  понима¬
ние  со  стороны  взрослых.

ИЗДАТЕЛЬСТВО  «ПРОГРЕСС»
 Вышла  в  свет
 ХАЛЬТЕР  Э.  Урвиль:  Роман.  Пер.  с  нем.
 Действие  романа  швейцарского  писателя  раз¬
вертывается  в  маленьком  провинциальном  го¬
родке  Швейцарии.  Урвиль  —  как  бы  символ
этой  страны,  которую  называют  в  капиталисти¬
ческом  мире  «страной  благоденствия».  Автор
развенчивает  этот  миф,  показывает,  что  за  фа¬
садом  спокойного  и  благополучного  существова¬
ния  скрыты  серьезные  жизненные  проблемы  и
глубокие  социальные  противоречия.

ИЗДАТЕЛЬСТВО  «ПРОГРЕСС»
 Вышла  в  свет
 Сидр  для  бедняков:  Современная  нидерланд¬
ская  повесть.  Сборник.  Пер.  с  голл.
 «Малая  проза»  —  повесть  и  рассказ  —  жанр,
наиболее  популярный  в  современной  нидер¬
ландской  литературе.  Сборник  объединяет  про¬
изведения  разных  писателей:  от  маститой  Хел-
лы  Хассе  до  дебютанта  Франса  Келлендонка.
Их  роднит  углубленный  интерес  к  нравствен¬
ной  проблематике,  активное  неприятие  многих
черт  сегодняшней  буржуазной  Голландии,  ду¬
ховного  убожества,  мещанской  приземленности
и  эгоизма  ее  обывателей.  Написанные  в  различ¬
ной  тональности,  в  различной  стилистической
манере,  повести  дают  представление  как  о  жиз¬
ни  в  стране,  так  и  о  характере  голландской
прозы,