Натуральная школа в русской литературе XIX века - Кулешов В.И.

Author: Кулешов В.И.

Tags: история и критика мировой литературы и литературы отдельных стран русская литература художественная литература издательство просвещение натуральная школа

Year: 1982

Similar

История русской критики XVIII — начала XX веков

История русской литературы XIX века

История русской литературы XIX века (вторая половина)

О русской литературе

Text

К--90
s" "
В. И. КУЛЕШОВ
' НАТУРАЛЬНАЯ
ШКОЛА
В РУССКОЙ
ЛИТЕРАТУРЕ
XIX века
с^^ -*е?"Э

В.И.КУЛЕШОВ
НАТУРАЛЬНАЯ
ШКОЛА
ЛИТЕРАТУРЕ
, XIX века
Допущено Министерством просвещения СССР
в качестве учебного пособия для студентов
педагогических институтов по специальности
Л% 2101 «Русский язык и литература»
ИЗДАНИЕ ВТОРОЕ
МОС1Ш;ГшРОСВЕЩЕНИЕ>> 1982

БВК-83ДР1
К 90
Рецензенты: доктор филологических наук профессор
Н. В. Осьмаков; кафедра русской литературы Литературного
института им. А. М. Горького.
Кулешов В. И.
К 90 Натуральная школа в русской литературе XIX века.
Учеб. пособие для студентов пед. иы-тов по спец. № 2101
«Рус. яз. и лит.». — 2-е изд. — М.: Просвещение, 1982.—
224 с.
В своей книге известный литературовед доктор филологических наук про-
фессор В. И. Кулешов касается важных для истории русской литературы и до
сих пор вызывающих споры в науке вопросов, связанных со становлением и раз
витием натуральной школы. В исследовании показана органическая связь пи-
сателей «гоголевского направления» со всем лучшим в русской литературе
XIX в., продемонстрированы особенности метода, а также жанров и стилей :
практике этой литературной школы, раскрыто значение школы для русской куль
туры. С интересом встреченная научной и педагогической общественностью, ра-
бота В. И. Кулешова выходит вторым изданием, заново просмотренным и уточ-
ненным автором.
4309020300—463 ББК 83.3Р1
К 103(03)—82 17~82 8Р1
(g) Издательство «Просвещение», 1982 г.

ОТ АВТОРА
Со времен Белинского термином «натуральная школа» при-
нято определять один из важнейших переходных этапов в исто-
рии русской литературы, падающий на 40-е годы XIX века, ког-
да под непосредственным влиянием Гоголя, а также Пушкина,
Лермонтова, критики Белинского сформировался и занял ус-
тойчивое положение в русской литературе реализм. Этот этап
был именно школой для многих молодых писателей (Некрасо-
ва, Тургенева, Гончарова, Достоевского, Герцена, Григорови-
ча), осознавших свое тесное творческое единство, поддержи-
вавших дружеские связи между собой и группировавшихся во-
круг «Отечественных записок» и «Современника», возглавленных
Белинским. Термин «реализм» тогда еще не появился в русской
литературе, но понятие естественности, «натуральности» изоб-
ражения жизни уже существовало, закрепляемое художествен-
ной практикой писателей натуральной школы; Белинский осмыс-
лял сто в своих критических статьях. Поэтому желательно в са-
мом названии предмета изучения в нашем учебном пособии со-
хранить колорит той эпохи: определение «натуральная школа»
прочно вошло во все вузовские курсы по русской литературе.
Можно считать, что предмет предлагаемого пособия допол-
нительно апробирован временем. В последние годы все более
обогащаются конкретным анализом аспекты рассмотрения на-
туральной школы как целостного явления, преисполненного внут-
ренней динамики и противоречий, давшей многих великих пи-
сателей второй половины XIX века, помнивших свое родство,
свою колыбель реализма. В составе натуральной школы — раз-
нообразные писатели, объединенные некоторыми общими целя-
ми, приемами творчества, жанровыми и стилевыми признаками.
Тут встают проблемы «учителей» и «учеников», «традиций» я
«новаторства», соотношения «индивидуального» и «общего» в
творчестве, «художественной практики» и «теоретической про-
граммы» в пределах «школы» и всего реалистического направ-
ления.
Исследуя журналы, альманахи той эпохи (которые ни разу
не переиздавались, их можно найти лишь в центральных книго-
хранилищах), изучая малоизвестных, второстепенных писате-
з

лей, входивших в состав «школы», очень сложную полемику »ех
лет, необходимо выработать четкие представления о литератур-
ном процессе в целом. Изучение натуральной школы — занятие
благодарное: оно позволяет сформироваться филологу широкого
профиля, с хорошей теоретической подготовкой, так как нату-
ральная школа занимает узловое место в литературном про-
цессе.
Б настоящем учебном пособии мы хотим не только подробно
рассказать о натуральной школе, систематизируя и обобщая на-
копленный наукой материал, но и заострить внимание на нере-
шенных вопросах. Исследование натуральной школы имеет об-
щеметодологическое значение, оно должно способствовать луч-
шему пониманию типологии русского реализма и литературною
процесса XIX века.

С^2^ s^0
Глава первая
ИСТОРИЯ
натуральной школы
ПОНЯТИЕ И ТЕРМИН
В настоящее время большое вни-
мание уделяется специфике
литературы как искусству слова, подчеркивается необходимость
изучения литературы (классической и советской) по направле-
ниям, течениям, школам. Действительно, только такой подход
помогает проникнуть в общие закономерности литературного
процесса, понять индивидуальность отдельных художников, сме-
ну методов и стилей. Между тем следует признать, что многие
наши литературоведческие понятия все еще отличаются неопре-
деленностью. Когда теоретически ставится вопрос о литератур-
ных школах, обычно ссылаются на классический пример — нату-
ральную школу 40-х годов, «отцом» которой был Гоголь, а
идейным наставником Белинский.
Казалось бы, кто будет спорить, что школа существовала, что
она имела огромное значение? Без нее нельзя понять творчества
раннего Достоевского, Тургенева, Некрасова... Термин стал об-
щеупотребительным. И все же, что такое натуральная школа?
Содержание этого понятия теоретически еще недостаточно
осмыслено, не соотнесено с однотипными понятиями школ в ми-
ровой литературе, с родственными понятиями «направление»,
«течение»; не уточнены хронологические границы натуральной
школы, состав ее участников, внутренняя структура, стадии ее
эволюции, типологические, общие черты метода, стиля, диалек-
тика соотношения общего и частного в творчестве входивших в
нее разнообразных писателей.
Эта неопределенность отражается на общих концепциях ис-
тории русской литературы. Одни считают школу итогом разви-
тия русской литературы первой половины XIX века, другие —
началом его второй половины и усматривают уже в 40-х* годах
в полной мере выявившуюся острую идеологическую борьбу
между революционно-демократическим и либеральным лагеря*
ми. Подчас же сводят главную заслугу школы к разработке на-
туралистического жанра физиологического очерка или вовсе от-
рицают в ней натуралистическую струю.
Конкретно-историческое содержание, которое Беликскяй
вкладывал в понятие «натуральная школа», впоследствии под*
б

вергалось многократной ревизии, вольной и невольной урезке,
превратному толкованию или просто оспаривалось как меточ-
ное: никакой школы не было, Белинский сам ее выдумал, «нату-
ральная»— понятие чисто временное, полемическое, утратившее
свой смысл, когда страсти остыли. Во второй половине XIX века
весьма ощутимо определились идеологические различия между
бывшими участниками школы (Достоевский и Щедрин, Турге-
нев и Некрасов). Не додтверждает ли это задним числом, что
никакой школы не было? Отрицание ее встречается в зарубежных
буржуазных работах, принижающих роль реализма в русской
литературе, его силу и организованность, значение критики Бе-
линского.
Мы должны внимательно выслушать современников, сторон-
ников и противников школы, выдвинувших этот термин, опре-
деленным образом осмыслявших его в полемике, и вместе с тем
не должны всецело полагаться на «субъективное сознание
^шэхи».
Требуется объективный ответ на вопрос: не является ли на-
туральная школа некоей исторической иллюзией, пышно обстав-
ленной современниками, но не обязательной уже для нас, ис-
следователей 1980-х годов? Вспомним, как рассыпались в прах
многочисленные литературные объединения и школы {«школ-
ки») эпохи символизма и модернизма начала XX веха, претен-
циозно ставившие перед собой космические задачи и собирав-
шиеся существовать вечно.
Если сиять булгаринско-шевыревскую оппозицию гаколе и
всякой правдивости в искусстве вообще, что тогда останется от
школы? Одни ли настойчивые утверждения Белинского, что
школа есть? Ведь Булгарин впоследствии прибегал к маневру
и обращал якобы в шутку им брошенный термин «натураль-
ная школа». Мы должны решать этот вопрос как историки ли-
тературы на основе анализа художественного наследия нату-
ральной школы. Пафосом исследования должно стать установ-
ление того общего, что объединяло различных писателей.
(О внутренних противоречиях между ними можно говорить, так
сказать, вторым планом.)
Для осмысления литературного процесса целесообразно со-
хранить все три употребляемые сейчас понятия: «направление»,
«течением, «школа». Они не равновелики по своему значению,
хотя однородны. Это формы и степени творческой консолида-
ции, объединения писателей. Самое широкое из них — «направ-
ление» (классицизм, романтизм, реализм и пр.). Направления в
своем развитии проходят различные стадии, распадаются на
внутренние разновидности, течения. Эти два понятия фиксируют
различные степени творческой организации и напоминают о не-
обходимости дальнейшего выяснения их специфики и классифи-
кации по единому принципу (в преемственности с понятиями
«метод», «стиль»). Что же должно выражать понятие «тнко-
6

да»? Не дублирует ли оно два других — «направление» и «тече-
ние»?
Обратим внимание, на то, что это понятие прочно существует
во многих литературах: в. русской — «натуральная школа»; во
французской — «шкода неистовых романтиков»1 (Ж- Жанен,
Ф. Сулье, А. Карр, А. Дюма-отец, Э. Сю); в английской—«
«школа озерных романтиков.», или лейкистов (Р. Саути, В. Вор-
дсворт, С. Кольридж); в немецкой—«невская романтическая
школа», одним из активных теоретиков которой — Ф. Шлеге-
лем—и были придуманы сами термины «романтизм», «роман-
тический» (от слова «роман»), Г. Гейне в работе «Романтиче-
ская школа» так именно обозначил широкое литературное дви-
жение от Новалкса до Гофмана и «Молодой Германии», впро-
чем уже произвольно раздвигая рамки самого понятия «школа»..
Принято говорить о «меданской шкоде» Э. Золя,, о «некрасов-
ской школе» в русской поэзии 60—70-х годов, о «школе чисто-
го искусства» (А* А. Фет, А. Н. Манков, Н. Ф1 Щербина). Все
это имеет под собой основу» Мы. отчетлшо представляем, что пе-
речисленные школы в мировой литературе различаются между
собой идеологической сущностью, методами творчества и исто-
рическим значением. И все же это школы.
Когда употребляется термин «школа», то подразумевается
объединение мастеров вокруг какого-то художественного- прин-
ципа или учеников вокруг учителя, особенная творческая бли-
зость писателей внутри одного направления или течения. Эти
писателя обычно знают друг друга, ориентируются на опреде-
ленный творческий манифест или на авторитет, отчетливо
представляют себе сущность своей деятельности, стараются
подражать друг другу в творчестве, нередко выступают соавто-
рами произведений. (Школы наблюдаются и в других облас-
тях искусства и культуры: «могучая кучка» в музыке, «пере-
движники» в живописи,, «.гегелевская школа» в философии.)
Для этой группы писателей* как бы велика она ни была, уста-
навливается та основная вершина, к которой они тяготеют при
всей сложности индивидуальных преломлений общих принци-
пов. Крупный писатель на протяжении, своего творческого пу-
ти, как правило, не укладывается в рамки какой-либо одной
школы. Школа — явление кратковременное. Она возникает «в
точках пересечения хронологически соприкасающихся творче-
ских индивидуальностей» (В. В. Виноградов), но в то же вре-
мя не является результатом слепой случайности. Нередко и
гении участвуют в школах, здесь закладываются основы их
творчества (как, например, это было с Достоевским).
Единство школы как художественной системы находит свое
теоретическое выражение в литературных манифестах (тако-
1 С ней тщетно пытались установить родословную связь русской натураль-
ной школы противники последней.
%

вой и была критика Белинского; «тон задавал Белинский»). Эта
Программа воздействовала на писателей «как мекая объектив-
ная, надындивидуальная сущность, система эта в той или иной
своей части является постулатом творчества художника, при-
мкнувшего к данной школе, и форм для индивидуальных свое-
образий» К
Понятия «направление», «течение» в этом смысле слишком
широкие, расплывчатые для «школы». Они покрывают и нахо-
дящиеся за ее пределами явления, какими, например, по отно-
шению к собственно натуральной школе выступают Остров-
ский, Писемский, ранний Л. Толстой. Школа нередко получает
свое название по месту, где возникла, где наиболее часто со-
бирались ее участники, по именам корифеев. Романтики были
«йенские», «гейдельбергские», «озерные»; натуральная шко-
ла —- «петербургская», «школа Гоголя и Белинского». Школа
может иметь узкое («школка») и широкое, общенациональное
и мировое значение. Но у нее есть свое сердцебиение, совпада-
ющее или не совпадающее с ритмом истории. Выявление ее
особенного бытия — не простое любопытство по отношению к
мелочным литературным подробностям, а постижение святая
святых в рождении ее творческих индивидуальностей, опреде-
ление уверенного почерка школы. Ведь школу узнаешь по од-
ной черточке стиля ее мастеров.
Монолитно выступал триумвират «озерной школы» — Саути,
Вордсворт, Кольридж. Кольридж и Саути совместно создают
главный манифест «озерной школы» — сборник «Лирических
баллад» (1798). В них прославляется вордсвортский «гфироды
вечный идеал» (Пушкин), прелести сельской, патриархальной
жизни, покорность судьбе, готическое средневековье, мистика,
«умственная трусость в политике», отчуждение от мира. Бай-
рон не случайно в сатире «Английские барды и шотландские
обозреватели», а затем в «Дон Жуане» преследовал триумви-
рат как единое целое, за его чрезмерную плодовитость, наду-
тость стихов, затемненность стиля:
Внимание на свет не обращая,
Вы в Кекс вике составили кружок...
Позорным я считаю ваше братство.
Хотя «иенская школа» состояла из романтиков разных би-
ографий и некоторые писатели, мыслители имели к ней кос-
венное отношение (Гельдерлмн, Шлейермахер), ядро ее обна-
руживается весьма четко, нити, связавшие воедино Тика, Но*
валиса, братьев Шлегелей, устанавливаются легко. Школа,
как выразился Гейне, «плыла тто течению времени», она яви-
лась реакцией па французскую революцию. Последующее тор-
жество Священного союза, национальное возрождение Герма-
1 Виноградов В. В. Эволюция русского натурализма. М., 1929, с. 294.
8

нпи и Реставрации во Франции придали ее идеям всеевропей-
ский резонанс. Именно ее программа: осуждение всего
плотского, подчинение искусства религии, субъективизм и «иро-
ния», проповедь бессознательного творчества — стала знаменем
некоторых течений, европейского романтизма. Чем глубже вы
будете вникать в биографии Тика, Ваккенродера, братьев Шле-
гелей, тем больше обнаружите фактов, подтверждающих зако-
номерный характер возникновения этой школы. Трактат Нова-
лиса, самого одаренного и ортодоксального из представителей
школы, — «Христианство, или Европа» — стал законченной в
своем консерватизме политической программой школы («импе-
рии Новалиса»). Ф. Шлегель создает литературную программу
школы, ее романтическую эстетику и, как говорилось, приду-
мывает сам термин «романтизм».
От этой школы отличалась школа более поздних — «гей-
дельбергских романтиков» (К. Брентано, А. Арним, И. Гёр-
рес), которая обработкой народных сказок и песен влила «све-
жую кровь в немецкую литературу» (Ф. Меринг). В любом
курсе немецкой литературы зафиксированы различия этих
школ.
Таким образом, в немецкой литературе существовали две
школы в составе одного течения романтизма. А им обеим про-
тивостояло течение романтизма Шамиссо и Гейне, высмеявше-
го своих антагонистов в книге «Романтическая школа». В то
же время все эти школы и течения входили в широчайшее ев-
ропейское романтическое направление конца XVIII — начала
XIX века, которое охватывало и лейкистов, и Байрона, и Жу-
ковского, и Рылеева... Это лишний раз доказывает, что все три
термина нужны, они фиксируют сложную структуру романти-
ческого движения, каким бы пока несовершенным ни было его
объяснение.
Конечно,"историко-литературная ценность разных школ раз-
лична. Значение лейкистов в английской литературе сильно
преувеличивается западным литературоведением. Байрон, Шел-
ли неизмеримо больше сделали и в тех областях, которые ста-
вятся в заслугу лейкистам: обработка языка, воспевание при-
роды, человеколюбие. Гораздо меньшее значение во фран-
цузской литературе так называемой «неистовой школы». Это
эфемерное явление пережило свой апогей в 1832—1834 го-
дах. В программном для школы романе «Мертвый осел и гиль-
отинированная женщина» (появился в русском переводе в
1831 году) Ж. Жанен писал: «Нам надобна натура ужасная,
мрачная. Представьте операцию! Молодой и здоровый чело-
век лежит на широком и черном камне, а два опытных палача
сдирают с него кожу, парную и окровавленную, как с зайца,
не отделяя от всего по лоскуточкам. Вот избранная мною на-
тура. И она не затруднит писателя, она возбудит общий вос-
торг!» Этот «реализм живодерни», проповедь «ужасного в обы-
3

денном» осуждали Пушкин («О мнении г. М. Лобанова о духЛ
словесности») и Гоголь («О движении журнальной литерату-1
ры...»). В период Июльской монархии, когда новые буржуаз!
ные порядки уживались с реставраторскими, «неистовая
школа» бросала вызов буржуазной морали, хотела показать kohJ
трасты жизни во всем их безобразии, удивить читателей обна-1
жением нищеты, разврата, кровосмесительства, струпьев обще*!
ства. За повседневными отношениями она раскрывала грязь,]
гниение, цинизм, власть денег и старых привилегий. «Неисто-
вые» сочувствовали бедноте, узаконивали «эстетику безобраз-'
ного» (перекликаясь в этом с Гюго), ратовали против приук-
рашивания жизни, сентиментальной идеализации, за натура-
листическое изображение действительности.
Однако Ж. Жанен, Э. Сю, А. Дюма-отец, Ф. Сулье и дру-
гие не имели идеала лучшего мира (как Гюго), не вскрывали
социальных корней описываемых ими пороков (как Бальзак).1
Они были представителями литературы отчаяния, пессимиста-
ми, несмотря на шумную помпу разоблачений «тайн» общест-
ва. «Неистовые» легко примирялись с существующим строем,
поэтому их обличения напоминали спекуляции. Только Булга-
рин мог ставить знак равенства между натуральной школой и
«неистовыми». Передовой, демократический идеал, утверждае-
мый Белинским, звал русских реалистов к воспроизведению
жизни без прикрас.
Появление натуральной школы было явлением глубоко за-
кономерным, в духе традиций русской литературы, которая
знала множество различных кружков, объединений, обществ,
но школа по своей творческой выраженности, организацион-
ной структуре отличалась от всех предыдущих объединений.
Все они легко распадались и были эклектичными. Таковы
«Вольное общество любителей русской словесности, наук и ху-
дожеств» просветителей начала XIX века, поэтов-радищевцев,
«Дружеское общество» Андрея Тургенева и Мерзлякова, «Ар-
замас».
В литературное объединение «Арзамас» входили поэты пер-
вой величины — Жуковский, Батюшков. Но в нем преоблада-
ли окололитературные дилетанты. «Арзамасцы» не всегда
всерьез рассматривали свои занятия, выступали под карамзи-
нистскими лозунгами, хотя фактически воевали за романтизм
Жуковского. Теоретической программы «Арзамас» не вырабо-
тал и скоро потерял свое значение.
Ближе к понятию «школа» были декабристские литератур-
ные организации. Но «Вольное общество любителей русской
словесности» было громоздким, разношерстным. До 1825 года
почти все «сочинявшие» декабристы (за исключением Рылее-
ва) были слабыми поэтами, с архаическим уклоном.
Еще ближе к понятию «школа» пушкинская плеяда поэтов:
Дельвиг, Языков, Вяземский. Эта «литературная аристокра-
10

тия» имела корифея, создала стиль классической ясности, раз-
работала определенные лирические жанры, свои формулы стра-
стей, построенные на античной и просветительской традиции.
Натуральная школа 40-х годов — наиболее зрелая стадия
развития реалистического направления, берущего свое начало
в середине предыдущего десятилетия. Значение натуральной
школы велико. В России обстоятельства сложились так, что
натуральная школа — это почти вся прогрессивная, реалисти-
ческая литература 40-х годов, которую возглавлял Белинский.
Но как ни широка натуральная школа, ее члены действительно
учились у Гоголя и Белинского писать, мыслить, быть верными
правде жизни, последовательными в своих стремлениях к еди-
ным творческим целям 1.
С натуральной школой пришло первое ощущение победы
реализма в массовом творчестве хмолодых писателей. Ее моно-
литность упрочивалась победой над эпигонским романтизмом и
«ложно-величавой» школой Кукольника и других апологетов
самодержавия. Главное — она была действительно сплочена
вокруг Гоголя и Белинского.
Формы организации натуральной школы — кружок Белин-
ского, альманахи, журналы— достойны восхищения. Даже в
частных подробностях ее истории нет ничего от узкой кружков-
щины. И малые таланты делали большое дело. Задачей шко-
лы было вывести литературу на широчайший простор реализ-
ма и живой общественной борьбы. Натуральной школе предсто-
яло художественно завоевать российскую действительность. Ее
программа была общенациональной, раскрывавшей пе-
ред русской литературой перспективы мирового значения, ко-
торое она и приобрела в эпоху Достоевского, Толстого, Чехова.
Враги же поливали ее грязью и за то, что она «натуральная»,
и за то, что она «школа»...
Впервые термин «натуральная школа» употребил Ф. В. Бул-
гарин 26 января 1846 года в «Северной пчеле» (№ 22), раз-
бирая в критическом фельетоне «Петербургский сборник». Ав-
тор фельетона хотел оскорбить новое направление в русской
литературе, будто бы стремящееся к голой правде, чуждое той
высокой верноподданнической моралистики и идеализации, ко-
торые проповедовал автор «Ивана Выжигина».
Белинский подхватил термин «натуральная школа» и придал
ему положительный смысл: натуральная школа — значит есте-
1 Таким образом, для нас существует понятие «натуральная школа» как в
широком, так и в узком смысле и связь между ними очевидна. Ю. В. Манн
не совсем учитывает это в споре с нами. См. Манн Ю. В. Человек и среда
(заметки о натуральной школе). — Вопр. лит., 1968, № 9, с. 115. См. также:
Манн Ю. В. Философия и поэтика натуральной школы. — В кн.: Пробле-
мы типологии русского реализма. М., 1969, с. 286.
11

етвемная, правдивая, стремящаяся к изображению жизни бе|
прикрас1. Благодаря Белинскому этот термин вошел в широ|
кий обиход и закрепился в критике и литературоведении. I
В целостном значении термин «натуральная школа» Бе|
линский впервые употребил в мартовской книжке «Отечест!
венных записок» за 1846 год, в отзыве на тот же «Петербург!
ский сборник», подчеркнув, что новшество Булгарина состояла
только в эпитете, которым он напрасно думал унизить школЛ
(Я 544) 2. Через 'месяц в рецензии на «Воспоминания Фаддея
Булгарина» Белинский сказал, что бранный эпитет он прини!
мает, но узаконивает в новом смысле. Обратившись к этимо<|
логин слов, обыгрывая контрастные производные от эпитета
«натуральная», Белинский продемонстрировал, насколько сан
моочевндны выводы, вытекавшие из непредвзятого толкования
слов, как они сами собой направлены против Булгарина: шко|
лу, порожденную Гоголем, «Булгарин очень основательно про-]
звал повою натуральною школою, в отличие от старой ретори-j
ческой, или не натуральной, т. е. искусственной, другими сло4
вами —ложной школы. Этим Булгарин прекрасно оценил
новую школу и в то же время отдал справедливость старой; и
новой школе ничего не остается, как благодарить его за удачно
приданный ей эпитет...» (9, 650).
Дополнительные уточнения сводят почти на нет значения
приоритета Булгарина, о котором исследователи неизменно го-!
ворят как о непреложном факте. В этом сложном термине ис-
тория делала ударение на обоих словах.
Неприятным для реакционеров было появление целой груп-
пы последователей Гоголя. Дискредитировать и ослабить влия-
ние этой школы стало их целью. Но труднее было отрицать
перед читателями наличие группы учеников Гоголя.
Понятие «школа» было введено Белинским задолго до Бул-
гарина и Бранта. О формировании новых сил в литературе, о
наличии последователей у Гоголя критик постоянно говорил с
1 В связи с происхождением термина «натуральная школа» следует сделать
несколько уточнений и разъяснений. Отдельные элементы этого понятия
встречались в русской критике и до Булгарина. Термин, так сказать, витал
в воздухе. В «Северной пчеле» за 1845 год (№ 236) появился разбор «Фи-
зиологии Петербурга», принадлежавший реакционному критику Л. В. Бран-
ту (криптоним Я. Я. Я.). Брант говорил о «новейшей школе», образован-
ной Гоголем, «которая стыдится чувствительного, патетического, предпочи-
тая сиены грязные, черные...» (с. 942). Но он еще не дал ей названия «на-
туральная».
Контекст, в котором Булгарин употребил термин, следующий: «Из раз-
бора «Физиологии Петербурга» читатели наши знают, что г. Некрасов при-
надлежит к новой, т. е. натуральной литературной школе, утверждающей,
что должно изображать природу без покрова» (Северная пчела, 1846, № 22,
с. 86). Итак, сам Булгарин не настаивал на приоритете.
2 См.: Белинский В. Г. Поли, собр соч. в 13-ти т. М., 1953—1959, т. 9,
с. 544. Далее в тексте ссылки в скобках даются на это собрание сочинений
(номер тома указан курсивом).
12

1842 года, когда вышли «Мертвые души», а ретроспективно
начало некоей новой школы относил к еще более ранней эпо-
хе, к первым выступлениям Гоголя. В рецензии на «Мертвые ду-
ши» Белинский отмечал, что появившиеся с середины 30-х го-
дов произведения Гоголя «проникали в сознание общества» и
порождали «новую школу в искусстве и литературе» (6, 212).
В обзоре литературы за 1843 год он подчеркивал, что «Мерт-
вые души» окончательно решили литературный вопрос нашей
эпохи, упрочив торжество новой школы». В обзоре за 1845 год
Белинский говорил: «...новое направление нашей литерату-
ры... вполне обнаружилось с 1836 года, когда публика наша
прочла «Миргород» и «Ревизора». С тех пор весь ход нашей
литературы, вся сущность ее развития, весь интерес ее истории
заключались в успехах новой школы» (9, 388). Активно участ-
вуя в сплочении писателей реалистического направления, Бе-
линский знал, что имеет дело с целой школой талантов — пос-
ледователей Гоголя.
Введенное Бугариным слово «натуральная» должно было
набросить тень на школу: она, мол, существует, но профаниру-
ет святое искусство. Школа обвинялась, так сказать, в «неис-
товой естественности». Тем самым делался намек на француз-
ских вольнодумцев, «неистовых романтиков», что приобретало
уже полицейский оттенок: появилась группа писателей — со-
мнительных патриотов российской действительности.
Правильное истолкование бранного термина Булгарина не
представляло для Белинского особого труда, ему буквально пи
в чем не пришлось «пристраиваться» к Булгарину, который
как бы невзначай произнес определение, не осознав его зна-
чения.
Еще в 1835 году в статье «О русской повести и повестях Го-
голя» Белинский выдвинул емкое понятие поэзии «реальной»
(в противовес «идеальной»), которое вбирало в себя, по суще-
ству, характеристику реалистического метода, а не просто ука-
зывало на безыскусственность, естественность творчества. Кри-
тик не раз возвращался к этому понятию, не отказываясь и от
общего, несколько расплывчатого его значения: «естествен-
ность», «правдоподобие».
Понятие, выраженное термином «натуральная школа», все-
цело соответствовало тому, что уже много лет разрабатыва-
лось Белинским в его статьях. Порознь оба элемента термина
употреблялись критиком, соединяясь вместе в понятийном ря-
ду таких выражений, как «поэзия реальная», «новая школа»,
«естественность», «правдивость» творчества «последователей,
учеников» Гоголя.
И Брант, и Булгарин считали школу выдумкой «партии»
«Отечественных записок». Не следует, мол, преувеличивать
силы школы: ее нет, она мираж, к тому же она художественно
беспомощна, поскольку копается в грязи жизни, лишена «иде-
13

ального» начала. Белинский не только иначе, чем Брант и
Булгарин, истолковывал термин «натуральная», но и настаи-
вал на серьезном отношении к «школе», удостоверяя ее дейст-
вительное существование. Термин «натуральность» был равно-
значен в устах Белинского нашему термину «реализм».
Через полгода после смерти великого критика П. В. Аннен-
ков в статье «Заметки о русской литературе прошлого года» на
страницах «Современника» (1849, № 1)—органа натуральной
школы, отталкиваясь от существующего понятия, впервые упо-
требил термин «реализм» в привычном для литературоведения
смысле. После этого, еще далеко не сразу, термин «реализм»
закрепился и вошел в общее употребление. Любопытен контекст,
в котором был использован термин. «Появление реализма в на-
шей литературе, — писал Анненков, — произвело сильное недо-
разумение, которое уже пора объяснить. Некоторая часть на-
ших писателей поняла реализм в таком ограниченном смысле,
какой не заключала ни одна статья, писанная по этому пред-
мету в петербургских журналах. Чувство справедливости и
уважения к критическим статьям их (речь идет о Белин-
ском.— В. /С.) понуждает нас защитить их от упреков, обык-
новенно падающих на это направление (т. е. натуральную
школу. — В. /С.). Кому могло прийти в голову, что литератур-
ная деятельность наша изберет преимущественно только два
типа для своих представлений и, довольная находкой, выкинет
за черту весь остальной мир. Эти геркулесовы столбы, за ко-
торые уже не переходит поэтическая фантазия писателей, об-
разуются из двух фигур — кто их не знает? человека ничтож-
ного, убитого обстоятельствами, и человека разгульного, не по-
нимающего их».
Анненков целиком приписывает понятие реализма Белин-
скому, которого по условиям времени не может назвать по име-
ни, поэтому и ссылается на петербургские журналы (т. е. на
«Отечественные записки» и «Современник»), уже употребляв-
шие это понятие. Сам термин «реализм» Анненков роняет как
бы невзначай, не акцентируя внимания на вводимом им нов-
шестве и словно бы не зная ему цены. Но на сей раз это делал
приятель Белинского, с которым критик общался и переписы-
вался до последних дней.
Анненков выступает лишь против превратного, мелкотем-
ного толкования реализма некоторыми последователями нату-
ральной школы, против натуралистического (в современном
смысле) толкования понятия. Этот полемический контекст как
нельзя лучше возвращает хотя бы частичную полноту понятию,
введенному и неоднократно разъясненному Белинским.
Правда, Анненков не сталкивает сознательно два термина:
«реализм» и «натурализм».
Но есть еще одна черта, ограничивающая заслугу Анненко-
ва. Непосредственный повод к рассуждениям о реализме подал
14

ему рассказ ^Темный человек» Я. Буткова, которого П Аннен-
ков упрекает за «фантастические», в духе Достоевского, про-
извольности в развитии сюжета. В этой связи (любопытно
обратить внимание, в каком смысле) упшреоляется слово среа-
лизм»: «В этом произведении г. Буткова заметно еще намере-
ние иомирить его (фантастическое направление. — В. /(.) с реа-
лизмом, действительным бытом...» Анненков не твердо употреб-
ляет термин в понятийном значении (как метод творчества),
под реализмом он подразумевает «действительный быт», т. е.
по-французски le reel. В приведенном выше отрывке Анненков
сводит, по существу, реализм к тематике, выбору типов.
Понятие реализма со всей полнотой было разработано Бе-
линским, который говорил не только о выборе жизненных ти-
пов, их разнообразии, но и об их т и п и з а ц н и , о художе-
ственном обобщении. Не менее важный шаг сделал и Аннен-
ков, вводя термин «реализм», вскоре ставший, преимуществен-
но благодаря французской критике, международным (Шанфле-
ри и др.).
Привычное терминологическое определение школы как «на-
туральной» имеет не только исторический интерес. Термин «на-
туральная школа» обозначал два понятия: реализм (здесь ну-
жен был новый термин) и примыкавший к нему собственно на-
турализм. В школе был главный поток — реалистический.
К нему принадлежали крупные художники — Герцен, Некра-
сов, Гончаров. Но были еще и «дагерротиписты» — В. Даль,
Е. Гребенка. Некоторые из натуралистов возвышались в от-
дельных случаях до реализма (Я. Бутков, И. Панаев), как и
наоборот, великие художники слова отдавали дань натурализ-
му (Некрасовчпрозаик).
Итак, термин был один: — «натуральная школа», но содер-
жал он в себе два понятия: «реализм» и «натурализм». В этой
связи нам придется специально теоретически рассмотреть воп-
рос о натурализме и его значении в литературе 40-х годов.
Практически при анализе тематики, жанров, стиля натураль-
ной школы приходится иметь дело с произведениями разных ти-
пов. Натурализм не всегда «безыдеен». В определенных своих
видах и при определенных условиях он имеет прогрессивное
значение. Белинский высоко ценил В. Даля, Я. Буткова, И. Па-
наева, хотя отличал творчество этих «талантов» от творчества
«гениев». Реализм и натурализм в школе шли рука об руку.
ХРОНОЛОГИЧЕСКИЕ ГРАНИЦЫ
В деталях этот вопрос до сих пор еще не решен, так как не
установлен единый, объективный критерий для определения
границ натуральной школы.
Наиболее полно этот вопрос рассматривается в «Истории
русской литературы» в трех томах (автор главы А. Г. Цейт-
15

лин). Здесь называются 1840—1844 годы — начало формиро-
вания натуральной школы, 1845—1848 годы — период ее рас-
цвета; подчеркивается, что после смерти Белинского и в связи
с правительственным террором натуральная школа «прекрати-
ла организационное существование», хотя реалистическое на-
правление продолжало существовать и реализм дал новые
всходы (Писемский, Островский, Л. Толстой); сделана попыт-
ка выделить предысторию и «послесловие» натуральной
школы К
Ближе к истине Н. И. Пруцков. еще ранее предложивший
подробную периодизацию школы в статье «Этапы развития го-
голевского направления»2: предыстория натуральной школы —
1839—1842 годы; период теоретического, творческого и органи-
зационного формирования школы—1843—1845 годы; период
расцвета — 1846—1848 годы; «эпилог» школы — 1848—1850
годы.
Заметим, что предшествующие авторы не оговаривались, ка-
кой принцип положен ими в основу периодизации. Все сходи-
лись на обозначении годов расцвета натуральной школы — это
слишком очевидно вытекало из фактов появления ее программ-
ных «физиологии», «Петербургского сборника» и пр. Но ника-
кой законченной теории периодизации ни у кого из них не бы-
ло. Некоторые даже вовсе уклонялись от периодизации исто-
рии школы или называли случайные даты: просто 1840 год
(надо же как-то начать 40-е годы!)—или считали не обяза-
тельным для себя заниматься судьбой школы после смерти Бе-
линского. Обращает внимание неожиданная дата—1839 год.
Она возникает в связи с концепцией, в основе которой лежит
признание выдающейся роли в формировании школы критики
Белинского и журнала «Отечественные записки», возглавляв-
шегося им с осени 1839 года3.
Что же означают все эти даты?
Натуральная школа, согласно Белинскому, сложилась около
1845 года. Она «существует еще недавно... к ней не успели еще
привыкнуть», — говорил критик в обзоре литературы за
1846 год (10, 16). В обзоре следующего года сказано еще оп-
ределеннее: литература «шла по прежнему пути, которого не-
льзя назвать ни новым, потому что он успел уже обозначиться,
ни старым, потому что слишком недавно открылся для литера-
туры,—именно немного раньше того времени, когда в первый
раз было кем-то (т. е. Булгариным. — В. /С.) выговорено слово:
1 См.: История русской литературы в 3-х т. / Под ред. Д. Д. Благого М
1963, т. 2, с. 638.
2 См.: Уч. зап. Грозненского пед. ин-та, 1946, вып. 2,
Мы придерживаемся аиалошчной концепции, хотя в некоторых леп'ля.к
расходимся с предшественниками. См. в кн.: «Отечественные записки» и ли-
тература 40-х годов XIX века. М, 1958.
16

«натуральная школа» (10, 287). Что же было для школы «ста-
рым» путем и что «новым», что означает грань—1845 год,
«немного раньше», чем появился сам термин «натуральная
школа»? Здесь мы невольно вспоминаем приводившиеся выше
высказывания критика о том, что начиная с выхода сборника
«Миргорода» и комедии «Ревизор» Гоголя, т. е. с середины
30-х годов, весь смысл развития русской литературы заключал-
ся в успехах «новой школы». О какой же школе в таком случае
идет речь?
Решение вопроса, думается, возможно, если мы поймем со-
отношение понятий «реалистическое направление» и «натураль-
ная школа» К
С середины 30-х годов началось реалистическое направле*
нпе. До этого гении выступали одиноко: Пушкин, Гоголь, Лер-
монтов... каждый из них начинал с романтизма. В середине
30-х годов совпала деятельность трех гениев-реалистов. Это
•. v было зачатком направления. В то же время появился Белин-
\^ ский — критик и теоретик реализма. Соединяются, так сказать,
X практика и теория реализма — один из важнейших признаков
двсякого направления. Практика получила осознанную про-
грамму.
В «Литературных мечтаниях» (1834) намечена периодиза-
х^ЧОция русской литературы и точно назван ее новейший период:
*\^ прозаически-повествовательный. Через год в статье о повестях
4 Гоголя и русской повести специально изучается структура но-
вого, прозаически-повествовательного периода. Гоголь при жи-
вом Пушкине пророчески назван главой современной литера-
туры (не прозы только, а литературы в целом!). В этой же
статье зводится понятие «реальной» поэзии, которая более в
духе времени и потому предпочтительнее «идеальной». Это по-
ложение стало для Белинского основой во всех последующих
построениях теории натуральной школы. Формирующееся тре-
1 Н. И. Пруцков обращает внимание на недопустимость путаницы этих по-
нятий: «В исследовательской, мемуарной и эпистолярной литературе обыч-
но отождествляется понятие «натуральная школа» и понятие «гоголевское
направление» («гоголевский период»). Как правило, понятие «натуральная
школа» распространяют на все «гоголевское направление», что не соответ-
ствует действительности и не является научным. Только Чернышевский ввел
в историко-литературную терминологию исторически обоснованное понятие
«гоголевский период», охватывающее все этапы развития «гоголевской шко-
лы». Однако Чернышевский своих «Очерков...» не завершил, ограничившись
только рассмотрением эпохи Белинского. К тому же он не обратился к кон-
кретному выяснению значения Пушкина, Лермонтова и Гоголя в истории
передовой литературы 40—50-х гг.» (Пруцков Н. И. Проблемы художе-
ственного метода русской передовой литературы 40—50-х годов XIX в.
Грозный, 1947, с. 201).
Добавим, что Чернышевский специально не соотнес понятие «натураль-
ная школа» с понятием «гоголевский период». Зтот период ллился двадцать
лет, приблизительно с 1835 по 1855 год, а натуральная школа развивалась
с 1842 по конец десятилетия.
Заказ 7306 t--t4 /:;,&£ Ь 17

мя гениями реализма направление было подкреплено молоды-
ми талантами: во второй половине 30-х годов выходят расска-
зы и сказки Даля, Гребенки, социально острые, хотя не без
примеси романтизма «Три повести» Павлова, «Пестрые сказ-
ки», «Записки гробовщика», «Княжна Мими» и «Княжна Зи-
зи» довольно противоречивого В. Одоевского, к реалистическо-
му творчеству обращается И. Панаев.
Но реалистическое направление в первый период (1835—
1839) еще не монолитно, его подстерегают многие опасности.
Погиб Пушкин, Гоголь уехал за границу, перестал участвовать
в литературной жизни (хотя, создав «Мертвые души», снова
занял в этом направлении главенствующее место). В фило-
софском развитии Белинского наступило временное «примире-
ние с действительностью». Компромиссно протекало творчест-
во многих второстепенных писателей.
И все же направление не умирало. Напомним еще раз сло-
ва .Белинского: «Новое направление нашей литературы <...>
вполне обнаружилось с 1836 года, когда публика наша прочла
«Миргород» и «Ревизора».
Следующий период формирования реалистического направ-
ления приходится на 1839—1842 годы и связан с той ролью, ко-
торую в литературном процессе начали играть «Отечественные
записки», возглавляемые Белинским. «Отечественные запис-
ки»,— писал Белинский Гоголю 20 апреля 1842 года, — теперь
единственный журнал на Руси, в котором находит себе место
и убежище честное, благородное и — смею думать — умное
мнение...» (12, 108) К
Затем следует период с 1842 по 1845 год: «Мертвыми
душами» Гоголя и статьями Белинского был дан мощный тол-
чок всей литературе. Самоопределяются писатели, которые зай-
мут ведущее место в натуральной школе, создаются произве-
дения, которыми она будет гордиться. В статье «Речь о крити-
ке» (1842) Белинский призывал к всемерному развитию
беллетристики. Он говорил о проникновении мыслительного эле-
мента в художественное творчество, о служении современности,
актуальным темам. Подобные идеи будут развиваться непо-
средственно в манифестах школы. В этот период не затихала
полемика по поводу «Мертвых душ», возникая все в новых и
новых формах. Мысли и чувства, вызванные гениальным со-
зданием Гоголя, приверженцы натуральной школы называли
колыбелью своего гражданского и писательского становления.
Сатирические традиции Гоголя осознаются молодыми писате-
лями как норма современной литературы. В обзоре русской ли-
тературы за 1845 год Белинский уже приступает к формирова-
нию теоретико-эстетического кредо школы.
1 Подробно о роли этого журнала р истории реалистического направления
см. в кн.: Кулешов В. И. «Отечественные записки» и литература 40-х го-
дов XIX века м., J 958.
18

В 1845—1848 годах реалистическое направление достигает
своего наивысшего расцвета: печатаются произведения Досто-
евского, Некрасова, Герцена («Кто виноват?»), Гончарова
(«Обыкновенная история»), альманахи с физиологическими
очерками, литературные обзоры Белинского. Этот-то период
больше всего заслуживает названия «натуральная школа».
Школа — наивысшая степень консолидации направления, беру-
щего свое начало в середине 30-х годов. Школа — это значи-
тельная, сплоченная группа писателей, единодушно поддержи-
вавшая принципы реализма Гоголя и Белинского, принадле-
жавшая к петербургскому кружку критика, сотрудничавшая
в журналах «Отечественные записки» и «Современник». Свою
идейную стойкость школа продемонстрировала в истории, вы-
званной появлением реакционной книги Гоголя «Выбранные
места из переписки с друзьями» (1847).
После 1848 года начинается ослабление внутренних связей
в натуральной школе. Со смертью Белинского прекратилось ее
организационное существование. Ушел один из ведущих дея-
телей, объединявший под своим знаменем, своей могучей энер-
гией молодые таланты. Но с этого времени школа не подчер-
кивает свое существование еще и потому, что она окончательно
победила. Школа и ее принципы упрочились в сознании писа-
телей-реалистов, широких масс читателей. Со второй половины
века реализм безраздельно господствует в русской литературе.
Никогда уже в более зрелые эпохи не создавалось столь гран-
диозного объединения писателей с едиными задачами, как на-
туральная школа.
В качестве заключительного периода истории школы следу-
ет выделить ближайшие после смерти Белинского два года.
И Некрасов, и Тургенев, и Панаев, и Гончаров чувствовали се-
бя в 1848—1850 годах наследниками традиций Гоголя и теории
Белинского.
Хронологические этапы натуральной школы можно пред-
ставить в виде следующей периодизации:
1835—1839—1842 — предыстория натуральной школы,
1842—1845 — организация школы,
1845—1848 — расцвет школы,
1848—-1850 — «эпилог» школы.
Таким образом, школа — часть направления, его высшая
стадия и самая активная сила в пределах первой половины
XIX века; направление имело ряд предшествующих ступеней
развития начиная с середины 30-х годов, и оно продолжало
расширяться и укрепляться после того, как натуральная шко-
ла сыграла свою историческую роль.
2*
19

СОСТАВ ШКОЛЫ
Каким должен быть принцип классификации состава
школы?1.
В научной литературе встречается произвольное, чисто фра-
зеологическое расширение понятия «натуральная школа», к ко-
торой причисляют даже Л. Толстого2.
Школа — явление 40-х годов, она не представляет собой
всего направления. Гоголевское направление возникает с се*
редины 30-х годов. Школа — его самая жизнедеятельная часть.
Даже в 40-х годах не все реалисты и натуралисты входили в
натуральную школу (например, А. Н. Островский, А. Ф. Пи-
семский, И. Т. Кокорев и др.3).
Кроме школы, были и производные от нее явления в литера-
туре, не во всем последовательные, возникавшие по всей Рос-
сии, так как влияние школы было огромным. Участники нату-
ральной школы группировались в Петербурге вокруг Белин-
1 А. Г. Цейтлин в курсе «Русская литература первой половины XIX века»
(1940) выделил основное ядро ее участников: Некрасов, Тургенев, Григо-
рович, Гончаров, Герцен, Островский, Достоевский, Салтыков. Затем он от-
метил: «приблизился» к школе В. Соллогуб; «примкнул» И. Панаев; «видное
место занимал» в школе В. Даль; в силу «разносторонности интересов» (!)
примкнул к школе на время А. Дружинин; из менее значительных натура-
листов «следует назвать» Е. Гребенку, Я. Буткова. Категории: «приблизил-
ся» (кстати, Соллогуб не только приблизился, но вскоре и отошел), «вид-
ное место занимал» (разве один В. Даль был «на виду»?) или «следует на-
звать»— нельзя рассматривать как классифицирующие.
Принцип неясен и в главе о натуральной школе, написанной А. Г. Цейт-
линым в «Истории русской литературы» (в трех томах; М.—Л., 1963). По-
сле перечня участников по периодам (хотя многие из них принимали дея-
тельное участие на всем протяжении существования школы) следуют тра-
диционные монографические главки о наиболее значительных из них вне
периодизации истории школы и в забвение положенного в основу данного
курса синхронно-синтетического принципа. Характеризуя того или иного пи-
сателя, исследователь размывает границы школы, прослеживает творчество,
например, Герцена до «Писем из Франции и Италии» (1851), Григоровича
до «Рыбаков» (1853). Соллогуб поставлен после Даля, Герцен — после До-
стоевского, Салтыкова и Некрасова. И. Панаев идет впереди Некрасова.
Петрашевцы, отчасти сформировавшиеся под влиянием Белинского, не ос-
мыслены вовсе. В посмертно опубликованной очень ценной работе А. Г. Цей-
тлина «Русский физиологический очерк» (1965) вопрос о составе натураль-
ной школы специально не рассматривается.
2 См.: Петров С. М. Реализм. М., 1964, с. 203.
8 Талантливый, взращенный под благотворным влиянием натуральной шко-
лы А. Н. Островский в 1847 году дебютировал замоскворецкими «Картина-
ми семейного счастья», напечатанными в прославянофильском «Московском
городском листке». В идеологическом смысле его лицо еще не определи-
лось в то время. И на какой-то момент он не попадает в число «прямых»
членов школы. Первый роман А. Ф. Писемского «Боярщина» (1846), напи-
санный в духе натуральной школы, появился в свет только в 1858 году, а
повесть «Тюфяк» тоже запаздывала и была опубликована в славянофиль-
ском «Москвитянине» в 1850 году. У каждого писателя были свои связи со
школой. Одни попадали сразу в эпицентр событий, другие шли к ней дол-
гими путями.
20

ского, искали с ним личных встреч, сознательно разделяли его
программу. Их творчество характеризовалось определенными,
скоропреходящими и постоянными проблемами, стилевыми при-
емами, многими, определенно выраженными приметами соли-
дарности, которые отсутствовали у других писателей.
Перипетии литературной борьбы, идейно-творческой органи-
зации и формирования натуральной школы были теснейшим
образом связаны с историческими условиями времени. Главные
особенности эпохи определяются своеобразной расстановкой
сил на общественной арене.
Дворянское освободительное движение в 40-е годы никогда
уже не поднималось до революционно-практической борьбы,
как это было у декабристов, но значительно выросло в идеоло-
гическом отношении* усваивало новейшие философские и соци-
алистические теории. Сила движения проявлялась в подчерк-
нутом гуманизме, в стремлении сблизиться с народом
(А. И. Герцен, Н. П. Огарев, большинство «петрашевцев»). Ве-
дущей силой освободительного движения считалась мыслящая
часть дворянства. Но в освободительном движении 40-х годов
выявились элементы и нового течения — революционно-демо-
кратического (В. Г. Белинский, М. Е. Салтыков, Н. А. Некра-
сов, Т. Г. Шевченко, Н. А. Спешнев). Практический смысл сво-
ей деятельности Белинский видел в подготовке того момента,
когда крестьянство сможет освободиться от рабства. Для этого
была нужна всесторонняя критика существующих порядков.
В лице Белинского это течение начинало завоевывать гла-
венствующее положение в идеологической борьбе. Белинский
выступал в роли судьи над эстетическими ценностями, созда-
вавшимися писателями-дворянами. Трудно переоценить качест-
венное значение этой новой идеологии. По признанию совре-
менника, «одной колоссальной фигуры Белинского достаточно
было, чтобы наполнить собою все десятилетие»1.
Наиболее широким было либеральное течение, в которое
входила и некоторая часть разночинцев (И. С. Тургенев,
И. А. Гончаров, Д. В. Григорович, П. В. Анненков, Т. Н. Гра-
новский, А. Д. Галахов, В. П. Боткин, Е. Ф. Корш и Др.)- Ли-
бералы были за отмену крепостного права путем реформ и ком-
промиссно относились к буржуазным порядкам на Западе
(они-то и назывались западниками).
Этим прогрессивным силам противостоял лагерь консерва-
тивного дворянства, который складывался из двух групп: ела-
вянофилов (К. С. Аксаков, братья Иван и Петр Киреевские,
А. С. Хомяков, Ю. Ф. Самарин), которые, в сущности, поддер-
живали самодержавный строй и никогда не смыкались с под-
линными оппозиционерами, хотя самодержавие преследовало
1 Зотов В. Петербург и сороковых годах. — Ист. вестник, 1890, т. 39,
январь, с. 29.
21

их, держало на (подозрении из-за их частных выступлений про-
тив крайностей крепостничества; и из откровенных реакцио-
неров-охранителей, выступавших под флагом «официальной на-
родности» (Ф. В. Булгарин, Н. И. Греч, О. И. Сенковский,
С. А. Бурачек, М. П. Погодин, С. П. Шевырев).
Славянофилы были той частью дальновидного консерватив-
ного дворянства, которая, боясь революционных потрясений по
западному примеру, проповедовала возрождение классового
мира, исконной духовной и религиозной связи между народом
и дворянством, якобы процветавшей в допетровской Руси. Их
проповедь не имела под собой исторической почвы и фактиче-
ски поддерживала сторонников политики «официальной на-
родности». Эта политика была демагогическим маневром са-
модержавия и его сторонников, направленным против прогрес-
сивных сил, действительно искавших после 1825 года сближе-
ния с народом.
Конечно, некоторые различия между славянофилами и сто-
ронниками «официальной народности» были. Многие славяно-
филы выступали за личное освобождение крестьян (т. е. без
земли). Есть оттенки даже между апологетами «официальной
народности» (например, между доносчиком Булгариным и «че-
стно» заблуждавшимся профессором Шевыревым). Оконча-
тельно оформилось это направление в борьбе с идеями Белин-
ского и натуральной школы.
Разногласия были и между революционным демократом,
разночинцем Белинским и дворянским революционером Герце-
ном. Однако Белинский и Герцен, их ближайшие единомыш-
ленники объединились при решении важнейших вопросов; уже
в 40-е годы они зорко разглядели противоречия буржуазной
цивилизации (этих деятелей нельзя приравнивать к западни-
кам). Белинский был подлинным властителем дум эпохи,
идейным вдохновителем натуральной школы. Противоречия
между революционными демократами, дворянскими револю-
ционерами, с одной стороны, и либералами-западниками — с
другой, нарастали на протяжении 40-х годов. Но полного, ре-
шительного разрыва между ними в то время еще не произошло.
На почве этого широкого антикрепостнического фронта и
оказалась возможной натуральная школа, объединение раз-
личных по политическим убеждениям писателей. В одном они
были убеждены одинаково — в необходимости ликвидации кре-
постничества. А это был основной вопрос эпохи. Освободитель-
ное движение, не поднимаясь на уровень восстания, как у де-
кабристов, главную Силу обретало в беспощадном критиче-
ском реализме, в мощном объединении писателей-реалистов.
На 40-е годы не следует переносить критерии предрефор-
менной и пореформенной эпохи 60-х годоз, когда решительно
размежевались демократы и либералы. Иначе мы не поймем,
почему Белинский жаждет, чтобы вслед за ним из половинча-
22

тых «Отечественных записок» Краевского перешли в более
последовательный, демократический некрасовский «Современ-
ник» западники Грановский, Боткин; не поймем, почему, уез-
жая в 1847 году за границу, он просит вместо себя потрудить-
ся по отделу критики в «Современнике» либерала и западника
Галахова, почему надеялся, что споривший с ним Валериан
Майков перейдет нз «Отечественных записок» в «Современ-
ник». Конкретный историзм подхода к решению всех этих во-
просов крайне необходим, он ничего общего не имеет с огуль-
ным забеганием вперед.
Рассмотрим формирование состава школы по периодам. На-
помним, что реалистическое направление в литературе начало
формироваться с середины 30-х годов. В 1835—1842 годы к
этому направлению могут быть причислены все писатели, в
творчестве которых выражалось стремление к правдивости, на-
блюдениям над жизнью народа, демократических низов без
лакировки и фальсификаций. В. И. Даль (псевдоним — Казак
Луганский), Е. П. Гребенка начали писать до образования на-
туральной школы, затем они вошли в ее состав, хотя и не сде-
лались ее активными, убежденными участниками. Но на самой
начальной стадии формирования направления эти писатели спо-
собствовали пробуждению внимания к простым, «бывалым»
людям, будничным проявлениям жизни, повышали ценность
обыденного в литературе *. К ним могут быть отнесены
Г. Ф. Квитко-Основьяненко, прямо подражавший Гоголю з
«Пане Халявском», показавшие изнанку светской жизни
В. Ф. Одоевский («Княжна Мими», «Княжна Зизи»), В. А. Сол-
логуб («Большой свет»), новичок в литературе Н. Ф. Павлов
со своими остроантикрепостническими, хотя и несколько ро-
мантически экстравагантными по сюжету «Тремя повестями*,
Лермонтов, создавший образ Печорина, мыслящего, рефлек-
тирующего дворянина, полного обаяния и трагизма, Герцен,
занятый познанием «героя времени» в самом себе («Из записок
одного молодого человека»).
«Отечественные записки» 1839—1842 годов объединили во-
круг себя лучшие силы русской литературы. Симптоматичным
было сближение Белинского с Лермонтовым и Герценом. Весь
этот лагерь противостоял продажной литературе Булгарина,
Греча, Сенковского. Усилилась борьба за чистоту литературных
нравов, за право писать о том, что видишь. Но это еще не была
школа.
Непосредственное оформление школы происходит в 1842—
1845 годах. В 1842 году вышли «Мертвые души», которые «по-
1 Н. В. Гоголь дал высокую оценку В. Далю: «Он не поэт, не владеет ис-
кусством вымысла, не имеет даже стремленья производить творческие со-
здания; он видах всюду дело и глядит на всякую вещь с ее дельной сто-
роны . По мне, он значительней всех повествователей-изобретателей» (Г о-
го л ь Н. В. Поли. собр. соч. М„ 1952, т. 8, с. 424).
23

трясли всю Россию» (Герцен), появилась целая плеяда прямых
подражателей Гоголя. Белинский выходит из кризиса — фило-
софского «примирения» с действительностью, становится рево-
люционным демократом. В статье «Речь о критике» он намеча-
ет задачи разностороннего разоблачения крепостничества.
Полемика вокруг поэмы Гоголя ввела строгие критерии разли-
чения сторонников реализма и его ложных друзей (К. Ак-
саков).
К этому времени умер Квитко-Основьяненко, разошелся с
«Отечественными записками» В. Одоевский, охладели отноше-
ния Белинского с Соллогубом \ Павлов превратился в против-
ника «гоголевского направления», Лермонтов погиб, замолкли
«поэты кружка Станкевича» (В. И. Красов, И. П. Клюшников).
Но на литературную арену выдвинулись Некрасов, Турге-
нев; на почве сотрудничества в «Отечественных записках» тес-
но сблизились Герцен и Белинский.
Первоначально вокруг Белинского создается кружок моло-
дых литераторов из чиновного люда. Ни одного из их имен не
было в объявлении Краевского об издании «Отечественных за-
писок» на 1839 год, в котором насчитывалось 127 имен. Не-
многие из них стали прославленными литераторами, учеными:
К. Д. Кавелин (домашним учителем которого был одно время
Белинский); А. Я. Кульчицкий — редактор «Харьковских гу-
бернских ведомостей», страстный поклонник Белинского, автор
повести «Необыкновенный поединок», в которой он в духе при-
зывов критика высмеял романтизм. Переводами и статьями
занимался А. И. Кронеберг, также поклонник Белинского.
И. И. Панаев помог Белинскому переехать в Петербург (1839),
начать сотрудничество в «Отечественных записках», пайщиком
которых был сам. В литературном отношении эта группа зна-
чила немного, некоторые ее лица перейдут в школу. Белин-
скому нравилось практическое направление ума его новых
друзей.
В свою очередь и критик был для них авторитетом. Кавелин
вспоминал о таких чертах в характере и поведении Белинского,
которые впоследствии оказывали сильное воздействие на писа-
телей натуральной школы: «Он имел на меня и на всех нас ча-
рующее действие... это было действие человека, который не
только шел далеко впереди нас ясным пониманием стремлений
и потребностей... не только освещал и указывал нам путь, но
всем своим существом жил для тех идей и стремлений, кото-
рые жили во всех нас, отдавался им страстно, наполнял ими
свою жизнь. Прибавьте к этому гражданскую, политическую и
всяческую безупречность, беспощадность к самому себе... и вы
1 «Тарантас» В. Соллогуба свидетельствовал о славянофильских тенденциях
в мировоззрении автора. Белинский пародийно истолковал смысл произве-
дения, использовал его в своих целях, вопреки намерениям автора.
24

поймете, почему этот человек царил в кружке самодержавно...
Белинского в нашем кружке не только нежно любили и уважа-
ли, но и побаивались» К
Одним из животрепещущих вопросов кружка было творче-
ство Гоголя, породившее массу поклонников. Уроки великого
критика имели для всех занимавшихся творчеством перво-
степенное значение. Посещавший кружок наблюдательный
П. В. Анненков заметил: натуральная школа «созрела под
влиянием Гоголя, объясняемого тем способом, каким объяснял
его Белинский. Можно сказать, что настоящим отцом ее был
последний»2. В этих «объяснениях», в устной форме, конечно,
гораздо более ярких, чем те, которые пропускала журнальная
цензура, росли первоклассные таланты.
Расцвет натуральной школы в 1845—1848 годы ознамено-
вался приходом новых писателей и особой интенсивностью твор-
чества ее старых членоз.
По широте понимания исторических задач современности,
по заслугам писателя, активного участника школы, после Бе-
линского можно поставить А. И. Герцена. К 1842 году отно-
шения Белинского и Герцена упрочились, оба нашли цель в
том, чтобы «развивать философию в жизнь» на поприще «Оте-
чественных записок». Работы Герцена «Дилетантизм в науке»,
«Письма об изучении природы» прокладывали путь новому, ма-
териалистическому мировоззрению. Статьи Герцена, исполнен-
ные ума и энергии, написанные нобычайно ярким языком, из-
гоняли из теории все рутинное, невежественное; они учили
мастерскому анализу окружающих явлений. Герцеи на всех пе-
репутьях формирования школы идет бок о бок с Белинским,
принимая участие в альманахах Некрасова, окончательно за-
вершивших ее организацию. Он печатает в «Современнике»
свои лучшие произведения — «Кто виноват?», «Сорока-воров-
ка», «Доктор Крупов», сильно поднявшие престиж школы.
Позиция Н. П. Огарева, подолгу жившего за границей, поэ-
та с неопределенной рефлексией, но явными демократическими
стремлениями, была менее активна. Его стихи «Деревенский
сторож», «Изба», «Дорога», «Кабак» созвучны натуральной
школе и входили в ее сокровищницу наряду со стихами Не-
красова. В. А. Путинцев разъяснил связь гамлетовских на-
строений в «Монологах» Огарева с идеями «отрицания», про-
поведовавшимися Белинским, что делало их актуальными, и
в 1847 году, несмотря на некоторое сопротивление критика
против их публикации в «Современнике», была напечатана
большая их часть3.
1 Цит. по кн: В. Г. Белинский в воспоминаниях современников. М., 1962,
с. 179—180.
2 Там же, с. 424.
8 См.: Путинцев В. А. Н. П. Огарев. Жизнь, мировоззрение, творчество.
М., 1963, с. 75.
25

Но активнейшим организатором школы, буквально сорат-
ником Белинского был Н. А. Некрасов. Только в советское
время его заслуги в этой области были вполне оценены. Мож-
но напомнить работы А. А. Белкина,, В. EL Евгеньева-М-аксимо-
ва» AL М. Гина, A. IVL Гаркавп1.
Белинский уважал поэта за ожесточенный ум> смелый прак-
тический, взгляд, на жизнь. С 1843 года Некрасов писал много
рецензий в «Отечественных записках» (потом в «Современни-
ке»} , ва время отсутствия критика заменял его. Он умел ак-
тивно воевать за принципы своей литературной партии. Это
была «школа идеи»» в которой Некрасов сложился как поэт-
демократ. Некрасов был не только активнейшим организато-
ром натуральной школы, но и одним из самых выдающихся ее
талантов^ Напомним, что термин «натуральная школа» возник
в связи с оценкой очерка «Петербургские углы» Некрасова.
Другой фигурой, органично связанной с рождением нату-
ральной школы (при всей несоизмеримости таланта с некра-
совским] » был JL П. Бутков. Вся его деятельность прошла в
рампах школы. В своих «Петербургских вершинах» и наибо-
лее удачных повестях—«Горюн»,. «Темный человек»» «Нев-
ский проспект,, или Нестор Залетаев»—он воплотил самые за-
ветные темы шкоды, нарисовал героев из мира «бедных лю-
дей». Буткав ие только- выступил на литературную арену в
момент рождения школы, но и угас вместе с ней. По словам
А. Милюкова, это «один из печально погибших талантов, ка-
кими, так обильны летописи русской литературы»2. До недав-
него времени мы не знали ей времени, ни места- рождения этого
писателя, так много сделавшего для разработки поэтики на-
туральной школы3. «Бутков был из разряда тех писателей-
бедняков» какие в это время являются в первый раз в нашей
литературе» с той новой чертой содержания, что они изобража-
ли именно ту область жизни,, какую знали по личному опы-
ту»4. Белинский высоко оценивал беллетристические произве-
дения Буткова„ страдавшие натуралистической описательно-
стью„ но оригинальные по* языку, наблюдательности, в которой
он никому не подражал.
Значительно возросла в этот период роль И. Панаева, дру-
1 Свг-г.Б.елжин. А. А. Векрашв и натуральная шшэяа. — Труды Моск. ин-та
истории* философш! и литературы. М., 1939.; Еагеньев-Максимов В.
Жизнь и. деятельность Н.. А_ Некрасова. М.—Л.,. 1950, т. 2; Гин М. М. Не-
красов-критик в борьбе зз натуральную школу. — Некрасовсготй сборник
АН СССР. М.—Л., 1951, вът. В; Гаркав и- А. М. Поэзия Некрасова и ли-
тературная школа Белинского. — Уч. зап. ЛГУ, 1954, № 171г вып. 19.
2 Милюков А. Литературные встречи и знакомства. СПб., 1890, с. L31.
3 Но- ведомостям а ЕШЕребелши aa Смоленском кладбище в Петербурге
П. С. Чистова установила, что Бутков родился в 1821 голу. См.: Русская
литература, 1970, № 4, с. 173.
4 Саратовский дн&вшш, L890r 15- июля, Статья «Забытый земляк» (о Бут-
козе) без подписи.
2&

жившего с Белинским, сблизившегося также с Некрасовым.
Он печатает свои повести «Онагр», «Актеон», «Маменькин сы-
нок^, «Родственнички», активно участвует в литературных бит-
вах (очерк-памфлет «Тли», «Петербургский фельетонист»),
В решительную минуту разрыва с Краевским Панаев после-
довал за Белинским и Некрасовым, стал создателем обновлен-
ного «Современника».
Крупнейшими деятелями бурно начавшегося процесса ор-
ганизации школы были И. С. Тургенев, Д. В. Григорович и
И. А. Гончаров.
Тургенев уже прослыл поэтом, но еще окончательно не счи-
тал литературу своим призванием. Он хотел стать доктором
философии после окончания Берлинского университета; начал
служить чиновником Министерства внутренних дел. Только
сближение с Белинским, разговоры с ним, высокая оценка кри-
тиком поэмы «Параша» открыли Тургенева. Он участвует в
«Отечественных записках», альманахах и сборниках Некрасо-
ва, в «Современнике»/«Хорь и Калины*!» был впервые опуб-
ликован в «Современнике» и положил начало «Запискам охот-
никам. Белинским было растолковано новаторство Тургенева.
Критик верно определил род таланта писателя, указал его
истинное направление. Обо всем этом рассказывает Тургенев в
воспоминаниях о Белинском.
Григорович пробавлялся литературной поденщиной, что не-
много напоминает жизненный путь раннего Некрасова. Писа-
тель искал сближения с Белинским и его кружком, но его
одолевала неуверенность в себе: «В кружке Белинского на-
ходились лица, внушавшие мне даже некоторый страх: их зна-
ние, бойкость речи, резкость суждении, вопросы, которые меж-
ду ними обсуждались, — все это, чувствовал я, было не по мо-
им силам»1. Но Некрасов пригласил Григоровича участвовать
в «Физиологии Петербурга^, и он добросовестнейшим образом
выполнил поручение: написал очерк «Петербургские шарман-
щики». Потом Григорович написал лучшие свои повести «Де-
ревня», «Антон Горемыка».
Близко к крылу демократического, революционного движе-
ния, которое возглавлялось Белинским, стояли петрашевцы и
лица, примыкавшие к ним, часть которых вошла в натураль-
ную школу (Ф. М. Достоевский, его старший брат М. М. До-
стоевский, А. И. Пальм, С. Ф. Дуров, А. Н- Плещеев, М. Е. Сал-
тыков, В. Н. Майков). Следственные дела, воспоминания ме-
муаристов подтверждают влияние Белинского на многих пет-
рашевцев. Их заседания посещали И. Панаев, Д. Григорович.
К участию в «Современнике» Белинский хотел привлечь быв-
шего петрашевца В- Майкова, несмотря на некоторые расхож-
дения с ним. Имя Белинского было выставлено в списке пред-
1 Григорович Д. В. Литературные воспоминания, М., 196!, с. 101.
27

полагавшихся сотрудников «Финского вестника», в котором перН
вые два года задавала тон группа В. Майкова. Исследова^
тели собрали достаточно материала, подтверждающего тесныел
перекрещивающиеся личные и идейные связи между кружком!
Белинского и кружком М. В. Петрашевского l. ]
Движение петрашевцев было сложным, оно разветвлялось]
на многочисленные кружки, нередко спорившие друг с другом|
(кроме «пленарных» пятниц у М. В. Петрашевского, члены обч
щества собирались также в кружках Кашкина, Дурова, Паль-
ма, Плещеева). Движение прошло несколько стадий в своем'
развитии, и отдельные участвовавшие в нем лица по-разному]
оказывались в орбите влияния Белинского2. \
Если ГерценУ конгениальный Белинскому, одинаково с ним|
понимал эстетические вопросы, если Некрасов, многим обязан-]
ный Белинскому в своем росте, целиком присоединился к не-;
му, если Тургеневу, Григоровичу достаточно было общих по-!
ложений Белинского относительно необходимости всесторонней
критики действительности, чтобы заговорило их собственное
вдохновение и определились творческие задачи, то петрашевцы
не только разделяли с группой Белинского обшие обличитель-
ные задачи, по они самостоятельно строили свою эстетику,
включавшую моменты идеализации социалистических теорий,
уводившие от строгого реализма в область утопии. Здесь и на-
чиналось расхождение с программой Белинского.
Во взаимоотношениях группы Белинского и группы петра-
шевцев были, на первый взгляд, необъяснимые странности.
В. Майков, не успев занять место Белинского по отделу критики
в «Отечественных записках», счел необходимым напасть на
него в статье о стихотворениях Кольцова, упрекая прежнюю
критику в «диктаторстве», «бездоказательности». Белинский,
отвечая В. Майкову, несколько пощадил молодого запальчи-
вого оппонента. Великий критик иронически отозвался о сти-
хотворениях А. Плещеева, так сказать программного поэта
петрашевцев, превознесенного В. Майковым. В письме к
Боткину Белинский крайне резко отозвался о повести Салты-
кова «Противоречия» («идиотская глупость»), о «Запутанном
деле» он вовсе ничего не сказал; возможно, причина этого не
близость Салтыкова к Майкову, а болезнь критика (повесть
вышла в марте 1848 года). Некрасов отказался печатать «Де-
ревню» Григоровича в «Современнике» по чисто конъюнктур-
ным соображениям: Григорович дружил в это время с Достоев-
ским, с которым кружок Белинского уже демонстративно поры-
вал связи.
Конечно, школа основывалась на широчайшей оппозиции:
1 См.: Поляков М. Виссарион Белинский. Личность, идеи, эпоха. М.,
I960, с. 447—466
2 См.: Макашнн С. Салтыков-Щедрин. М., 1951, гл. «Петербург сороко-
вых годов» (1844—1848).
28

всякий, кто считал угнетение крестьян позором и освобождение
от крепостничества делом неотложным, у кого была развита
гражданская совесть, тот находил точки соприкосновения с
программой Белинского. Но петрашевцы не ограничивались
только критической частью программы, они ее достраивали
«доверху» 1.
Как фурьеристы и фейербахианцы, члены общества Петра-
шевского считали природу человека неизменной и благородной,
которую только искажает и уродует среда. В меру заложенно-
го в этой формуле критического начала по отношеншр к обще-
ству петрашевцы были сторонниками реализма и создали ряд
прекрасных обличительных произведений. Но это делалось ими
по пути к главной цели — апофеозу человека, его естественной,
антропологической сущности. Петрашевский указывал: «Люби-
мым миром для воображения поэта должен стать внутренний
мир человека; не факты должны вдохновлять его, а их источ-
ник», т. е. внутренний человек2. От этого легко впасть в са-
мую приторную слащавость, против чего Белинский всегда
ополчался. Натуральная школа как pas учила любить факты.
Поэзия Плещеева после лермонтовской «безотрадной рефлек-
сии» и гордой вражды «с землей и небом» говорила много о
кружковой утопической доктрине, провозглашая братство лю-
дей, прощение «озлобленным врагам».
Внимание к внутреннему миру человека в программе пет-
рашевцев таило в себе и сильные моменты, позволяло выйти
из узкого эмпиризма физиологии и создавать живые портреты
бедных людей. Это и реализовал Достоевский, принеся нату-
ральной школе крупный успех.
Достоевский был ошеломлен исключительной атмосферой
исканий высоких идей, взаимной требовательностью, честно-
стью в кругу Белинского, когда познакомился с ним в середи-
не 1845 года. Первый кружок, с которым он сблизился, еще
не знакомый с петрашевцами, был именно кружок Белинского.
«Я мало думал об успехе, а этой партии «Отечественных за-
писок», как говорили тогда, я боялся, — писал Достоевский в
1877 году. — Белинского я читал уже несколько лет с увлече-
нием, но он мне казался грозным и страшным, и — «осмеет он
моих «Бедных людей»! — думалось мне иногда...» И вот зна-
комство состоялось. «Я вышел от него в упоении. Я остано-
вился на углу его дома, смотрел на небо, на светлый день, на
проходивших людей и весь, всем существом своим ощущал,
1 Тут должна быть полная критическая трезвость. Это хорошо показано
применительно к М. Е. Салтыкову в известной книге С. А. Макашина «Салты-
ков-Щедрин» и к В. Майкову в статье талантливой исследовательницы
Т. И. Усакиной «Белинский и литературно-теоретические принципы петра-
шевцев».— См. сб.: Белинский и современность. М, 1964.
5 См.: Философские и общественно-политические произведения петрашевцев.
М., J 953, с. 269.
29

что в жизни моей произошел торжественный момент, перелом
навеки, что началось что-то совсем новое, но такое, чего я и
не предполагал тогда даже в самых страстных мечтах моих...
О, я буду достойным этих похвал, и какие люди, какие люди!
Вот где люди! Я заслужу, постараюсь стать таким же пре-
красным, как и они, пребуду «верен» \ Правда, самомнение
Достоевского, не чуждого честолюбия и нескромности (об этом
говорят его письма к брату в ту пору), затем болезнен но-пси-
хологическое направление некоторых последующих повестей
писателя («Господии Прохарчин», «Двойник», «Хозяйка») охла-
дили отношение к нему Белинского и его кружка. Это было
своевременным уроком писателю, который и позднее будет схо-
диться с подлинной демократией на почве своей глубокой жиз-
ненной правды, социального детерминизма и расходиться, да-
же бороться с ней, когда отвлеченно-моралистические тео-
рии— о русском народе-богоносце, о спасительности родной
«почвы* будут губить его талант и толкать в объятия реакци-
онных кругов.
Личная встреча Салтыкова с Белинским не состоялась
(критик был в агонии и умер 26 мая/б июня, а автор «Запу-
танного дела» уже в апреле 1848 года отбыл в ссылку). До
зимы 1846/47 года Салтыков общался с Петрашевским, а затем
перешел в отколовшийся самостоятельный кружок В. Майкова,
В. Милютина, Р. Штрандмана, объединенный интересом к ли-
тературным занятиям.
У Белинского было, видимо, неполное впечатление от твор-
чества Салтыкова. Писатель печатался в «Отечественных за-
писках» после ухода из них Белинского, но во взглядах само-
го Салтыкова совершалась та критическая переоценка Петра-
шевского и В. Майкова, которая была близка Белинскому. Уже
в осужденной Белинским повести «Противоречия» отрицатель-
но изображались «примирение с действительностью», гамле-
товская рефлексия, против которых последние годы восставал
критик. Несомненно, прочти Белинский «Запутанное дело», тем
более узнай о постигшей Салтыкова правительственной каре,—
он оценил бы его лучше.
В «Запутанном деле» даны сатирические портреты героев
романтического идеализма, громкой фразы и либерального
краснобайства (образы Алексиса Звонского, Вольфганга Бео-
бахтера). Это как раз те усложненные в современном духе
«романтики», с которыми особенно трудно было бороться. Ведь
и Адуева-младшего в «Обыкновенной истории» Белинский со-
ветовал Гончарову превратить в славянофила, а Ивана Василь-
евича в «Тарантасе» Соллогуба истолковал как пародию на
И. В. Киреевского. Все силы, всю изобретательность школы
критик готов был бросить в бой против романтического идеа-
1 В. Г. Белинский в воспоминаниях современников, с. 554, 557.
30

лизма. Салтыкова все больше и больше привлекал трезвый ре-
ализм суждений Белинского. Он сам впоследствии в автобио-
графии признавался, что воспитывался на идеях критика. И его
критические дебюты (кстати, не все разгаданные текстолога-
ми, так как печатались без подписи) в «Современнике» и «Оте-«
чественных записках» были перепевами мотивов статей Белин*
ского. Как и Некрасов, он прошел «школу идей» в роли рецен*
зента, что благотворно сказалось на его оригинальном
художественном творчестве.
Вокруг основного состава натуральной школы концентриче*
ски расходилась богатая «периферия»: П. Кудрявцев, А. Гала-
хов, А. Дружинин и др. «Периферия» не уходила в бесконеч-
ность. При ближайшем рассмотрении мы замечаем нити,
реально связывавшие этих писателей (наделенных весьма сред-
ним дарованием) с Белинским и кругом его идей. Повести
этих писателей оставили свой след в истории школы. В даль-
нейшем мы будем ссылаться на их произведения.
Галахов и Кудрявцев прошли хорошую школу рецензентов
«Отечественных записок». По отделу критики в журнале глав-
ным распорядителем был Белинский. Как надо писать, они хо-
рошо знали. «Мы имели перед собою, — вспоминал Галахов,—
пример Белинского. Мы хорошо знали его взгляд на литерату-
ру вообще, на поэзию в частности...» 1.
Сложнее было сближение с натуральной школой Дружини-
на. Позднее он стал ярым антагонистом «утилитарной» крити-
ки Белинского. Но в 40-х годах Дружинин со многим мирился,
находился под обаянием натуральной школы (как и А. Майков,
впоследствии отошедший на позиции «чистого искусства»). Все-
поглощающий интерес Дружинина к западноевропейским ли-
тературам, отличное знание языков, что позднее сделало его
одним из крупных пропагандистов английской литературы в
России, сближали его с натуральной школой, «партией» Бе-
линского, проповедовавшей творчество Ж. Сайд, Диккенса,
подчеркивавшей в своей программе союз с западноевропейским
эмансипаторским движением, борьбой за права бедных людей.
Дружинин и откликнулся на тему эмансипации женщины в
своих повестях, которые в силу принципиальности вопроса свя-
зали его имя с натуральной школой.
Итак, у каждого участника школы был свой, особый путь в
ее ряды, своя, особенная судьба в дальнейшем.
ФОРМЫ ОРГАНИЗАЦИИ
Главными органами натуральной школы были два самых
прогрессивных журнала той эпохи: «Отечественные записки» и
«Современник», а также несколько ярких, вызвавших шум и
1 Галахов А. Д. Мое сотрудничество в журналах. — Ист. вестник, 1886,
№ 11, с. 318.
31

толки альманахов и сборников, изданных Некрасовым: «Физио-
логия Петербурга» (две части, 1845), «Петербургский сборник»
(1846), «Первое апреля» (1846) 1. В накаленной атмосфере
1848 года изданный и сброшюрованный «Иллюстрированный
альманах» не вышел в свет: секретный Бутурлинский комитет
отменил разрешение цензора, найдя в повести «Семейство
Тальниковых» Н. Станицкого (А. Я. Панаевой) потрясение се-
мейных основ. Но альманах до некоторой степени стал фактом
литературного движения. Белинский прочел повесть Панаевой
и высказал автору горячее сочувствие. Несколько экземпляров
альманаха попали в руки букинистам, некоторые произведения
из него были напечатаны в других изданиях. В 1848 году ре-
дакция «Современника» в качестве компенсации читателям вы-
пустила «Литературный сборник», в котором появился «Сон
Обломова», глава из нового романа Гончарова. Этот сборник
также, думается, следует рассматривать как один из органов
натуральной школы на заключительной ее стадии.
Кружки Белинского и петрашевцев (кружок последних —
до 1848 года) не имели конспиративного характера. Их идеи,
настроения почти целиком освещались в печатных произведе-
ниях, что отличает 40-е годы от периода движения декабри-
стов. С другой стороны, практический уклон этих объединений
отличает их от замкнутой кружковщины 30-х годов. Журналь-
ные формы организации литературного процесса в 40-х годах
значительно развились по сравнению с предыдущими десятиле-
тиями.
Наступила эпоха журналов, представлявших различные те-
чения в литературе, эпоха резких размежеваний. Борьба была
не только между «Отечественными записками», «Современни-
ком», с одной стороны, и реакционной журналистикой — «Се-
верная пчела», «Сын отечества», «Библиотека для чтения» —
с другой. Бороться приходилось и с «Москвитянином», наполо-
вину славянофильским. Борьба началась и внутренняя -— между
демократическим «Современником» Некрасова и Панаева, в ко-
торый перешел Белинский, и «Отечественными записками» Кра-
евского, группировавшими вокруг себя либерально настроен-
ных писателей. Самый акт разрыва Белинского с Краевским
был одним из важнейших моментов самоопределения натураль-
ной школы, повлиявших на позицию Некрасова, Герцена, Ога-
рева, Панаева и др.2.
1 Предполагавшийся альманах «Зубоскал» был запрещен цензурой, придрав-
шейся к обещанию издателей в объявлении, что в их статьях и рассказах
будет «смех над всем, над всеми». Запроектированный для «Зубоскала» ма-
териал Некрасов перенес в новый альманах «Первое апреля».
2 См.: С в г е н ье в-М а к с и м о в В. «Современник» в 40—50 е годы. Л.,
1934; Дементьев А. Г. Очерки русской критики и журналистики 1840—■
18)0 1;,доб М, 1951; К у л е ш о в В. И. «Отечественные запуски» и литера-
тора 40-х годов XIX века. М., 1958.
32

Подчеркнем те моменты, которые проливают свет на исто-
рию организационного оформления натуральной школы и на
роль издательских предприятий Некрасова (альманахи, сбор-
ники), позволивших с наибольшей яркостью ощутить факт су-
ществования школы, ее принципиальную новизну. Недаром Бе-
линский активно участвовал в. этих изданиях, а задуманный им
альманах «Левиафан» был ступенью самоопределения школы
внутри реалистического направления. Важнейшие материалы
«Левиафана» Белинский передал в обновленный некрасовский
«Современник», и они прочно обеспечили успех журналу — глав-
ному, постоянно действующему органу натуральной школы.
Выдающейся была роль «Отечественных записок» в форми-
ровании натуральной школы, особенно в 1842—1846 годы. Бе-
линский придал демократическое направление журналу, кото-
рый привлек к себе таланты, а также единомышленников кри-
тика: Некрасова, Герцена, Огарева, Тургенева, Достоевского;
большое число подражателей Гоголя: В. Даля,, И. Панаева,
П. Кудрявцева, А. Кульчицкого, Е. Гребенку и др. Под одной
обложкой оказались лучшие произведения русской реалистиче-
ской литературы. Произошло объединение художественной
практики натуральной школы и ее теоретической программы.
Журнал провел ожесточенную полемику по поводу «Мерт-
вых душ», стараясь привлечь первого современного писателя
в первый по значению русский журнал (письмо Белинского к
Гоголю от 20 апреля 1842 года). Редакции «Отечественных за-
писок» удалось добиться издания «Мертвых душ». Гоголь по-
ручил Белинскому доставить рукопись произведения в Петер-
бург для цензуры, после того как московская цензура ее за-
претила. Белинский так определял удельный вес журнала в
современной литературе: «Мы не думаем сказать о себе слиш-
ком много, сказав, что история современной журналистики и
частию современной литературы русской есть история' «Оте-
чественных записок» (4, 440).
В «Отечественных записках» были опубликованы важные
произведения натуральной школы: первая часть романа Гер-
цена «Кто виноват?» («Бельтов»), «Деревня» Григоровича,
стихотворения Некрасова, Огарева. В годы первоначального
формирования школы были важны и те «второстепенные» про-
изведения, в которых запечатлен сам этот процесс. Представ-
ляют историко-литературный интерес как бы прямо выполняв-
шие «установки» Белинского произведения И. Панаева «Онагр»,
«Актеон», «Маменькин сынок», «Тля», «Барышня», его стихи
под псевдонимом «Новый поэт». Тургенев печатает рассказ
«Андрей Колосов», несколько поэм и стихотворений («Толпа»,
«Человек, каких много», «Федя», «Осень», «В дороге»), в ко-
торых уже намечались темы его романов. Некрасов дебютирует
очерком «Необыкновенный завтрак», представляющим собой
сцену из романа «Жизнь и похождения Тихона Тростниковая
Заказ 7306 &*

произведения, важного для характеристики разночинной темы
13 творчестве писателей натуральной школы. Появляются са-
тирическая повесть Гребенки «Сеня» и повесть о благородном
разночинце «Доктор». Яркую пародию на романтические штам-
пы, совершенно по рецептам Белинского, поместил Кульчицкий
под названием «Необыкновенный поединок». В обличительном
духе написана неизвестным автором сатира «Сцены уездной
жизни» и повесть Кудрявцева «Живая картина». Антикрепо-
стнические повести 6 деревенской барской и крестьянской жиз-
ни опубликовали А. Галахов («Старое зеркало»), С. Победо-
носцев («Из записок неизвестного», «Милочка», «Няня»).
Насколько этот, теперь забытый, литературный материал
много значил для современников свидетельствует восклицание
такого взыскательного ценителя, как Герцен, в письме к Кра-
евскому от 3 февраля 1842 года: «Ну как это не грешно Пана-
еву было поместить «Актеона», и как вы приняли его, да кого
же охота заберет после посылать повести? «Актеон» просто
chef-d'oeuvre... Ведь просто превосходно от помещика, который
от грыжи носил сережку, до Актеона, который даже не имел
способности выпускать грыжу. А потом мать и Антон, няня и
М-ме: пожалуйста, Андрей Александрович, скажите ему, сверх
дружеского привета, что я с душевным восхищением читал эту
мастерскую повесть... А дочь-то бедных, но благородных роди-
телей...» К
Мы находим в этих произведениях первоначальные элементы
проблематики школы: обличение праздных помещиков-существо-
вателей, изображение деревенской жизни, «маленького челове-
ка», активного разночинца.
«Отечественные записки» поддержали первые опыты русских
«физиологии», как, например, издание А. Башуцкого «Наши,
списанные с натуры русскими». Еще в 1843 году, т. е. до альма-
нахов Некрасова, «Отечественные записки» перепечатали из
«Листка для светских людей» несколько политипажей В. Ф.Тим-
ма — жанровых картинок городской жизни с пояснительными
текстами: «франт», «купчик», «больной», «три пьяных мужика»,
«муж бьет жену», «встреча двух толстых — купца и помещика».
В статье «Русская литература в 1845 году» Белинский кон-
статировал: «...главная заслуга 1845 года состоит в том, что в
нем заметно определеннее выказалась действительность дель-
ного направления литературы». И тут же: «Если бы нас спро-
сили, в' чем состоит существенная заслуга новой литературной
школы (заметим, Белинский прямо говорит уже о школе, хотя
термина «натуральная школа» не употребляет. — В. /(.), мы
отвечали бы: в том именно, за что нападает на нее близорукая
посредственность или низкая зависть, — в том, что от высших
идеалов человеческой природы и жизни она обратилась к так
» Герцен А. И. Собр. соч. в 30-ти т. М., 1961, т. XXII, с. 128.
34

называемой «толпе», исключительно избрала ее своим героем,
изучает ее с глубоким вниманием и знакомит ее с нею же са-
мою. Это значило повершить окончательно стремление нашей
литературы, желавшей сделаться вполне национальною, рус-
скою, оригинальною и самобытною; это значило сделать ее вы-
ражением и зеркалом русского общества, одушевить ее живым
национальным интересом» (9, 388). Эти слова были не только
признанием факта неуклонной демократизации литературы, но
и программой, которая воодушевляла писателей-реалистов.
Тем нетерпимее должны были Белинский и его друзья отнес-
тись к непоследовательности направления «Отечественных за-
писок», допускавшейся их издателем и редактором А. А. Кра-
евским. Нет нужды здесь подробно характеризовать его лич-
ность и беззастенчивую эксплуатацию, которой он подвергал
Белинского. Все это достаточно известно, и читатель найдет
необходимые разъяснения в называвшихся работах по русской
журналистике и о Белинском. Неискренность либерализма
Краевского, стремление издателя угодить «верхам предержа-
щим», когда он публиковал произведения и статьи по протек-
циям, прямо противоречили принципам натуральной школы 1.
Школе нужны были свои органы. Таким журналом с
1847 года и стал «Современник» Некрасова и Панаева.
В то время, когда Белинский начал посвящать друзей в
свои планы оставить Краевского, но не знал еще, во что вы-
льются попытки создать свой журнал, появился ряд альма-
нахов и сборников, изданных Некрасовым, которые позволили
наиболее четко выявить ядро натуральной школы. Белинский
участвовал в этих изданиях и всячески их пропагандировал.
Значение этих изданий должно рассматривать в двух аспектах:
по отношению к «Отечественным запискам» Краевского и как
факт истории русского альманаха.
Принято говорить, что издания Некрасова возродили тра-
дицию альманахов декабристов («Полярная звезда» и др.).
игравших большую роль в оформлении революционно-романти-
ческого направления 20-х годов.
Действительно, Некрасов вернул важную роль альмана-
хам и сборникам; они способствовали формированию натураль-
ной школы. Есть совладение и в структурах альманахов:
сочетание художественных произведений, подобранных с опреде-
ленной целью, и программных критических статей. В «Поляр-
ной звезде» таковыми были статьи и обзоры А. Бестужева, в
изданиях Некрасова — статьи Белинского. Это сходство броса-
1 Белинский предупреждал друзей, что Краевский в трудный момент еще
покажет себя. И действительно, когда в феврале 1848 года началась рево-
люция во Франции и последовали дополнительные цензурные строгости,
Краевский струсил и стал каяться в своем либерализме; он опубликовал в
«Отечественных записках» верноподданническую статью «Россия и Западная
Европа в настоящую минуту», снискавшую одобрение III отделения и царя.
3*
35

лось в глаза особенно потому, что между декабристскими и
некрасовскими альманахами выпускалось множество бездар-
ных изданий, сильно уронивших самый престиж альманахов.
Белинский не раз смеялся над «альманачной безличностью»,
чисто коммерческими намерениями тех мелких дельцов, кото-
рые их затевали; издание альманаха превратилось в синоним
литературного шарлатанства. Критик уважительно отзывался
только о смирдинском «Новоселье», в котором приняли участие
Пушкин, Баратынский, Гоголь. Альманахи натуральной школы
сильно отличались от декабристских. Элементы некрасовского
новаторства складывались исподволь1.
Следует вспомнить о «Наших, списанных с натуры русски-
ми» А. Башуцкого. Элементы нового присутствуют уже в юмо-
ристическом альманахе «Статейки в стихах без картинок»
(1843), изданном Некрасовым совместно с режиссером Алек-
сандрийского театра Н. И. Куликовым. Белинский уважительно
отзывался об альманахе «Утренняя заря» (на 1839—1843 годы)
одного из пайщиков «Отечественных записок» В. А. Владисла-
влева, украшавшего его «прелестными картинками». Это каче-
ство перейдет к «Физиологии Петербурга» с политипажами Бер-
нардского, Тимма, прославившихся иллюстрированием произве-
дений натуральной школы. Уже в период расцвета деятельности
Некрасова сдержанно-положительно критик писал о литератур-
ном сборнике в двух частях «Вчера и сегодня» (1845—1846), со-
ставленном одним из участников натуральной школы на раннем
ее этапе — В. А. Соллогубом. Здесь привлекли внимание Белин-
ского (помимо публикаций стихотворений и сказки «Ашик-Ке-
риб» Лермонтова) произведения самого Соллогуба: остроумный
обличительный рассказ «Собачка», повесть «Воспитанница», од-
на из глав «Тарантаса», физиологический очерк П. В. Ефебов-
ского «Петербургские разносчики». Неодолимое стремление
школы к самоопределению ярко выразилось также в издании
Я. Бутковым сборника своих очерков и рассказов «Петербург-
ские вершины» (две части, 1845—1846) с программным вступ-
лением, которое он назвал «Назидательным словом».
Бутков рассматривает Петербург в вертикальном разрезе.
Есть три линии: «небесная» — речь идет о чердаках и его жи-
телях (это, конечно, ирония, ведь и весь сборник вызывающе
назван «Петербургскими вершинами»); «приболотная» — петер-
бургские подвалы, вместилище бедноты; наконец, «срединная»,
самая блаженная, —здесь живут с комфортом богачи, приви-
\ легированные сословия. (Некрасов в «Тихоне Тростникове»
/укажет еще на одну линию — «дно», с его «углами», которые,
1 Эти традиции ретроспективно можно проследить в русской журналистике
вплоть до «Нового живописца общества и литературы», служившего зани-
мательным и сатирическим приложением к «Московскому телеграфу» Н. По-
левого (J831-—J834)
36

впрочем, сопутствуют и первой и второй линиям.) Автор воз-
мущен, почему «срединная» линия слывет всем Петербургом,
когда есть чердаки и подвалы, где тоже живут люди. Лите-
ратура до сих пор проходила мимо них. Бутков развивает мо-
тив, ведущий к «сентиментальному натурализму»: бедные лю-
ди задавлены, по условиям жизни у этой толпы «скорби и ра-
дости определяются таксою на говядину», а мечты «летают
ло дровяным дворам», но это не мешает бедным людям быть
чище «порядочного общества». Среди этих людей, ютящихся в
каморках по чердакам, «иногда пронзительною молниею бле-
щет мысль, которая, будучи выражена не нашим словом, ни-
зведена долу» К И какие еще бывают мысли у этих людей!
Бутков набрасывает образ «маленького человека с амбицией»,
«мечтателя», предваряя тем Достоевского.
«Петербургские вершины» по характеру издания и самого
названия, по программному предисловию и, наконец, по со-
держанию и стилю должны быть причислены к разряду важ-
нейших явлений, способствовавших оформлению натуральной
школы.
Еще большее значение имели издания Некрасова, приоб-
ретшие этапный характер в истории натуральной школы.
Альманах «Физиология Петербурга» (1845) не был кар-
манной книжечкой для развлечения, он по формату и объему
напоминал номер любого «толстого» журнала того времени.
По отзыву Белинского, альманах «заставляет читателя мыс-
лить». При всем разнообразии статей он посвящен одному пред-
мету — Петербургу. Монолитность его демонстрировалась под-
бором авторов и статей. В лервой части были помещены:
«Вступление», написанное В. Г. Белинским, его же «Петербург
и Москва», затем «Петербургский дворник» В. И. Луганского
(Даля), «Петербургские шарманщики» Д. В. Григоровича,
«Петербургская сторона» Е. П. Гребенки и «Петербургские уг-
лы» Н. А. Некрасова (часть незавершенного романа «Жизнь
и похождения Тихона Тростникова»). Во второй: «Александрий-
ский театр», сочинение театрала ex officio, т. е. В. Г. Белин-
ского, «Чиновник» Н. А. Некрасова, «Омнибус» А. Я. Кульчиц-
кого (Говорилина), «Петербургская литература» В. Г. Белин-
ского, «Лотерейный бал» Д. В. Григоровича и «Петербургский
фельетонист» И. И. Панаева.
Здесь нет ни одного автора, который не был бы прежде со-
трудником «Отечественных записок», за исключением Григоро-
вича, впрочем уже склонявшегося к участию в этом журнале,
а потом и сотрудничавшего в нем. Издатели «Полярной звезды»
К. Рылеев и А. Бестужев не могли похвалиться такой строго-
стью подбора сотрудников. «Физиология Петербурга» демонст-
рировала характерный для 40-х годов расцвет прозы: стихов в
1 Бутков Я. Петербургские вершимы. СПб., 1845, кн. I, с. 15.
37

ней, за исключением «Чиновника» Некрасова, не было. Но и
проза была особенной, преимущественно в жанре «физиоло-
гии», т. е. обнаженно реалистических описаний тех сторон жи-
зни столицы, города-левиафана, на которые еще не обращала
внимания литература. Пример подавала Франция, но демо-
кратическая основа этого интереса к жизни городской бедно-
ты, ютящейся по углам, была своя. Альманах демонстрировал
жанры новой беллетристики, к развитию которой призывал
Белинский во «Вступлении», представляющем, по его собст-
венным словам в авторецензии, «критический взгляд на тот род
изданий, к которому принадлежит «Физиология Петербурга».
Урбанистический уклон и жанровая специфика альманаха
выносились на титул. Заглавие потеряло неоклассицистский
или романтический привкус, который сильно чувствовался в
заглавиях альманахов 20—30-х годов: «Полярная звезда»,
«Мнемозина», «Урания», «Северные цветы», «Денница». До-
стигалась неслыханная внутренняя монолитность: все явления
действительности освещались с позиций «верного взгляда на об-
щество». Дальнейшая, «практическая», как выражался Белин-
ский, часть подтверждала теоретическую, развивала ее. Пре-
одолевалась не только пресловутая былая «альманачная без-
личность», но и релятивная, покладистая «энциклопедичность»
«Отечественных записок» Краевского, на которую сетовал Бе-
линский.
«Вступление» ставило современные литературные задачи.
Предлагался панорамный сопоставительный обзор двух сто-
лиц, подсказывалась эскизная разработка предполагаемых тем
для новых «физиологии», в том числе и первопрестольной Мо-
сквы, столь опекаемой славянофилами: забрасывались искры
в стан врагов, подстрекалось появление «Физиологии Моск-
вы», что вскоре и последовало в очерках И. Т. Кокорева, пье-
сах А. Н. Островского. Напечатанные вслед за «Вступлением»
очерки Даля, Григоровича, Гребенки и Некрасова детализи-
ровали картину Петербурга, бегло набросанную Белинским.
Есть некоторая иерархия в расположении четырех очерков
по ступеням нарастания в них социального мотива \ что было
проявлением удвоенной силы искусства Некрасова и как авто-
ра «физиологических» очерков, и как издателя, сумевшего вы-
годно распределить материал. «Петербургский дворник» Даля
еще довольно бесстрастное, отчасти юмористическое описание
типа: двбрник Григорий — мелкий ростовщик, хитрый проны-
ра. В «Петербургских шарманщиках» Григоровича уже есть та
гуманистическая интонация, которая получит позднее разра-
ботку в -произведениях «сентиментального натурализма», осо-
бого течения в составе натуральной школы. Григорович вы-
f Эти наблюдения отчасти сделаны В. Е. Евгеньевым-Макспмор.ым в кн.:
Енгеньев- М а к с п м о в В. Е. Жизнь и деятельность Н. А. Некрасова. М.,
1950, т. 2, с. 25-26.
38

ражает сочувствие бедноте, хотя значительное внимание уде-
ляет слишком специальным и реестровым подробностям быта
шарманщиков. Гребенка изображает уже целый район Петер-
бурга, самую его бедную «сторону». В заключительном очерке
первой части, «Петербургских углах», Некрасов пошел в глубь
социального освещения жизни: он нарисовал яркие типы жи-
телей «дна» без всякой сентиментальности. Когда в советское
время была найдена рукопись незавершенного и неопублико-
ванного (хотя обещанного публике) романа Некрасова «Жизнь
и похождения Тихона Троетникова» \ стало ясно, что «Петер-
бургские углы» — один из центральных эпизодов этого весьма
примечательного произведения Некрасова. В романе изобра-
жается жизнь мыслящего разночинца, преодолевшего грязь и
темноту окружающей его среды. Картина в «Петербургских
углах» дана глазами центрального героя романа, и этот свет
сознания, «верный взгляд на общество» сообщает тон всему
очерку.
До сих пор не отмечалось своеобразие каждой из двух ча-
стей «Физиологии Петербурга». Если первая посвящена опи-
санию жизни петербургской бедноты и проникнута чувством
сострадания, то вторая, преимущественно сатирическая, посвя-
щена тем явлениям, которые не могли вызаать сочувствия у
писателей натуральной школы. Две части по контрасту допол-
няли друг друга. Это доказывает, что натуральная школа во-
все не ограничивалась однобоким сентиментальным сочувствием
бедным чиновникам, а стремилась к «всеохвату» жизни. Ее гу-
манистический идеал выражался также в злой сатире на чи-
новничество, социальные верхи. В ее подходе к жизни было
два аспекта. И это — дополнительная, новая черта монолитно-
сти альманаха.
Вспомним содержание второй части «Физиологии Петер-
бурга».
«Александрийский театр» Белинского — острая критика
вкусов официального театра столицы, в котором чуть ли не про-
валивают «Ревизора» Гоголя (а «Женитьбу» и провалили).
Здесь прославленный Каратыгин, этот, по определению Гер-
цена, актер холодного, официального Петербурга, охотно при-
нимающий дань рукоплесканий раззолоченной знати. «Чинов-
ник» Некрасова — остроумная, злая сатира, сильнейшее про-
изведение натуральной школы. «Омнибус» А. Я. Кульчицкого,
хотя и слабое произведение, все же «верный список случая, не
лишенного занимательности»; в нем юмористически описыва-
ются уличные нравы Петербурга. Статья Белинского «Петер-
бурская литература» — развитие многих выпадов критика про-
тив продажной журналистики и «триумвирата», сатира на
1 См. первую публикацию романа и сопровождающий ее аппарат в кн.: Но-
вонайденная рукопись Некрасова / Под ред. В. Евгеньева-Максимова и
К. Чуковского. М.—Л, 1931.
39

«литературную тлю». «Лотерейный бал» Григоровича (ему бы
стоять после «Чиновника» Некрасова, хотя это и несоизмеримые
по качеству вещи) высмеивает в иронической форме мещански-
обывательские нравы мелкого чиновничества того самого кру-
га, по отношению к которому натуральную школу традицион-
но принято считать настроенной сочувственно. Наконец,
«Петербургский фельетонист» Панаева (ему бы стоять сразу
после статьи Белинского о петербургской литературе)—яркая
зарисовка литературного хлыща, дельца от литературы (метив-
шая в реальный прототип — В. Межевича). Этот фельетон про-
должал линию «Педанта» Белинского (против Шевырева),
«Записок Вёдрипа» Герцена (против Погодина).
Итак, первая часть была позитивным, патетическим провоз-
глашением новых «светлых» принципов творчества, жанра фи-
зиологических очерков, раскрывавших гуманистические идеалы
школы. Вторая часть — сатирическое осмеяние царствующей
пошлости. Кроме того, в ней есть уже и полемические отклики
на выпады по поводу первой части «Физиологии» — сводились
литературные счеты.
Полемике с литературными противниками, разработке ма-
лых сатирических жанров-миниатюр (буквально страничка-
две) и пародий был посвящен «малый» альманах «Первое ап-
реля». Натуральная школа полностью развертывала свой сати-
рический фланг. Белинский придавал определенное значение
«легкой кавалерии» натуральной школы: «забавный фарс луч-
ше скучной трагедии» (9, 604). Стихи Некрасова «Он у пас
осьмое чудо» направлены против Булгарина; прозаические этю-
ды «Пушкин и ящерицы» — против «педанта» Шевырева, хва-
ставшегося тем, что когда он в Колизее читал стихи русского
поэта, то слушать его исполнение вылезали из расщелин яще-
рицы и лягушки... (Это выпад против мании Шевырева все
разговоры начинать со слов: «Когда я был в Италии...») Бе-
линский тоже преследовал Шевырева его же собственным без-
вкусным стихом: «Что в море купаться, то Данте читать».
Миниатюра Некрасова «Как один господин приобрел себе за бес-
ценок дом в полтораста тысяч» высмеивает скрягу и расчетли-
вого дельца Погодина. У Некрасова он фигурирует под про-
зрачным именем Бёдрина — ловкий намек на памфлет Герцена
о Вёдрине, уже получивший широкую известность. Белинский в
рецензии на «Первое апреля» сознательно пояснил эту анало-
гию, заменив Бёдрина снова на Вёдрина: чего уж тут таиться...
(9, 505 и 781). Короткая «физиологическая» справка «Славя-
нофил», написанная, по-видимому, Некрасовым, метит в
К. С. Аксакова. Есть в альманахе злые выпады против чинов-
ников средней руки, взяточников; против бездельников-чинов-
ников, за картами прожигающих жизнь: «Как опасно преда-
ваться честолюбивым снам» (в сочинении этого гротеска приняли
участие Некрасов, Достоевский и Григорович); знамени-
40

тые некрасовские стихи «И скучно и грустно, и некого в карты
надуть», стихи И. Панаева против В. Бенедиктова, его «бурно-
пламенной», «шипучей» поэзии, изобилующей мещанской без-
вкусицей и потакавшей тем, кому «и не скучно и не грустно».
Следующей после «Физиологии Петербурга» ступенью са-
моопределения школы был «Петербургский сборник». По сло-
вам Белинского, «таких альманахов... у нас еще не бывало».
В первом издании приняли участие два выдающихся писа-
теля— Белинский и Некрасов. В этом — пять: Белинский, Не-
красов, Герцен, Достоевский и Тургенев. На первом месте в
нем роман Достоевского «Беднее люди», затем поэма «Поме-
щик» и повесть «Три портрета» Тургенева, стихотворения Не-
красова «В дороге», «Пьяница», «Отрадно видеть...», «Колы-
бельная песня», поэма А. Майкова «Машенька», статьи «Мысли
и заметки» Белинского, «Капризы и раздумье» Герцена. В тра-
диционной фельетонной манере написан тсэлько очерк И. Па-
наева «Парижские увеселения».
Может показаться странным наличие в «Петербургском
сборнике» — голосе школы — переводов стихотворений Байро-
на, Гете, выполненных И. Тургеневым, «Макбета», переведен-
ного А. Кронебергом. Но школа демонстрировала культуру
своих писателей: «Макбет» впервые переводился с английского.
Кронеберг был «своим» человеком еще по «Отечественным за-
пискам», он вместе с Белинским перешел в «Современник».
Школа демонстрировала своих «гениев», которых третировала
реакционная критика. Издатели сборника не ошиблись, поме-
стив пять русских первоклассных писателей рядом с Шекспи-
ром, Гете, Байроном... Белинский в своих статьях протягивал
нити, связывавшие натуральную школу с историей мировой ли-
тературы: школа не «временное», не эфемерное явление.
Перечисляя художественные произведения «Петербургского
сборника», мы вступаем в область русской классики. Нет не-
обходимости разбирать «Бедных людей» Достоевского, стихо-
творения Некрасова. Важно, что Белинский сам тотчас начал
растолковывать качественное своеобразие нового выступления
писателей натуральной школы. Оно состояло в том, что па
литературном поприще появилось совершенно неизвестное
имя — Достоевский. Недавно реакционеры третировали Некра-
сова как выскочку, который, не будучи «знаменитым литера-
тором», издал «интересный альманах». Но вот новый сборник
с произведениями еще одного нового таланта, который начи-
нает поприще так, как его не стыдно закончить и маститому.
С каждым коллективным выступлением школы, а скоро и
почти с каждым номером «Современника», будут приходить в
литературу новые выдающиеся писатели. В это движение вовле-
кутся и такие поэты, как «чистый» лирик А. Майков, написав-
ший поэму о бедной обольщенной девушке — «Машенька». Ме-
няется лицо всей литературы. Это заметил сам Гоголь. По сло-
А\

вам мемуариста Л. И. Арнольди, Гоголь с похвалой отзывался
0 творчестве Тургенева, Гончарова, Григоровича: теперь «наша
литература... сделала крутой поворот и попала на настоящую
дорогу» К
В «Петербургском сборнике» не только изменился жанр
произведений — от «физиологических» очерков к повестям и
роману, но и новое качество получил творческий метод:—от
натурализма к полноценному реализму. Теперь и правда чув-
ств, мыслей, поступков, отношений выступает не как «дагер-
ротипный» снимок или слепок с натуры, а в глубоком анали-
тическом плане. Особенно это демонстрировали «Бедные лю-
ди». Анализом достоинств этого произведения Белинский
начинает свою большую статью о «Петербургском сборнике».
И дело тут не только в успехе Достоевского.
Русская литература в лице Пушкина, Гоголя прошла через
самый трудный процесс своего развития; благодаря им, гово-
рил Белинский, она если не достигла своей возмужалости, то
уже вышла из состояния детства и юности: «Это обстоятель-
ство совершенно изменило судьбу явления новых талантов в
нашей литературе» {9, 548). Талант не только немедленно оце-
нивается по достоинству, но и появляется сразу как зрелый
талант, по направлению — реалистический. Создавалась на
первый взгляд странная картина: чем зрелее становилась гого-
левская школа, тем меньше подлинные ее таланты были под-
ражателями Гоголя и, кажется, появлялись независимо от него.
На самом деле тут не было ничего странного.
Следы влияния Гоголя легко найти и у Достоевского. Но он
действительно имеет возможность быть больше самим собой,
потому что принципы реализма открыты и разъяснены. Белин-
ский тотчас же попытался определить творческий пафос Досто-
евского; «С первого взгляда видно, что талант г. Достоевского
не сатирический (как у Гоголя. — Б. /С), но в высокой степени
творческий и что преобладающий характер его таланта —
юмор» (9, 550—551). Что такое юмор у Достоевского? Это
не развлекательный смех. Юмор, в понимании Белинского,—
грозное негодование против зла, горячее сочувствие униженно-
му человеку. В основном это определение Белинского глубоко
верно. Оно было подтверждено Добролюбовым («Забитые лю-
ди»).
Белинский не мог подробно разбирать стихотворения Не-
красова, хвалить издателя сборника. Это представлялось не-
удобным. Кроме того, в стихотворениях было много полити-
ческого сарказма, и не хотелось наводить волков на овчарню.
Самые интересные из стихотворений в сборнике, писал Белин-
ский, «принадлежат перу издателя», Некрасову. И затем при-
водилось «лучшее из них» — «В дороге» (9, 573). Не опреде-
ляя пока специфических черт таланта поэта (их трудно было оп-
1 Гоголь в воспоминаниях современников, М., 1952, с. 490.
42

ределить по первым стихам), Белинский отмечал в Некрасове
те общие черты, которые должны быть свойственны поэту шко-
лы: его стихи «проникнуты мыслию...», в них «много умного,
дельного».
В статьях Белинского «Мысли и заметки о русской литера-
туре», Герцена «Капризы и раздумье» углубленно трактуются
внутренние недуги русского общества и современной цивили-
зации, проблемы соотношения национального и общечеловече-
ского в новейшей русской литературе, которая всецело связана
с уровнем общественного развития России. Белинский призы-
вает к еще большему сплочению общественного мнения, осо-
знанию той особенной роли, которую играет русская литерату-
ра в деле прогресса, после того как «с появлением Гоголя ли-
тература наша исключительно обратилась к русской жизни, к
русской действительности» (9, 438). Обе статьи несли в себе
элементы общественной дидактики, активного воздействия те-
ории на литературу, расчищали «человеческое сознание от все-
го наследственного хлама» 1.
Белинский предпринял много усилий, чтобы, порвав с Кра-
евским, издать в 1846 году свой альманах «Левиафан» (назва-
ние ему подсказал Герцен). Альманах предполагалось сделать
более объемистым, чем «Петербургский сборник» (листов на
50), еще содержательнее. Из деятельной переписки видно, что
в нем собирались участвовать лучшие русские писатели, про-
грессивные деятели науки, издавна группировавшиеся вокруг
Белинского и Герцена. В «Левиафане» обещали поместить свои
произведения Герцен, Некрасов, Тургенев, Гончаров, Достоев-
ский, И. Панаев, Боткин, историки Грановский, С. Соловьев,
Кавелин, артист Щепкин, Галахов, Кетчер, Кудрявцев,
В. Ф. Одоевский.
Но произошла задержка с доставкой некоторых произведе-
ний, а тут возник проект издания обновленного «Современни-
ка»: Некрасов и И. Панаев приобрели у Плетнева право на
издание журнала. Некрасов уговорил Белинского, на что тот лег-
ко согласился, передать имеющийся у него материал в «Совре-
менник». Белинский передал следующие произведения: «Соро-
ка-воровка», «Из записок доктора Крупова» Герцена, «Без
рассвета» Кудрявцева, «Письма об Испании» Боткина, «Из за-
писок артиста» Щепкина, статьи «Взгляд на юридический быт
древней России» Кавелина, «Даниил Романович, король Галь-
цкий» С. Соловьева, «Иван Филиппович Вернет, швейцарский
уроженец и русский писатель» Н. Мельгунова.
Вскоре передали в «Современник» свои романы Герцен и
Гончаров. «Кто виноват?» был перепечатан целиком, включая
долю, опубликованную прежде у Краевского в «Отечественных
записках». Гончаров, поколебавшийся было, не напечатать ли
1 Герцен А. И. Собр. соч. в 30-ти т. М., 1954, т. 2, с. 74.
43

обещанную Белинскому «Обыкновенную историю» в «Отечест-
венных записках», все же решил поместить ее в «Современни-
ке». Позднее в «Современнике» же появился его рассказ «Иван
Саввич Поджабрин».
«Современник» из номера в номер печатал стихотворения
Некрасова: «Тройка», «Псовая охота», «Нравственный чело-
век», «Еду ли ночью по улице темной...». Это позволило Бе-
линскому сказать, что в Некрасове зреет третий после Пушки-
на и Лермонтова великий поэт.
Григорович публикует лучшее свое произведение «Антон
Горемыка», сильные антикрепостнические рассказы «Бобыль»,
«Капельмейстер Сусликов».
Тургенев нашел себя как прозаик. Еще оценивая его поэму
«Помещик», напечатанную в «Петербургском сборнике», Бе-
линский готов был сказать, что в этом Тургенев обрел свой ли-
тературный род. Но это было, так сказать, предварительное
обретение самого себя. Прозаическим рассказом «Хорь и Кали-
ныч» открывает Тургенев серию очерков «Записки охотника».
Позднее он публикует в «Современнике» «Муму», «Постоялый
двор», «Петушкова» и др.
И. Панаев печатает повесть «Родственники», являющуюся
по многим мотивам предтечей тургеневского «Рудина». .
Число приверженцев школы росло. «Современник» печатает
на тему эмансипации женщины повести А. В. Дружинина «По-
линька Сакс», «Жюли», А. Я. Марченко «Поздно!». Несмотря
на неудачи с изданием «Семейства Тальниковых», А. Я. Пана-
ева продолжала заниматься проблемами семьи и брака: появи-
лись ее повести «Неосторожное слово», «Безобразный муж» и
написанные в соавторстве с Некрасовым романы «Три страны
света», «Мертвое озеро», в которых были объединены многие
очерковые темы натуральной школы.
Школа достигает кульминации в своем развитии в 1845—
1848 годы. Именно на это время падает острый накал противо-
речий среди деятелей самой натуральной школы. Мы должны
оценить значение всех оттенков назревавших в эту эпоху про-
тиворечий.
Пока Белинский был в журнале Краевского, ему казалось,
что все его друзья понимают необходимость разрыва с «эксплу-
ататором». Но здесь-то и началась истинная проверка их.
Белинский писал Герцену 2 января 1846 года: «В журнале
его я играю теперь довольно пошлую роль: ругаю Булгарина,
этою самою бранью намекаю, что Краевский— прекрасный че-
ловек, герой добродетели. Служить орудием подлецу для до-
стижения его подлых целей и ругать другого подлеца не во
имя истины и добра, а в качестве холопа подлеца № 1, — это
гадко» (12, 253). Краевский, как делец, приглашает в журнал
всех и вся. Его беспринципность возмущает Белинского. «Вы
знаете, — читаем в том же письме, — его позорную историю с
44

Кронебергом. Он отказал ему и на его место взял некоего
г. Фурмана, в сравнении с которым г.г. Копи и Межевич имеют
(полное право считать себя литераторами первого разряда. Ви-
дите, какая сволочь начала лезть в «Отечественные записки»
(12, 253—254). Эти суждения передавались по кругу, вызы-
вали желание поскорее создать свой издательский орган.
В октябре 1846 года Панаев писал из Петербурга Н. X. Кет-
черу: «Имея в виду купить журнал, я прежде всего думал о
Белинском. Журнал и Белинский нераздельны в моих поняти-
ях» 1. Белинский подчеркивал с самого начала издания «Совре-
менника»: «Из уст журнала не должно исходить слово праздно.
Таково мое мнение. Журналист делает преступление, помещая в
своем журнале статью, в помещении которой не может дать
отчета» (12, 319). Особенно щепетилен Белинский в подборе
сотрудников. Но он столкнулся с непредвиденными трудностя-
ми: оказалось, его прежние отношения с друзьями дают тре-
щину. Это проявилось в равнодушии некоторых московских дру-
зей Белинского к «Современнику».
Один из друзей и постоянных корреспондентов Белинского—
В. П. Боткин — не раз приглашался критиком в журнал. Бот-
кин согласился поместить в «Современнике» свои «Письма об
Испании», но от постоянного участия в журнале уклонялся.
Однако за спиной Белинского он вел деятельную переписку с
Краевским и любезно заверял его: «Нет, Андрей Александро-
вич, неудобно мне переехать в Петербург, и хотя, скажу вам
откровенно, мне было и от других (т. е. от Белинского. — В. /С.)
•подобное предложение, я отвечаю прямо, что, если б мне было
выгодно переехать в Петербург, я без сомнения выбрал бы
Краевского»2.
Невыгодно предстает роль Боткина и в следующем эпизоде.
Грановский вступил в научный спор с Хомяковым и уезжавше-
му в Петербург Боткину поручил передать свою полемическую
статью в «Современник». Боткин передал ее Краевскому.
В письме к последнему от 3 апреля 1847 года он сообщал: «Если
я чему-либо рад был по приезде в Москву, так это произведению
реакции между моими московскими друзьями, и я доволен тем,
что успел в этой реакции, тем более доволен, что я поступал
добросовестно и вследствие моего чувства и убеждения»3. Бе-
линский писал Боткину 4—8 ноября 1847 года: «Да, твое уча-
стие в «Отечественных записках» глубоко огорчает меня» (12,
405). Но тут же отмечал, что суть не в личной обиде: «...в деле
твоего участия в «Отечественных записках» мне уже следует
коситься не на одного тебя: Кавелин и Грановский как будто
1 Письмо напечатано Е. А. Ляцким в комментариях к кн.: Письма Белин-
ского. СПб., 1914, т. 3, с. 362.
2 Письма В. П. Боткина к А. А. Краевскому. Отчет импер. публ. библ. за
1889 г. СПб., 1893, приложения, с. 73.
8 Там же.
45

уговорились с тобою губить «Современник», отнимая у него
своим участием в «Отечественных записках» возможность
стать твердо на ноги» (12, 405—406). И действительно, Кавелин
и Грановский сотрудничали преимущественно в «Отечественных
записках».
Кавелин и Кетчер не испытывали симпатий к Некрасову за
его якобы «плебейские» замашки, за «барышнические рекла-
мы», к которым он прибегал в «Современнике». Из-за антипа-
тии к Некрасову Кавелин не замечал разницы между «Совре-
менником» и «Отечественными записками», а ведь первый был
детищем Белинского. Гораздо позднее в своих воспоминаниях
Кавелин писал: «Мне не было никакой охоты сближаться с но-
вой редакцией и порвать связи с Краевским, к чему нас очень
подзадоривали. Разницы в редакции не было в сущности ни-
какой» К
В этих расхождениях друзей с Белинским по вопросу о
журналистской этике было уже зерно будущего идейного раз-
межевания, которое резко обозначилось в период издания «Со-
временника». До некоторой степени произошло обособление
демократического крыла во главе с Белинским от либерально-
дворянского движения 40-х годов. Обозначившиеся противоре-
чия выявили более последовательных и менее последовательных
сторонников критического реализма, предопределили появление
в русском реализме 40-х годов различных оттенков. Но нату-
ральная школа от этого еще не распалась.
ЛИТЕРАТУРНАЯ ТЕОРИЯ
В борьбе за натуральную школу наилучшим образом рас-
крылись реалистическая сущность, острота, теоретическая
глубина, гибкость критики Белинского. Он чутко реагировал
на новейшие явления, объяснял их, применяя стройную систему
эстетических понятий, определяя место этих явлений в истори-
ко-литературном процессе.
Исторически Белинскому первому в России и в Европе было
суждено сформулировать основные законы реалистической
эстетики. Он это сделал, по преимуществу разрабатывая лите-
ратурную теорию натуральной школы.
В 30-х годах на основе идеалистической диалектики Гегеля
Белинский разработал эстетические критерии, учение о един-
стве формы и содержания, а также историко-литературную
периодизацию и указал на основные линии в русской литера-
туре: Кантемировскую и ломоносовскую. Теперь все это в но-
вом осмыслении вошло в теорию натуральной школы, попол-
нившись рядом убедительных положений, фиксировавших ори-
гинальные черты в самом реализме и литературном процессе
1 В. Г. Белинский в воспоминаниях современников, с. 186.
46

40-х годов. Литературная теория натуральной школы — самая
зрелая часть или, лучше сказать, завершающая стадия в раз-
витии эстетической и историко-литературной концепции Белин-
ского.
До 1840 года Белинский больше занят общими вопросами
эстетики и истории русской литературы. Он заявлял тогда:
«У нас нет литературы». Теперь его больше интересует реаль-
ный литературный процесс. В обзоре за 1840 год говорится о
«бедности русской литературы»; выделяются лишь заслуги
«Отечественных записок», начавших объединять вокруг себя
все лучшие силы. Забился пульс той самой слаженной между
писателем, журналистом и читателем жизни, которой так дол-
го ждал Белинский, раскрывалась внутренняя логика в смене
литературных годов.
Обзоп за 1841 год характеризует ситуацию накануне появ-
ления «поэмы» Гоголя; в нем попытка отыскать живую нить
в столетнем прошлом русской литературы' Какая же связь су-
ществует между Пушкиным и Державиным? В каком смысле
Ломоносов — предшественник их обоих? О современных новин-
ках говорится мало, их почти нет. Только диалогическая форма
обзора как бы имитировала живую потребность в сегодня-
шнем публицистическом разговоре на столь важную и занима-
тельную тему: есть ли у нас литература?
И вот обзор бурного 1842 года с анализом «Мертвых душ»
и отгремевшей полемики вокруг них. Здесь впервые признано:
«у нас есть литература». Есть гениальная, потрясающая прав-
дой жизни поэма, есть литературная общественность, мнения
и споры. Журналистика раскололась на партии. Но школы еще
нет, хотя толчок к ее появлению дан мощный. Он заложен в
сатире поэмы Гоголя, в русской ее теме, в «нервистом» сочув-
ствии автора «к плодовитому зерну» русской жизни — на-
роду.
В следующем обзоре Белинский хотел бы сосредоточиться
на новом направлении, но где же писатели этого направления?
Скорее приходится толковать о внутреннем облике ожидаемой
школы: скудость литературы очевидна, но лучше меньше, да
лучше — это благородная нищета. Гоголь дал такой образец
творчества, что сразу идти за ним нелегко.
Обзор за 1844 год — продолжение полемики со славянофи-
лами, разбираются стихи Языкова и Хомякова. Статья — рас-
чистка путей для школы.
За ним — обзор за 1845 год, в котором содержится уже ка-
тегорическое заявление: школа есть, ее принцип — реализм.
Оптимизм порожден, конечно, выходом «Физиологии Петербур-
га». Старые и новые последователи Гоголя собрались воедино.
Критик сам написал манифесты школы — «Вступление» к
«Физиологии Петербурга», две рецензии на обе части этого
издания, рецензию и статью о «Петербургском сборнике» и в
47

самом сборнике поместил статью «Мысли и заметки о русской
литературе». В последующих статьях: «Взгляд на русскую ли-
тературу 1846 года», «Современные заметки», «Ответ «Москви-
тянину», «Взгляд на русскую литературу 1847 года» —он свя-
зывает школу с коренными традициями русской литературы,
применяя к ней свою эстетическую систему.
О чем же говорилось в манифестах?"О необходимости для
живого, нормального развития литературы не только «гениев»,
но и «талантов», о необходимости наряду с «Евгением Онеги-
ным», «Героем нашего времени», «Мертвыми душами», «Горем
от ума», «Ревизором» иметь и публицистические, беллетристи-
ческие произведения, которые бы в доступной форме, остро,
своевременно откликались па злобу дня, популяризовали идеи
гениальных созданий, укрепляли реалистические традиции.
Сначала, казалось, Белинский озабочен только этим кругом
вопросов, и школа — это писатели, занимающиеся разработкой
жанров «физиологического» очерка, публицистики; школа —
собрание талантов, но не гениев.
Хотя в сборниках Некрасова печатались уже будущие ге-
нии (Тургенев, Достоевский, Герцен), но кто тогда знал, какое
место они займут в литературе? Поприще их только начиналось,
и они в подавляющей массе выступали со своими первыми
произведениями. Казалось, что школа и исчерпывается теми
писателями, которым посчастливилось попасть в альманахи и
сборники.
Почему, однако, Белинский придавал такое большое значе-
ние литературе «малого масштаба»: беллетристике, публици-
стике, «талантам»?
Критик подчеркивал, что он в данном случае рассуждает
лишь об одной из идей, об одном из жанров школы: без та-
лантов и беллетристики нет литературы.
Это — давняя мысль Белинского, созревшая у него задолго
до появления альманахов Некрасова. Вспомним, как начинал
критик свою статью о «Герое нашего времени» (1840): «Отли-
чительный характер нашей литературы состоит в резкой про-
тивоположности ее явлений... наша молодая литература по
справедливости может гордиться значительным числом вели-
ких художественных созданий и до нищеты бедна хорошими
беллетристическими произведениями...» (4, 193). Эту же мысль
он проводил и статье «Речь о критике» (1842). С особенной
силой Белинский развивает ее во «Вступлении» к первой части
«Физиологии Петербурга». В требовании развития беллетристи-
ки ничего не было конъюнктурного^ 0но вырастало из глубоких
потребностей самого реалистического направления. Белинский
представлял себе литературный процеСС как тесное взаимодей-
ствие писателей, журналистов, читателей (т. е. широкого обще-
ственного мнепця). Он когда-то заявЛяЛ: «у пас пет литера-
туры»^ потому то не улавливал органической связи даже
48

между гениями русской литературы. С 1842 года он снимает
этот тезис, но еще не доволен литературой. Картина измени-
лась к середине 40-х годов. Белинский писал: «Натуральная
школа стоит теперь на первом плане русской литературы»
(10, 287).
В натуральной школе было много талантов, замечательных
и обыкновенных. Но не в талантах, не в их числе критик видел
теперь прогресс литературы, а в их направлении, их манере пи-
сать. Русская критика стояла теперь на прочном основании: ее
принципы не только упрочились в журналах, но и перешли в
сознание публики, развивая ее требовательный вкус. Критика
уже не священнодействие, а простое дело, доступное разуме-
нию многих, «подлежащее суду общественного мнения» (10,
356). Литературу интересуют только земные идеалы: «У себя,
в себе, вокруг себя, вот где должны мы искать и вопросов и
их решения». «Важность теоретических вопросов зависит от их
отношения к действительности» (10, 32).
Белинский стал год за годом отсчитывать ритм литератур-
ной жизни, особенно серьезно с 1845 года. Теперь каждый но-
вый обзор полон новых имен и обобщений.
Учение о беллетристике было тем кратчайшим направлени-
ем, на котором раскрылись и сосредоточились демократические
тенденции эстетики Белинского, Все, что критику пришлось ска-
зать тогда о беллетристике, приобретало важнейшее значение
для реалистической эстетики в целом.
Беллетристические таланты творят сознательно, они ограж-
дены от случайностей. Печальным примером влияния на пи-
сателя ложных идей была книга Гоголя «Выбранные места
из переписки с друзьями» (1847). Беллетристика позволяла
сознательно пользоваться методом реализма, чутко прислуши-
ваться к жизни, участвовать в современных идейных битвах.
Беллетристика теснее связывала все элементы литературного
процесса. Во «Вступлении» к «Физиологии Петербурга» Белин-
ский писал: «Литература в обширном значении этого слова
представляет собою целый живой мир, исполненный разнооб-
разия и оттенков, подобно природе, произведения которой де-
лятся на роды и виды, классы и отделы и от громадных разме-
ров слона доходят до миниатюрных размеров колибри. Бедна
литература, не блистающая именами гениальными; не богата и
литература, в которой все — или произведения гениальные, или
произведения бездарные и пошлые. Обыкновенные таланты не-
обходимы для богатства литературы... Но их-то — повторяем —
у нас всего меньше, и оттого-то публике и нечего читать» (5,
379).
Беллетристика только тогда выполнит свою роль, когда она
будет следовать «верному взгляду на общество». Тогда она
будет художественной, занимательной, правдивой и создаст
массового читателя, судящего также верно.
4 Заказ 73U6
49

Теперь Белинский начал заново взвешивать актуальность
прежних эстетических критериев. Он проделывал эту работу
во всех своих статьях, а не только в тех, которые можно услов-
но отнести к числу манифестов школы.
Материалистически теперь объясняя природу мышления,
Белинский не ограничивается прежним определением сущности
искусства как мышления в образах. Формула эта схватывала
многое, хотя и родилась в гегелевской школе. Она была наи-
лучшей из всех до этого употреблявшихся. Она наносила удар
по романтическому интуитивизму, теории бессознательности
творчества {мышление), указывала на специфическую особен-
ность искусства (образность). И до сих пор это одна из лучших
формул, хотя последующая русская критика отбросила геге-
левское толкование мышления.
Современное искусство было разнообразно, и Белинскому
важно было закрепить материалистический тезис об отража-
тельной сущности искусства. Наряду с прежней формулой он
употребляет и другие, которые лучше, по его мнению, выража-
ли эту сторону искусства. Критик сильнее подчеркивает то, что
мышление не является имманентным, а есть отражение реаль-
ной действительности. В прежней формуле не подчеркнуты идео-
логические, эстетические моменты в искусстве. Формула даже
•при материалистической трактовке мышления не таит в себе
определений различных методов искусства: романтизм, реа-
лизм, натурализм. Ведь не является же искусство мышлением
про себя. И вообще искусство — не просто мышление. Оно —
воспроизведение жизни. Только при такой постановке вопроса
раскрывается диалектика отношений между намерениями и
результатом, мировоззрением и творчеством, содержанием и
формой. Все это Белинскому теперь очень важно: выступила
целая плеяда писателей разных, «негениев». Стало ясно, что
никакого автоматизма, божественного интуитивизма в творче-
стве нет, все добывается сознательно и вместе с тем должно
быть художественно полноценным. Случай с «Выбранными ме-
стами...» Гоголя заставил поставить проблему мировоззрения
во весь рост. Но творчество не просто механическая проекция
взглядов, мышления, хотя бы и в образах. Всякое мышлениэ
сохраняет на всех ступенях абстрагирования образы предмет-
ного мира. Искусство не просто отражает действительность, но
через типизацию пересоздает ее в свете общественных идеалов.
У Белинского в этот период много высказываний о том, что
«искусство есть воспроизведение действительности, повторен-
ный, как бы вновь созданный мир» (10, 305), что оно домыс-
ливает действительность. Если мы говорим о реализме, ясно,
что в этом случае «домысливать» может только отражающее
мышление.
Эстетическая теория школы придавала особое значение
учению о соотношении научного познания мира и познания ху-
50

дожественного. Правда, при прямых сопоставлениях Белинский
нередко употреблял односторонние формулировки относитель-
но того, что соединяет и что разъединяет искусство и науку.
Он подчеркивал тождество объекта искусства и науки (дейст-
вительность), называя его «содержанием». Различие между
искусством и наукой он усматривал «столько в способе обрабо-
тывать данное содержание» (10, 311). Ясно, что разграничение
этих сфер лишь с точки зрения формы недостаточно. Но прак-
тически анализируя единство формы и содержания конкретных
произведений, критик отмечал специфичность и содержания в
искусстве.
В связи с бурным развитием беллетристики натуральной
школы Белинский конкретизировал прежний умозрительный
способ разделения поэзии на роды и виды. Не пересматривая
того, что было высказано в известной статье 1841 года на эту
тему, содержащей много до сих пор верных положений, Бе-
линский теперь интересовался более современным аспектом
проблемы. В статье 1841 года беллетристика вообще не преду-
сматривалась. Во второй половине 40-х годов Белинского на-
чинало интересовать больше не то, что разделяет роды и жан-
ры, а то, что их соединяет, смешивает. Такова была практика
натуральной школы. Желая учесть новое, Белинский предупре-
ждал против излишнего ригоризма и априорности в определе-
нии жанров. В статье о «Тарантасе» Соллогуба он заявлял:
«Не будем пускаться в исследования — к какому роду и виду
поэтических произведений принадлежит «Тарантас». В наше
время, слава богу, признается в мире изящного только один
род — хороший, запечатленный талантом и умом, а обо всех
других родах и видах теперь никто не заботится» (9, 77). В об-
зоре литературы за 1847 год критик выдвинул важное положе-
ние, узаконивающее смешанные жанры натуральной школы:
«Искусство, по мере приближения к той или другой своей гра-
нице, постепенно теряет нечто от своей сущности и принимает
в себя от сущности того, с чем граничит, так что вместо раз-
граничивающей черты является область, примиряющая обе
стороны» (10, 318).
В литературе о Белинском придавалось несколько гипер-
трофированное значение его учению о гении и таланте, кото-
рое бралось даже за исходное положение для освещения всей
литературной теории школы1. Следует видеть переходный ха-
рактер предложенного Белинским деления. С его определени-
ями таланта можно согласиться и сейчас: таланты творят соз-
нательно, как простые смертные. Но гении? Так ли уж эти
1 Учение о гении и таланте было источником тех теоретических предпосылок,
на основе которых Белинский построил целостную программу в области ли-
тературы, ориентируясь на «обыкновенные таланты» и на развитие «белле-
тристики». (См.: Мордовчеико Н. Белинский и русская литература его
времени. М.—Л., 1950, с. 215).
4*
51

писатели — бессознательные творцы великого и по интуиции на*
родны? Разве по отношению к ним не стоит вопрос об образо-
вании, знании, умении, сознательности творчества? Пожалуй,
еще в большей степени. Белинский не преодолел элементов
идеалистического воззрения на гениальность. Это отразилось и
на его отзыве о Гончарове, авторе «Обыкновенной истории»,
«чистом художнике», у которого «ум ушел в талант». Гончаров
по контрасту сопоставляется с Герценом, автором «Кто вино-
ват?», у которого «талант ушел в ум». Деление остроумное, но
сознательные начала в творчестве были и у Гончарова, а ху-
дожественный дар был присущ и герцемовскому уму.
Словно чувствуя недостатки своего учения о гении, Белин-
ский говорил еще и о «гениальных талантах» (Кольцове, До-
стоевском). Но это — компромиссы. Деление не привилось, и
мы сейчас объясняем природу и особенности гениев также
общественно-социальными причинами, как Белинский объяс-
нял только таланты: время, история, взгляды. Гений лишь ши-
ре, одареннее таланта, но и он знает «муки творчества», и ему
необходимо учиться, иметь «личность», действовать на житей-
ском поприще. Критик верно почувствовал масштаб гения, пра-
вильно ставил вопрос о значительности выражаемых им тенден-
ций времени. Иерархия намечалась верно, но природа гения
объяснялась отчасти в духе романтической эстетики, согласно
которой гений никому не подотчетен.
Конечно, В. Майков, нападая на теорию гениев и талантов
Белинского, был неправ. Майков восхвалял Кольцова за то,
что он якобы выражал не национальные особенности, а обще-
человеческие идеалы. Майков убивал в Кольцове и «гений», и
«талант». У Белинского эти категории — степени выражения
национального. К. Аксаков явно пристрастно заявлял, что Бе-
линский требует размножения посредственности в литературе.
Белинский и таланты считал творцами подлинного искусства.
Но следует ли нам безусловно всем восхищаться в постро-
ениях Белинского? Разграничение творческих дарований носи-
ло у критика временный характер. Учение о гении как бы от-
ставало от учения о таланте, хотя в первом из них, вслед за
Гегелем, было схвачено нечто важное, что сохраняется и сей-
час: таланты, которые наиболее полно выражают историческую
необходимость времени, называются гениями...
Весьма распространено суждение Белинского о преимущест-
венно отрицательном изображении жизни в произведениях пи-
сателей школы. Отвечая критикам «Северной пчелы», а заод-
но также и В. Майкову и А. Никитенко, Белинский писал: «Но
если бы... преобладающее отрицательное направление и было
одностороннею крайностию, — и в этом есть своя польза, свое
добро; привычка верно изображать отрицательные явления
жизни даст возможность тем же людям или их последовате-
лям, когда придет время, верно изображать и положительные
52

явления жизни, не становя их на ходули, не преувеличивая,
словом, не идеализируя их реторически» (10, 16—17).
Здесь главное — выступление против ходуль, риторики.
В. Майков требовал идеализации, исходя из утопического те-
зиса петрашевцев о гармоническом человеке. Требовал идеали-
зации Ап. Григорьев во имя «озарения», полагая, что социаль-
ные неправды, нарисованные Гоголем, лишь частные моменты
в жизни русских людей. Разумеется, откровенно требовали
идеализации существующей действительности славянофилы и
Булгарин.
Но следует разобраться в формуле Белинского. Критик ее
высказывает лишь как временное допущение чужого тезиса:
«Но если бы...» На самом деле натуральная школа, как и Го-
голь, не чужда патетического элемента, и критик много раз
приводил примеры («Тарас Бульба», «Старосветские помещик
ки»), усматривая этот элемент и в гуманизме новейших писа-
телей. Без идеала жить и творить нельзя. Идеал теперь должен
быть почерпнут из жизни, он утратил романтическую отвлечен-
ность, перестал быть маниловской фантазией. И лишь став
на одностороннюю точку зрения, будто школа только и знает
отрицательное изображение жизни, критик развивает мысль:
«Привычка верно изображать отрицательные явления жизни
даст возможность» со временем изображать и положительное.
Но что значит «когда придет время»?
Для комментирования этого места обычно привлекают пись-
мо Белинского Кавелину от 7 декабря 1847 года. В нем две
мысли, но обычно подчеркивают только одну. Вот первая: в
России также много благородных, честных людей, как и везде,
а может быть, и больше... «Но вот горе-то: литература все-таки
не может пользоваться этими хорошими людьми, не впадая в
идеализацию, в реторику и мелодраму, т. е. не может пред-
ставлять их художественно такими, как они есть на самом деле,
по той простой причине, что их тогда не пропустит цензурная
таможня. А почему? Потому именно, что в них человеческое
в прямом противоречии с тою общественною средою, в которой
они живут» (12, 460). Это первая мысль, и здесь все понятно,
и весьма интересно указание на необходимость связи личности
с обществом и на то, что показ изолированных от среды доб-
родетелей стоит за пределами искусства — это чистейшая ри-
торика; такое Булгарины и Кукольники делают. Итак, цензура
не даст возможности показать контраст между добром в чело-
веке и злом в обществе (кстати, откуда оно, это добро, чем
воспитано, не объяснил Белинский, это явная дань антропо-
логическому воззрению на человека). А вот вторая мысль:
«Мало того, — продолжает критик,— хороший человек на Ру-
си может быть иногда героем добра в полном смысле слова,
по это не мешает ему быть с других сторон гоголевским ли-
цом: честен и правдив, готов за правду на пытку, на колесо,
53

но невежда, колотит жену, варвар с детьми и т. д. Потому что
все хорошее в нем есть дар природы, есть чисто человеческое
(еще раз — антропологизм! — В. /С), которым он нисколько
не обязан ни воспитанию, ни преданию, — словом, среде, в ко-
торой родился, живет и должен умереть...» (там же).
Как глубоко указание критика на внутренние противоречия
добродетельного человека, которого общество, среда все же
настигают, пересоздают, и поэтому он варвар в семье, хотя ра-
тует за эмансипацию! Трезвость мысли Белинского поразитель-
на, он никогда бы не удовлетворился схематическим положи-
тельным героем. Он не идеализировал ни разночинцев, ни
«представителей» народа, хотя понимал, что эти герои идут
на смену дворянским положительным героям. Фраза «когда
придет время» относится не только к цензуре, но и к истори-
ческому процессу созревания новых героев.
Формула Белинского не отстраняет школы от поисков по-
ложительных героев, но как бы на время переключает ее вни-
мание преимущественно на отрицательные явления.
Решительно во всех картинах ее, самых «грязных», «отвра-
тительных», присутствует идеал. Речь шла о простом балансе:
каких типов будет больше, каких — меньше. Что касается само-
го идеала, то Белинский много раз заявлял, что идеал у ху-
дожника всегда должен быть. Идеал жизненный, а не отвле-
ченный. Вот новый идеал: «А мужик разве не человек?»
Натуральная школа была осмыслена Белинским также и в
исторической 'перспективе. Родоначальником «натурализма» в
широком смысле в России был Кантемир.
Но здесь не все было разъяснено Белинским. Он многократ-
но заявлял, что натуральная школа — наследница обеих линий
русской литературы: Кантемировской — сатирической и ломо-
носовской— риторической (в смысле идеальной, патетиче-
ской, утверждавшей, а не отвергавшей изображаемое). Если
первая линия дала Фонвизина, то вторая—Карамзина. Обе
они сливались в творчестве Державина и, наконец, слились у
Пушкина. Но Гоголь, появившийся после 'пушкинского синтеза,
снова писатель преимущественно юмористический, сатирик.
Школа, «отцом» которой он был, все же наследует не только
его обличительную традицию, но и традицию патетическую.
Значение этой последней Белинский разработал недостаточно,
сосредоточившись, по обстоятельствам, больше на сатирической.
Идейная полифоничность школы, ее жанровое многообра-
зие явно не следствие механического сложения двух традици-
онных линий. Все это являлось результатом отражения самой
многообразной действительности. Таким образом, в период
«Современника» Белинский уже последовательнее решал воп-
рос о генезисе русской литературы. Нужно было только снова
вернуться к ломоносовской линии и ее также вывести из самой
жизни, а не из «прививного» характера русской литературы.
54

В обзоре литературы за 1847 год Белинский повторил деление
истории русской литературы на два русла, все больше и боль-
ше осознавая историческую обусловленность («выводил из
жизни») ломоносовской, «одовоспевательной» традиции. Так,
например, Белинский со всей силой подчеркивал в этом обзоре
закономерность европейских подражаний в XVIII веке, в част-
ности галлицизмов в творчестве и в языке Карамзина.
Заглядывая в глубь XVIII века, Белинский начинает обна-
руживать снисходительность ко многим писателям того време-
ни, которые не принадлежали к сатирическому направлению
по преимуществу. Теперь видно, что и они влияли на публику
своего времени. Белинский заново оценивает «площадного»
Сумарокова, чуть ли не впервые «замолвливает» о нем доброе
слово. В одной из рецензий 1847 года Белинский подчеркнул,
что Сумароков больше других был любимцем публики своего
времени и что, в отличие от Ломоносова, Сумароков «больше...
был беллетрист». Произведения его «больше имели отношения
к жизни... Сумароков имел огромное влияние на распростране-
ние на Руси любви к чтению, к театру, следовательно, образо-
ванности» (10, 124—125).
Частичное прощение наступает и для Марлинского, который
до этого расценивался только как помеха гоголевскому напра-
влению. Нет, и он своеобразный «талант», «беллетрист». В ре-
цензии на четвертое издание Полного собрания сочинений Мар-
линского (1848) критик не только смягчает свои прежние,
чрезмерно суровые отзывы о писателе, но и реабилитирует это-
го «блестящего фразера», никогда, впрочем, не «бывшего хо-
лодным» и «бесстрастным», но всегда «без педантизма, умно-
го, отзывчивого» на минутные запросы публики и умевшего
увлечь ее за собой на целое десятилетие. Современная белле-
тристика как раз нуждалась в таких талантах.
Ап. Григорьев упрекал Белинского за то, что он, увлек-
шись в 40-е годы химерической тенденциозностью, перестал
замечать художественную сторону произведений. Чистый
эстетик з 30-е годы, Белинский поддался моде обличения и как
бы стал не самим собой К Неожиданно со взглядами Ап. Гри-
горьева совпали поздние высказывания А. М. Скабичевского,
хотя в целом их взгляды расходились. Он отмечал у Белин-
ского противоречия между метафизическими и реальными
принципами. В 40-е годы критик выработал новую философ-
скую доктрину, но все еще путался в тенетах гегелевской эсте-
тики, и тут возникали странные перебои в его оценках писате-
лей натуральной школы: «До той поры, пока Белинский оста-
вался в сфере общих философских положений», его приговоры
были убедительными и меткими, «но едва спускался он к ана-
1 См.: Григорьев А. Собр. соч. / Под ред. В. Ф. Саводника. М., 1915,
вып. 6.
55

лизу и оценке различных литературных произведений своего
времени, он снова сбивался на старую эстетику и путался в
неисходных противоречиях, стремясь к новому, а судя все-таки
по-старому». Новых писателей он подводил под старые, мета-
физические мерки (наитие, поэт создает свой особенный мир и
пр.). Но произведения натуральной школы вовсе не подходили
•под этот принцип, и это «было причиной, что Белинский не
имел никакого истинного критериума для определения отно-
сительного достоинства этих произведений» К
На самом деле, новая, материалистическая эстетика Белин-
ского была совершеннее его эстетики 30-х годов, и одним из ее
качеств теперь было не только то, что критик по-прежнему
вникал в вопросы художественной формы, но и то, что он зна-
чительно глубже понимал проблему содержания и формы. Бе-
линский сталкивался с гораздо большим кругом разнообраз-
ных дарований и гораздо точнее определял своеобразие каж-
дого из них. Он это умел делать не только по отношению к
таким талантам, которые, вероятно, в будущем могли стать ге-
ниями, но и по отношению к меньшим дарованиям, сознавая,
что и среди них могут быть неповторимые индивидуальности,
тот же пресловутый «свой особенный мир» и свое «наитие» в
творчестве. Тенденциозность программы натуральной школы
нисколько не устраняла всех этих тонкостей, наоборот, подра-
зумевала их.
Вот оценка критиком Я. Буткова. В ней четко сказано, что
есть и чего нет в его таланте. Сводятся не какие-то внешние
балансы, чтобы не обидеть писателя, а все носит «дельный»
характер, как любил выражаться теперь критик. «По нашему
мнению, — писал Белинский, — у г. Буткова нет таланта для
романа и повести, и он очень хорошо делает, оставаясь всегда
в пределах им же созданного особенного рода дагерротипиче-
ских рассказов и очерков. Это не творчество, не поэзия, но з
этом есть свое творчество, своя поэзия. Рассказы и очерки
г. Буткова относятся к роману и повести, как статистика к ис-
тории, как действительность к поэзии. В них мало фантазии,
зато много ума и сердца; мало юмору, зато много иронии и
остроумия, источник которых симпатичная душа. Может быть,
талант г. Буткова одностороиеп и не отличается особенным
объемом; но дело в том, что можно иметь талант и многосто-
роннее и больше таланта г. Буткова — и напоминать им о су-
ществовании то того, то другого еще большего таланта, тогда
как талант г. Буткова никого не напоминает —он совершенно
сам по себе (это самое главное. — В. К.). Он никому не под-
ражает, и никто не мог бы безнаказанно подражать ему. Вот
почему особенно любуемся мы талантом г. Буткова и уважа-
ем его». (10, 39).
1 Ска б и чески и А. М. Собр. соч. в 2-х т. СПб., 1903, т. I, с. 356, 358.
56

От чего же Белинский отказался в 40-х годах, по Ап. Гри-
горьеву, и чего не хватало ему в 40-х годах, согласно А. Ска-
бичевскому? Все разумные старые критерии, добытые еще в
идеалистический период, сохранены: единство формы и содер-
жания, цельность, замкнутость произведения, необходимость
художнику постигать свою идею не только рационалистически,
но и полюбить ее сердцем, перестрадать, высказывать ее как
свое личное, а не на веру взятое убеждение («пафос»), и многое
другое — все это осталось в эстетике Белинского, перешло в
его литературную теорию натуральной школы.
Мы не стали бы приводить нападки Скабичевского, но они
очень характерны и заставляют нас внимательнее отнестись к
часто цитируемым словам Белинского, например о Тургеневе.
Кроме того, ошибки Скабичевского дают возможность воочию
убедиться в том, как последовательно цельна эстетика Белин-
ского в 40-е годы. Если правильно понимать самый ее меха-
низм, сочетание общих принципов и частных приложений их
к писателю, то станет очевидным, что никаких перебоев в тео-
рии Белинского нет.
Скабичевский усматривает противоречие между заявлением
Белинского по поводу «Зашисок охотника» о том, что у Турге-
нева «нет таланта чистого творчества, он может только изо-
бражать виденное и изученное в жизни» (здесь действует у
Белинского реальный принцип), и тем, что «это не простое спи-
сывание», Тургенев «перерабатывает взятое им готовое со-
держание по своему идеалу», поэтому картины выходят живее
жизни («метафизический» принцип) 1. Просто надо до конца
■правильно понять Белинского. Критик хотел сказать, что для
Тургенева чрезвычайно важен жизненный прототип, что
писатель не может опираться только на фантазию, но и в то же
время, как истинный художник, он не ограничивается копирова-
нием того, что видит, а еще и типизирует явления жизни, пере-
создает их, разумеется через призму определенных представ-
лений о жизни. Это вовсе не метафизический дар создавать
свой особенный, оторванный от жизни мир, которым так гор-
дятся романтики. Здесь речь идет об обработке реальных на-
блюдений. Белинский четко указал, что идеал взят Тургеневым
из действительности же: сама действительность «наводит, на-
талкивает» автора на идеи. А он, познав сущность явления,
естественно, изображает его «с сознанием цели», т. е. прояс-
няет вполне. Тургенев — яркий пример нового писателя, при-
верженца школы, черпающего свои идеалы из действительно-
сти, которую изображает. Скабичевский не мог не знать отзы-
ва Белинского о таланте Тургенева в письме к последнему от
19 февраля (3 марта) 1847 года, дважды опубликованного к
тому времени: «Если не ошибаюсь, Ваше призвание — наблю-
1 Скабичевский А. М. Собр. соч. в 2-х т., т. I, с. 366.
57

дать действительные явления и передавать их, пропуская через
фантазию; но не опираться только на фантазию» (12, 336).
Здесь четко вскрыта диалектика реального и метафизического,
т. е. наблюдений я творческой переработки в таланте Тургене-
ва. Не забудем, это было первое определение особенностей та-
ланта Тургенева по его ранним произведениям. Нельзя не по-
ражаться их верности, подтвержденной всем дальнейшим
творчеством знаменитого романиста.
Указал свое «я» Белинский и Достоевскому, когда еще не
мешала сдержанность в их отношениях, наступившая доволь-
но скоро. Трудно было обозначить самостоятельность Достоев-
ского в «Бедных людях» на фоне его явных подражаний Го-
голю. Эту зависимость от Гоголя критик отмечал «даже в обо-
роте фразы» (9, 551). И в то же время предсказывалось, что
скоро превозобладают самостоятельные черты. «Пока еще
трудно,— писал Белявский,■—определить решительно, в чем
заключается особенность, так сказать, индивидуальность и
личность таланта г, Достоевского, но что он имеет все это, в
том нет никакого сомнения». И дальше прямо предлагалась
формула; «Судя по «Бедным людям», мы заключили было, что
глубоко человечествешшй а патетический элемент в слиянии
с юмористическим составляет особенную черту в характере его
таланта; но, прочтя «Двойника», мы увидели, что подобное за-
ключение было бы слишком поспешно» (там же). Все в этой
формулировке «прекрасно, вот пример «движущейся эстетики»
Белинского, Мы и -сейчас, располагая всем творчеством Досто-
евского, говорим, что есть в нем и «человечественный» и «па-
тетический» элементы. Есть они и в «Преступлении и наказа-
нии», м в «Идиоте», и в «Братьях Карамазовых», есть и юмор,
т, е. «гумор» (в английской транслитерации слова) —как гнев-
ное отстаивание прав униженных и оскорбленных. Но то, что
насторожило Белинского в «Двойнике», это замечаем теперь и
мы, имея возможность на основании тех же произведений точ-
но определить своеобразие Достоевского.
Как замечательны не юлько оба элемента формулировки
Белинского, но и сама его настороженность! «Просветленные
струя» в романах Достоевского были «заветами Белинского», с
которыми писатель спорил и которые не мог преодолеть. По-
стоянное присутствие темы Белинского на всем протяжении
творчества Достоевского прослежено в книге В. Я. Кирпо-
тин.а 1.
Герцеет был художником, у которого «талант ушел в ум».
Он не «дагерротипист», для этого он слишком субъективен: он
умеет довести мысль до художества. Но он и не талант турге-
невского склада, который видит перед собой предмет, умеет
его понять и пропустить через фантазию, усвоить себе. Он и
1 См.: Кирпотин В. Достоевский и Белинский. М., 1960.
58

не капризно-субъективный талант Достоевского, он — эрудит,
человек возмужалой мысли, и почерк его четок и тверд. У не-
го не может быть взлетов и падений, как у Гоголя, Гер-
цен прежде всего мыслитель, знающий, какую идею нужно раз-
вить. «Осердеченный» талант мыслителя (исходный тип — Воль-
тер) «может изображать верно только те стороны жизни,
которые особенно, почему бы то ни было поразили их мысль и
особенно знакомы им» (10, 319). Герцен — крайняя степень
развития мыслительного принципа в художественном творчест-
ве натуральной школы.
Все эти писатели творят сознательнее Гоголя, но степень
влияния сознательности на их талант разная (не говоря уже о
различиях идеологических). Писатели типа В. Даля, Я. Буткова
идут не от мысли, а от факта. Мысли их вкраплены в картины
и чаще всего незначительны, картины лучше. Типизация слаба,
а потому и сами картины — натуралистические снимки. И в этой
группе есть свои оттенки, но доминирует у них талант копииста.
Гончаров слишком неожиданно, без «приготовления» появил-
ся на литературной арене — сразу со зрелым романом «Обык-
новенная история». Белинский недостаточно хорошо знал писа-
теля. Оценки творчества Гончарова в обзоре литературы за
1847 год несколько поражают своей непоследовательностью.
Вдруг Белинский заявляет, что Гончаров — «поэт, художник,—
и больше ничего. У него нет ни любви, ни вражды к создавае-
мым им лицам, они его не веселят, не сердят, он не дает никаких
нравственных уроков ни им, ни читателю, он как будто думает:
кто в беде, тот и в ответе, а мое дело — сторона. Из всех ны-
нешних писателей он один, только он один приближается к
идеалу чистого искусства, тогда как все другие отошли от него
на неизмеримое пространство — и тем самым успевают»
(10, 326—327). Правомерно ли сказать об авторе романа
«Обыкновенная история» (в скором будущем авторе «Сна 06-
ломова»), что он лишь наблюдатель и не дает нравственных
уроков? Отзыв Белинского ставил Гончарова над всеми другими
писателями школы. Но в силу чего Гончаров преуспевал наря-
ду с теми, кто неизмеримо отошел от идеала «чистого искусст-
ва»? Ведь несмотря на «лица необщее выражение», Гончаров
своим романом сразу занял почетное место в натуральной шко-
ле. Анализ «Обыкновенной истории» подтверждает наличие в
романе проблематики школы. Ответ один: Белинский переоце-
нил объективное спокойствие, розность манеры Гончарова, но
это не «чистое искусство». Гончаров был пристрастен, как все,
потому и высмеял романтизм.
Его героем является обыкновенный молодой романтик. Вы-
смеивать романтизм требовало время. Совершаются с героем
самые обыкновенные истории, роман кончается чиновничьей
житейской нормой поведения. Автор следует за течением жиз-
ни, но выводы у него саркастически твердые.
59

В подавляющей же массе случаев таланты школы были раз-
гаданы Белинским удивительно верно. И не только им одним.
Победа натуральной школы выражалась еще и в том, что общие
положения ее программы излагались другими участниками и
теоретиками школы, хотя и не так последовательно, как Белин-
ским.
«Современник» и «Отечественные записки» (до 1846 года)
как органы школы, были не одиноки, их поддерживали в той
или иной степени другие издания («Финский вестник», «Русский
инвалид», «Московские ведомости»). Задача историка литерату-
ры не в том, чтобы отгородить школу от остальной литературы,
а установить все ее связи.
У Белинского были ученики, сторонники. Они внесли опре-
деленный вклад в общее дело. Не стоит пренебрегать этими
выступлениями в пользу школы, если ее заслуги признавались
искренне. Белинский зорко следил за такими выступлениями.
Значительна роль Некрасова-критика и борца за натураль-
ную школу. Он наиболее близок к Белинскому, но в его критике
есть свои нюансы.
Белинский ценил самостоятельное и оригинальное критиче-
ское дарование Некрасова. В письме к И. С. Тургеневу от 1 мар-
та 1847 года Белинский передал свои разговор с Некрасовым.
Критик обратил внимание Некрасова на то, что он загружен
хозяйственными делами по журналу и почти ничего для него не
пишет: «Вы отнимаете у «Современника» в своем лице талант-
ливого сотрудника. Вашими рецензиями дорожил и Краев-
ский, хоть этого и не показывал, Вы писывали превосходные ре-
цензии в таком роде, в котором я писать не могу и не умею»
(12, 344).
Индивидуальная манера Некрасова заключалась в умении
писать в острой фельетонной форме. В статьях Некрасова всегда
есть «соль» и та злость, которая бьет подчас сильнее, чем логи-
ческие доводы. Белинский ему говорил: «Надо ругать все, что
нехорошо, Некрасов, нужна одна правда»1.
Некрасов последовательно выступал с высокими оценками
Гоголя, воевал против Булгарина, Кукольника, Межевича. Пос-
ле того как ему удалось издать «Физиологию Петербурга»
(ч. I), он по примеру Белинского написал рецензию на нее, толь-
ко не в «Отечественных записках», а в «Литературной газете»,
издававшейся все тем же Краевским. Рецензия сопровождалась
политипажами из самой «Физиологии» — надо было создать ре-
кламу. Здесь Некрасов откровеннее, чем это смог сделать Бе-
линский во «Вступлении», высказался о цели альманаха, кото-
рый едва проскочил через цензурные рогатки: «Цель (книги),—
писал Некрасов, — раскрыть все тайны нашей общественной
жизни, все пружины радостных и печальных сцен нашего до-
1 Литературное наследство. М., 1946, т. 49—50, с. 150.
СО.

ашиего быта, все источники наших уличных явлений, ход и
аправление нашего гражданского и нравственного образова-
ия... Добро пожаловать, книга умная, предпринятая с умною
полезною целью! Ты возложила на себя обязанность трудную,
[екотливую, даже в некотором отношении опасную...» К
Рецензия Некрасова сообщала много новых подробностей из
стории альманаха (по сравнению со «Вступлением» Белинско-
)); в ней яснее выступают сатирическая и реалистическая цели
Зорника2.
Не случайно «Северная пчела» дважды уверяла читателей,
го и «Вступление» к «Физиологии Петербурга» написано Не-
расовым. Сама возможность такого допущения о многом гово-
ит. Из рецензии мы знаем, что такая задача вполне была по
илам критику «школы Белинского», которого он часто подме-
ял в журналах.
Их взгляды совпадали в оценке реализма, романтизма, сла-
япофилов. В фельетоне «Литературные новости», относящемся
1844 году (принадлежность его Некрасову установил М. Гин),
1екрасов фактически излагал неизвестные еще читателю мысли
Вступления» Белинского к «Физиологии Петербурга». По-ви-
имому, Некрасов, работая над фельетоном, уже был знаком со
Вступлением» Белинского. М. Гин привел ряд параллелей из
екстов3. Оба критика подчеркивали, что цель альманаха не в
писании, а в характеристике Петербурга — будет нарисована
артина социальной жизни столицы.
Свое требование сближения литературы с действителыю-
тью Некрасов изложил в рецензии «Музей современной ино-
транной литературы» (1847). Авторство Некрасова установ-
ено также сравнительно недавно, и рецензия в течение мно-
их десятилетий ошибочно приписывалась Белинскому.
1екрасов защищает школу от нападения ее противников: «Она
ама знает, что ее теперешние герои — нередко люди, которых
ривычки грубы, страданья обыкновении до пошлости, страсти
еблаговоспитанны, в которых пет ничего романтического и при-
лекательного, скорей много отталкивающего, но она знает так-
<е, что они люди...»4.
В рецензии на «Путевые заметки» Т. Ч. (Марченко) Некра-
ов близок к Белинскому в рассуждениях о типическом. Он за-
[мствует у учителя его метод и критерии искусства, выступая
[ротив «случайных столкновений» героев в повести П. В. Ефе-
ювского «Гувернантка», не возвышающейся до «единства», об-
общенности. Из целостной задуманной «идеи должны необхо-
Лит. газ, 1845, № 13, с. 229.
Только в наше время было доказано, что она принадлежит самому изда-
елю «Физиологии Петербурга».
См.: Гин М. Н. А. Некрасов-критик в борьбе за натуральную школу.—
1екрасовский сборник. М.—Л., 1951, ч. I, с. J43.
Современник, 1847, №.4» отд. III, с. 128,
61'

димо вырастать определенные лица и события», —писал Не-
красов.
Но особенно замечательна рецензия Некрасова на поэму
Н. Сушкова «Москва» (1847). Сам по себе предмет не стоил
внимания рецензента, суть дела не в претензиях автора на по-
этическую славу, а в его, если можно так выразиться, славяно-
фильском доктринерстве. Поэма Сушкова — лишь повод к то-
му, чтобы поставить во всю ширь проблему «романтиков
жизни».
Характеризуя Адуева-младшего, Белинский выделил несколь-
ко признаков этого образа: склонность к излияниям в друж-
бе, к пылкой любви, славе и в особенности к стихотворчеству.
Но характерно, что самая градация этих признаков была дана
Некрасовым в настоящей рецензии за восемь месяцев до статьи
Белинского. Примечательно и то, что роман «Обыкновенная ис-
тория» в апреле 1847 года уже был полностью известен Некра-
сову, так как печатался в мартовском и окончен был в апрель-
ском номере «Современника», в котором помещена и настоя-
щая рецензия. Определенно чувствуется, что Некрасов, говоря
по поводу поэмы Сушкова, увлечен более сложными эмоциями,
вызванными в нем романом Гончарова. Отсюда необычайная
проблемность этой рецензии и обстоятельность ее полемическо-
го введения.
Некрасов как критик и редактор был независим во мнениях
и решениях. Он настаивал на публикации «Монологов» Огаре-
ва, а Белинский возражал. Часть из них все-таки была опубли-
кована. Некрасов не захотел печатать «Деревню» Григорови-
ча, и она появилась в «Отечественных записках».
Некрасов умело редактировал рукопись Белинского «Взгляд
па русскую литературу 1846 года», особенно в части, касаю-
щейся Достоевского.
К открытому признанию: «надулись мы, брат, с гением До-
стоевским»— Белинский пришел не сразу. Это вырвалось у
него в письме к Анненкову от 15 февраля 1848 года уже после
«Романа в девяти письмах» и «Хозяйки». Но в конце 1846 года
Белинский был еще под обаянием «Бедных людей», которые в
начале этого же года восторженно оценил. Мы не думаем, что
Некрасоз оказался прозорливее Белинского. У Белинского был
старый «грех» чрезвычайных похвал Достоевскому, и ему труд-
но было повернуть круто. Некрасов исходил из мысли, что к
Достоевскому охладели в кружке «Современника». Белинский
видел в Достоевском главное — его мощное дарование, которое
со временем возьмет свое. Для нас похвалы Белинского уже
отнюдь не кажутся чрезмерными, его «надулись... с гением»
явно временная реакция. Достоевский сделался крупнейшим
русским писателем. Во всяком случае, насколько оказался прав
Некрасов в частностях, настолько Белинский оказался прав в
целом.
62

Отметив исключительный прием, оказанный русской публи-
кой «Бедным людям», Белинский писал: «Мы не будем слиш-
ком распространяться об этом предмете». Дальше у него за-
черкнуто: «...необыкновенный талант г. Достоевского, талант
глубокий». После этого следует: «В русской литературе еще
не было примера так скоро, так быстро сделанной славы, как
слава г. Достоевского». Все это место Некрасов обводит, части-
чно зачеркивает и переделывает: «В русской литературе еще
не было примера такого быстрого успеха, какой имел г. До-
стоевский». У Белинского— продолжение: «Необыкновенность,
сила, глубина и оригинальность его таланта...», но затем он за-
черкивает слово «необыкновенность» и слово «сила» начинает
с прописной буквы. Нагнетание эпитетов ему, видимо, самому
не понравилось. Дальше у него слово «необыкновенный» снова
всплывает, но тут уже Некрасов заменяет его на «сильный та-
лант». Однако в тексте «Современника» напечатано просто:
«талант», — видимо, еще раз прошлась рука Белинского. При-
веденные варианты самого Белинского несколько сближают его
с поправками Некрасова. Расстояние между ними сокращает-
ся. Во всяком случае, Некрасов только «смягчает» Белинского,
но нигде не заменяет его эпитетов своими, с обратным значе-
нием или даже просто нейтральными. У Белинского: «В «Двой-
нике» автор обнаружил огромную силу творчества, характер
героя принадлежит к числу самых глубоких, смелых и истин-
ных концепций, какими только может похвалиться русская
литература, ума и истины в этом произведении бездна, худо-
жественного мастерства тоже». Некрасов это место сокращает:
«В «Двойнике» автор обнаружил замечательную силу творче-
ства, характер героя концепирован глубоко и смело, истины
в этом произведении много».
Некрасов проясняет мысль, лишь едва намеченную у Бе-
линского. Белинский пишет: «...мы убеждены, что если б он
укоротил своего «Двойника» по крайней мере целою третью, не
жалея выкидывать хорошего, успех его был бы другой».
Какой же? Некрасов поясняет: «...мы убеждены, что если бы
г. Достоевский укоротил своего «Двойника» по крайней мере
целою третью, повесть его могла бы иметь успех». Еще более
характерный случай усиления Некрасовым чисто отрицательно-
го отзыва Белинского мы встречаем ниже. Белинский бросает
упрек Достоевскому: «Мы не говорим уже о замашке автора
повторять (потом «повторять» зачеркнуто и восстановлено с
усилением: «часто повторять») какое-нибудь особенно удавше-
еся ему выражение, как, например: Прохарчин мудрец! и тем
ослаблять силу его впечатления». В этом месте Некрасов ста-
вит выносной знак и пишет на полях справа, усиливая в обшем
отрицательный отзыв Белинского: «Не говорим также о бес-
престанно встречающихся и совершенно ненужных фразах
вроде: гвоздыревый ты человек, тузовый ты человек и т. п.».
63

Сравнение Достоевского с Гоголем, столь навязшее в журна-
листике 40-х годов, Некрасов совсем перечеркивает.
Все это показывает, что Некрасов, в основном следуя мысли
Белинского, сохранил полную самостоятельность и был умным,
тактичным его редактором.
Сложнее обстоит вопрос с В. Майковым, сменившим Белин-
ского в «Отечественных записках» с весны 1846 года. Одни ис-
следователи называют Майкова соратником и продолжателем
Белинского, хотя снизившим уровень его критики, и сетуют,
что Майков незаслуженно «забыт»; другие видят в нем, при
несомненном таланте и прогрессивном значении, критика, пы-
тавшегося заменить основные положения программы Белин-
ского другими, позитивистского, субъективно-идеалистического
толка.
Майков умер очень рано (июль 1847 года), в возрасте двад-
цати четырех лет. Его критическая деятельность в «Отечествен-
ных записках» продолжалась немногим больше года, его идей-
ное развитие далеко не завершилось. Но в историко-литератур-
ном плане мы обязаны брать Майкова, каким он есть; в поле-
мику с Белинским он вступил в первой крупной своей статье,
напечатанной в «Отечественных записках». Белинский отвечал
Майкову.
В. Майков — фигура прогрессивная. Он участвовал в со-
ставлении первой части «Карманного словаря иностранных
слов», был близок петрашевцам, а затем вошел в кружок
В. А. Милютина, к которому принадлежал Салтыков. С Кра-
евским у него также начинались неурядицы 1, и, думается, это
подало Белинскому повод в письме к Боткину в ноябре 1847 го-
да, в котором подробнейшим образом разбираются перипетии
журнальных отношений того момента, заявить: «От Краев-
ского все переходят к нам. Покойник Майков перед смертью
решительно перешел было к нам» (12, 408). Этим словам не-
редко придают прямое идеологическое значение, что не совсем
оправдано.2.
1 См. опубликованное нами письмо В. Майкова Краевскому от апреля
1847 года в кн.: «Отечественные записки» и литература 40-х годов XIX ве-
ка, с. 219—220.
2 Статья Ю. Манна «Валериан Л^айков» (Вопр. литературы, 1963, № П.
Перепечатана в его книге: Русская философская эстетика. М., 1968) ставит
своей целью «реабилитировать» критика; в ней ведется полемика с оценка-
ми в работах Н. И. Мордовченко, автора настоящего пособия, отчасти
Т. И. Усакиной, писавших о Майкове. Наряду с верными положениями об-
щего характера автор статьи, желая вычитать ускользнувший от внимания
прежних исследователей смысл в высказываниях В. Майкова, «домысли-
вает» и невольно «улучшает» его. Т. И. Усакина в работе «Белинский и ли-
тературно-теоретические принципы петрашевцев» (см. сб.: Белинский и со-
временность. М„ 1964), вышедшей после статьи Ю. Манна, хотя и со-
лидаризуется с его «глубоко исторической и объективной оценкой» взглядов
критика, на деле спорит с ним, развивая тезисы прежней своей работы о
Чернышевском и Майкове (см. сб.: Н. Г. Чернышевский. Статьи, иссле-
дования и материалы. Саратов, 1962, с. 3).
64

Дело не в том, чтобы вынести окончательный приговор Май-
кову, прогрессивен или регрессивен он (вопрос этот ясен), а в
том, чтобът решить, что собой представляют выдвинутые им
положения на фоне критики Белинского, что означает его пря-
мая полемика с Белинским. Нас более всего интересует вопрсс
об отношении Майкова к натуральной школе, а что проливает
дополнительный свет на все остальное.
Майков воевал с официальной идеологией, славянофилами,
схоластикой в науке. «Выбранные места...» Гоголя он осуж-
дал как реакционную книгу, но весьма нерешительно, ловя
автора лишь на логических противоречиях. Цель критических
статей Майкова—борьба за счастье человека, простых труже-
ников, эмансипацию женщины; литература (и в особенности
наука) для него — средство достижения этой цели. Все это
ставило Майкова в ряд прогрессивных борцов.
Но в конкретном осмыслении путей достижения цели, в трак-
товке искусства, проблем и таланта, народности, соотношений
науки и искусства, в оценке писателей натуральной школы у
Майкова наметились важные расхождения с Белинским. В от-
тенках его мыслей искажалась самая суть материалистических,
революционно-демократических положений эстетики Белин-
ского.
Мы знаем, что и позднейшее революционно-демократиче-
ское движение не избежало недостатков вульгарного, упро-
щенного материализма, утилитаризма. Обычно отмечаются эти
недостатки в трактатах об общинном социализме Чернышевско-
го, в философских работах Писарева. Как бы ни выглядели
попытки не связывать эти заблуждения и поиски с практиче-
ским революционным демократизмом Чернышевского, Писаре-
ва, теоретические изъяны сильно сказывались на самой прак-
тической деятельности революционеров-демократов. Нельзя в
ответ на тот или иной минус из одной области приводить плю-
сы из другой. Теоретические вывихи не проходили безнаказан-
но и для Майкова. Практические выводы в его оценках лите-
ратурных явлений были шире посылок, но следует признать,
s что Майков разделял основные положения социологии и фнло-
\ софской антропологической методологии петрашевцев. Он на-
v падал на самый метод доказательств Белинского.
По всей вероятности, следует отказаться от чрезмерно категорического
вывода Г. В. Плеханова, оказавшего значительное влияние на многих совет-
ских исследователей: направление мыслей В. Майкова при всей незавершен-
ности его развития «резко разошлось с тем, по которому шла сначала мысль
Белинского, потом Чернышевского и Добролюбова и, наконец, русских
марксистов» (Плеханов Г. В. Соч., т. 23, с. 258). Ортодоксальное направление
не исключало союзов с побочными ветвями, да и Чернышевский формируется
не только по прямой линем от Белинского, он начинается также с философ-
ских увлечений петрашевцев (см. дневники Н. Г. Чернышевского за 1848—
1849 годы), у истоков которых стоял и Майков.
5 Заказ 7305 65

Майков исходил из идеального понятия о личности как «со-
судам божественных начал: природа создает человека непороч-
ным, склонным к добродетели, а общество искажает его нату-
ру. Можно, конечно, усмотреть естественный переход от этого
положения к критике существующего, но нельзя не признать,
насколько беднее это положение по сравнению с представлени-
ями Белинского о личности, которую со всеми добродетелями
и пороками создает общество. Такое понимание вещей переве-
шивало у Белинского его отдельные оговорки, являвшиеся
данью антропологизму 40-х годов. Белинский ведь высказы-
вался о временных, исторических и социальных затруднениях
в изображении положительных героев у писателей натуральной
школы.
Майков считал, что народы покоряются гнету обстоятельств.
Отсюда у Майкова и другой вывод: национальное стесняет че-
ловеческое, национальное — слишком узкая рамка для развития
личности. И хотя Майков восхищается поэзией труда у Коль-
цова (можно произнести много фраз о демократизме поэта-
прасола), но все это, по Майкову, «земные, естественные по-
требности человеческой натуры», и он ни слова не говорит о
подневольности крепостного труда. Майков хотел бы видеть в
Кольцове певца общечеловеческих радостей. Он лишает его
поэзию социального звучания. Поэтому Кольцов у него не ве-
ликий русский поэт, а поэт как бы потому и великий, что он не
замкнулся в узкой сфере национальности. Надо видеть всю
цепь преемственных звеньев в построениях Майкова1. Сила
сменяется слабостью и просто ошибочными выводаАми. Отрица-
ние социального понимания личности и отрицание националь-
ности—основные пункты расхождения Майкова с Белинским.
Белинский называл его «гуманистическим космополитом».
Какая борьба плодотворнее? Белинский видел в образах,
созданных Гоголем, беспощадный приговор действительности,
а Майков пытался и в Коробочке, и в Чичикове разглядеть «че-
ловека», общечеловеческие условия характера, ибо гоголевские
герои прежде всего являются «людьми». Такой подход Белин-
ский осудил как абстрактный, абсолютный способ суждения,
самый легкий, но и самый ненадежный. «Ничего нет легче,
как определить, чем должен быть человек в нравственном от-
ношении, но ничего нет труднее, как показать, почему вот этот
человек сделался тем, что он есть, а не сделался тем, чем бы
ему, по теории нравственной философии, следовало быть» {10,
23).
Обращение к идеалу мыслилось Майковым и в области
психологии. Выдвижение психологизма как задачи литерату-
1 \\. И. Мордовченко прав в своих выводах: Майков требовал, как и петра-
шевцы, дополнить критику существующего утопией, изображением гармони-
ческих качеств человека.
66

ры — большое достижение Майкова. Отсюда и положительная
оценка Майковым творчества Достоевского. Но психологизм
не мог заменить или заслонить четкого аналитического напра-
вления творчества остальных -писателей школы, он мог только
усовершенствовать это направление. В сопоставлениях Достоев-
ского с Гоголем у Майкова есть определенная дилемма: что
лучше? Ведь Достоевский рассматривается как шаг вперед по-
сле Гоголя в абсолютном смысле слова. Майков ставил Досто-
евского во главе литературы и без достаточных оснований рас-
ценивает «Двойника» выше «Бедных людей» как произведение
психологически более углубленное, и только.
Стремясь ввести «математическую строгость» в обосновании
гоголевского направления (в искренности этих намерений Май-
кова сомневаться не приходится), он впадал в книжную схо-
ластику. Желая литературу и критику подчинить науке, он тре-
бовал поощрения дидактизма, декларативности в искусстве.
Ему все время казалось, что Белинский недостаточно конкре-
тен. Поэтому он ввел субъективно-психологическое понятие о
«законе симпатии». Можно насчитать ряд примеров, когда Май-
ков совпадал с Белинским во взглядах относительно необходи-
мости «страстной субъективности» в изображении жизни, об-
разец которого преподал Гоголь. Да, Майков был за страстное
изображение жизни. Но взамен чего он предлагает свой «за-
кон симпатии»? Взамен «понятий об объективных законах, исто-
рической необходимости, развивавшихся Белинским. У Майко-
ва этот субъективный тезис означал, что «истинное стремле-
ние наше в том, чтоб во всем найти самих себя». Ему казалось,
что, опираясь на очевидный опыт каждого, он достигает той
доказательности критики, которой не хватало Белинскому.
Здесь опять антропологизм устранял историю, метафизика —
диалектику. Тезис \ симпатии вряд ли намечал задачу раскры-
тия впечатляющей силы искусства, закон сопереживания. Со-
переживание есть и у Белинского, который оспаривал одно-
стороннюю формулу Гете о том, какого бы он хотел иметь чи-
тателя своих произведений (который «забыл бы» весь свет).
Великий критик находил диалектическое решение вопроса, по-
зволяющее насладиться произведением и объективно оценить
его пафос. Вряд ли субъективистский нажим на впечатляю-
щую силу у Майкова улучшал теорию Белинского о юморе, па-
фосе, страстной субъективности Гоголя, Лермонтова и пр.
Теперь вспомним, в каких условиях Майков открыл полеми-
ку с Белинским. Ситуация 1846—1847 годов была очень острой.
В «Отечественных записках», откуда только что ушел Белин-
ский, стали раздаваться голоса с нигилистической оценкой его
теории и подвергающие сомнению самый факт существования
натуральной школы. Это делалось с благим желанием укрепить
критику, «права» школы на существование. На деле получалось
нечто странное.
5*
67

«Созданная им (т. е. Гоголем. —В. К.) школа, —писал
Майков в статье «Стихотворения А. В. Кольцова», — быстро
водворяется в нашей литературе; но деятельность ее бессозна-
тельна и смутна, потому что сам Гоголь только увенчан, а не
объяснен критикой»1. (Через несколько месяцев Гоголь будет
даже не увенчиваться, а порицаться в связи с его реакцион-
ной книгой «Выбранные места...», и тяжелое положение школы
еще более усугубится.) Майков нападает на метод критики Бе-
линского и умаляет ее значение для школы. «Критика никогда
не опережала у нас литературы; скорее можно сказать, что
таланты опережали ее и боролись с нею, как с одним из глав-
ных препятствий к быстрому признанию их достоинств»2. Мо-
жет быть, это не относится к критике Белинского?
Именно критика Белинского и упрекается в диктаторстве,
навязывании своего мнения, искусственном создании иллюзии,
что есть какая-то школа, направление. Это Белинский увенчал,
но все еще не объяснил Гоголя!
В той же статье «Стихотворения А. В. Кольцова», направ-
ленной против методологии Белинского, Майков писал: «... ско-
ро мы будем иметь случай поговорить подробнее о последних
годах русской литературы вообще и русской критики в особен-
ности. Довольно, если из всего сказанного убедятся читатели, что
теперь только пришла пора толковать о законах изящного и
что приняться за этот труд нельзя иначе, как правильным вчи-
нением иска на такие эстетические учения, которые считаются
опровергнутыми»3. То есть Белинский словно ничего и не сде-
лал для разъяснения «законов изящного», «только теперь при-
шла пора...». Да еще ему надо «вчинить иск...», его опроверг-
нуть...
В последний год жизни великого критика в «Отечественных
записках» раздавались такие суждения: «Кому удавалось хогь
изредка заглядывать в фельетоны наших газет, тот верно пред-
полагает, что у нас в литературном мире есть разряд писате-
лей, известный под именем натуральной школы. Прозвание на-
туральной дано ей в виде насмешки, и потому бесполезно
искать в нем объяснения характеристического направления
школы, тем более что такого направления нет, точно так, как
нет и самой школы. Того разряда писателей, о котором мы го-
ворим, нельзя назвать школой уже потому, что школа пред-
полагает существование определенного, вполне образовавшего-
ся теоретического учения, которого держатся члены этой кор-
порации; а писатели натуральной школы до сих пор не имеют
такого положительно высказанного учения, которое бы связы-
вало их в одно целое, в одну школу с определенным направ-
1 Майков Вал. Критические опыты. СПб., 1891, с. 5.
2 Там же, с. 3.
3 Там же, с. 11.
68

леиием. Они, напротив, беспрестанно спорят между соОою о
самых основных принципах искусства (явный намек на полеми-
ку с реакционными идеями Гоголя. — В. /С). Они не следуют
какому-либо новому учению, а стремятся переработать, испра-
вить ученье старое, не согласное ни с духом времени, ни с лич-
ными их убеждениями (упрек, явно исходящий из круга Май-
кова: где же новейшая, какая-нибудь социалистическая докт-
рина, необходимая для школы, а старое «учение» — это уже
банальность, недостаточное условие для существования шко-
лы.—В. /С.). И если в образе их мыслей, весьма различных,
впрочем, есть что-нибудь общее, то это именно сочувствие со-
временному и сознание недостаточности устарелого. Такие
школы являются с каждым новым поколением, и ко всем ним
можно приложить название «натуральных» как потому, что
стремление к усовершенствованию вообще весьма натурально
для человека, так и потому, что это усовершенствование всегда
есть шаг к натуральному, т. е. к истине» К с
Смысл школы сводится к простому противопоставлению ее
всему старому, никаких специфических единых творческих
принципов у нее нет. Нет у нее даже эстетической доктрины.
Роль критики Белинского, таким образом, сводилась на нет.
Все это очень напоминает поход Майкова против Белинского
в 1846 году в «Отечественных записках».
Конечно, этот разнобой в теории ослаблял монолитность
натуральной школы, не мог не наносить ей вреда. Многие тог-
да так и считали: у «Современника» своя критика (Белинский),
у «Отечественных записок» — своя (В. Майков). При этом на-
ходились лица, которые предпочитали вторую первой.
Боткин писал Анненкову в ноябре 1846 года: «Майков,
младший, занимается теперь критикою в «Отечественных за-
писках» <...>; этот человек не заражен немецкими теориями
и получил французское образование. Немецкие теории чуть не
убили здравый смысл в нашей критике, и если Белинский ус-
пел-таки сберечь его в себе, зато сколько же и нагородил он
дикостей на своем веку!»2.
А. Н. Плешив писал в некрологе о Майкове, что его статьч
«отличаются необыкновенной доказательностью, логичностью
выводов, отсутствием парадоксов и значительною эрудициею,
качествами, которыми не могла до него похвалиться наша кри-
тика»3. А. У. Порецкий говорил, что Майков был именно та-
ким человеком, какого ждет теперь наше общество и в котором
соединялись основательность, эрудиция и критика4. И. С. Тур-
1 Отечественные записки, 1847, № 6, отд. 8, с. 162. Автор этих рассуждений
но установлен, статья не подписана.
2 П" В. Анненков и его друзья. СПб., 1892, с. 527.
3 Русский инвалид, 1847, № 181, с. 722 (статья не подписана).
4 См.: Отечественные записки, 1847, № 8, отд. 8, с. 154 (статья не подпи-
сана).
69

генев даже заявлял значительно позднее в воспоминаниях о
Белинском: «Незадолго до смерти Белинский начинал чувст-
вовать, что наступило время сделать новый шаг, выйти из
<...> тесного круга; политико-экономические вопросы должны
были сменить вопросы эстетические, литературные; но сам он
себя уже устранял и указывал на другое лицо, в котором видел
своего преемника, — на В. Майкова, брата поэта»1.
Это все субъективные преувеличения. Никому Белинский
своего поприща не уступал. Он был и оставался даже позднее
в глазах Чернышевского подлинным вождем натуральной шко-
лы, который дал ей теорию реализма, знамя борьбы.
ПОЛЕМИКА
Полемика вокруг натуральной школы в 1845—1848 годы
обозревалась уже не раз со всеми подробностями2. На нату-
ральную школу писались памфлеты, водевили (Н. И. Куликов,
П. А. Каратыгин), рисовались карикатуры. В водевиле Кара-
тыгина «Натуральная школа» герой — один из новейших писа-
телей — заявлял:
Мы, мы натуры прямые, поборники,
Гении задних дворов!
Наши герои: бродяги и дворники,
Чернь петербургских углов3.
В альбоме карикатур «Ералаш» Григорович изображен ро-
ющимся в помойной яме4, сверху дан заголовок: «Болезни XIX
века».
Нас интересуют не перипетии полемики, а ее результаты.
Понятие «натуральная школа» было многократно истолковано
обеими сторонами; любопытно убедиться, почему оно устояло.
Высшего накала полемика достигла в 1847—1848 годах.
Возникли споры об общем характере школы. Этому способство-
вали два обстоятельства: падение авторитета Гоголя, с кото-
рым якобы рушились все концепции сторонников школы, и вы-
ступления славянофилов, оспаривавших самую возможность
существования школы в русской литературе на западноевропей-
ский манер. Славянофилы имели свое объяснение русского
исторического процесса, духовной жизни народа и диктовали
искусству свои задачи.
Натуральная школа действительно оказалась в трудном по-
ложении.
1 В. Г. Белинский в воспоминаниях современников, с. 521.
2 См.: Мордовченко Н. И. Белинский в борьбе за натуральную шко-
лу. — Литературное наследство. М., 1948, с. 55
3 Каратыгин П. А. Натуральная школа Шхтка-водевлль гз одном дей-
ствии. СПб., 1847, с. 38—39.
4 См.: Ералаш, 1847, № 5. Рчсунги художника М. Л. Неваховича.
70

В «Выбранных местах из переписки с друзьями» Гоголь
отрекался от своих великих созданий, проповедовал христиан-
ское смирение, идеализировал добродетельных помещиков, вос-
певал мир между крепостниками и крестьянами. Писатель от-
чаялся в средствах сатиры и решил исправить нравы мораль-
ной проповедью. Он оттолкнул от себя своих поклонников и
последователей.
Реакция торжествовала. Она буквально воспрянула духом.
Шевырев, похвалив Гоголя за «отречение», добавлял: «Этими
словами Гоголь навсегда расстался с теми, которые думали от
него вести свое происхождение» К
Одновременно с отречением Гоголя от натуральной школы
и «партии»- Белинского наметилась тенденция к переосмысле-
нию всего творчества Гоголя в свете его новой книги. Стали
толковать о «едином» Гоголе, о том, что если сатира в «Ре-
визоре» и «Мертвых душах» не случайность, то подлинный
ключ к ней теперь следует искать в «Выбранных местах...».
А. Григорьев заявлял: «...мы постараемся доказать, что поэт
даже и не думал изменять своей прежней деятельности, что
последняя книга его только поясняет эту же самую деятель-
ность» 2.
Шевырев доказывал, что «Выбранные места...» являются
эскизом, наброском будущего художественного развития Гого-
ля, что они раскрывают новые перспективы для всей русской
литературы.
Вяземский призывал Гоголя примирить все свои противо-
речия с жизнью на почве «Выбранных мест...»: «Я уверен,—•
писал он, — что между прежним Гоголем и нынешним может
•последовать и последует прекрасная сделка, полезная мировая.
Он умерил и умирил в себе человека: теперь пусть умерит и
умирит в себе автора. Пускай передаст он нам все нажитое им
в эти последние года в сочинениях повествовательных или дра-
матических» 3.
Книга Гоголя была встречена передовой общественностью
с резким осуждением. Осуждали ее даже ближайшие друзья Го-
голя из славянофильского лагеря (С. Т. и К. С. Аксаковы).
Критическую статью опубликовал поэт Э. Губер в «Санкт-Пе-
тербургских ведомостях». Н. Ф. Павлов обратился с «Письма-
ми» к Гоголю в «Московских ведомостях». Белинский одобри-
тельно отзывался об этих выступлениях. «Письма» Павлова
были перепечатаны в «Современнике» в том же 1847 году.
Белинский занял непримиримо-отрицательную позицию по
отношению к книге Гоголя. В рецензии на «Выбранные ме-
ста...» он назвал ее «едва ли не самой странной и не самой
поучительной книгой, какая когда-либо появлялась на русском
1 Москвитянин, 1848, № 1, отд. «Критика», с. 29.
2 Московский городской листок, 1847, № 56, с. 226.
3 Санкт-Петербургские ведомости, 1847, № 91.
71

языке!» (10, 60). Правда, Белинскому сначала казалось, что
дело идет только об искусстве и самое худшее — потеря чело-
века для искусства. Белинский (как впоследствии он заявил об
этом в «Письме к Гоголю») говорил своим «приунывшим дру-
зьям», что книга слишком очевидная нелепость, что она очень
скоро провалится сквозь землю.
Однако тот оголтелый и вместе внутренне единодушный по-
ход против Белинского и натуральной школы, который повела
реакционная печать (на их стороне был теперь «сам» Гоголь),
заставил Белинского проанализировать обстановку во всей
сложности и высказать свое мнение в «Письме к Гоголю»
(Зальцбруни, 15 июля 1847 года). Это письмо до сих пор вы-
глядит чрезмерно суровым по отношению к Гоголю. Недаром
Анненков напугался за Гоголя, прослушав это письмо в чте-
нии самого Белинского в Зальцбрунне и чуть позднее в Париже.
Вопрос о Гоголе — вопрос огромной политической важности.
«Тут дело идет об истине, о русском обществе, о России»,—
писал Белинский.
Когда Боткин упрекал Белинского за непримиримость в ре-
цензии на «Выбранные места...», Белинский разъяснял ему, что
он еще не вполне высказался: «Природа осудила меня лаять
собакою и выть шакалом, а обстоятельства велят мне мурлы-
кать кошкою, вертеть хвостом по-лисьи...» (12, 339). Недаром
Никитенко и цензоры вымарали в статье целую треть.
Прекрасно разбираясь в том, чего стоят Гоголю его новые
идеи, Белинский тем не менее отвергал их. Он считал «новое»
направление Гоголя художественно бесплодным и старался
убедить в этом автора.
Ответ Гоголя писан слабой рукой человека, духовно над-
ломленного. Он не мог не чувствовать правоты Белинского, ко-
торый, не льстя ему препирательствами по частным вопросам
«Выбранных мест...», безоговорочно осудил книгу.
Противники школы все больше входили во вкус своей так-
тики «разделяй и властвуй». Были сделаны попытки отколоть
часть молодых писателей от натуральной школы. Еще в 1845
году Булгарин пытался противопоставить Гоголю Буткова, ав-
тора «Петербургских вершин». В «Москвитянине» Шевырев за-
игрывал с «новым молодым дарованием» — Достоевским и оте-
чески предостерегал его не поддаваться на похвалы Белинско-
го и его «партии». Шевырев и Погодин старались привлечь к
себе Григоровича.
В «Московском ученом и литературном сборнике на
1847 год» К. Аксаков (Имярек) неожиданно выразил свое со-
чувственное отношение к И. С. Тургеневу. Перед этим против
автора «Параши», «Помещика» была масса выпадов. Теперь
К. Аксакову показалось, что в рассказе «Хорь и Калипыч»
Тургенев пристал к «родному берегу», опоэтизировал народный
быт и тем самым приобщился к славянофильской доктрине.
72

Белинский в «Ответе «Москвитянину» едко издевался над этим
заблуждением Аксакова.
В «Москвитянине» Шевырев воздавал должное языку Гри-
горовича, потому что «он глубже спускается в русскую жизнь в
высших слоях нашего народа». Но дальнейший его успех, по
заявлению Шевырева, «будет зависеть от того, как он глубоко
сойдет в нее и в ее коренные основы». (Славянофилы считали
себя монополистами в понимании «коренных основ» русской
жизни.) Но вот Григорович в «Антоне Горемыке» заглянул в
другие «основы» этой жизни.
В подавляющем большинстве журналов «Антон Горемыка»
был встречен ожесточенной бранью. Один Шевырев решил пока-
зать «милосердие»: Григорович — дарование, идущее вперед. Он
вышел из той же школы, но в нем есть и другие зародыши; в его
крестьянах много смирения. Все будет зависеть от того, куда он
пойдет дальше К
Белинский в течение ряда лет был общепризнанным теоре-
тиком и вождем натуральной школы. Шевырев и его пытает-
ся подменить А. В. Никитенко. С Никитенколегче справиться,
он человек компромисса, назвать его вождем школы — значит
исподволь обезглавить школу. Пользуясь чисто формальным
поводом, что Никитенко — официальный редактор «Современ-
ника», Шевырев писал: «Да, эта школа имеет своего теорети-
ка, который, с одной стороны, сочувствует ее общему движе-
нию и явлениям, с другой благородно и по возможности
беспристрастно, как должна действовать теория, старается уме-
рить крайние увлечения этой школы: этот теоретик г. Никитен-
ко»2. (Характерно, что еще совсем недавно Шевырев говорил
обратное. В рецензии на «Петербургский сборник» Шевырев
отмечал, хотя и с иронией: «...Белинского можно назвать
настоящим органом современной критики».) В сноске к приве-
денной цитате Шевырез возражал Ю. Самарину, утверждав-
шему «внепартийность» Никитенко. Самарин выступил в «Мо-
сквитянине» (1847, № 9) со статьей «О мнениях «Современни-
ка» исторических и литературных», в которой пытался доказать,
что царит разнобой мнений в журнале Белинского.
Были и философские попытки ниспровергнуть школу.
В связи с заявлением Гоголя об «односторонности» своих
прежних сатирических произведений и о необходимости поло-
жительных «идеалов» особенно усиливаются нападки на нату-
ральную школу за ее «односторонность». Изничтожение про-
изводилось на некоторой «теоретической» основе. Стали сом-
неваться во всем: в существовании школы (теперь нет Гоголя,
а писатели все такие «разные»), в Белинском как вожде шко-
лы, наконец, в самом понятии «натуральная школа».
1 См.: Москвитянин, 1848, № 1, отд. «Критика», с. 41—42,
» См. там же, с. 30—31.
73

В «Московском литературном и ученом сборнике на
1847 год» А. Хомяков выступил со статьей, имеющей харак-
терное название — «О возможности русской художественной
школы». Эта статья являлась попыткой философски произве-
сти полную ревизию вопроса. Для обоснования своего тезиса
0 «невозможности» при нынешних условиях русской националь-
ной художественной школы Хомяков извлекал старую, идеали-
стическую софистику из арсенала шеллингианства. Первый его
тезис: «Художник не творит собственною своею силою — духов-
ная сила народа творит в художнике» 1. Но для этого необхо-
димо полное единство общенациональных интересов: не должно
быть разрыва между обществом и народом, между жизнью и
знанием. Второй тезис: «Жизненное начало утрачено нами, но
оно утрачено только нами, принявшими ложное полузнание по
ложным путям. Это жизненное начало существует еще цело,
крепко и неприкосновенно в нашей великой Руси...»2. Следо-
вательно, «такое состояние мысли не допускает даже и воз-
можности русской народной школы»3, возникшей в образован-
ном обществе.
Но жизнь шла своим путем, отвергая выводы славянофилов.
В тот самый момент, когда Хомяков доказывал «невозмож-
ность» русской художественной школы, она праздновала ряд
своих замечательных достижений.
Шевырев пытался проанализировать проблематику нату-
ральной школы и показать ее никчемность. Еще в рецензии на
«Петербургский сборник» он старательно подобрал «общие
места» из статей Белинского и пытался указать на некоторые
характернейшие черты натуральной школы. Он насчитал
их три.
На первом плане у нее тенденция «филантропическая». Она
целиком «завозная» и выражается в сочувствии к чиновникам,
канцеляристам. «Другая тенденция деятельнейшей литературы
русской есть тенденция социабельная». Эта тенденция приво-
дит к углублению в причины царящего в России зла, к разъ-
едающему анализу и критике действительности, к разъедине-
нию на «партии». Третья тенденция — «тенденция цивилизую-
щая». «Никогда еще русская литература, — говорит
Шевырев, — не объявляла таких гордых притязаний на цивили-
зирование всей России, как теперь»4.
По. существу в статье Шевырева вое вещи названы правиль-
но и даже терминологически точно, но истолкованы превратно.
Во многих статьях о современной русской словесности Ше-
вырев также останавливается на противоречиях школы. Вооб-
ще искать «противоречия» внутри натуральной школы стало
1 Московский литературный и ученый сборник на 1847 год. М., 1847, с. 323.
2 Там же, с. 344.
3 Там же, с. 320.
4 Москвитянин, 1846, № 2, с. 163—191,
74

модой. Он утверждает: натуральная школа ратует за развитие
личности, за личное достоинство русского человека и в то же
время унижает личность: критика не щадит никаких авторите-
тов. Критика натуральной школы твердит, что современная
Русь пошла от Петра I, а сама нападает на эту современность,
не видит в ней ничего хорошего. С одной стороны, школа ста-
рается пробудить в обществе сочувствие к низшим слоям на-
рода, а с другой — «клевещет на него, изображая тупым и за-
битым». «Какую же цель имеет наша литература, возбуждая
в образованном обществе почти отвращение к народу своими
литературными доносами?»—вопрошал Шевырев1.
Белинский не отвечал на все выпады противников. Он воз-
ражал им в своих важнейших статьях.
Если Шевырев и другие спекулировали на бросающейся в
глаза дифференциации внутри школы, то Белинский видел в
этом признак творческого богатства и разнообразия дарований
школы. Но вместе с тем на данном этапе'он подчеркивал пра-
вильность общего направления натуральной школы, ее единст-
во, ее глубокую народность.
Еще в «Литературных мечтаниях» Белинский нашел реше-
ние вопроса в народности русской литературы: народность со-
стоит в -правдивом изображении русской действительности.
В общей форме это утверждение оставалось почти без перемен
на протяжении всей деятельности Белинского. Но существен-
но изменилось конкретное содержание понятия «правды» в ис-
кусстве. В «телескопский» период главной задачей литературы,
по Белинскому, было отрешиться от подражательности. В пе-
риод «Современника» «правда» — синоним критики действи-
тельности. Белинский гениально предчувствовал, что художе-
ственная правда всецело в интересах народа и на путях прав-
ды литература может достичь подлинной народности. В пери-
од «Современника» понятие «народность» все больше и больше
наполнялось дехмократическим содержанием. Белинского не
удовлетворяла неполная правда многих писателей, шедших в
рядах натуральной школы.
Не говоря уже о критике моралистических предрассудков
Гоголя, гипертрофированного психологизма Достоевского, ко-
торый побивал в нем гуманистическое начало, Белинский «ис-
правляет» и Герцена, недостаточно подчеркнувшего черты по-
мещичьей психологии в Бельтове.
Он знал, что народность, слияние общества с народом воз-
можны только в результате уничтожения самодержавия. Ради
создания общественного мнения как опоры литературы теоре-
тически он мог сбиваться и толковать о «слиянии» сословий
и гармонии интересов, но у Белинского всегда было твердое
сознание того, что критика крепостнических порядков «со сторо-
1 Москвитянин, 1848, № 1, отд. «Критика», с. 52.
75

пы» литературы совпадает с коренными интересами народа. Его
субъективным желанием было, чтобы литература все больше
прямо зависела от общественных настроений и стремилась к
просвещению этой массы, поднятию ее самосознания.
На критическом и Журнальном материале 40-х годов мы
убеждаемся в том, с какой уверенностью современники опери-
ровали понятием и термином «натуральная школа», как они
реально ощущали присутствие плеяды писателей, тщательно
анализировали ее Состав, цели, быстрые успехи. Частичные
отклонения от этой линии, непоследовательность в трактовке
отдельных проблем, враждебная дискредитация не меняют об-
щего впечатления.
Многочисленные атаки реакционной критики оказались не-
состоятельными. Падение авторитета Гоголя только оттеняло
самостоятельность и незыблемость натуральной школы. По-
пытки отделить от нее то одного, то другого писателя не увен-
чались успехом. Если по некоторым причинам от кружка Бе-
линского отделился Достоевский и петрашевцы занимали в со-
ставе школы несколько особое положение, то это ничего не
принесло реакционной критике: в ее глазах все они были еди-
ны и принадлежали к натуральной школе (что и соответство-
вало действительности). Что касается попыток славянофилов
теоретически обосновать невозможность русской литературной
школы, то что могла сделать эта запоздалая попытка, когда
школа уже существовала, а методологические основы фило-
софствования славянофилов на эту тему имели отвлеченно-
схоластический характер и ставили их в неловкое положение.
Натуральная школа существовала как большая группа та-
лантливых приверженцев реализма, резко отделявшая себя от
романтического (Загоскин, Полевой, Кукольник) и реакцион-
ного лагеря. Это были сознательные поклонники Гоголя, «гого-
листы». Самая активная часть школы — либо друзья, либо
ученики Белинского. Школа имела свои журналы — органы и
альманахи. У нее была теоретическая программа, в самой ши-
рокой форме декларировавшая кодекс реализма. Программа
объединяла писателей различных идейных убеждений (либера-
лы, демократы) одной общей идеей — антикрепостнической на-
строенностью. Полемика вокруг школы лишь подтверждала, что
школа существует и. что она сильно беспокоит реакционный и
романтический лагери. Натуральная школа была организаци-
онно спаяна, о ее стойкость разбивались все ухищрения про-
тивников.
^@

с*^- ■ ^о
Глава вторая
ТВОРЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ
НАТУРАЛЬНОЙ ШКОЛЫ
ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МЕТОД
Натуральная школа существо-
вала как явление искусства,
У нее были объединявшие всех писателей художественные
принципы, тематика, проблематика, характерные черты стиля.
Господствующим методом творчества писателей школы был
критический реализм. На его основе написаны Достоевским
«Бедные люди», Герценом «Кто виноват?», Гончаровым «Обык-
новенная история», Тургеневым «Записки охотника». Реализм
натуральной школы полемически отграничил себя от недавнего
своего предтечи и спутника — романтизма. Еще Пушкин, Лер-
монтов и Гоголь отдавали дань романтизму как обязательной
стадии творческого роста. Но, сближаясь с повседневной пра-
вдой действительности, дорожа верностью копий с жизненного
прототипа, добросовестностью своих наблюдений, реализм
школы 40-х годов нередко переступал собственные границы, об-
разовывая с натурализмом промежуточные области. Таковы,
например, «Петербургские шарманщики» Д. Григоровича, «Пе-
тербургская сторона» Е. Гребенки, многочисленные физиоло-
гические очерки В. Даля. Эти произведения не содержат ши-
роких обобщений, носят описательный характер.
Натурализм как течение с ясно осознанной и объявленной
программой возник во второй половине XIX века. Но уже в
40—50-х годах творчество ряда писателей было во многом на-
туралистическим. Классическим примером писателя-натурали-
ста, если брать его творчество в целом, можно считать В. Даля.
Он сам называл себя не «творцом», а «собирателем». Он рас-
сказывал своему ученику П. И. Мельннкову-Печерскому, что
искусство не его рук дело: «Иное дело выкопать золото из
скрытых рудников народного языка и быта и выставить его
миру напоказ; иное дело переделать выкопанную руду в изящ-
ные изделия. На это найдутся люди и кроме меня» !. Даль умел
находить типы в самой действительности, чаще по признакам
1 Цит. по вступ. ст. П. И. Мельникова-Печерского к кн.: Д а л ь В. Поли,
собр. соч. СПб., 1897, т. I, с. XXXII.
77

профессии, социальному положению. Он подмечал этнографи-
ческие колоритные черты народной жизни, которые говорили
сами за себя. Этим почти исчерпывалась «типизация» в его
произведениях. Его очерки были «дагерротипами» К
Весьма лестно оценивавший Даля Гоголь отмечал: «Он не
поэт, не владеет искусством вымысла, не имеет даже стремле-
ния производить творческие создания...»2. Эти слова никак не
должны унижать Даля. Гоголь хвалил «дельное» направление
его наблюдений и зарисовок. Самый же характер его сочине-
ний он называл «живой и верной статистикой России» 3, но все
же «статистикой».
Белинский прекрасно понимал значение Даля, первого
«беллетриста» натуральной школы. Даль описывал все края
России, знал быт и нравы народов. Он умел занятно рассказы-
вать в сказовой манере услышанную «бывальщину», в точности
копируя язык простонародья. Главные его интересы сосредо-
точивались на составлении знаменитого «Словаря живого ве-
ликорусского языка». Белинский тщетно ждал от Даля могу-
чего взлета, овладения законами обобщающего искусства; бес-
примесная трезвость наблюдений Даля совпадала с коренными
эстетическими требованиями натуральной школы: «После Го-
голя это до сих пор решительно первый талант в русской лите-
ратуре» (9, 399). Но шли годы, а восхищаться приходилось
только «дивно-прекрасными частностями». Целостных, обоб-
щающих произведений Даль не написал. Критик советовал ему
не терять времени даже на сказки, повести и рассказы. Сказ-
ки— простые записи из уст народа — «собирание». Повести и
рассказы не получались: рассыпались на отдельные сцены (но-
велла в новелле, история в истории). Сюжет не клеился, об-
разы главных героев невыразительны, сбивчивы («Вакх Сидо-
ров Чайкин», «Павел Алексеевич Игривый»). Удались натура-
листические очерки «Петербургский дворник», «Денщик» и др.
Может ли быть обратный ход мысли: если перед нам«л ро-
ман, значит, он всегда реалистический? Нет, не может. Романы
Н. А. Некрасова и А. Я. Панаевой «Три страны света», «Мер-
твое озеро», несмотря на порывы к обобщениям, так и остались
натуралистическими, склеенными из отдельных сцен, очерков,
вставных кусков.
Натуралистический образ внутренне статичен, он описате-
лен: есть лицо, внешность, поступки, «образцы» речи, но нет
индивидуального характера, диалектического самораскрытия
его в столкновениях с другими характерами, нет системы сю-
1 «Дагерротип» — предшественник фотографии. Название дано по имени
Л.-Ж.-М. Дагерра, изобретателя способа делать снимки на стальных пла-
стинах для травления и печати типографским путем (о нем много писали
в русских журналах 40-:»' г;лов).
2 Гоголь Н. В. Поли. собр. соч. М., 1950, т. 8, с. 424.
3 Там же.
78

жетного развертывания, движения, герой не растет и не изме-
няется. Такое творчество стоит ниже реализма и не всегда
прямо ведет к его вершинам. Надежды нл Даля не оправда-
лись.
Натурализм как течение сложился во французской литера-
туре 60—70-х годов (школа Э. Золя); он оказал влияние на
русскую литературу (П. Воборыкин, В. Немирович-Данченко
и др.). Недостатки натурализма хорошо известны в сопоставле-
нии с реализмом Стендаля, Бальзака, они отмечались не раз
в критике и научной литературе. Но в сознании некоторых ис-
следователей установилась некоторая ложная обратная связь
этого течения с русской натуральной школой 40-х голов: на
школу набрасывалась тень, поскольку признавалось наличие в
ней натуралистического творчества.
По этому поводу надо сделать два замечания. Во-первых,
натуралистические тенденции встречаются лишь в некоторых и
не в главных произведениях натуральной школы. Натурализм
был лишь ее вторым творческим методом. Писатели-натурали-
сты не вступали в противоречия ни с программой Белинского,
ни с творчеством писателей-реалистов. В лучших физиологиче-
ских очерках есть главная установка подлинного реализма —
установка на обрисовку типа, на обобщающий смысл эскиза.
Таковы некоторые очерки Я. Буткова, «Петербургские углы»
Некрасова. Какой-то элемент идеологически-оценочного обоб-
щения наличествует в их типах. Отбор материала и элементар-
ное его конструирование в очерке предполагают художествен-
но-эстетическую цель у автора. Натурализм 40-х годов сильно
отличается от того натурализма, который пропагандировал
Э. Золя1: «Я не хочу, как Бальзак, решать, каков должен быть
строй человеческой жизни, быть политиком, философом, мора-
листом. Я удовольствуюсь ролью ученого... Я не затрагиваю во-
проса об оценке политического строя, я не хочу защищать ка-
кие-либо политики или религии. Рисуемая мною картина — про-
стой анализ куска действительности, такой, какова она есть»2.
Теория «экспериментального романа» Золя не встретила
сколько-нибудь сочувственного отношения в России. Даже
П. Д. Боборыкин оценивал ее заслуги весьма сдержанно3,
С резкой критикой ее выступил теоретик народничества
Н. К. Михайловский4. Скоро была установлена истинная цена
этой теории и учеными-литературоведами. Слишком бросался
1 Программные «Парижские письма» Э. Золя, в которых он сформулировал
принципы своего метода, публиковались в русском журнале «Вестник Евро-
пы» в 70-х годах XIX века и были хорошо известны.
2 Вестник Европы, 1875, № 11, с. 404.
3 См.: Боборыкин П. Д Европейский роман в XIX столетии. СПб, 1900,
с. 586.
4 См : Михайловский Н. К. Экспериментальный роман. Соч. СПб.,
1885, т. 6.
79

в глаза ее позитивистский, аполитичный характер. В России
продолжала назревать буржуазно-демократическая революция,
которая нуждалась в активном, наступательном искусстве, в
романе о человеке. Но некоторые .элементы программы Золя
имели прогрессивное значение: введение в роман темы труда,
отказы от шаблонов чисто любовной интриги. За это ратовал
и Салтыков-Щедрин К
Нет необходимости связывать русский натурализм 40-х го-
дов с воинствующим натурализмом Золя. Никакого противопо-
ставления реализму, его политической устремленности, гуман-
ности в натурализме гоголевской школы мы не встретим. Он
стремился к тем же целям, следовал одной с реализмом про-
грамме, только в художественном отношении выглядел слабее,
эмпиричнее, не достигал больших обобщений. У натурализма
«гоголевской школы» не было своей особой программы, для не-
го программой была критика Белинского. Недаром Белинский
брал под свою защиту «дагерротипистов», «физиологов» и по-
ощрял их творчество. В силу программной родственности обо-
их методов оказывались возможными и переходы писателей-
эмпириков на позиции высокого реализма.
Элементы натурализма встречаются в русской литературе
XVIII и начала XIX века: «Пригожая повариха» М. Д. Чулкова
(1770), позднее басни А. Е. Измайлова и его роман «Евгений,
или Пагубные следствия дурного воспитания и сообщества»
(1799—1800), роман В. Т. Нарежного «Российский Жилблаз,
или Похождения князя Симона Гавриловича Чистякова» (1814),
повести М. П. Погодина 30-х годов. То, что условно можно на-
звать натурализмом, было искусством демократических низоз
и избирало своих героев из простого звания. Этот натурализм
никогда не был ведущим литературным течением и целостным
методом творчества. Его прозаические жанры были не в чести:
«забивали» стихи и драмы господствовавших направлений —
классицизма, сентиментализма, романтизма с их высокими пра-
вилами и патетикой. Натурализм всегда был на ролях парии,
являясь второстепенной, но никогда не иссякавшей линией з
русской литературе, — он накапливал факты и наблюдения,
но обобщал их часто в совершенно чуждых ему категориях и
образах, впадал в морализм, прибегал к аллегориям, наивной
символике, «значащим» именам.
Этот описательный натурализм сам испытывал различные
влияния со стороны господствующих литературных тенденций
и направлений. В его прозаических жанрах было множество
штампов, тянувшихся от авантюрно-приключенческих романов
Лесажа, Дефо, романов «больших дорог» Филдинга. Непо-
1 См.: Буш мин А. С. Роман в теоретическом и художественую-л истолко-
вании Салтыкова-Щедрина. — В кн.: История русского романа. ДА,—Л., 1964,
т. 2, с. 358—360.
80

средственная наблюдательность, поэзия голого факта причуд-
ливо сочетались в натурализме с экзотическими сценами, не-
обычайными приключениями, в которых трудно угадать коп-
ту; ы российской действительности. Он был слаб в обобщениях
и легко попадал в плен ходячих доктрин, поверхностной, при-
торной чувствительности.
Иная картина сложилась в 30—40-е годы XIX века. Реализм
окреп как и правление. Писатели вспомнили о тех свежих, пра-
вдивых зарисовках жизни, которые давно впрок готовились ис-
кусством непосредственного наблюдения и описания. Послр по-
ражения декабристов литература стала искать сближения со
всеми сферами русской действительности, досконально изучать
их. Появился Даль, последователи Гоголя; Белинский призы-
вал к всесторонней критике крепостнической действительности.
Правда, появились и грязные дублеры описательного нату-
рализма— Ф. Булгарин, Л. Брант, Р. Зотов. Политика «офици-
альной народности» старалась подчинить евоим задачам попу-
лярный жанр очерка, нравоописательного рассказа.
Но главное состояло в том, что обличительная программа
нового направления в литературе призвала к новой жизни ста-
родавний, наивно-добросовестный описательный натурализм,
вызволила его из плена чуждых ему теорий и поставила под
свое знамя. Постепенно преодолевались авантюрно-приключен-
ческие мотивы (они есть еще у Даля, в романах Некрасова и
А. Панаевой, в «Иване Саввиче Поджабрине» Гончарова). Опи-
сательный натурализм занялся своим прямым делом, наблю-
дением над действительностью, точным копированием ее в све-
те гуманистической программы. Никогда еще он не поднимался
так высоко в своем гражданском служении, не был так верен
своим внутренним принципам, как в 40-е годы, под воздействи-
ем Белинского, в рамках натуральной школы. Натурализм 40-х
годов выставил на общественный суд много ужасных подробно-
стей крепостнической действительности.
Реализм в России имел сравнительно длительную историю
к тому времени, когда сформировалась «гоголевская школа»,
и он встретился здесь с описательным натурализмом.
Относительно генезиса европейского реализма еще ведутся
снопы. Нам нет необходимости разбирать, кто прав: те ли уче-
ные, которые ведут начало европейского реализма со времен
Шекспира и Сервантеса, или те, которые объявляют реализм
всецело детищем XIX века. Обе стороны признают, что в сере-
дине XIX века реализм приобрел классически закопченную
форму и тогда родился сам термин «реализм».
Родоначальники русского реализма — Пушкин, Лермонтоз
и Гоголь — еще не завершили его полного формирования.
Сами принципы реалистической типизации были найдены, и
iu. их основе были .созданы шедевры. Но всмотримся, как не-
ровно пока реализм охватывал все жанры. Поэма, в особенно-
6 Заказ 730С 81

сти лермонтовская, оставалась еще романтической. Даже
«Медный всадник» строился по принципам романтического кон-
траста, символики. Только в сказках Пушкина, пародийном
«Домике в Коломне» и в особенности в поэмах Огарева, Тур-
генева намечался переход к бытовому реализму. Авторы долж-
ны были значительное место отводить пародированию штам-
пов, расчистке путей новому, прямому отталкиванию от роман-
тической традиции^ Жанр прозаического романа еще не
определился. Повесть только начиналась («Пиковая дама»,
«Миргород»), не было рассказа, очерка.
Перед литературой вставали задачи эпически широкого
воспроизведения русской действительности, в литературу надо
было ввести народ, все сословия, надо было постичь механизм
общественной жизни. Такова была логика освободительной
борьбы, и она демократизировала литературу. Должны были
усовершенствоваться на основе этой эпической широты и де-
мократизации принципы детерминизма, искусство мотивировки.
«Евгений Онегин» и «Герой нашего времени» при всем их
глубоком оеализме строились во многом по романтическим
канонам. Еще сохраняется «единодержавие» героев, в центре
этих произведений стоят любовно-этические отношения глав-
ных персонажей. «Энциклопедия русской жизни» в «Евгении
Онегине» складывается из авторского комментария к основной
любовной интриге. Пушкин в лирических отступлениях выходит
в широчайший мир действительности: о чем только он не го-
ворит в своем романе. Можно перечислить, как много тем под-
нимает Пушкин в романе, все в нем есть: Петербург и Москва,
столичная и провинциальная жизнь, ищущие смысла бытия
молодые герои, парии в родной среде и серое, немыслящее об-
щество дворян-существователей. Но многого в романе и нет:
купцов, чиновников, духовенства, нет народа, как действующего
лица. Отдельные штрихи есть у Пушкина почти обо всем, но
они остались неразработанными. Всему в романе отмерены
границы ровно настолько, насколько это нужно для разъясне-
ния основной любовно-этической драмы центральных героев.
«Герой нашего времени» еще более «узкое» произведение, в
котором выдвигаются на первый план новые, психологические
задачи.
Гоголь в «Мертвых душах» создал панораму провинциаль-
ной России. Он положил в основу сюжета принцип крепостни-
ческой системы: людей можно покупать и продавать. Но
сюжетно связующим звеном между образами помещиков-про-
винциалов является как снег на голову свалившийся Чичиков,
который и предлагает каждому коммерческую сделку. Завязка в
поэме чисто авантюрная, напоминающая старый лессажев-
ский роман, а сопровождающий похождения героя авторский
комментарий — приемы сервантесовского «Дон Кихота». Надо
было литературе научиться изображать механизм русского
82

общества без таких внешних анекдотических мотивировок, рас-
крыть более повседневные связи между людьми и сословиями.
Гоголь изобразил Русь «с одного боку», он абстрагировался от
той интеллектуальной, высокой нравственно-этической жизни,
которую уже изображали Пушкин и Лермонтов.
Не обязательно новый писатель должен был изображать в
каждом своем произведении все сословия, стремиться сказать
обо всем понемножку, ради внешней полноты. И во второй по-
ловине XI века были однобокие реалистические произведе-
ния, с какс. о излюбленной идеей. Но постигнутая литературой
связь веиг..'.: в обществе чувствуется в любом произведе-
нии. Отныне писатель мыслит системой связей, он дает ее
почувствовать читателю, изображая только избранный им ку-
сок жизни.
Натуральная школа завершает формирование реализма в
русской литературе, охватив разные жанры, весь жизненный
материал, стремясь к системе детерминизма, введя новые со-
словия и новые лексические пласты. В натуральной школе за-
вершается самопознание реализма как литературного направ-
ления. Это, конечно, не означает, что в каждом отдельном слу-
чае натуральная школа создавала произведения более художе-
ственные, чем «Евгений Онегин», «Герой нашего времени»,
«Мертвые души». Натуральная школа лишь расширяла рамки
реализма, совершенствовала его принципы, готовя новые худо-
жественные успехи (Достоевского, затем Л. Толстого, Чехова).
Реализм натуральной школы многослоен, у него сложная
структура. Следует согласиться с разграничением его разно-
видностей, проведенным А. Г. Цейтлиным в академическом трех-
томнике «История русской литературы»: «В русском реализме
40-х годов начинали формироваться две отличные друг от дру-
га разновидности. Одну из них можно было бы условно назвать
по преимуществу «общественно-психологической», другую по
преимуществу — «социально-политической». Первая была харак-
терна для произведений Григоровича, Тургенева, Гончарова,
Достоевского; вторая была присуща Герцену и особенно Щед-
рину и Некрасову» 1.
Первая группа писателей не была революционно настроен-
ной, некоторые из них были дворянскими либералами, другие —
демократами-разночинцами. Вторая группа принадлежала к
революционному, позднее революционно-демократическому ла-
герю. Та и другая разновидности реализма дали великих ху-
дожников, но, несомненно, вторая группа писателей последо-
вательнее выражала программу натуральной школы и цемен-
тировала ее состав.
Углубляя предложенное разграничение реалистов, в первой
группе писателей общественно-психологической направленно-
1 История русской литературы. М,—Л., 1963, т. 2, с. 712,
6*
83

сти следует выделить еше подгруппу «сентимеитяпьттътх
натуралистов» (реалистов). Это определение идет еще от Лп.
Григорьева и закреплено в советских работах 20-х годов
(В. В. Виноградов, А. И. Белецкий, А. Г. Цейтлин). Оно рас-
пространяется на такие произведения натуральной школы, как
«Петербургские шарманщики», «Деревня» Григоровича, «Бед-
ные люди», «Белые ночи» (подзаголовок «сентиментальный ро-
ман») Достоевского., Заложил эту линию Гоголь своей «Ши-
нелью». Сентиментальность была свойственна еще раньше Ос-
новьяненко («Ганнуся»), Гребенке («Рассказы Пирятинцз»,
«Мачеха и панночка»). Но придал ей принципиальное значение
в системе натуральной школы роман Достоевского «Бедные
люди».
В чем же смысл «сентиментального натурализма»?
«На почве новых изысканий, — пишет В. В. Виноградов,—
намечается особый прием разработки традиционной темы о
мелком чиновнике — на фоне контраста между его внешним
ничтожеством и величием поглотившей его идеи. Образ не-
приглядного существа, изнемогающего под бременем мнимове-
ликой цели, мелкого чиновника с «амбицией» мелькает уже в
«Петербургских вершинах» Я. Буткова» К
Натуралистическое или реалистическое описание жизни чи-
новника осложняется особо подчеркнутыми филантропически-
ми тенденциями.
На последующей стадии литературного развития, когда мно-
гие писатели натуральной школы стали увлекаться социально-
утопическими теориями, проповедовавшими филантропию, со-
чувствие к угнетенным в духе классового мира и всеобщего
благоденствия (что как раз касается петрашевца Достоевско-
го и отчасти посещавшего их кружок Григоровича), это сен-
тиментальное сочувствие маленькому чиновнику закрепилось и
приобрело открыто программный характер. Но сама тенден-
ция глубоко лежала в демократизировавшемся освободитель-
ном движении России, гуманизме литературы. Социалистиче-
ские утопии (христианский социализм, наиболее близкий До-
стоевскому) только придали некоторые специфические черты
сентиментализму, черты чрезмерности, религиозности, но не
породили его.
Писатели социально-политической настроенности, более
глубоко отражавшие коренные требования освободительного
движения, почти не были заражены сентиментальной филан-
тропией; их гуманизм выражался в мужественной, «здоровой»
любви к народу, в показе положительных свойств «маленьких
людей». Это касается не только Герцена, но и порвавшего с
петрашевцами Салтыкова, вовсе не подпавшего под их влия-
1 Виноградов В. В. Сюжет и архитектоника романа Достоевского «Бед-
ные люди» в связи с вопросом о поэтике натуральной школы. —В сб.:
Творческий путь Достоевского /Под ред. Н. Л. Бродского. Л., 1924. с. 68.
84

нне Некрасова. В общественно-психологической группе особ-
няком стояли «антиромантик» Гончаров и бывший «гегелья-
нец» Тургенев: они изображали народ без сентиментальности
Итак, есть очевидные различия между такими, например,
произведениями натуральной школы, как «Петербургски?
шарманщики» Григоровича и «Бедные люди» Достоевского, по
художественному уровню, и в то же время есть общность меж-
ду ними в некоей сентиментальности. Все эти оттенки были друг
другу принципиально близкими в 40-х годах. Реалисты под-
разделялись на ряд групп в зависимости от их идеологической
направленности, но в основе она была антикрепостнической.
Идеологические оттенки — бесспорный факт. Из-за них на-
чались трения у Достоевского с группой Белинского, а Салты-
ков порвал с петрашевцами. Петрашевцы занимали особое ме-
сто в составе натуральной школы. Наметились и более глубо-
кие противоречия — между демократами и либералами в едином
антикрепостническом лагере 40-х годов. Но означают ли эти
противоречия полный идейный разброд в школе? Нет, не озна-
чают. Иначе она развалилась бы. Это были внутренние проти-
воречия. (Школа существовала до начала 1850 года). Сильнее
были тенденции, сплачивавшие школу. Главное между этими
группировками — антикрепостническая настроенность, крити-
ка действительности, сочувствие угнетенным массам — было
общим. Такова конкретно-историческая ситуация 40-х годов.
Конечно, оттенки мировоззрения накладывали отпечатки
на реализм писателей, углубляя или обедняя его, ориентируя
внимание художников на те или иные проблемы действитель-
ности. Но самая сущность общих, типологических черт миро-
воззрения писателей натуральной школы побуждала их изби-
рать именно такой метод, который максимально придвигал их
к жизни, давая возможность рассказать о ней всю правду.
Отсюда стремление школы развить общие черты реалистиче-
ского метода Пушкина — Гоголя по линии большей конкрети-
зации сторон жизни, «дагерротипной» точности ее воспроизве-
дения. Отсюда возросшая роль прототипов, моделей самой
жизни при построении образов, повышение ценности факта,
вещной, бытовой детали. Именно реализм таит в себе способ-
ность безграничного расширения сферы изображаемой жизня,
постижения общественной системы в связи всех ее явлений,
углубленной психологизации, ввода просторечия. Школа в по-
гоне за внешней правдивостью иногда увлекалась эмпиризмом,
но часто это было «болезнью роста реализма». За этот метод
надо было бороться.
Содружество методов определило единство школы и в дру-
гих компонентах художественного творчества: жанрах, тема-
тике, сюжетосложении и стилистике.

ЖАНРЫ
Поэтические роды отличаются стабильностью, их всегда
только три. Гораздо подвижнее жанры. Они придают историче-
ски конкретную форму родам, вступая друг с другом в самые
неожиданные комбинации. Развитие жанров характеризуется
разнообразием и индивидуализацией: у каждого художника
любой из жанров получает свой, особенный отпечаток. В лите-
ратуре XIX века на 'первый план выдвинулись прозаические
жанры: роман, повесть, рассказ, очерк.
Романтическая эпоха характеризовалась смешением жан-
ров, разрушением классицистских, рационалистических услов-
ностей и регламентации. Реалистическая эпоха характеризу-
ется созданием новых жанров, стремлением к универсально-
сти, монументальности, всеохвату жизни. Это обусловлено са-
мими принципами реалистического метода и идеологическими
задачами натуральной школы.
Чтобы проследить этот процесс, необходимо взять за основ-
ной эталон измерения самый последний по времени, репрезен-
тативный жанр натуральной школы — очерк. При всей слож-
ности своей истории жанры романа, повести, рассказа много
заимствовали в эту эпоху у очерка, опирались на него в самой
структуре и методе.
Термин «натуральная школа» возник в связи с оценкой
жанра физиологического очерка. А. Г. Цейтлин, автор специ-
ального исследования о русском физиологическом очерке, от-
мечал, что натуральная школа была обязана физиологическо-
му очерку своим рождением в большей мере, нежели повести
и роману К Слово «рождение» надо понимать в условном
смысле. Нет нужды противопоставлять «легкие» жанры школы
ее более «серьезным» жанрам: она разрабатывала их с оди-
наковым усердием и закрепила свои художественные успехи
в большей степени, конечно, в жанрах повести и романа. Но фи-
зиологический очерк действительно был прямым ответом шко-
лы на призыв Белинского создать боевую беллетристику, лите-
ратуру на злобу дня. И в этом смысле физиологический очерк-
один из наиболее характерных жанров школы, демонстрировав-
ших главное направление ее исканий, ее яркая новаторская
заявка.
Натуральная школа хотела расковать себя от всех готоеых
приемов, надеясь почерпнуть в самом новом предмете и метод
его изображения. Физиологический очерк не означал отказа
от типизации, наоборот, казалось, что сама жизнь формирует
типы, достаточно быть просто верным ей. Школа стремилась
к «дагерротипности». Но суть дела не только в том, что обита-
1 См.: Цейтлин А. Г. Становление реализма в русской литературе (Рус-
ский физиологический очерк). М., 1965, с. 92.
86

тели петербургских углов носили на себе яркую печать ориги-
нальности—бери их и только описывай. Школа провозглаша-
ла принцип «дагерротипа», потому что полностью верила в
безошибочность своих верных копий. Следовательно, все дело
в способах выдвижения проблемы типизма. Школа была одер-
жима поисками непосредственной, «голой» типичности. Она
безгранично верила в прекрасное самой жизни и в свой демо-
кратический подход к ней.
«Ведь мы все теперь пишем типы и считаем себя типиче-
скими писателями»1, — иронизировал И. Панаев.
Стремление к типам было несколько ригористичным. Их
изображение нередко ограничивалось описанием черт, привы-
чек. В физиологических очерках мало действия, и оно как бы
противопоказано им, так как может разрушить тип, его жан-
ровость. Герой прочно прирос к среде, как череоаха к панци-
рю. Ведущее начало в физиологических очерках открыто пе-
реходило от героя к среде. Натуральная школа преодолевала
не только романтические штампы с «единодержавием» героя,
но и исключительность реалистических героев, таких, как Чац-
кий, Онегин, Печорин.
Широта тематики в очерках — новое качество реализма
школы. Она исследовала важный вопрос: «страна забита и не-
подвижна», но в ней возникают разнообразные тенденции; «из
каких же реальных сил складывается современное русское об-
щество?» 2.
Именно очерк оказался самым мобильным жанром белле-
тристики, с которым школа выходила за рамки внутридво-
рянской тематики. Для жанра очерка характерны злободнев-
ность, точность фактов, популярность, простота стиля, языка.
По словам Горького, очерк стоит где-то между исследованием
и рассказом; это ^скиз, набросок для памяти карандашом, пе-
ром; описание автора имеет публицистический характер, за-
ключает в себе четкую оценку явления, поэтому «очеркист-
пейзажист»— лицо не существующее»3. При всей отрывочно-
сти, «точечности» его предмета очерк должен быть внутренне
завершен. В нем не обязателен сюжет, но есть система доказа-
тельств, логика развертывания материала, поэтому хороший
очерк «округл» по композиции и остроумию доказательств,
строится на повторении мотивов.
Обратимся к истории очеркового жанра. В России задолго
до натуральной школы складывались элементы нравоописа-
тельного, этнографического очерка: «Путешествия» сентимен-
талистов, «Прогулка по Москве» Батюшкова (1810), «Новый
1 Лит. газ., 1844, № 1, с. 4.
2 Кастелян ей В. О. Вступ. статья в кн.: Русские очерки. ДА., 1956, т 1,
с. XXVI.
3 Горький М. Несобранные литературно-критические статьи. М., 1941,
с. 489.
87

живописец общества и литературы» Н. Полевого (1832) \ Но
только в 40-х годах очерк приобрел программное значение как-
прямой выразитель вполне созревшей общественной потребно-
сти изучения социальных низов и получил несколько странное
название «физиологического». Для объяснения всех этих об-
стоятельств обратимся к французской литературе 30—40-х го-
дов прошлого века, откуда и пришел физиологический очерк,
хотя его успех был обеспечен внутренними тенденциями и опы-
том самой русской литературы.
Понятие «физиологии» приобрело в России не столько ме-
тодологическое, сколько жанровое значение. Это понятие впе-
рвые ввел во Франции Б. Саварен, автор легкой, остроумной
нравоописательной книжечки «Физиология вкуса» (Париж,
1826). Но закрепили и углубили это понятие другие писатели
и издатели: Бальзак, автор «Физиологии брака» и «Моногра-
фии о парижской прессе»; Филипон, издатель сатирических
журналов «Карикатюр» и «Шаривари», а также Домье, ху-
дожник-иллюстратор, которого не случайно звали «Бальзаком
живого?*». Особенной популярностью пользовался восьмитом-
ный коллективный альманах книгопродавца П. Л. Кюрмера
«Французы в их собственном изображении» (Париж, 1840—
1842), который привлек внимание в России. В альманахе Кюр-
мера участвовало 137 авторов, среди которых были Бальзак,
А. Дюма, Ж. Жанен, Тиссо, Л. Гозлан и др. «Французы...» —
очерковая «человеческая комедия» бальзаковского размаха,
монографически охватывающая все слои столицы и провинции,
различные профессии, общественные положения, дающие ма-
териал для «физиологии» банкиров, министров, дипломатов,
ростовщиков, чиновников, лавочников, гаменов2.
По сравнению с острыми памфлетами, сатирами журналов
30-х годов физиологические очерки тяготели к объективному
бытописанию. В издании Кюрмера было несколько острых
очерков, написанных демократическими писателями. Но боль-
шинство авторов были сторонниками Луи-Филиппа, они стара-
лись придать своим очеркам развлекательно-ознакомительный,
а иногда и прямо апологетический характер.
Главная ориентация «Французов...» была сформулирована
Ж. Жаненом в предисловии к изданию: «Мы хотим только най-
ти способ оставить после себя следы того, что называют част-
ной жизнью народа... Мы должны подумать о том, что когда-
1 Сборник статей в шести томах, объединивший сатирические, описательные
статьи, ранее печатавшиеся в приложениях к «Московскому телеграфу» под
названием «Новый живописец общества и литературы» и «Камер-обскурэ
книг и людей» (характерно, что «камер-обскура» — это тот же «дагерротип»).
2 В упоминавшемся исследовании А. Г. Цейтлина о русском физиологиче-
ском очерке и в книге Т. Якимович «Французский реалистический очерк
1830—1848 гг.» (М., 1963) имеются интересные наблюдения над происхож-
дением физиологического очерка, сведения о его художественном и общест-
венно-политическом значении.
88

нибудь наши внуки захотят узнать, кем мы были и что мы де-
лали в наше время; как мы были одеты, какие платья носили
наши жены, какими были наши дома, наши развлечения, наши
привычки... что понимали под... красотой. О нас захотят знать
рее: как мы садились на лошадь, как были накрыты наши
столы, какие вина мы предпочитали»1. Эта куцая программа
была не в точности выполнена во «Французах...». Были и сме-
лые, не плоско-правдивые очерки. Издание, несмотря на свою
половинчатость, закрепляло и расширяло возможности реа-
лизма во французской литературе, наводило романистов па
все новые и новые темы, решительнее выдвигая героев из на-
рода. Не случайно физиологический очерк любила демократи-
ческая, антиорлеанистская, республиканская прослойка
французских писателей: Ж. Санд, Ф. Сулье, Ф. Пиа, П. Борель,
Л. Гозлан и «доктор социальных наук» Бальзак, романы ко-
торого находились в родственной связи с «физиологиями».
Почему же эти очерки назывались «физиологическими»?
Каков был их метод?
Название это, не случайное для французской, но до некото-
рой степени случайное для русской литературы, привилось.
Название «физиологический» тождественно словам «прав-
дивый», «естественный», даже «натуральный» в смысле «ан-
тиромантический», «неидеализаторский». Почему же понадо-
билось слово «физиологический»?
Это объясняется особенностями развития французского ре-
ализма и традициями французской философии и естествознания
XIX века, отразившимися на методологии творчества и в осо-
бенности на его теоретико-эстетическом осмыслении. Как пока-
зывает в своей книге Т. Якимович, труды Ламарка, Сент-Илле-
ра (борьба последнего против метафизической теории неизме-
няемости видов Кювье) способствовали выработке в общест-
венном сознании доверия к эволюционным взглядам на исто-
рию не только в биологической, но и в общественной жизни
людей, на зависимость их от среды, обстоятельств. Успехи со-
временного естествознания раскрывали взаимную связь инди-
видов, подчеркивали необходимость их изучения в свете всех
обстоятельств жизни, протекающих процессов как внутри ин-
дивида, так и внутри среды или общества. Естествознание сти-
хийно подводило к идеям диалектики, хотя относилось к ним
бессознательно и применяло их непоследовательно, но оно вос-
питывало уважение к фактам, внимательному отношению ко
всем формам проявления общественной жизни. Как все органы
тела важны и взаимодействуют слаженно, так и каждый член
общества заслуживает внимания, ибо и он играет определен-
ную роль в общественном организме.
1 Цнт. по кн.: Якимович Т. Французский реалистический очерк ШО—
1848 гг., с. 178—179.
89

Совершенно очевиден упрощенческий характер установок
этой «физиологической» теории общественной жизни, ведущих
к механицизму и вульгарному материализму. Общественный ор-
ганизм не может уподобляться телу/ а представители классов,
сословий — его органам. Нередко из этих установок делались
реакционные выводы: бедные и богатые составляют гармонию
общества, все классы необходимы, всякое общественное поло-
жение оправдано.
Русскую теорию реализма питала иная философская систе-
ма, приводившая к точным результатам изучения обществен-
ной жизни, но шире обнимавшая предмет, сознательнее помо-
гавшая понять связь общественных отношений, историческую
закономерность их развития. Эта была диалектика Гегеля в
том ее своеобразном материалистическом и конкретно-истори-
ческом истолковании, которое мы наблюдаем в работах Белин-
ского, Герцена. Диалектика признавала связь вещей в мире,
обусловленность деятельности индивидуумов средой, общест-
венным положением. И в таком духе русские теоретики реа-
лизма сознательно ставили эти вопросы.
Белинский ценил в современном естествознании трезвый ре-
ализм фактов. Он считал это хорошим противоядием от роман-
тизма, с которым приходилось еще бороться. Внимание крити-
ка привлекла статья последователя позитивизма Е. Литтре
«Важность и успехи физиологии», перепечатанная из француз-
ского журнала в «Современнике» (1847, № 2). Белинский пи-
сал Боткину: «Статья о физиологии Литтре — прелесть!» (12,
323). Оспаривая специфически позитивистские доктрины Лит-
тре и Огюста Конта, их упрощенчество, русский критик считал
полезными успехи физиологии, так как они, по словам Литтре,
«не позволяют» разуму «блуждать по области пустых гипотез
и химерических фантазий», способствуют выработке «духа кри-
тического исследования», доказызают, что «органическая жизнь
есть свойство материи», что «в движении обществ нет ничего
случайного и что движущая их сила есть результат, которого
главные условия могут быть определены»1.
В этом, и только в этом, Белинский поддерживал попытки
приложить успехи физиологии к гуманитарным областям и пе-
ренести ее методы исследования на художественное творчест-
во. По этой же причине критик не оспаривал самое название
очерков. Французское название ничего не меняло в существе
дела, очерк, реалистический или натуралистический, по тема-
тике совершенно соответствовал стремлению натуральной
школы к бытовым картинам жизни, публицистичности, «типиз-
му». Со временем отпало специфическое определение его как
«физиологического», но реалистическая сущность очерка со-
хранилась и получила дальнейшее развитие у наследников на-
1 Современник, 1847, № 2, отд. 2, с. 131.
90

туральной школы. Здесь можно провести почти полную анало-
гию с «узким» термином «натуральная школа». Этот термин
также исчез впоследствии, а реалистическая сущность школы
выступала как несомненный факт и была осознана вполне.
Первоначальные упоминания в «Отечественных записках» о
французских физиологических очерках были скептическими,
потому что бросался в глаза случайный характер многих их
сюжетов. «Особый модный род сочинений, — сообщал П. В. Ан-
ненков из Парижа, — составляют появившиеся в последнее
время физиологии различных сословий и классов народа или
их представителей. Le grand Balzac, le plus fecond des
romanciers *, не оставил и этой почвы невозделанною». Генрих
Фремон издал «Физиологию патера», какой-то неизвестный —
«Физиологию театра», Поль де Кок, автор «Рогоносца», — «Фи-
зиологию женатого человека», Невиль — «Физиологию влюб-
ленного», Гюар — «Физиологию гуляки», еще кто-то — «Физио-
логию весельчака» — все это с прекрасными виньетками. Не-
кто Гурвиль издал даже «Физиологию Булонского леса», а
Линьйо Гранкур — «Политическую физиологию государствен-
ного человека»2. Все эти произведения не имели никаких до-
стоинств. Точно так же и в России были эфемерные явления:
«Физиология влюбленного человека», «Физиология женатого
человека».
Первоначально «Отечественные записки» и в Бальзаке ви-
дели только «одного из первых беллетристических талантов
французской литературы». Высмеивалась претензия писателя
воссоздать «систему» французского общества (его «Очерки
нравов» распадались на «Сцены частной жизни», «Провинци-
альную жизнь», «Парижскую жизнь», «Политическую жизнь»,
«Военную жизнь», «Деревенскую жизнь»). Автор заметок в
«Отечественных записках» не допускал мысли, что Бальзак
создаст «великую историю человеческого общества»3. Но ре-
цензент ошибся. Программа Бальзака оказалась выполненной
в знаменитой «Человеческой комедии».
Физиологический очерк — особенное явление, которое надо
отличать от нравоописательной верноподданнической сатиры
Булгарина и от назидательно-патриотических очерков Загос-
кина («Москва и москвичи», в которых, по словам Белинско-
го, «нет ни Москвы, ни москвичей»). Его особенность — в де-
мократизме, открытии нового.
Жанр физиологического очерка в России вполне определил-
ся в издании А. П. Башуцкого «Наши, списанные с натуры рус-
скими», образцом для которого послужило издание Кюрмера.
В «Наших...» Башуцкого участвовали или предполагали участво-
1 Великий Бальзак — самый плодовитый романист (фр.).
2 См.: Отечественные записки, 1841, № 10, отд. 6, с. 19.
3 Отечественные записки, 1841, № 1, отд. 6, с. 8—9.

вать Лермонтов, Даль, Соллогуб, Панаев, Основьяненко. Вы-
шло всего четырнадцать выпусков.
Широкоформатные тетради «Наших...» с талантливыми ри-
сунками В. Ф. Тимма и других сразу привлекли всеобщее вни-
мание необычностью жанра, тематики. Здесь появились очерки
«Водовоз» Башуцкого, «Гробовой мастер», «Знахарь» Основья-
ненко, «Уральский казак» Даля и др. Цензура начала приди-
раться, особенно к «Водовозу». Автор-издатель был вызван для
внушений к Бенкендорфу. Вынужденный вскоре прекратить
свое издание, Башуцкий извещал, что у него заготовлены еще
очерки: «Кавказец» Лермонтова, «Русский фельетонист» И. Па-
наева («Книгопродавец-издатель», «Сплетницы», «Неизвест-
ный», «Комедианты», «Человек помаленьку обделал свои де-
ла», «Лев», «Медведь», «Самоотверженные», «Петербургский
немец», «Барыня», «Бессрочный», «Одно из видоизменений про-
сителя», «Дачники» и др.)- Как видим, были намечены не толь-
ко типы по профессии, но и типы по определенным психологи-
ческим и житейским состояниям.
Белинский сначала отнесся скептически к самой возможно-
сти такого издания в России: ведь «для типических изображений
нужен художественный талант!». Сам Башуцкий—«хороший ли-
тератор, но едва ли типист, живописец с натуры». Но, впрочем,
хорошо и то, что у него есть «верность взгляда» и искусство рас-
сказа без всяких риторических фигурностей (5, 604). Вскоре при-
шлось признать «типизм» за многими очерками. О рисунках и
говорить нечего: они очень удачны (В. Ф. Тимм, Т. Г. Шевч-енко,
И. С. Щедровский). Некоторые очерки, как, например, «Гробо-
еой мастер», «не без достоинств». Об очерке «Няня» М. Жуко-
ьой Белинский говорил: «Изложение и вообще язык — просто
прелесть, все подробности так верно схвачены с натуры... будто
видишь все на самом деле». «Да, это няня, живая русская няня!»
(6, 390—391). Немцы в очерке «Армейский офицер» В. В. Льво-
ва «прелесть, чудо типической верности!» (6, 67).
Интерес к качеству все нарастал. О предпоследнем выпуске
Белинский уже заявлял: «Кто что ни говори, а в «Наших...»
есть вещи, стоящие чтения». «Мы по-прежнему убеждены, что
в этом издании нет типов, для создания которых нужны худож-
ники, не просто литераторы, повествователи и рассказчики. Но
много ли типов или, лучше сказать, есть ли типы и в француз-
ском издании, по образцу которого составляются «Наши...»?»
(6, 496). Это «упорство» Белинского в целом оправдано. Но ес-
ли бы своевременно был опубликован «Кавказец» Лермонтова
и ряд других запланированных вещей, наверное, Белинский уве-
реннее заговорил бы и о «типизме». Ведь в «Кавказце» получил
полное реалистическое воплощение тот тип, который уже мас-
терски был набросан в Максиме Максимыче. Мы знаем, как
С'.■.■!inicKiiii отзывался о полноте и типизме этого персонажа «Ге-
роя нашего времени».
Э2

«Наши...»—прообраз альманахов натуральной школы. Одна-
ко это издание промежуточное в истории становления русского
физиологического очерка. Большинство вошедших в него про-
изведений было лишено должной политической остроты. По ху-
дожественным качествам эти произведения были натуралистич-
ны. Белинский учитывал, конечно, и трудности, стоявшие перед
издателем. Надо было как-то сманеврировать и спасти самую
идею развития беллетристики.
Может показаться странным совет Белинского в первом от-
клике на издание Башуцкого: «Что же будет дальше: кого еще
будут описывать?.. Что касается до нас, мы советовали бы ре-
дакции оставить совсем сферу общественной действительности,
с которой рисовать... весьма трудно, если не невозможно» (5,
604). Белинский дает понять, что власти не разрешат смело идти
в этом направлении. В каком же надо идти, ведь на самом деле
критик вовсе не призывал отвернуться от общественной действи-
тельности. Надо было выбрать такую дорогу, которая окажется
возможной в данных условиях. «Мы желали бы только, — про-
должал Белинский, — чтоб... (редакция. — В. К.) начала искать
этих наших в другой сфере, которая может быть изображаема с
большею свободою (!) и, следовательно, с большим интересом:
мы говорим о литературе». Мысль Белинского была в следую-
щем: если политики касаться нельзя, то нужно переориентиро-
вать очеркистов на литературную тематику и тем спасти поли-
тическую подоплеку беллетристики.
И. Панаев вскоре написал «Петербургского фельетониста»,
высмеяв Межевича как сотрудника Булгарина; Белинский со-
здал физиологический очерк «Педант», направленный против
Шевырева. Беллетристы хотели последовательно идти в этом
направлении. Панаев переделал свой очерк о петербургских
фельетонистах для некрасовской «Физиологии Петербурга»,
Герцен выступил с «Записками Вёдрина»; Белинский в альмана-
хах Некрасова развернул литературно-полемические сравнения
Петербурга с Москвой, петербургской литературы с москов-
ской. Здесь звучали походя бросаемые выводы такого рода:
«Вообще жизнь в Петербурге много способствует развитию
юмористического и сатирического направления великих талан-
тов» (5, 555). Белинский не был аполитичен, он отмежевывал
новой школе поле для сражений с ее противниками. По этой же
причине многие повести и романы натуральной школы прониза-
ны злободневным литературным материалом. Все это не исклю-
чало попыток и прямых нападок очеркистов на «политику»,
т. е. на крепостничество.
Тургенев, Григорович составляли планы к темам очерков, ко-
торые собирались написать. У Тургенева в основном описание
частей Петербурга: Галерная гавань, Сенная площадь, один из
больших домов на Гороховой, Петербург ночью. Писатель делал
пометки: «Тут можно поместить разговор с извозчиком, толку-
93

иий рынок, Апраксин двор, бег на Неве, внутреннюю физионо-
мию трактиров, большую фабрику с множеством рабочих, Нев-
ский проспект, его посетителей, их физиономии, об омнибусах,
разговорах в них и т. д.» К Эта программа легко укладывалась
в кодекс альманахов Кюрмера и Башуцкого. Более характери-
стичными были наметки Григоровича, старавшегося зафиксиро-
вать сюжеты будущих очерков: номер в гостинице, лакей без
места, кабак (сцены, комические и страшные), платочник (во-
ришка), дитя Невского проспекта и др. Тема с платком вошла в
«Петербургские шарманщики», а дитя Невского — в «Похож-
дения Накатова» и «Свистулькина».
В результате поисков сюжетов и совершенствования очерко-
вого мастерства натуральная школа добилась наибольшего ус-
пеха в следующих физиологических очерках, которые можно
считать классическими: «Петербургский дворник» В. Даля, «Пе-
тербургские шарманщики» Д. Григорювича, «Петербургская
сторона» Е. Гребенки и в особенности знаменитые «Петербург-
ские углы» Н. Некрасова.
В этих очерках наиболее полно развились все элементы жан-
ра: аналитический метод вскрытия язв общества, безыскусствен-
ная точность описаний, нарочитый выбор темных, грязных, удру-
чающих сторон жизни, демократический герой, к которому нуж-
но вызвать сочувствие, и, может быть, самое главное, диалог —
нередко полемика с гражданской совестью читателя. Развивал-
ся как бы тезис Пушкина: «Что такое станционный смотритель?
Сущий мужик четырнадцатого класса, огражденный своим чи-
ном токмо от побоев, и то не всегда (ссылаюсь на совесть моих
читателей)».
Обращение к читателю в упор нисколько не стесняло авто-
ров, это неотъемлемая принадлежность беллетристического
очерка. Б. Гребенка следующим образом заинтересовывает чи-
тателя, попутно как бы набрасывая темы в духе Достоевского:
«Если у вас много денег, если вы живете в центре города, ката-
етесь по паркетной мостовой Невского проспекта и Морских
улиц, если ваши глаза привыкли к яркому свету газа и блеску
роскошных магазинов, и вы, по врожденной человеку способно-
сти, станете иногда жаловаться на судьбу, станете отыскивать
причины для своих капризов, для своих мнимых несчастий, то
советую вам прогуляться на Петербургскую сторону, эту самую
бедную часть нашей столицы... Вспомните, что в них (домах.—
В. /С) живут десятки тысяч бедных, но честных тружеников...
И освистанный актер, и непризнанный поэт, и оскорбленная чем-
нибудь на белом свете девушка — все убегают на Петербург-
скую сторону, расселяются по мезонинам и в тишине предаются
своим фантазиям»2. Вот начало очерка В. Даля «Хмель, сон и
1 Пит. по кн.: К л с м а н М. К. Иван Сергеевич Тургенев. Очерк жизни и
творчества. Л., 1936, с. 35.
2 Физиология Петербурга, 1845, ч. 1, с. 199, 206,
94

явь»: «Мы удалены участием своим от жизни чернорабочей.
Жизнь простолюдина кажется нам чрезвычайно однообразною,
незанимательною, всем помышлениям указан тесный круг; веч-
ные заботы о насущном хлебе; нет потребностей, кроме сна и
пищи; нет доблести, кроме случайной; есть добродетель, покуда
нет искушения, а нет искушения — где нет кабакам '
Эта полемика с совестью читателя, ломка предрассудков,
привычек ярко представлена в статьях Белинского, когда он
говорит о возможности в литературе героя из народа: «Что за
охота наводнять литературу мужиками? — восклицают аристо-
краты известного разряда... А разве мужик — не человек? — По
что может быть интересного в грубом, необразованном мужи-
ке?— Как что?—Его душа, ум, сердце, страсти, склонности,
словом, все то же, что и в образованном человеке» {10, 300).
Описание типа бедного человека, выхваченного из потока
жизни, и прямая «мораль», обращение к совести читателя —
характернейшие признаки физиологического очерка.
Если принять физиологический очерк за единицу измерения,
то в эволюции прозы натуральной школы можно заметить обо-
гащение очерковой основы новыми усложняющими элементами,
из которых складываются рассказ, повесть, роман. Только на
эту сторону мы и хотим обратить внимание. Роман натуральной
школы брал дополнительные (кроме Пушкина, Гоголя) истоки з
физиологическом очерке, элементы которого заметны в самых
удачных романах школы: «Бедные люди», «Обыкновенная ис-
тория». Мы уже не говорим о таких сырых в сюжетном отноше-
нии романах, как «Жизнь и похождения Тихона Тростникова»,
«Три страны света» и др.
Между физиологическим очерком и романом находятся три
соединительных звена, границы между которыми трудно разли-
чить: циклы очерков, рассказ и повесть.
Мастерство описания — главная черта автора физиологиче-
ского очерка. Он не озабочен построением сюжета — был бы
колоритно описан «тип». В рассказе же нужны действующие ли-
ца, сам автор — распорядитель действия, человек с вообра-
жением.
Рассказ — более сложный жанр, основывающийся на очерке,
но предлагающий оттенки типа, характера героя. Для воспро-
изведения характера нужна система поступков, нужен сюжет,
т. е. определенная последовательность эпизодов, выполняющая
художественные задачи. Меняется природа портрета (он должен
быть более внутренним), возникают проблемы диалога, психо-
логизма. Рассказ — это то, что было, это изображение в «снятом
виде». Такое усложнение по сравнению с «физнологиями» на-
блюдается в «Записках охотник г» Тургенева, «Бобыле» Грнго-
1 Даль В И. (Казак «Луганекш^. iiubtxui рассказы, очерки, сказки. М.—
Л., 1961, с. 226.
95

ровича, в некоторых рассказах из цикла «Петербургские верши-
ны» («Битка», «Ленточка» и др.) Буткова, «Господине Прохар-
чипе», «Слабом сердце» Достоевского.
Рассказ, как правило, называется не по профессии героя или
месту его службы (петербургский дворник, петербургские уг-
лы), а именем героя или основного происшествия, послуживше-
го сюжетом: «Ермолай и мельничиха», «Певцы», «Воробей».
При первой публикации «Хорь и Калиныч» был воспринят как
физиологический очерк. Была найдена жанровая специфика
«Записок охотника».
Рассказ посвящается судьбе человека, которая может со-
средоточиться в нескольких или одном эпизоде. Так построена
«Сорока-воровка». В рассказе ряд действующих лиц, события
развиваются напряженно. В легком, юмористическом произве-
дении М. Достоевского «Воробей» (1848) очень ярко выразились
жанровые признаки рассказа, здесь все элементы слажены, гра-
ницы жанра четко очерчены.
Сочетание рассказов о помещиках и о крестьянах у Турге-
нева подводило к сложной повести. Оба полюса еще слабо свя-
заны в едином жанре повествования. Вот вам два крестьяни-
на— Хорь и Калиныч, а вот — два помещика («Два помещика»).
Соревнующиеся силы в «Певцах» сопоставлены внесоциалыю.
Более органично эти силы слиты, пожалуй, в лучшем расска-
зе— «Бурмистр». И все же крестьяне нарисованы статично, в
позах просителей, вне сюжета. В центре внимания автора сам
Пепочкип и его «характерные» проявления. Тургенев, конечно,
пошел дальше Буткова, механически объединившего свои фи-
зиологические очерки и рассказы в «Петербургских вершинах».
У Тургенева образ рассказчика и преобладание в его зарисов-
ках элементов сказа создают органический цикл.
Современники нечетко определяли границы между жанрами
очерка, рассказа, повести и даже романа, понимая, что все они
переходят друг в друга.
Любопытно, что почти в каждом произведении того времени
стоит подзаголовок, определяющий жанр, то, что фактически
получилось. И здесь мы наблюдаем нередко произвол, капризы.
Авторские жанровые прикрепления далеко не совпадают с на-
шими историко-литературными.
«Бобыль» верно назван рассказом. Но в следующих случаях
Григорович допускает две крайности: он называет рассказами
«Петербургских шарманщиков» — явный физиологический
очерк и «Деревню», которая определенно является повестью.
Ведь «Бобыль» — первоначально эпизод из «Деревни», сильно
разросшийся. Этот рассказ был частью повести.
Вот примеры точного определения жанра, хотя степень слож-
ности их разная. В «Рассказе Алексея Дмитриевича» Дружини-
на и в «Рассказе бывалого человека» Достоевского события
ли! ;ь о «снятом» виде, но сказовая система у последнего неизме-
96

римо сложнее: события преломляются через бесхитростную лек-
сику отставного солдата, а во второй части она дополняется
речью другого героя, «честного вора».
Авторы нередко стесняются дать громкое название описыва-
емому ими бытовому случаю и поэтому прибегают к оговоркам.
А. Плещеев написал повесть «Шалость»: богатый волокита-по-
мещик обманул бедную белошвейку и женился на другой жен-
щине из своего круга. Но автор скромно называет свою повесть
«очерками вседневной жизни». Жалостливый сюжет стал ба-
нальностью, обыкновенной историей. «Неточку Незванову» До-
стоевский окрестил «историей одной женщины» — это намек, что
содержания хватило бы на целый роман. Иногда подзаголовки
давались в явно пародийном смысле. Так, И. Панаев свою «Тлю»
назвал «неповестью», намекая, что рассказ о литературных
проходимцах недостоин настоящей повести, и хотя говорится
о них обстоятельно и произведение по объему напоминает по-
весть, такой жанр слишком «высок» для предмета. «Тля» — са-
тира в форме физиологического очерка.
Временами авторам хотелось еще больше снизить торжест-
венность эпического жанра, и они указывали: «повесть из по-
вседневной жизни» («Противоречия»), хотелось подчеркнуть
программную будничность предмета, для которого, казалось,
даже жанр повести слишком высок. А. Я. Панаева указывает,
что ее произведение «Безобразный муж» — «повесть в письмах»,
так как до этого в письмах бывали лишь романы: «Бедные лю-
ди», «Полинька Сакс».
Встречается и сознательное завышение возможностей жан-
ра: подзаголовок новеллы «Белые ночи» — «сентиментальный
роман, из воспоминаний мечтателя». Произведение посвящено
одному из мечтателей, поэту-петрашевцу А. Плещееву.
Подзаголовки перешли и на другие роды поэзии. Поэма
«Помещик» Тургенева — это «рассказ в стихах». Аноним назы-
вает свое насыщенное диалогами произведение «Сценами уезд-
ной жизни» (сцены—как бы очерки). Трагедийный «Нахлебник»
у Тургенева совершенно неожиданно, «по-чеховски» назван «ко-
медией в двух действиях», «Месяц в деревне» — «комедией в
пяти действиях». Психологическая драма найдена, а название
остается еще «гоголевское».
У писателей натуральной школы встречаются сложные жан-
ры, объединяющие в себе разные стихии: например, «Актеон»,
«Онагр» И. Панаева. Есть все основания считать их повестями:
здесь развитый сюжет, эволюция героев, трагическое напряже-
ние. Но в то же время их можно считать и физиологическими
очерками, как свидетельствуют сами заглавия произведений и
примечания автора о насекомых, «актеонах», «онаграх» и пр.
V в самом повествовании прослеживается эволюция типа, за-
данного заранее, словно он сошел со страниц изданий 1 юрмера
или Башуцкого.
7 Заказ 730о *'

Повесть отличается от рассказа (и тем более от очерка)
объемом событий, широтой захвата жизненного материала,
большей сложностью сюжетного построения и в особенности
силой обобщения. Повесть была главным жанром натуральной
школы, наиболее законченным, вполне сложившимся в 40-х го-
дах. «Физиологии» оставались на периферии «большой» лите-
ратуры, рассказы не вполне отстоялись в литературе, их пора
наступила позднее. В это время расцвела именно повесть. Боль-
шинство произведений натуральной школы — повести: «Проти-
воречия», «Запутанное дело», «Деревня», «Антон Горемыка»,
«Хмель, сон и явь», «Капельмейстер Сусликов», «Свистулькин»,
«Маменькин сынок», «Горюн», «Темный человек», «Тарантас»,
«Господин Прохарчин», «Двойник» и др. Именно в жанре пове-
сти сливались лучшие социологические и художественные откры-
тия, завоеванные в более простых жанрах.
Роль повести как ведущего жанра эпохи, этого эпоса повсе-
дневности, Белинский подчеркнул еще в статье «О русской по-
вести и повестях г. Гоголя» (1835). Теперь речь шла о массовой
повести «гоголевского направления».
И современники нередко колебались, как точно определить
жанр произведения. И. Панаев назвал «Родственников» пове-
стью, но это, пожалуй, больше роман в тургеневском смысле.
Григорович, наоборот, повесть «Свистулькин» назвал при пер-
вой публикации даже не рассказом, а физиологическим очерком.
И все же при отсутствии резких границ между жанрами пове-
сти и рассказа граница эта в основном чувствовалась современ-
никами и нарушалась реже, чем в других случаях. Из четы-
рех жанров тогдашней прозы — очерк, рассказ, повесть и ро-
ман— наиболее законченный, определенный вид имели первый
и третий, т. е. очерк и повесть.
Роман, хотя и синтезирующий жанр, вбирающий в себя до-
стижения повести, окончательно еще не сложился в 40-е годы
(«Кто виковат?/>, «Обыкновенная история», «Бедные люди»).
Т) то время совершенно исчез исторический роман, процветав-
ший в 30-е годы: годы подъема как бы растворили исторический
роман в современности, которую надо было зафиксировать для
истории; в стороне оказывались накопленные приемы собствен-
ного исторического повествования. Литература повернулась к
современным темам. Девизом школы стала современность.
Для романа 40-х годов нет проблем исторической стилиза-
ции, занимательного сюжетосложения. Он основывается на ма-
лых жанрах натуральной школы и стремится в биографиях,
схватке типов, внутренней исповеди постичь механизм общества,
его живые характеры.
Сатирик Гоголь, мастер гротескных масок, мог ограничивать-
ся задачей собрать «все в кучу» и высмеять разом. Теперь это-
го мало натуральная школа ставит задачу разобраться в хитро-
сплетении всех социальных зол, общественных неправд на Руси.
08

Надо было анатомировать русское общество, постичь его струк-
туру, а вместо масок нарисовать живые портреты со всеми под-
робностями, соблюдая реальные пропорции. Общество жаждало
истины, твердого знания причин зла, смеха и слез...
Главной чертой жанра социального романа является диалек-
тическое раскрытие связей между судьбой отдельного человека
и его временем, классом, страной. «Поэтому Достоевский,
А. Плещеев, А. Пальм, Некрасов, Д. Григорович, Тургенев, Сал-
тыков-Щедрин и другие в середине 40-х годов выдвинули новую
задачу аналитического изображения внутреннего мира нацио-
нально-типических характеров из разных социальных сфер, пре-
имущественно низшего круга, с помощью их речевого саморас-
крытия» К
Предыдущий литературный процесс уже выявил тип русско-
го социального романа. Вставали задачи введения бытового
просторечия, построения сюжета на житейских столкновениях,
почерпнутых из жизни разных сословий. Ближайшие заготовки
можно было найти только в малых жанрах школы.
«Обыкновенная история» восходит к гоголевскому сатириче-
скому фону. Роман Гончарова — произведение о мелочах быта,
заедающих человека, о власти вещей. Он берет готовый в жиз-
ни тип, показывает, как тина засасывает человека и с ним про-
исходит «обыкновенная история». Заслугой Гоголя и натураль-
ной школы было изображение силы среды над человеком.
Это качество хорошо продемонстрировано Гончаровым в его
романе.
«Кто виноват?» Герцена восходит к традициям Пушкина и
/Лермонтова. Как ни велико и песь значение фона и мелочей,
^главное в «Кто виноват?»—интеллектуальная жизнь Бельтова.
Жажда дела, общественная филантропическая настроенность
Бельтова — черты новые по q авнению с Онегиным и Печори-
ным. Но Бельтиг — да.г знейшее развитие этого типа. Интеллек-
туализм в романе не новый, а лишь подновленный.
Ортодоксальной фигурой школы выглядел Достоевский (на-
ряду с Некрасовым, числившимся однако в разряде средних
беллетристов). Подлинным художником-но атором оказался ав
тор «Бедных людей». Он сосредоточил внимание на душевном
мире простых людей и этим увлек читателей.
Каждому из романистов натуральной школы достались в
наследство достижения предшествующих гениев, но, пожалуй,
традиции мелких предшественников самой школы более всего
перешли к Достоевскому. А. Г. Цейтлин писал: «Достоевский
получил гоголевское наследство не только непосредственно, но
и косвенно через Даля, Гребенку, Михаила Достоевского, Бут-
кова и сотню мелких писателей, которые Достоевскому были
1 Виноградов В. В. О языке художественной литературы. М., 1956,
7*
99

несомненно известны, им читались, а в массе своей производи-
ли на него влияние не меньшее, чем Гоголь» 1.
В этой связи встает проблема неповторимой оригинальности
Достоевского. «Не собираясь оспаривать несомненного и слиш-
ком ясно выраженного факта усвоения Достоевским отдельных
приемов гоголевского творчества, я утверждаю, однако, — пи-
сал А. Белецкий еще в 1922 году, —что ни учеником, пи прямым
последователем Гоголя Достоевский в первой своей вещи не яв-
лялся. Много говоря о сходстве отдельных выражений и прие-
мов в «Бедных людях» и в повестях Гоголя, современная нам
критика часто упускает из виду те глубокие внешние и внутрен-
ние различия, которые бросались в глаза между лирико-эпиче-
ским стилем Гоголя и лирико-драматическим стилем Достоев-
ского еще современникам «Бедных людей»2. Белецкий при этом
ссылается на суждения В Майкова, в статьях 1846 года ста-
равшегося отличить Достоевского-психолога по преимуществу
от Гоголя — социального сатирика по преимуществу: «Для Го-
голя индивид важен как представитель известного общества или
известного крута; для Достоевского — самое общество интерес-
но по влиянию его на личность индивидуума». «И в «Бедных лю-
дях» глазный интерес заключается в психологическом анализе
личностей, а не в ярком изображении окружающей среды».
А. Белецкий полностью присоединяется к этим словам В. Май-
кова, звучащим несколько алт.тернативио.
Для нас главное во всех этих построениях и противопостав-
лениях— желание найти специфику таланта Достоевского и
жанра его произведений. Прислушаемся к перечню характерных
признаков «Бедных людей», котяры:" дает Белецкий. В романе
Достоевского важны «не события, а их переживания, не типы, а
индивидуальные психологические портреты, не полно выписан-
ные картшгл, а «характеристические детали», композиция дей-
ствия с определенным драматическим нарастяи^см, действия,
перенесенного из внешнего во внутренний мир, в мир чувств,
эмоций и ощущений двух главах героев романа. Форма пере-
писки заставила агтора скркгося: никаких лирических отступ-
лений, излияний, pi осуждений по поводу, вроде того, как мы
находим у Гоголя; весь лиризм и пафос ушел, как подпочвенные
воды, вглубь, — но оттуда просачивается мощною влагою, пре-
ображая живописуемое гак, что механичности или объективнос-
ти изображения не остается места»3.
В приведенной цитате все указания сливаются в одно: До-
стоевский большее, чем Гоголь, внимание обратил на виутреи-
1 Цейтлин Ал. Повести о бедном чиновнике Достоевского (к истории од-1
ного сюжета). М., 1923, с. 2.
2 Белецкий А. Достоевский и натуральная школа в 1846 году. — Наука на
Украине, 1922, № 4, с. 333.
8 Там же, с. 342.
100

ний мир героев, и это внесло много нового в поэтику — выдви-
гаются не события, не внешние черты героев, а переживания,
психологические портреты. Достоевскому важно драматическое
нарастание (отсутствующее у Гоголя), но и это нарастание ка-
сается не развития событий, а чувств, эмоций, самосознания ге-
роев. Все это правильно и в основе не подрывает социальности
творчества Достоевского. Разница с Гоголем количественная —
в ракурсах освещения одного и того же предмета, в акцентах.
Вал. Майков резче проводил эти различия.
От В. Майкова отталкивается М. М. Бахтин в книге «Про-
блемы поэтики Достоевского (4-е изд. М., 1979). Но отличия До-
стоевского от Гоголя Бахтиным осмыслены уже как качествен-
ные. М. М. Бахтин солидаризуется с В. Я. Кирпотиным, под-
черкивавшим, что Достоевский хотя и «мыслил психологически
разработанными образами, но мыслил социально». Но по суще-
ству М. М. Бахтин абстрагируется от социологии, полагая, что
можно изучать поэтику, «неслиянность» самосознания героев и
«полифонизм» романов Достоевского как таковые. Вычерчивая
индивидуальные миры героев писателя, М. М. Бахтин упускает
социальный детерминизм, «слиянность» теорий героев Достоев-
ского с идейными исканиями того времени, в каких бы карика-
турных и запутанных формах эта связь ни проявлялась. Извлечь
социологические эквиваленты из этих теорий, развиваемых как
бы si«i generis, — конечная задача исследователя. Особенно важ-
но социологическое осмысление все в себя сливающего мира ав-
тора, главного дирижера полифонического оркестра. Его мир
не сводим к «достоевщине», но Достоевский — живой историче-
ский деятель, сын века и носитель определенной философии жиз-
ни. О ней надо сказать не устами героев писателя, не на его
собственном языке, а на языке понятий социологии нашего вре-
мени.
Реализм надо понимать как воспроизведение объективной
реальности, если даже художник делает акцепт на выражения
субъективного мира героя и все бросает в «тигель» его само-
сознания. Намечая отличия Достоевского от Гоголя в исходных
рассуждениях (в пределах, указанных А. И. Белецким),
М. М. Бахтин превращает Достоевского в чистого психолога.
«Уже в первый «гоголевский период» своего творчества, — пи-
шет М. М. Бахтин, — Достоевский изображает не «бедного чи-
новника», но самосознание бедного чиновника (Девушкин, Го-
лядкин, даже Прохарчин). То, что было дано в кругозоре Гоголя
как совокупность объективных черт, слагающихся в твердый со-
циально-характерологический облик героя, вводится Достоев-
ским в кругозор самого героя и здесь становится предметом его
мучительного самосознания». «Мы видим, не кто он есть, а как
он осознает себя, наше художественное видение оказывается уже
не перед действительностью героя, а перед чистой функцией осо-
101

знания им этой действительности. Так гоголевский герой стано-
вится героем Достоевского» К
Но «чистая функция» самосознания действительности воз-
вращает социальную характеристику герою как «бедному чи-
новнику». Через самосознание мы узнаем, кто он сам есть и ка-
ков мир, его окружающий. Мы не говорим уже о том, что тео-
рия «полифонизма» и «неслиянности» касается, видимо, лишь
центральных героев. Герои фона должны быть даны в традици-
ях «монологического» романа. Не каждый же из этих героев
дорос до своего «задора» и «скандала» с действительностью.
Мармеладовы обрисованы в обычных приемах романного пове-
ствования. Какая может быть особенная теория жизни у Вар-
вары Доброселовой, у господина Быкова? М. М. Бахтин гово-
рит, что герои Достоевского бунтуют против завершенного, мо-
нологического внешнего раскрытия их. Макар Девушкин оби-
делся на свой произвольный портрет в Акакии Акакиевиче Баш-
мачкине, нарисованный Гоголем. Но почему же Девушкину по-
нравился Самсон Вырин, нарисованный Пушкиным? Концы с
концами у М. М. Бахтина не сведены.
Дело гораздо проще. Макар Девушкин — дальнейшее раз-
витие того же типа героя, только ему в большей мере дано со-
знание своего человеческого достоинства, и он недоволен сте-
пенью протеста, выраженной в герое Гоголя. В пушкинском
герое он увидел больше этой горечи за свою униженность. Сле-
довательно, столкнулись не два качественно разных типа героев,
а две разные стадии развития одного и того же типа. Такова
традиционная точка зрения литературоведения.
Роман Достоевского возник не в отрыве от истории русского
романа. Величие Достоевского в том, что он возвысил само-
сознание простого человека. Это была как раз одна из важней-
ших ортодоксии натуральной школы. Мы старательно подбираем
всех «бедных людей» в произведениях школы, в которых так
или иначе выразился социальный протест. Но большей частью
эти герои занимают периферийное положение в романах других
авторов. Достоевский (а вслед за ним Григорович, Тургенев)
поставил самосознание униженных в центре произведений. Ка-
кое бы значение ни придавал Достоевский самосознанию своих
героев, каким бы субъективизмом ни страдали «неслиянные»
миры его героев, само выделение их в качестве суверенных ду-
ховных сфер есть черта 40-х годов. До Достоевского изобража-
лись лишь сферы рафинированного сознания героев времени из
дворян, Достоевский уравнял своих чудаков, полуграмотных
философов с теми, кто стоял на социальной лестнице выше, сде-
лал их равноправными героями времени. В этом победа демо-
кратизма натуральной школы; и Достоевский — один из ее цент-
1 Б а т х и н М. М. Проблемы поэтики Достоевского. 4-е изд. М., 1979,
с. 55—56.
102

ральных писателей, несмотря на расхождения с кружком Бе-
линского.
Полифонизм, какой бы законченный вид он ни приобрел у
Достоевского, в зачаточном состоянии есть у других писателей,
«монологистов». Разве споры о смысле жизни племянника и
дяди Адуевых в «Обыкновенной истории» Гончарова, паралле-
лизм биографий героев в «Кто виноват?» Герцена с их филосо-
фиями жизни (Бельтов, Крупов, Круцнферский, Негров), при
всей «слиянности» их и противоречивых перекрещиваниях, не
сродни полифонизму Достоевского? «Неслиянность» есть воз-
величивание простого героя, но в то же время не является ли
она и искусственным отгораживанием героев от среды? Разве
не грешил такой имманентностью Достоевский? Белинский на
это указывал в «Двойнике». Повышенная идеологичность геро-
ев Достоевского — типическая черта натуральной школы. И Ми-
чулии, и Крупов, и Тростников, и Бельтов повышенно идеоло-
гичны. Такова черта литературы эпохи Белинского. Коренная
особенность таланта Достоевского родилась в горниле нату-
ральной школы и ей не противостоит.
На этой основе можно принять все остальные тонкие на-
блюдения М. М. Бахтина, М. Г. Давидовича, А. И. Белецкого,
В. В. Виноградова, Ю. В. Манна и других исследователей поэ-
тики Достоевского.
Итак, много было общих внешних и внутренних черт в рома-
нах натуральной школы, какими бы удаленными друг от друга
они ни казались.
Роман натуральной школы, при всей его незавершенности,
стремится к всеохвату жизни, социально-общественному детер-
минизму, диалектическому изображению героя и среды, урав-
нению в нравах всех голосов, всех сословий в качестве предмета
изображения в пределах о/ного произведения. Нужно было еще
большее сопряжение всех элементов в р эманах. Но основные
элементы будущих классических романов Тургенева, Толстого и
Достоевского были заложены в 40-х годах. Достоевский будет
резче отделить «неслияннссть» сгэих героев, Толстой откровен-
нее z аставлять мучиться героев идеями его теорий, но понятие
об этом многоголосии романов дали 40-е годы. Объективная са-
мостоятельность героев школы особенно бросалась в глаза на
фоне все сцепляющего авторского лиризхма в энциклопедическом
«Онегине», дневниково-замкнутом, исповедальном «Герое наше-
го времени» и в «Мертвых душах».
Приблизительно с 1842 года Белинский упорно начал го-
ворить об упадке русской поэзии и русского театра. Обе эти
области творчества явно отставали и не получили такой разра-
ботки, как прозаические.
Для пессимизма Белинского были некоторые основания.
В драматургии оскуднение чувствовалось после гоголевских
пьес и до появления Островского... Со смертью Лермонтова и
103

Кольцова русская поэзия действительно обеднела, а пушкинская
плеяда — Вяземский, Баратынский, Языков — не оправдывала
надежд, закоснела в романтизме и активно себя не проявляла,
была идейно чуждой натуральной школе. Не оправдали надежд
и слабые поэты кружка Станкевича — В. Красов, И. Клюшни-
ков. Некрасов после сборника «Мечты и звуки» (1840), разру-
ганного Белинским, с новыми стихами еще не выступал и писал
натуралистические водевили с куплетами. (В работах литера-
туроведа Б. Я. Бухштаба хорошо показано оскудение русской
поэзии в эти годы.1) Белинский считал, что вообще век поэзии
прошел и наступил век прозы. Он заявлял, что пет поэзии, до-
стойной тех достижений, которые завоевала проза в эти годы.
С середины 40-х годов начинается некоторое пробуждение в
поэзии. Общий ход литературы вовлек в живое движение и об-
ласть стихов. Вскоре обозначились самые талантливые, «дейст-
вующие» поэты. Некоторые из них участвовали и в других сфе-
рах деятельности натуральной школы.
Ведущей фигурой был Некрасов. За ним следует назвать
Огарева, Тургенева, Плещеева. Это были новые поэты, поэты
натуральной школы, почти все целиком сформировавшиеся под
воздействием ее программы (кроме Огарева, начавшего писать
раньше). Медленнее и не с такой яркостью в поэзии повторились
ьсе те же процессы, которые наблюдались в прозе: демократиза-
ция тематики, беллетризация стиля, проповедь гуманизма в от-
ношении к бедным, сатира на правящие верхи. Вырабатывалась
и своя поэтика, непохожая па пушкинскую и лермонтовскую.
В. Майков писал в отзыве на стихотворение Плещеева:
«Стихи к деве и луне кончились навсегда. Настает другая эпоха:
в ходу сомнение и бесконечные муки сомнения, страдание обще-
человеческими вопросами, горький плач на недостатки и бедст-
вия человечества, на неустроенность общества, жалобы на ме-
лочь современных характеров и торжественное признание свое-
го ничтожества и бессилия; проникнутые лирическим пафосом
воззвания на доблестный подвиг, стремление к вечному идеалу,
к истине...- -вот что теперь в ходу!.. Таков дух времени»2.
Лирические жанры у Огарева пргдолжают дальнейший, по-
сле Лермонтова, процесс смещ ния разных стилей на почез уг-
лубленной рефлексии. Здесь уже нет признаков баллады (как у
Лермонтова в конце жизни: «Свидание», «Тамара», «Морская ца-
ревна»), элегии в собственном смысле, любовного послания; все
вобрала и растворила в себе рефлексия. Исповедальный тон,
борение мысли, распутывание клубка сложных чувств, во мно-
гом неясных, характерны для стихов Огарева. Рефлексия еще
роднит Огарева с Лермонтовым, но путь ее прямее и направлен к
народу, демократическим темам, жанрам, лексике. Его поэзия
1 См.: История русской литературы. ДА.—Л., 1955, т. 7 (гл. «Поэты сороко-
вых годов»).
2 Майков Вал. Критические опыты. СПб., 1891, с. 129.
1Q4

проникнута чувством товарищества, братской солидарности в
жизни и борьбе, она менее эгоцентрична, чем у Лермонтова.
Больше «человек сердца, чем человек ума», Огарев, по собст-
венным его словам, был в поэзии «не так отчаянно сух», как Лер-
монтов. Такой, по крайней мере, казалась лермонтовская поэ-
зия Огареву. Не будем здесь с ним спорить... Во всяком случае
его собственные стихотворения с самыми мрачными заголовками
в основе оптимистичны; это, по словам Белинского, «невольные
отзывы, выброшенные переполнившимся волнением» (5, 580).
И поэма «Юмор», и стихотворения-миниатюры — эти эле-
менты огаревского «былого» и «дум» — аккумулировали в себе
исторический опыт. Стойкой была не поэтическая меланхолия и
не «лирическое созерцание с оттенком безнадежности» (Ап.
Григорьев), а свойственная и Герцену, и Белинскому живая диа-
лектика переходов чувств и мыслей, захватывающая оба полюса
амплитуды: и меланхолию, и радость борьбу.
Чернышевский, рецензируя в 1856 году стихотворения Ога-
рева, прямо соединял его со школой 40-х годов, «в которой вос-
питался его талант» !.
Стихотворения «Много грусти» или «Разлад» кажутся по на-
званиям меланхолическими, но вчитайтесь — главный перелив
настроений здесь налицо:
Но все ж на дне души больной
Есть вера с силою могучей...
Так солнце бурною порой
Спокойно светит из-за тучи.
Названия стихотворений архаические для поэзии 40-х годов, но
содержание — огаревское.
Мотивы будущей некрасовской поэзии звучат в таких стихот-
ворениях Огарева, как «Деревенский сторож», «Кабак», «Мла-
денец», «Изба», «Арестант», «Дедушка», «Из края бедных».
Это — тема народа. Здесь происходит специальное сосредото-
чение на том, что лишь вскользь было затронуто в л фмонтов-
ской «Родине». Во. она, родина, в живых картин* х: рубище,
голод, ветхие избы. Огарев писал: «Именно надо спуститься в
низший слой общества. Тут-то истинная народность, всегда тра-
гическая»2.
Это и есть программа натуральной школы. Огарев мечтал
создать новую, не романтическую, а социально-политическую
поэму. И вклад его в это дело большой.
В «Юморе» Огарев разрабатывает новый тип поэмы. Собст-
венно, это продолжение традиции «Сашки» Полежаева. Но у По-
лежаева на первом плане фривольность с налетом студенческого
1 См.: Ч е р н ы ш е в с к и й II Г. Поли. собр. соч. М., 1947, т. 3, с. 563.
2 Огарев Н. П. Избр. социально-политические и философские произведе-
ния. М., 1956, т. 2, с. 327.
105

цинизма, поза безнаказанного бурша. Огарев поднял эту фри-
вольность на уровень серьезной политики. В «Юморе» — поэти-
ческая идея «Былого и дум» в зачатке.
Позднейшие поэмы, в большинстве по характеру также авто-
биографические, вбирают в себя опыт прозы натуральной шко-
лы. «Деревня» (1847), «Господин» (1849), «Матвей Радаев»
(1857—1858) появились в печати позднее, но наблюдения, кото-
рые вложены в них,, приобретены в 40-е годы. Здесь автобиогра-
физм и по линии рефлексии, и по линии практики «социалиста-
индустриала» («индустриала-мученика», по собственным словам
поэта).
У себя в деревне Огарев попытался практически разрешить
задачи раннего русского социализма. И хотя на этом поприще
его постигли неудачи, его поэмы были первыми в России, в кото-
рых отразились проблемы 40-х годов, занимавшие писателей на-
туральной школы.
Важное значение в период первоначального формирования
натуральной школы имела поэзия Тургенева.
У Тургенева также развивается тема русской деревни. Это
стихотворения «Долгие белые тучи плывут», «Федя», «Осень»,
«Весенний вечер», «В дороге». Тургенев пишет даже цикл стихов
«Деревня». Все темы лирики и поэм Тургенева объединяются
позднее з прозаические рассказы «Записки охотника».
Поэмы Тургенева («Параша», «Андрей», «Помещик») следу-
ет рассматривать как синтез, обобщение мелких лирических раз-
работок. Границы между жанрами у Тургенева менее размыва-
ются. Сохраняются традиционные заглавия и подзаголовки
(дума, баллада и пр.). В основном у Тургенева три жанра: по-
слание, отрывок с философским раздумьем (без четкого жанро-
вого признака, ближе к думе) и поэма.
«Параша» и «Помещик» напоминали физиологические очер-
ки натуральной школы. Главная тема в поэмах — обличение
пошлости помещичьей провинциальной жизни, дискредитация
прежних «: иачительпых» героев, претендовавших на звание
«демонов», пленявших сердца усадебных деь. Все поэмы паро-
дийнп по отношению к традиции, и в то же время они брали свое
начало в «Домике в Коломне», «Сашке».
Высшее достижение натуральной школы — поэзия Некрасо-
ва-новатора, решительно обновившего ее содержание и форму.
Даже Белинский в то время не мог предвидеть масштаба его по-
этического дарования. Критик отмечал, что стихи Некрасова
проникнуты «мыслью», имеют «дельное», «современное» направ-
ление. Это — традиционные определения достоинств писателей
натуральной школы.
Некрасов резче, чем кто-либо из его предшественников, от-
талкивался от традиции Пушкина и Лермонтова. Пародиями на
Пушкина и Лермонтова считаются следующие стихотворения
молодого Некрасова: «Женщина, каких много», «И скучно и
106

грустно и некого в карты надуть», «Клянусь звездою полуноч-
ной», «Колыбельная песня» («Спи, пострел, пока безвредный!»).
Неверно было бы считать эти стихи простыми «грехами молодо-
сти», проявлением нездорового нигилизма начинающего юного
поэта. Не таково было отношение Некрасова к своим учителям —
Пушкину и Лермонтову. Ему нечего стыдиться, например, «Ко-
лыбельной песни» — он включал ее во все сборники своих сти-
хов. В чем же тут дело?
В. Евгеньев-Максимов решительно возражал против самого
понятия «пародия» в применении к этим стихам Некрасова. Он
считал их типичными «перепевами». «Некрасов пользуется в них
формой, созданной Пушкиным и Лермонтовым, не ради того,
чтобы ее пародировать, а ради того, чтобы, ввиду исключитель-
ной популярности и этих авторов, и их произведений, сокруши-
тельнее ударить по некоторым глубоко антипатичным ему явле-
ниям николаевской действительности» К Замечание тонкое, но
толкующее о субъективной стороне дела, с
Независимо от намерения и пиетета Некрасова само время
пародировало некоторые мотивы Пушкина и Лермонтова: вре-
мя имеет свои цвета и гримасы. Перечисленные стихи Некрасова
сознательно соотнесены с пушкинскими и лермонтовскими, но
соотнесение бывает разное. Новый поэт может брать напрокат
готовый стих, мотив, весьма популярный среди читателей, но не
обязательно по законам пародии. Так, например, проходят через
всю лирику XIX века темы вольности, поэта-гражданина. Де-
кабристская агитационная песня Рылеева и Бестужева «Ах,
тошно мне и в родной стороне» копировала распевавшуюся пе-
тербургскими лодочниками и барочниками песню Нелединского-
Мелецкого «Ах, тошно мне и в чужой стороне», но это создало
песне Рылеева и Бестужева особую популярность. Как извест-
но, власти запрещали и декабристскую песню, и ее прототип...
«Женщина, каких много» не метит ни в одно из известных
стихотворений Пушкина, следовательно, вообще не может быть
признана пародией: в стихотворении сплавляются черты старухи
Лариной и Татьяны, пародируется не произведение Пушкина, а
жизненный материал. Здесь главное — сатирическое осмеяние
жеманства господ, добровольно давших себя задавить «корой
земности». Это «обыкновенная история», распад лирического
любования жизнью дворянства, возможного еще в сравнитель-
но недалекие времена («Евгению. Жизнь Званская», «Евгений
Онегин»). Таково и стихотворение Тургенева «Человек, каких
много» (1843); с ним тоже перекликается произведение Некра-
сова.
Появление лирики Некрасова исподволь готовилось всей рус-
ской поэзией после Лермонтова. В самой натуральной школе и
1 Евгеньев-Максимов В. Жизнь и деятельность Н. А. Некрасова. М.,
1950, т. 2, с. 78.
107

у ее ближайших предшественников выявилась некоторая тради-
ция, которая сделала возможным появление большого поэта.
Отдельные мотивы будущей некрасовской поэзии заметны в сти-
хотворениях Огарева и Кольцова, они слышатся в стихотворении
В. Красова «Разлука» («Рано высохла грудь твоя страстная...»),
А. Пальма «Няня» («Здравствуй, родимый, узнал ты стару-
ху...»).
Читающая публика и современная критика сразу заметили
новые стихи Некрасова, и вокруг них, как программных произ-
ведений, закипела полемика. Другие поэты — Огарев, Турге-
нев— не так привлекали внимание, меньше вызывали споров.
Бросалось в глаза обилие необычных, новых тем в поэзии
Некрасова, почерпнутых из жизни народа, крестьянства, бедных
людей, и во всем этом открывалась своя, трогавшая за сердце
поэзия.
Некрасов решительно ввел в поэзию урбанистические моти-
вы, едва намеченные у Тургенева, Огарева. Это новшество явно
привнесено им из «физиологии» и имело успех. Город с его конт-
растами, беднотой, чрезвычайными происшествиями дает сю-
жеты.
Предшественники Некрасова еще слишком были заняты со-
бой, рефлектировали. Некрасов целиком повернулся к людям
(«Когда из мрака заблужденья...»), и если рефлектировал, то на
новой почве («Еду ли ночью по улице темной...»), стараясь быть
рыцарем справедливости Его элегии, рисующие идеал борца
за лучшую долю угнетенных людей, приобретают гражданский
характер.
Крестьянская тема звучит не только в пейзажных стихах, об-
работках фольклорных мотивов, как это было у предшественни-
ков. Некрасов понимает, что народная жизнь — основа всего об-
щественного устройства, в этот мир надо не просто совершать
поэтические экскурсы, а в нем следует искать подлинные мо-
ральные ценности («Родина»). Судьба крестьянки наводит поэ-
та на размышления. Обращая внимание читателя на ее горькую
долю, он с большой яростью обрушивается на крепостничество.
Традиционный для натуральной школы «маленький человек»
вызывает у Некрасова не простое чувство сострадания, а дифи-
рамбы его человечности.
Усилилась сатира в поэзии Некрасова. Он придал поэзии но-
вую воинственность, эпиграмматический пафос. Его стрелы на-
правлены не в светских врагов, как у Пушкина, Лермонтова, а
и повседневное взяточничество, нечестность, обман, лицемерие,
разврат господ («Чиновник», «Современная ода», «Нравствен-
ный человек», «В неведомой глуши, в деревне полудикой...»). Это
та широкая мишень общественных недугов, в которую метила и
сатирическая проза натуральной школы. Большое место в сати-
рических стихах Некрасова занимают выпады против литера-
турных противников школы. Некрасов поистине и «священную»
108

поэзию, «дар богов», поставил на службу острозлободневному
делу.
У Некрасова нет любовных посланий в собственном смысле.
Женщина в его поэзии не предмет восхищений или источник мук
ревности, а существо страждущее, угнетенный человек. Поэтому
обращение поэта к женскому образу вызвано рассказом о пос-
тигшей ее судьбе или той, которая ее ожидает («Тройка», «В до-
роге», «Я посетил твое кладбище...»). Лирическое послание пре-
вращается в размышление.
Влияние прозы на поэзию Некрасова сказывается в том, что
«волю» свою диктует не жанр, а содержание. Поэт не пробует
сил в балладах, элегиях, мадригалах, советах. Содержание вы-
бирает чаще не «официальный», а смешанный жанр. Некрасов
пародирует традиционные жанры, понимая, что проза жизни и
реальное течение дел диктуют самые прихотливые формы.
«Современная ода» — отталкивание не только от торжест-
венно-величавой оды XVIII века, но прежде всего от граждан-
ской оды Пушкина и декабристов. Перед нами «современная»
ода, гражданская патетика которой ушла в сатиру. «Нравствен-
ный человек» обличает «от обратного» самую что ни на есть
безнравственность. Этот пафос у Некрасова целиком вылился
из слов Гоголя: «Теперь у нас подлецов не бывает: есть люди
благонамеренные, да и те уже говорят теперь о добродетели».
Сильно изменилась напевность стиха Некрасова. Он все ча-
ще прибегает к трехсложным «печальным», неторопливо «задум-
чивым» размерам (дактиль, анапест). Таков пафос его музы.
Самый образ музы осмысляется им не как пушкинская «девуш-
ка-аристократка», а как «сестра родная» той женщины, которую
однажды, он это сам видел, секли на Сенной площади («Вче-
рашний день, часу в шестом...»).
Уже в 40-х годах поэзия Некрасова представляла собой уди-
вительно цельную систему творчества, выражавшую главные
программные положения натуральной школы.
В. Майков, конечно, преувеличивал, называя А. Н. Пле-
щеева «бесспорно гэрвым нашим поэтом в настоящее время».
Майков и Плещеев принадлежали к петрашевцам. Все конкрет-
ные признаки, за которые Майков хвалит поэзию Плещеева,—
современность, сострадание ближним — все это было и у других
поэтов, а у Некрасова выражалось с неизмеримо большей силой
и художественностью. Белинский не случайно обошел почти пол-
ным молчанием выход в свет сборника стихов Плещеева в
1846 году.
По фактуре стихов Плещеев — явный подражатель Лермон-
това, нередко прибегающий к прямым реминисценциям. Все его
стихотворения, написанные до ареста в 1849 году, делятся на
три темы: любовь (весьма традиционно воспеваемая), дума
(вариации на лермонтовский мотив) и пророк (также по Лер-
монтову). В жанровом новаторстве и мастерстве Плещеев силь-
109

но уступал Огареву, Некрасову и даже Тургеневу. Но был один
новый, свой мотив у Плещеева, который заставлял обращать на
него внимание современников. Плещеев проповедовал в стихах
социалистические, утопические доктрины петрашевцев (в самой
общей форме). Его «пророк» активен, знает свое слово («Сон»).
Поэт создал призывное стихотворение «Вперед! без страха и со-
мненья», ставшее гимном многих поколений революционеров.
Но даже в этом гимне у него есть характерные для утопистов
прекраснодушные, примиренческие строфы:
Провозглашать любви ученье
Мы будем нищим, богачам
И за него снесем гоненье,
Простив безумным палачам.
И призыв к борьбе с гнетом, и иллюзии относительно про-
буждения совести у палачей — что «жрецы Ваала ужаснутся»—•
устойчивые мотивы лирики Плещеева («Поэту», «Любовь пев-
ца»). Призывы «прощением» платить врагам за злобу сильно
смягчали обличительные ноты в поэзии Плещеева. Как и другие
петрашевцы, Плещеев рисует социалистический идеал в качест-
ве новой религии, возрожденного христианства. Отсюда и затас-
канные образы в его поэтике («На зов друзей», «К чему мечтать
о том, что после будет с нами» и др.)- Для Плещеева характер-
ны условные поэтические обороты: «правды бог», «рок», «прав-
ды луч». Люди сами создали себе мученья,
Забыв, что на кресте господь им завещал
Свободы, равенства и братства идеал
И за него велел переносить гоненья.
Для поэзии Плещеева характерны не только призывы, но и мо-
тивы отчаяния, обреченности. Принадлежность его к натураль-
ной школе до некоторой степени условна.
С запозданием и несколько слабее влияние натуральной шко-
лы отразилось в ::анрах драматургии. Эта область до середины
XIX века была консерватл^::?0 остальных. В начале 40-х годов
Бели.чский перестал писать театральные обзоры: репертуар не
стоил того. Споры о Мочалове и Каратыгине еще в 30-х годах
решили главное. Белинский высказал свое предпочтение иск-
реннему, вдохновенному московскому артисту перед чопорным
кумиром северной столицы, снискавшим милости двора. Критик
высказал свое высокое мнение о «Ревизоре» как величайшем ре-
алистическом творении русской драмы. Но где новые драмы,
где новые артисты? Критик верил в возрождение театра и драмы,
предвидел их будущий расцвет, но в настоящее время не надо
было делать вид, что все обстоит благополучно. Ведь точно та-
кую ж-е позицию критик занимал по отношению к прозе накануне
появления «Мертвых душ» и молодых талантов натуральной
школы. Его приговор — «у нас нет литературы» — мужественное
заявление о временной «благородной нищете».
ПО

Лишь в жанрах комедии обнаруживалось более чуткое реа-
гирование на сатиру и злобу дня. В трагедиях долго держались
традиции эпигонского классицизма и кукольниковской «ложно
величавой» школы. Сильно тянуло назад сценическое искусство,
еще меньше поддававшееся преобразованиям. «Ревизор» был
сыгран в Александрийском театре с фарсово-водевильными уп-
рощениями, а «Женитьба» ошикана. «Борис Годунов», «Малень-
кие трагедии» Пушкина не ставились на сцене, ожидая своего
театра. А между тем вся атмосфера з литературной жизни ме-
нялась. В 40-е годы и перед драматургией вставали задачи бел-
летризации, в ней должны были появиться и свои гении, и свои
таланты. У нас есть гениальные комедии и трагедии, но нет ни-
чего среднего, чего-то вроде беллетристики драматической, отме-
чал Белинский, отзываясь о неудавшемся опыте В. А. Соллолуба
в 1845 году, автора шутки в одном действии «Букеты, или Пе-
тербургское цветобесие» (см.: 9, 346—352).
Разбирая драмы Кукольника и Гедеонбва, И. С. Тургенев
констатировал вслед за великим критиком: у нас нет еще драма-
тической литературы и нет еще драматических писателей. Но
тут же он выражал уверенность, что преобразования не за го-
рами и в этой области: «До сих пор не явилось таланта, который
бы сумел дать нашей сцене необходимую ширину и полноту...
Семена, посеянные Гоголем, — мы в этом уверены, — безмолвно
зреют теперь во многих умах, во многих дарованиях; придет
время—и молодой лесок вырастет около одинокого дуба...»1.
До натуральной школы было несколько удачных опытов в
комедийно-водевильном жанре: «Лев Гурыч Синичкин»
Д. Т. Ленского (1840), «Петербургские квартиры» Ф. А. Кони
(1840). Но эти произведения не заключали в себе специфиче-
ских установок школы, связанных с сознательным выдвижением
демократического героя. В плане традиционных комических при-
ключений изображается карьера обаятельной провинциальной
дебютантки Лизы, похождения новоиспеченного начальника от-
деления Афанасия Гаврилыча Щекотина, решившего подыскать
себе достойную квартиру и сталкивающегося при обходе Ко-
ломны, Гороховой, Грязной улиц с разнообразными забавными
ситуациями в жизни петербургского люда. Драматургия нату-
ральной школы только начала складываться к концу 40-х годов,
преимущественно в опытах Тургенева.
Патетические темы в духе филантропической чувствительно-
сти почти не получили драматургической разработки. Это была
очень трудная задача, так как патетика натуральной школы не
существовала сама по себе, она была вкраплена в сложный
комплекс юмористических, сатирико-обличительных мотивов
школы. Выделить патетику в жанр бытовой трагедии было не-
возможно, в России были опыты лишь исторических трагедий.
1 Тургенев и театр. М., 1953, с. 501.

Необходимо было разработать средний жанр собственно дра-
мы. Беллетризация драматургии в этом и заключалась. Много
было различных мелодрам, в основном переводных (Скриб, Ко-
цебу). М. С. Щепкину удавалось потрясать зрителей в «Матро-
се» Саважа и Делурье не величием мировой мысли, социального
обличения, а патетикой в простом человеке. Моряк Симон много
страдал, разлученный с семьей и отечеством, он самоотвержен-
но хоронит последнюю возможность счастья. Рыдания вызывала
не печаль о страданиях маленького человека, а драматическая
борьба в душе героя, умиление перед его высокой человечностью
и стойкостью1. В итоге получалась, конечно, мелодрама, но со-
временники прощали этот сентиментализм ради гуманистиче-
ского содержания.
В духе высокой мелодрамы написана «Дочь еврея» И. И. Ла-
жечникова (1849). Пьеса многоречивая, язык бедный, много в
ней так называемых служебных, добродетельных героев. Пере-
живания намечены схематически. Но впечатление производила
главная идея сострадания униженным людям, что роднило ее с
программой натуральной школы. Недаром пьеса появилась в
<Отечественных записках» в годы реакции.
Необходимо вернуться к комедийным жанрам 40-х годов,
потому что именно через трансформацию водевиля оказалось
возможным создание бытовой комедии в духе школы и затем пе-
реход к бытовой драме. По словам Белинского, именно она яв-
ляется «истинной трагедией нашего времени, которая находит
патетическое, потрясающее и высокое в прозе повседневного бы-
та, в действительности современной жизни» (6, 79). В бытовой
драме оказалось возможным широкое влияние достижений про-
зы натуральной школы на драматургию, обогащавшейся обли-
чительным пафосОхМ борьбы против дворянства и защиты «ма-
леньких людей». Общая переоценка ценностей привела к изме-
нениям и в драматургической поэтике.
Водевили Некрасова, выступавшего под псевдонимом Пере-
пельский (1841 — 1844), могут быть признаны как первоначаль-
ный исток комедийной драматургии натуральной школы. Иссле-
дователи уже выделили несколько характерных акцентов в его
водевилях, которыми они отличались от повседневного реперту-
ара Александрийского театра и изделий, печатавшихся в «Репер-
туаре русского театра», «Пантеоне русского и всех европейских
театров», объединившихся с 1842 года в единый журнал «Репер-
туар и Пантеон» (ред. И. П. Песоцкий). Наибольшей популяр-
ностью пользовались водевили Некрасова «Шила в мешке не
утаишь, девушку под замком не удержишь» (1841), «Феоклист
Онуфрич Боб, или Муж в своей тарелке» (1841), «Актер» (1841)
и «Петербургский ростовщик» (1844). В этих водевилях много
1 См.: Тальников Д. Л. Театральная эстетика Белинского. М., 1962»
с. 369—370.
112

традиционного, развлекательного. Но некоторые комические си-
туации, острые куплеты позволяют заметить неприязнь автора к
невеждам-самодурам, помещикам-крепостникам, его сатириче-
ское отношение к чиновничеству, в среде которого на первом
месте всегда подхалимство. В более серьезном тоне звучит сати-
ра, направленная против новейшего аморализма — ростовщиче-
ства в «Петербургском ростовщике» (образ Лоскутникова).
Здесь важен элемент социальной сатиры, — одна из самых при-
метных черт натуральной школы — отказ от построения сюжета
на голом анекдоте, подшучивании над чудаками, растяпами, об-
манутыми мужьями и пр. В это время проходил процесс полной
перестройки творчества Некрасова, поэта-демократа, сблизив-
шегося с Белинским.
Веяния времени охватывали многочисленных второстепен-
ных драматургов, прямо не входивших в число писателей нату-
ральной школы. В поле зрения Белинского попал драматург
П. Н. Меньшиков. Об одной из его первых* вещей — «драматиче-
ской фантазии» с характерным прозаическим заглавием «Очер-
ки из канцелярской жизни. Торжество добродетели» — Белинский
писал: «Она обнаруживает в авторе большую наблюдательность
и заметный талант схватывать черты действительности». Это
обычная похвала в адрес писателей натуральной школы. А за-
тем критик продолжал: «Не знаем, что выйдет из этого таланта,
но готовы радушно приветствовать его, если он развернется и не
обманет ожиданий, возбуждаемых этим опытом» (4У 57). Бе-
линский отмечал новые успехи этого автора. О его «драматиче-
ском рассказе» (опять характерное для школы смещение жанра
в сторону прозы) «Богатая невеста», появившемся в «Отечест-
венных записках» (1845), критик писал, «что это произведение
написано под влиянием комедий Гоголя» и есть едва ли не
«единственный опыт в этом роде (а сколько их было в прозе!—
В. К.) у который читается с наслаждением и после комедий Го-
голя» (9, 397). В нем наблюдается преимущественно подража-
ние ситуациям и языку гоголевской «Женитьбы». Борьба сопер-
ников по-гоголевски завязана не на чувствах, а на стремлении
прихватить богатое приданое. Невежество дворянства ярко вы-
смеяно Меньшиковым и в новой его «истории вроде комедии»
(подзаголовок!) под названием «Шутка», появившейся в «Совре-
меннике» (1847).
Сложную цензурную историю вызвали «Сцены уездной жиз-
ни» анонимного автора, появившиеся в «Отечественных запис-
ках» (1844) К Еще предварительно Петербургский цензурный
1 «Сцены...» подписаны буквой Н*. Предположительное авторство П. Н. Ку-
дрявцева раскрыто нами. См.: Кулешов В. И. «Отечественные записки» и
литература 40-х годов XIX века, с. 378. Но остаются еще некоторые сомне-
ния, так как почерк сохранившейся рукописи не совсем совпадает с п чер-
ном Кудрявцева. Поэтому везде ниже мы называем автора «Сцен...» ано-
нимом.
8 Заказ 7306
113

комитет исключил место, «в котором один из крестьян расска-
зывает, как чиновник по части межевания отбил у него невесту
и довел их обоих до отчаяния». «Сцены...» имеют иронический
подзаголовок «полюбовное межевание». Изображена ситуация,
отчасти напоминающая тургеневский «Завтрак у предводите-
ля»1: сопределыцики никак не могут полюбовно разделить зем-
лю. Особенно интересна роль крестьян, которые выступают за
свои права на землю; они вынуждены подкупать писарей. Речь
крестьян иногда хлестка, как и речь провинциальных помещи-
ков. В «Сценах...» выведен некто Михаил Михайлович — помесь
Ноздрева с Собакевичем. Дворянские выборы показаны как
сплошная бестолковщина. Белинский, знавший, конечно, автора,
в тоне обычных отзывов о писателях школы похвалил это про-
изведение: «Сцены уездной жизни» г. Н* обнаруживают боль-
шое знание уездной жизни, много наблюдательности и таланта,
хотя и отзываются литературиою неопытностью. От автора,
скрывшегося под таинственною литерою Н *, много можно ожи-
дать в будущем» (<5, 483).
Но все это были лишь подступы к тому, что сделал Турге-
нев-драматург, заслуга которого не вполне осознавалась им са-
мим и еще до сих пор не вполне оценена. Тургенев был страст-
ным искателем новых современных форм творчества. Его стихи
и поэмы отразили особенности прозаических жанров и мотивов
прозы натуральной школы. Этот процесс внедрения достижений
прозы мы наблюдаем и в его драматических опытах 40-х годов.
Драматическая поэтика натуральной школы разрабатыва-
лась и утверждалась в следующих пьесах Тургенева: «Безде-
нежье» (1846), «Где тонко, там и рвется» (1848), «Нахлебник»
(1849), «Холостяк» (1849), «Завтрак у предводителя» (1849),
«Месяц в деревне» (1850).
Уже в первых, комедиях Тургенев заметно ослабил фарсовые
элементы, водевильную развлекательность, отказался от куп-
летов и стихотворной речи: его пьесы написаны прозой. Главная
черта его реформы драмы в духе школы заключалась в том, что
Тургенев заставил драму откликаться на актуальные тогда те-
мы: «героя времени», «бедных людей», «эмансипации женщи-
ны», «молодого боевого разночинца». Школа начинала завое-
вывать подмостки, поднимая качество драматургии и вытесняя
из этой сферы монополистов из лагеря «официальной народнос-
ти» (Ободовский, Н. Полевой, Кукольник, Гедеонов и др.).
Тургенев эволюционировал не только от одной темы к дру-
гой, но и от простого к сложному. От гоголевских анекдотиче-
ских ситуаций («Безденежье»), комических масок и гротеска
(«Завтрак у предводителя») Тургенев двигался к созданию
1 Первоначально и у Тургенева это произведение называлось «Сцены из
уез/,ной жизни». Думается, здесь не обошлось без влияния анонимного ав-
тора (Кудрявцева?). В «Однодворце Овсянникове» также появился анало-
гичный эпизод.
114

сложных характеров, к передаче в богатых тонах противоречивой
психологии героев, сильно раздвигая понятие о мотивировках, о
соотношении чувств и поступков героев, вплотную приближаясь
к будущему чеховскому театру, с его «подводным течением»,
сложной нюансировкой характеров. Все это в точности соответ-
ствовало движению прозы натуральной школы с ее стремлени-
ем перейти от гротескных приемов Гоголя к обнаженному соци-
альному детерминизму, романной универсальности, тщательно
разработанному психологизму.
«Безденежье» (подзаголовок «Сцены из петербургской жиз-
ни») в жанровом отношении напоминает смесь водевиля с физи-
ологическим очерком. Это драматизированный очерк. Тема одо-
левающих кредиторов — старая, чисто водевильная. Взаимоот-
ношения Жазикова и слуги Матвея похожи на препирательства
между Хлестаковым и Осипом на тему о сегодняшнем обеде.
«Где тонко, там и рвется» — своеобразная трактовка печо-
ринской темы. Благородная, мечтательная барышня Вера Лива-
нова искала в жизни «правды и чистоты». Ее воображение пле-
нил богато одаренный духовными качествами, остроумный в раз-
говоре молодой помещик Горский. Он увлекает Веру, соперни-
чая с истинно влюбленным в нее Станицыным. Но Вера «не дала
играть собой» — отказала Горскому сама. Сюжет был бы бана-
лен, если бы не намечающаяся уже здесь богатая психологиче-
ская разработка характеров. Горский не просто «коварный ис-
куситель». Он дан в необычном для потомков Печорина двой-
ном освещении: Горский хотел бы отделаться от Веры легким
флиртом и даже хвастается своим умением помучить других, но
в то же время он боится истинно увлечься Верой. Героиня не
жертва страсти (как Вера в романе Лермонтова), не предмет
для эгоистических развлечений героя (как кчяжна Мери для
Печорина); она первоначально, без сомнения, увлечена больше
Горским, чем Станицыным, и ждет, кто первый сделает пред-
ложение. Горский оттягивает объяснение, говорит «подол дите >
даже тогда, когда Вера спрашивает у него: «Верить ли вам,
Горскил?» У нее созревает смелое намерение по отношению к
Горскому: перевоспитать его. Он сам это чувствует, объясняя
приятелю Мухину: «Вера думает, что я в нее влюблен, и знает,
что я боюсь брака пуще огня... ей хочется победить во мне эту
робость... вот она и ждет». Здесь уже Горский оказывается объ-
ектом воздействия, что было совершенно невозможно по отно-
шению к гордому Печорину. Возникает ситуация будущих ро-
манов Тургенева: женщина сильнее мужчины. Концовка в пьесе
Тургенева ставит Горского в положение зарвавшегося азартно-
го игрока. Когда Вера подала руку Станицыну, Горский не про-
сто воскликнул: «Сорвалось!», но гордо отвернулся, явное пора-
жение бросило Горского в жар, он в экзальтации, он хмелен в
чужом пиру. Все знают, что ему «отказали», но надо сохранить
престиж, придумать удобную ретираду. И Горский вертится, он
8*
115

в ударе, старается занять себя, снова быть деятельным, он пред-
лагает всем совершить прогулку в лес, сам все организует, все
берет на себя... Ко не ускользает от внимательного глаза нерв-
ная возбужденность Горского, хотя по-своему она даже по-
хвальна-1-так растеряться и так суметь спохватиться... «Хоро-
шо, брат, хорошо: не робеешь... а сознайся, где тонко, там и
рвется», — шепчет Горскому его приятель.
Тургенев все реши-гельнее переключал жанр коротких коме-
дий на повседневные физиологические темы натуральной школы,
органически сливая в духе ее программы комический элемент с
патетическим. «Нахлебник» и «Холостяк» — первые психологи-
ческие драмы.
Вслед за Достоевским Тургенев продолжает выдвигать ма-
ленького, бедного человека, способного противостоять своей не-
сокрушимой моральной чистотой дикости и развращенности кре-
постников (Корин, Тропачев, Карпачев), рафинированному ци-
низму, меркантилизму новейших петербургских дельцов (Елец-
кий). Василий Семенович Кузовкнн знает свое скромное положе-
ние «нахлебника» в доме богатых соседей, но совести своей он
не продает. Как и Макар Девушкин, он рьяно вступается за
свое человеческое достоинство/ Елецкий захотел откупиться от
него: Кузовкнн неожиданно в сердцах проговорился, когда его
подпоили и начали подтрунивать над ним благородные невеж-
ды, что он родной отец героини, Ольги Петровны, жены Елец-
кого. Даже традиционный мотив раскрытия тайны рождения ге-
роя или героини, влияющий на весь ход событий в драме, пре-
поднесен Тургеневым в таком будничном, постепенном сцепле-
нии событий, что воспринимается как естественнейшее явление
крепостнической действительности. Моральная чистота Кузов-
кина измерена в с *мых различных направлениях и соотношени-
ях. Он морален и человечен по сравнению с развратником Кори-
ным. Обиженнгя им жена встретила в Кузовкине единственного
дмута. Он выше всех толпящихся в доме помещиков-псарей, объ-
едал и пьяниц. Низведенный на положение слугл и шута в доме,
Кузовкии Оесконечно выше всей домашней челяди — о г вора
управителя Егора Карташова до крикливой бестии метрдотеля
Трембинского. Он выше лощеного хищника Елецкого, выше чув-
ствительной собственной дочери Ольги Петровны, которая при
всех трагических переживаниях и колебаниях все же соглаша-
ется на то, чтобы Кузовкина выпроводили из дому. Цензура за-
претила «Нахлебника» как пьесу «совершенно безнравствен-
ную, наполненную выходками против русских дворян, представ-
ляемых в презрительном виде».
В «Нахлебнике» высоко поднялось драматургическое мастера
ство Тургенева. В центре сюжета поставлена не комическая си-
туация, а сложный характер Кузовкина. В системе натуральной
школы герой «Нахлебника» близок Макару Девушкину из «Бед-
ных людей». Но сложность Кузовкина не имеет надрывного
1)6

задора, его самоанализ вполне объяснен условиями среды,
мучительного момента. Язык пьесы принял естественную гиб-
кость.
Более сложной, вобравшей в себя все достижения натураль-
ной школы, была комедия в пяти действиях «Месяц в де-
ревне». Эта пьеса, многосоставная по подбору героев из разных
сословий, представляет собой полный, замкнутый в себе мир, в
котором произошли столкновения, типичные для русского об-
щества конца 40-х годов. Пьеса вобрала в себя опыт автора «За-
писок охотника» и других писателей натуральной школы в изоб-
ражении главных контрастов русской жизни. Разбитые на «па-
ры» герои соотнесены между собой по одной морально-этической
линии. Эгоистической любви Натальи Петровны Ислаевой, за-
мужней женщины, и Ракитина противопоставлены чистые отно-
шения двух «сирот» — студента Беляева и воспитанницы Веры,
а взимоотношения этих двух пар развертываются на фоне без-
искусственной любви крестьян Матвея и Кати. Центральное
место занимает поединок между Натальей Петровной и Беляе-
вым, которого она хочет увлечь своей страстью. Для ширмы по-
пользуются ее давние сердечные увлечения другом дома Раки-
тиным, одновременно являющимся поверенным ее новой тайны.
Использует Наталья Петровна и родственную близость племян-
ницы Веры, с корыстной целью вымогая у нее признание в люб-
ви к Беляеву. Наталья Петровна и Ракитин — хищники, «кол-
кие» люди, которые при всех индивидуальных оттенках и мелких
противоречиях в характерах действуют заодно по отношению к
остальным людям. Они поступают как эгоисты, ищущие наслаж-
дений только для себя. Они похваляются тем, что тонко чувст-
вуют и скрупулезно анализируют свои ощущения, — это роднит
их с героями печоринского типа. Но как усилились черты пара-
зитизма у этих господ, как измельчал их самоанализ! Они мно-
го тратят способностей и ухищрений на то, чтобы скрыть свою
пошлость, оправдать ее в своих глазах.
Домашний учитель, студент на кондициях Беляев — один из
первых образов активного разночинца, постепенно сознающего
свою силу. Ему с небольшим двадцать лет, он неопытен в жи-
тейских и особенно сердечных делах. Он искренен и даже в один
момент переживает «кружение сердца» от признаний скучаю-
щей и алчущей страстной любви Натальи Петровны. И вое же
он не потерял достоинства, ему свойственны решительные дейст-
вия, он разрубает запутавший его узел: неожиданно уезжает.
Тургенев дает нам чувствовать далеко идущие перспективы ду-
ховного роста этого разночинца. До стихов он не охотник — это
родовая черта предшественников Базарова. Он предпочитает
«хорошие повести» и в особенности «критические статьи». Его
«забирают» те журнальные статьи, которые пишет один «теплый
чч л^ек». «Теплый» применительно к Белинскому — не то слово,
Но именно Белинский здесь имеется в виду. Пожалуй, иначе и
117

не намекнешь на него в годы «страшного семилетия». Сказать
«страстный», «неистовый» значило бы прямо назвать запретное
имя. Да и фамилия Беляев — не намек ли на родственный ко-
рень, от которого происходит и фамилия Белинский? Тургенев
берет черточку из биографии великого критика: Беляев расска-
зывает о своих житейских университетах. С голода он перевел
«Монфермельскую молочницу» Поль де Кока за пятьдесят руб-
лей ассигнациями, хотя плохо знал по-французски. Он мечтает
в подлиннике прочитать Жорж Санд. Белинский, как известно,
также за гроши перевел роман Поль де Кока «Магдалина», ког-
да бедствовал после изгнания из Московского университета, о
чем рассказывает в письмах к родным с трагикомическими под-
робностями. Видимо, Тургенев слыхал об этом эпизоде от самого
критика.
Ситуации в пьесе несколько напоминают ситуации романа
«Кто виноват?» (любовь домашнего учителя к воспитаннице в
чужом помещичьем доме). Но как сместились в сознании писа-
телей натуральной школы представления о качествах различ-
ных общественных типов! Герцен еще не знает цены Круцифер-
скому, а Беляев — уже принципиально новая сила, живой, сме-
лый молодой человек, которого жизнь не задавит. Он добр к лю-
дям, его полюбили крестьяне, сын Ислаевых. Над возвеличива-
нием разночинца поработала вся натуральная школа, и Турге-
нев отразил эту живую тенденцию. Бельтову в пьесе вовсе не
нашлось места. Сердечный роман между Беляевым и Верой, не
вмешайся грубо в него Наталья Петровна, развился бы в под-
линно новую любовь, которую утвердят со временем герои ро-
манов Тургенева, Чернышевского. С другой стороны, Тургенев
более тонко, чем Герцен, дискредитирует «барство дикое». Гру-
бый Негров превратился в недалекого, занятого хозяйством Ис-
лаева, мужа Натальи Петровны, поругивающего русского му-
жика за лень и отсутствие смекалки. Тучная Глафира Львовна,
умильно поглядывавшая на домашнего учителя Круциферского,
преобразилась в страстную эгоистку, жрицу преступной любви
Наталью Петровну, старающуюся совратить чуждого ей во всем
молодого учителя. Доктор Крупов стал доктором Шпигельским,
этим «уездным Талейраном», как его зовут. Из резонера, скеп-
тика, к словам которого надо было еще прислушиваться в ро-
мане Герцена, доктор превратился в «большого циника», как о
нем говорит сама Наталья Петровна. Шпигельский преследует
корыстные цели, он играет на тайнах чужих семей, носит маску
балагура и весельчака-острослова, нов душе он меркантилен,
презирает все н потихоньку мстит всем, кто мешает ему скола-
чивать капитал.
В своей драме Тургенев как бы заново переписал некотор oie
сюжетные ситуации романа «Кто виноват?», более «точно» ? ас-
ставив силы, как они вырисовывались в глазах писателей нату-
ральной школы к самому концу 40-х годов.
118

Герцен писал резкими мазками, Тургенев смягчал краски,
ретушировал. Это также завоевание школы. Ее реалисты при
четкости социального рисунка стремятся к передаче переливов
чувств, дорожат максимальным приближением к натуре, есте-
ственности.
ТРАДИЦИИ И НОВАТОРСТВО
И Белинский, и его противники считали Гоголя родоначаль-
ником натуральной школы. Тогда же были прослежены некото-
рые преемственные связи между «Бедными людьми» и «Ши-
нелью», образами Макара Девушкина и Акакия Акакиевича. На
преемственность указывал сам Достоевский. Он публицистичес-
ки обнаженно заставил своего героя рассуждать о горестной
судьбе гоголевского героя и пушкинского Самсона Вырина. Но
указания на «Станционного смотрителя» как-то потонули тогда
в журнальных страницах и не были подхвачены: связь нату-
ральной школы с Пушкиным была осознана позднее. Точно так
же Белинский и современные ему критики обратили недостаточ-
ное внимание на немногие неуверенные указания на роль Лер-
монтова в формировании школы.
Даже в «Очерках гоголевского периода русской литературы»,
в которых понятия «школа» и «направление» употребляются
Чернышевским в синонимических значениях, подчеркивается
только влияние Гоголя как единоличное и безраздельное. Явно
пристрастие антагонистическое разграничение теоретиками «чи-
стого искусства» (Дружинин, Боткин и др.) русской литерату-
ры на «пушкинское» и «гоголевское» направление преследовало
определенную цель — принизить значение якобы однобокой са-
тирической гоголевской традиции и порожденной Гоголем
школы.
Настойчиво говорил о сложном генезисе шкоты Ап. Григорь-
ев еще в конце 40-х годов на страницах «Московского городско-
го листка» и затем «Москвитянина», когда в составе новой ре-
дакции он возглавил этот журнал. Но позиция Ап. Григорьева
нечуткая и путаная. Помимо с: оеобразного истолкования крити-
ки Белинского (в 40-е годы Белинский погубил себя тенденциоз-
ностью) и весьма превратного объяснения связей натуральной
школы с Гоголем (она взяла у него одно только «отрицание»),
у Ап. Григорьева было свое, оригинальное понимание связей
школы с Лермонтовым. Он ставил вопрос о том, что школа по-
рождена не одним Гоголем.
К лермонтовской линии в натуральной школе Ап. Григорьев
относил произведения о «хищниках», «злых демонах», «героях
времени» из дворянского сословия, «лишних людях», выдох-
шихся наследниках Печорина (в образе Тамарина в одноимен-
ной повести М. В. Авдеева). В качестве примеров лермонтов-
ской линии Ап. Григорьев перечислял произведения 40-х годов:
«Превращения» Галахова, «Последний визит» Кудрявцева, «Кто
119

виноват?» Герцена, «Обыкновенная история» Гончарова (имея
в виду образ «мучителя» в семейной жизни Адуева-дяди).
Со временем мысль о том, что натуральная школа — резуль-
тат влияния трех гениев, повторялась' и закрепилась. Но это
указание носило обычно общий характер; исследователи огра-
ничивались одними и теми же примерами. У Пушкина в духе
натуральной школы — «маленький человек» Самсон Вырии, у
Лермонтова — Максим Максимыч. У первых двух гениев бра-
лось заведомо гоголевское, то, что ведет к «Шинели». Каково
отношение натуральной школы к общему пафосу творчества
Пушкина и Лермонтова, не выяснялось. Предполагалось, что
Пушкин и Лермонтов настолько продвинули вперед русскую ли-
тературу, что только в результате их вклада и могла возник-
нуть натуральная школа. Если гоголевская линия в натураль-
ной школе оказалась прочерченной довольно ясно (образ «ма-
ленького человека», сатира на чиновников, уездных помещиков,
критика городской цивилизации и пр.), то пушкинская и лер-
монтовская линии погашались как бы в гоголевской, и вопрос о
влиянии этих писателей на плеяду молодых талантов 40-х годов
оставался невыясненным '*.
Влияние основоположников реализма — факт несомненный,
оно создавало традицию, на основе которой могло проявиться
новаторство школы. Наряду с прослеживанием конкретных вли-
яний необходимо и широкое теоретико-типологическое осмысле-
ние этой традиции, так как натуральная школа знаменовала со-
бой в целом новую стадию реализма. В письме Кавелину qt
7 декабря 1847 года Белинский, сопоставляя качество произве-
1 См. Общее заявление в «Истории русской литературы» (1963): «В начале
40-х годов в русскую литературу вступила большая группа молодых писа-
телей, продолжавших дело корифеев русского реализма — Пушкина, Лер-
монтова и в особенности Гоголя».
Есть отдельные беглые упоминания в «Домике в Коломне», «Медном
всаднике», в кото] ых отражена жизнь большого города, привлекшая затем
внимание натуральной школы, указание на влияние Лермонтова в г.ээме
Тургенева «Разговор».
Более тщательно разработана тема «маленького человека» у Лермонто-
ва в кн.: Михайлова Е. Проза Лермонтова. М., 1954; Максимов Д.
Поэзия Лермонтова. М., 1964 (в последней есть специальная глава «Тема
простого человека в лирике Лермонтова»). В работах Я. Е. Эльсберга «Ос-
новные этапы развития русского реализма» (1961), У. Р. Фохта «Пути рус-
ского реализма» (1963)—при всех различиях между концепциями авто-
ров— намечается общая типология стадий и форм русского реализма XIX
века и в этой связи говорится о пушкинской, лермонтовской, гоголевской
его разновидностях, что открывает путь к широкому осмыслению связей на-
туральной школы с тремя родоначальниками русского реализма. Подробно
ути вопросы рассматривались Н. И. Пруцковым в книге «Проблемы художе-
ственного метода передовой литературы 40—50-х гг. XIX ст.» (Грозный,
1947), и в одном из разделов «Истории русского романа» у Н. И. Пруцкова
есть ценные конкретные наблюдения. Он поставил и частично исследовал
важный и сложный вопрос о связи натуральной школы с Гоголем, Пушки-
ным и Лермонтовым.
120

дений ее писателей с гоголевскими произведениями (еще трудно
Сыло оценить вполне новаторство школы), заявлял: «Между Го-
голем и натуральною школою — целая бездна», «куда ей в этом
бороться с ним!» (.12, 461). Но в оценке многих важных сторон
творчества молодых писателей критик фактически признавал ее
новаторство. И Гончаров отмечал: «гоголевцы», т. е. натураль-
ная школа, «разменивали литературный миллион Гоголя па ли-
тературные гривенники»1.
Давно наметилась и другая точка зрения, согласно которой
натуральная школа при всем своем ученичестве у Пушкина, Лер-
монтова и Гоголя пошла дальше их, явилась новым словом в
развитии критического реализма. Такие выводы вытекают из об-
щего смысла всех суждений Белинского о школе. Он считал, на-
пример, что цикл пушкинского творчества уже завершился. Это
заявление Белинского при «вечном», непреходящем значении
Пушкина имело какой-то определенный смысл. В цитированном
письме Кавелину критик отмечал, что школа «сознательнее» Го-
голя воспользовалась указанным им содержанием для своих про-
изведений.
Позднейшие исследователи стали решительнее толковать это
указание Белинского: школа творила сознательнее Гоголя,
опираясь на современные социолого-теоретические системы. Но
заявление Белинского о том, что в художественном отношении
школа слабее Гоголя, остается в силе и сейчас. Современный
исследователь может внести и в это суждение коррективы: зная
последующее развитие Тургенева, Гончарова, Достоевского, Гер-
цена, Некрасова, мы со всей очевидностью убеждаемся, что шко-
ла, из которой они вышли, в свое время действительно была
новым шагом в художественном отношении. Только надо в точно-
сти определить степень ее новаторства основываясь на твор-
честве этих писателей в 40-е годы. Все это целиком относится
и к таким вопросам, как школа и Пушкин, школа и Лер-
монтов.
Покойный литературовед А. А. Белкин был прав в своей ин-
терпретации натуральной школы: «Почему должны мы опреде-
лять поэтику натуральной школп с позиций Булгарина и Шевы-
рева, как введение в поэзию необработанных, сырых лексиче-
ских материалов, а не с позиций Белинского, видевшего в нату-
ральной школе новый шаг в художественном отношении, как
победу критического реализма? Ведь Белинский включал в на-
туральную школу Гончарова и Тургенева, поэтика которых ни-
1 Цит. по кн.: Цейтлин Ал. Повести о бедном чиновнике Достоевского
(к истории одного сюжета), с. 3.
А. Г. Цейтлин затем повторит эту остроту, расширив ее границы. Но
дальше он уточнит: «Ничего не изобретая, она, однако, чрезвычайно много
сделала в области применения и разработки художественного метода своих
великих предшественников?. (См.: Цейтлин А. Г. Русская литература пе-
рвой половины XIX века. М., 1940, с. 403.)
121

как не допускала «необработанных, сырых лексических матери-
алов» 1. Иначе говоря, Белинский рассматривал натуральную
школу как новое художественное качество в самом широком
смысле и в области содержания и формы, причем устанавливал
ее особенности на материале таких талантливейших представи-
телей, как Гоголь, Тургенев, Герцен, Достоевский, а вовсе не на
произведениях второстепенных.
И все же из опасения, как бы не обидеть одного гения за
счет другого, у исследователей еще возникают споры и недоуме-
ния при сравнении одного типа реализма с другим, одной из его
стадий с последующей.
В. Б. Виноградов, связывая формирование реализма с созда-
нием норм национального литературного языка и воздавая
должное Пушкину, заложившему основы «реализма» «как сис-
темы словесного искусства», указывает, что «с гораздо большей
полнотой и широтой реализм раскрылся лишь в стилистике и
поэтике так называемой «натуральной школы» 40—50-х годов
XIX века» 2.
Д. Д. Благой в одной из статей задает вопрос: разве создала
натуральная школа что-нибудь подобное «Борису Годунову»,
«Евгению Онегину» — этим общепризнанным основополагаю-
щим, «первым» образцам реалистического метода? «По-видимо-
му, В. В. Виноградов берет это утверждение под сомнение,—
говорит Д. Д. Благой. — Следовательно, автор не только счита-
ет реализм писателей «натуральной школы» значительнее пуш-
кинского реализма, но и самый реализм Пушкина берет в ка-
вычки, что, надо думать, должно обозначать известную услов-
ность этого термина в применении к пушкинскому творчеству»3.
Точно так же воспринимает подобные утверждения Я. Е. Эльс-
берг. «...Хочет ли того исследователь или нет, — говорит он в од-
ном из докладов, — но читатель вправе вынести впечатление, что
Пушкин, так сказать, «хуже» Гоголя и Достоевского»4.
Но важно не т^, какой писатель «лучше» или «хуже», а шла
ли литература вперед. Неизбежно в каком-то историко-типоло-
гическом смысле последующие писатели оказываются «лучше»
предыдущих. Нужно вполне согласиться с указанием Д. Д. Бла-
гого в другой статье — «Диалектика литературной преемствен-
ности», где он говорит о полемике времен, различных эпох: «Но
преемственность — это не только усвоение, а и отталкивание, не
только продолжение и развитие, но и критический пересмотр, пе-
1 Б е л к и н А. Некрасов и натуральная школа. — В сб.: Творчество Некра-
сова/Под ред. А. М. Еголина. М., 1939, т. 3, с. 157.
2 Виноградов В. В. О языке художественной литературы. М., 1959,
с. 473.
• Благой Д. Д. Реализм Пушкина в соотношении с другими литературны-
ми направлениями и художественными методами..— В сб.: Реализм и его
соотношения с другими творческими методами. М.,. 1962, с. 103.
4 Проблемы реализма в мировой литературе. М., 1959, с. 613.
122

реоценка «детьми» наследия своих литературных «отцов»...» *.
В натуральной школе мы как раз и имеем дело со всеми этими
случаями. Школа шла дальше своих отцов не только в последую-
щих личных успехах Достоевского, Некрасова, Салтыкова, но и
именно как школа. Она в 40-х годах выступала как творческое
целое (а до этого были гении-одиночки, повторявшие трудный
путь от романтизма к реализму), показывая свою способность от-
кликнуться на главные проблемы, поставленные Пушкиным,
Лермонтовым и Гоголем, подчас выпячивая одну в ущерб другой
(у Гоголя, например, нет проблемы героя времени, эмансипации
женщины). Детальное изучение позволяет установить новатор-
ство школы и в тончайших областях стиля, творческого метода.
Вернемся к вопросу о стиле с точки зрения связей и зависи-
мостей реализма от национального языка. В. В. Виноградов при-
водит следующее наблюдение: «...при всей широте и свободе изо-
бражения характеров — стиль Пушкина в основном не выходит
далеко за границы устанавливающейся нациЬнальной нормы ли-
тературно-языкового выражения. Он чуждается экзотики народ-
но-областных выражений, почти не пользуется разговорными
арготизмами (кроме игрецких — карточных в «Пиковой даме»,
военных, например, в «Домике в Коломне», условно-разбойничь-
их в «Капитанской дочке», которые все требуются контекстом
воспроизводимой действительности). В стиле Пушкина очень
ограничено применение элементов профессиональных и сослов-
ных диалектов города (ср. в «Женихе», в «Гробовщике» и др.)-
Пушкин, в общем, лишь для углубления экспрессивно-семанти-
ческой перспективы изображения прибегает к краскам канце-
лярской речи и разговорно-чиновничьего диалекта, которые иг-
рают такую значительную роль в стиле произведений Гоголя и
Достоевского. Словом, стилю Пушкина еще чужды резкие при-
емы социально-речевой, профессиональной, жаргонной и отчас-
ти народно-областной типизации, столь характерные для «реа-
листических стилей» натуральной школы 40—50-х годов2.
Или, может быть, завоевание этих лексических областей не
является поступательным движением литературы в 40-е годы?
Конечно, является, как и демократизация тематики, изображе-
ние жизни всех сословий, динамика новых, неизведанных психо-
логических состояний. Эти завоевания, начатые в молодости,
Достоевский продолжил в последующем своем творчестве. Да-
же такие «нейтральные» в области стиля писатели, как Турге-
нев, Гончаров, стоят уже по ту сторону пушкинской нормы (как
ее обрисовал В. В. Виноградов), они испытали частичное влия-
ние экспрессивного Гоголя.
Это не исключает, что литература в 40-е годы могла идти
вперед, уступая в каких-то других моментах (например, в
1 Вопр. литературы, 1962, № 2, с. 94. Переиздано в кн.: Благой Д. От
Кантемира до наших дней. М., 1972, т. I, с. 245.
2 Виноградов В. В. О языке художественной литературы, с. 476—477.
123

силе типизации), впадая в чрезмерный эмпиризм, даже натура-
лизм.
На подступах к своим высокореалистическим синтезам и
Пушкин подчинялся вековой традиции, отдавал дань условному
аллегоризму эпикурейской классики, которая не умела живопи-
сать страсти и пробавлялась холостыми прогонами мотивов
умильной любви Дафнисов и Хлой, мало уже говоривших вооб-
ражению читателя )рХ века. Поэт отдал дань и романтической
односторонности, и схематизму изображения страстей, особенно
заметным в сравнении с шекспировской универсальностью и глу-
биной, обходя в «южных поэмах» самые важные мотивировки,
побудившие пленника погнаться за «призраком свободы», Гнрея
замирать с ятаганом в руке «в сечах роковых», утаив от чет-
кого разъяснения «закон», преследовавший Алеко. То сюжетное
строение, которое положено в основу «Онегина» или «Героя на-
шего времени», складывалось столетиями; здесь претворился
опыт «Новой Элоизы», «Вертера», байроновских поэм. Ведь
лишь в один прекрасный момент было дано понятие об эписто-
лярной исповеди, дневниковых раздумьях, о вершинности ком-
позиции, об отрывочности фабулы, о необходимости выбирать
кульминацию, отбросив, как балласт, остальную часть биогра-
фии героя. Это и вошло в душу сюжетосложения классиков до
натуральной школы 40-х годов. Новые писатели опирались на
достижения Пушкина, Лермонтова. Но им приходилось идти и
нехожеными путями. Нередко их отбрасывала назад наивная
традиция мелкотравчатых писателей XVIII — начала XIX века,
привыкших к авантюрным, занимательным сюжетам. Гончаров
явно отдает ей дань в рассказе «Иван Саввич Поджабрин», изо-
бражая чиновника-жуира, Дон Жуана, прожигателя жизни.
С точки зрения ортодоксии натуральной школы так ли надо
изображать чиновника сегодня? Этими ли похождениями он до-
рог и эстетически прекрасен? Несомненно, и гуманизм школы
по отношению к «маленькому человеку» приобретал неожидан-
но сентиментальный, почти карамзинский оттенок, между тем
как карамзинизм по другим линиям (стилистика, изображение
чувствительности в дворянской среде) давно высмеян, и не од-
ними «шишковистами». А вот в изображении чиновника, «ма-
ленького человека», он еще не выветрился, даже пригодился.
Позднее реалистическая литература откажется от такой чувст-
вительности. Она подновится лишь в народнической литерату-
ре при изображении крестьянского «мира», общинных «устоев».
Натуральной школе, помимо прямого движения вперед после
Пушкина, Лермонтова и Гоголя, пришлось пройти через свои
искусы наивности и упрощения, пока ее новые принципы приве-
ли к несомненным успехам Достоевского, Тургенева, Салтыкова.
Эти писатели выдвинули в середине 40-х годов задачу аналити-
ческого изображения внутреннего мира национально-типических
124

характеров из разных социальных сфер, преимущественно низ-
шего круга, «с помощью их речевого самораскрытия»'.
А. Г. Цейтлин в одной из ранних работ образно выразился:
«Натуральная школа — огромный горн, где выковывается буду-
щий реалистический стиль Тургенева, Гончарова и Остров-
ского» 2.
Школа имела свое лицо. Писателей натуральной школы в
40-е годы объединяли общие принципы художественного изобра-
жения жизни: критический реализм, демократические тенденции
творчества, интерес к низшим слоям общества, общественная,
гражданская направленность, преобладание прозаических, сни-
женных жанров, внимание к быту, к будням жизни, реалисти-
ческий язык, сближение литературного языка с просторечием.
«Все же нельзя не подчеркнуть, — писал В. В. Виноградов,—
что эта эпидемическая жажда типов, это стремление к подбору
марионеток, как символов определенного кларса, профессии или
психологических расслоений в их пределах иногда даже той или
иной олицетворенной страсти, было характерной чертой «нату-
ральной» школы»3.
Когда присматриваешься к манере писателей натуральной
школы, то кажется, русская литература как бы сызнова учи-
лась писать, словно и не было шедевров Пушкина, Лермонтова,
Гоголя. Развился плоский физиологический очерк, натуралисти-
ческие похождения в духе Жиль Блаза, кажется забытые со вре-
мен Нарежного.
Писатели 40-х годов как бы демонстративно похвалялись
своими наблюдениями, точностью описаний, областными выра-
жениями, открытием типов простых людей. Изображение ново-
го, демократического героя требовало особого сюжетного строе-
ния. Языковые новшества вливались в литературу потоком, и их
не удерживали рамки прежних стилистических регламентации.
Трудно было ;ворить новые сюжеты на невозделанной цели-
нг. Григорович принялся писать «Деревню». «Напрасно бродил я
по целым дням в полях и лесах, — всгэминал он, — любовался
картинами природы, напрасно целыми ночами напрягал вооб-
ражение, приискивая интересный сюжет, — сюжет не выриовы-
гался, и если приходил, то непременно напоминал «Хуторок»
Кольцова или страдания маленького Оливера Твиста Диккенса—
двух любимых моих авторов в то время, сочинения которых я
привез с собою» 4.
Действительно, молодым писателям приходилось учиться
писать. Не никак нельзя сказать, что натуральная школа была
неприхотлива. Само дело было необычайно трудным. Формы
1 Виноградов В. В. О языке художественной литературы, с. 477.
'2 Цейтлин Ал. Повести о бедном чиновнике Достоевского, с. 26.
8 Виноградов В. В. Эволюция русского натурализма, с. 304.
4 Григорович Д. В. Литературные воспоминания, с. 97.
125

повествования в прозе с необработанными, да еще запретными
темами надо было найти.
Не беспомощностью авторов (была и она, как у всяких начи-
нающих), а главным образом неразработанностью новой худо-
жественной области объясняется то, что Григорович, как сам
вспоминает, ходил по пятам за петербургскими шарманщиками,
итальянцами, чтобы написать свой известный очерк. Пушкин
уже преподал образец новой манеры работать, посетил места пу-
гачевщины, когда писал «Капитанскую дочку». Эту манеру на-
до было развить всесторонне. «Писать наобум, — вспоминал
Григорович, — дать волю своей фантазии, сказать себе: «И так
сойдет!» — казалось мне равносильным бесчестному поступку;
у меня, кроме того, тогда уже пробуждалось влечение к реа-
лизму, желание изображать действительность так, как она в
самом деле представляется, как описывает ее Гоголь в «Шине-
ли» — повести, которую я с жадностью перечитывал. Я прежде
всего занялся собиранием материала. Около двух недель бро-
дил я по целым дням в трех Подьяческих улицах, где преиму-
щественно селились тогда шарманщики, вступал с ними в раз-
говор, заходил в невозможные трущобы, записывал потом до
мелочи все, что видел и о чем слышал. Обдумав план статьи и
разделив ее на главы, я, однако ж, с робким, неуверенным чув-
ством приступил к писанию»1. И мы знаем, каким получился у
Григоровича его очерк о шарманщиках, — склеенным из кусков,
без сюжета. В перл создания схожую тему он возвел лишь в
«Гуттаперчевом мальчике» (1883).
Какие же традиции заложили Пушкин, Лермонтов и в осо-
бенности Гоголь, где следы прямого влияния этих гениев на
творчество молодых писателей?
Один из писателей натуральной школы, Гончаров, свиде-
тельствовал впоследствии, что Пушкин и его наследники — Лер-
монтов и Гоголь — породили «целую плеяду н ic», «от Пушкина
и Гоголя в русской литературе теперь еще пока никуда не уй-
дешь», натуральная шк ла «пушкинско-гоголевская»2.
Величие Пуижина в глазах молодых писателей 40-х годов со-
сто гло в том, что он дал точные критерии художестзер лести,
учил, как надо писать. Ведь и статьи Белинского о Пушкине
(1843—1846) были своеобразным подведением итогов предшест-
вующему периоду, перед тем как выступила натуральная школа.
В статьях утверждалось, что Пушкин был призван явить на
Руси искусство как искусство. Каким бы узким и «опасным» ни
казалось это определение Белинского, якобы ведущее к недо-
оценке содержания творчества Пушкина, на самом деле оно та-
ит в себе здравую мысль: Пушкин дал России современное ис-
кусство, форма поэзии Пушкина, в конечном счете, суть форма
реализма. Белинского восхищают в Пушкине бесконечное со-
1 Григорович Д. В. Литературные воспоминания, с. 84.
2 Г о н ч а р о в И. А. Собр. соч. М., 1955, т. 8, с. 76.
126

вершекство выражения содержания, чувство изящества, опти-
мизм, гуманизм. Пушкин — идеал современного поэта без на-
тяжек, великого — без оговорок. Совершенство созданий Лер-
монтова, Гоголя было возможным только на основе достижений
Пушкина.
Перед Лермонтовым стояла большая опасность впасть в ри-
торику, аллегоризм, выспренность, исключительность. Но он
разрешил все художественные задачи на высочайшем уровне,
не повторяя Бенедиктова, Марлинского, дав оружие для борь-
бы с их ходульностью, надутостью, многословием.
Не меньшая опасность стояла и перед Гоголем, прибегавшим
к цветистой речи, «кривым» словам, неправильным синтаксиче-
ским оборотам, гиперболам, гротеску. Кажется, Гоголь ходит
по одному краю с Марлинским, но у последнего во многом на-
игранный пафос, а у Гоголя, при внешней небрежности стиля,
все штрихи сливаются в четкие результатирующие линии пра-
вильного рисунка. В этом произволе стиля пушкинская целомуд-
ренная простота, соразмерность и сообразность.
Натуральная школа погружалась в мир грязной действи-
тельности. Но светлый идеал лучшей жизни был у любого реа-
листа 40-х годов, во всех невзгодах их выпрямлял оптимизм
пушкинского восприятия мира. Это восприятие не бездумное.
Пушкину были ведомы, по словам Герцена, все диссонансы и
трагизм существования нового времени. Но его гений сложился
в пору героических деяний поколения 1812—1825 годов, и он
осмысливал жизнь с энциклопедической широтой. Поэт чувст-
вовал связь времен, свою духовную власть над миром — все бы-
ло доступно его гению, он везде открывал поэзию действитель-
ности. «В Пушкине кроются все семена и зачатки, из которых
развились потом все роды и виды искусства во всех наших ху-
дожниках...» К Его создания — вечное напоминание «ак-
туальным» писателям быть не только проповедниками, но и ху-
дожниками. Каким бы эпикурейским ни казалось Добролюбову
пушкинское уважение к человеку, каким бы отвлеченным ни вы-
глядело свободолюбие поэта, оно было революционным по су-
ществу, результатом острого чувства современности, восприятия
всечеловеческого опыта истории в движении.
Была и более прямая связь у Пушкина-универсала с нату-
ральной школой. Он — родоначальник русской прозы, а нату-
ральная школа в основном школа прозаиков. Ее главные темы
были заданы и частично разработаны уже им. Обращение к по-
вседневности, обыкновенному неоднократно было продеклами-
ровано поэтом как его собственная программа:
Лета к суровой прозе клонят.
Иные нужны мне картины...
Гончаров И. А. Собр. соч., т. 8, с. 77.
127

Белинский разглядел это в «Онегине». В обзоре литературы
за 1847. год, прослеживая родословную натуральной школы,
критик отмечал, что уже в романе в стихах «натуральность яв-
ляется... как верное воспроизведение действительности, со всем
ее добром и злом, со всеми ее житейскими дрязгами; около двух
или трех лиц, опоэтизированных или несколько идеализирован-
ных, выведены как люди обыкновенные, но не на посмешище,
как уроды... а как лица, составляющие большинство общества»
(10, 291). Пушкина интересовали картины народной жизни, он с
большим тактом изображал доброту, прямую честность простых
людей, привнося в эти картины легкий юмор: старики Ларины,
Мироновы, Самсон Вырин, горюхинцы, герои сказок. Он откры-
вает бесчисленную галерею повестей о бедном чиновнике, «ма-
леньком человеке». Занимавшие воображение Тургенева, Гер-
цена темы героя времени и эмансипации женщины прямо вос-
ходят к Пушкину.
40-е годы характеризовались развитием тенденций, которые
Белинский сформулировал так: содержанием искусства стал
«художественный анализ современного общества, раскрытие тех
невидимых основ его, которые от него же самого скрыты при-
вычкою и бессознательностью». Лермонтов психологическим
анализом раскрывал «бессознательную» связь «невидимых ос-
нов» окружающей его действительности, мельчайшие побужде-
ния характеров его времени. Гоголь занялся «привычным» и
повседневным, которое опутало человека «тиной мелочей». Лер-
монтов вглядывался в черты современного ему поколения, ана-
лиз в «Думе» носил обличительный и вместе с тем исповедаль-
ный характер. Пушкин, зарисовавший черты восходящего декаб-
ристского поколения, в 30-х годах почти не создает гражданских
портретов современников. Он занят анализом самосознания. Это
были исповеди величайшего поэта, застигнутого безвременьем,
нужно было сохранить свою человеческую гордость. Он ищет
философское решение мучивших его вопросов, используя опыт
всех литератур мира, трагические и героические образы, прояв
ления человеческих страстей («Маленькие трагедии»). Поэт
наконец, обретает исход в обработках оусского народного эпог
изображений исторического величия России, пугачевщины.
всех случаях Пушкин показывает торжество светлых начал.
У Лермонтова романтизм потому и принял глобальный и
лепительно яркий характер, что в эпоху безвременья поэт
мирился с окружающей действительностью и не искал выход?
философско-историческом созерцании вечных противоречий ч.
ловеческого бытия. Та и другая конкретность казались ему ухо
дом от жгучих вопросов, и он прибегал к аллегорическим обра-
зам, рисовал титанов духа «с одной, но пламенной страстью» к
деяниям, познанию. Он создавал «в душе своей м;*р иной м об-
разов иных существованье».
По формам протеста, стилю и фактуре образов романтизм —
128

нечто противопоказанное натуральной школе. Белинский много
страниц уделил его развенчанию. Но был единственный роман-
тизм, который он одобрял, — это романтизм Лермонтова, с его
вечной жаждой разрешения противоречий между гордой лич-
ностью и ничтожеством света. Этот романтизм сослужил служ-
бу натуральной школе, открыто заявляя о презренной бесплод-
ности, позорной мелочности жизни людей в России. Поэт умел
не только гордо отворачиваться от действительности как роман-
тик, но и нападать на нее и пристально изучать ее как реалист.
И этой, второй стороной своего творчества он прямо готовил
многие мотивы и темы школы. Он тоже воевал с ложной мишу-
рой жизни, за простой язык, выражающий заветные идеи, уп-
реждая в «Герое нашего времени» некоторые повествовательные
приемы писателей 40-х годов. Энергическое рефлектированное
отрицание Лермонтова было сродни гоголевской сатире, гротеску
и гиперболе. Романтизм его демонических образов родствен па-
тетическому апофеозу Руси — тройке, «нервистой любви к пло-
довитому зерну русской жизни».
Образ простого или «естественного» человека преследует
Лермонтова с самого начала творчества, достигая максималь-
ной степени выражения на последнем этапе. Поэт сопоставляет
Печорина с Максимом Максимычем и Бэлой, а в «Княгине Ли-
товской»— Жоржа Печорина с Красинским. «Человек из наро-
да у Лермонтова, — пишет Д. Максимов, — неотступно следует
за его высоким трагическим героем»1. Они взаимно корректи-
руют друг друга, и на фоне простого человека ярче выступают
некоторые пороки интеллектуального героя времени. Лермонто-
ва сближает с натуральной школой це только наличие в его
творчестве темы простого человека, но и весьма знаменательная
функция его: этот герой всегда в чем-то служит укором главному
герою. Простой человек эволюционирует у Лермонтова. Серьез-
нее и более критически, чем Максим Максимыч, настроен
«мрачный и молчаливый» «кавказец». Под таким названием
Лермонтов написал физиологический очерк для очередного вы-
пуска издания «Наши, списанные с натуры русскими». Целост-
ной монолитности образ простого человека достигает в «Боро-
дине». «Маленький человек» выступает героем исторического
эпизода, спасшего Россию. Наконец, он проступил в образе
простых крестьян, народа в «Родине», открыто противопостав-
ляемый официальной России. «Простой» человек как бы вытес-
няет у зрелого Лермонтова «гордого» человека, поэт начинает
..ценить проявления той реальной силы, того счастья, красоты,
.^которые дремлют в народе. Обретение оптимизма посреди того,
что есть, умение «вычитать», проанализировать невидимые ос-
новы современной жизни являются убедительным доказательст-
вом того, что Лермонтов также готовил появление натуральной
школы.
1 Максимов Д. Поэзия Лермонтова, Л., 1964, с. 131.
9 Заказ 7305
129

Лермонтовский простой герой получил развитие в очерке
Ф. М. Достоевского «Рассказы бывалого человека» (1848). Пер-
вый рассказ отставного Астафня Ивановича, думается, восходит
не столько к сусальному «Отставному» В. Даля, сколько к лер-
монтовскому герою-рассказчику из «Бородино». Здесь выдержан
целиком колорит бесхитростного рассказа о 1812 годе (о «похо-
дах на француза»). Все это, разумеется, развернуто Достоев-
ским по законам прозаического жанра; в очерке много подроб-
ностей, которых не могло быть у Лермонтова: характеристика
храброго Фигнера, комический пересказ простецки понятого и
переданного в духе солдатского фольклора разговора Александ-
ра I с Наполеоном. Но вся система понятий, лексических рядов
дана в нормах лермонтовского героя, словно это он сам про-
должил свой рассказ о том, что было после Бородинского сра-
жения.
Достоевский развил бытовую характеристику: поместился
Астафий Иванович у кухарки Аграфены, «подле кухни»; экспо-
зиция дана им в духе «физиологии» с панегириком русскому от-
ставному солдату, который искренен и прост, справедлив н бла-
городен, сироты не обидит, всегда придет на помощь. Но и это
все — развитие лермонтовского же мотива. Вспомним присказку
Белинского о Максиме Максимовиче, этом «добром простаке»,
сколько в нем «человечности», какое у него «золотое сердце», его
«простая красота» высока и благородна. «И дай бог вам побо-
лее встретить, на пути вашей жизни, Максимов Максимычей...»
(4,224—225).
Самый значительный стимул к появлению натуральной шко-
лы давало творчество Гоголя. О Гоголе Тургенев говорил, что
он был более чем писатель, «он раскрыл нам себя самих». «Вли-
яние Гоголя на русскую литературу, — отмечал Белинский,—
было огромно. Не только все молодые таланты бросились на
указанный им путь, но и некоторые писатели, уже приобретшие
известность, пошли по этому же пути, оставивши свой преж-
ний. Отсюда появление школы, которую противники ее думали
унизить названием натуральной» (10, 295—296).
Достоинство творчества Гоголя состояло в том, что он «не-
равнодушными очами» «первый взглянул смело и прямо на
русскую действительность», повернул литературу к русским те-
мам, придал реализму сатирический уклон, обратил внимание
преимущественно на отрицательные стороны действительности,
мастерски рисовал социальные типы помещиков, чиновников,
рысмеивал пошлость и ничтожество господствующего сословия.
Он умел подмечать гротескные черты, гиперболизировать на-
блюденное в жизни, чтобы порок «крупно метнулся в глаза».
Правда, писатель смотрел на мир через сложную призму своей
теории гражданского служения отечеству, долга перед народом
и иллюзорных утопий о возможности исправления зла путем
обращения к совести тех, кого он бичует; это был «смех сквозь
130

слезы». Но сильные стороны в его мировоззрении так перевеши-
вали слабые, что Гоголю был подвластен весь русский мир. Ему
дался не только «пошлый» человек, но и все многообразие жиз-
ни. Поэтому в его картинах наблюдается смесь различных сти-
хий, юмора и сатиры, комизма и трагизма.
Все это в высшей степени способствовало быстрейшему са-
мосознанию общества, демократизации реалистического твор-
чества, открывало широкий доступ в литературу новым темам,
учило писать на основе «прямого» наблюдения, добросовестной
верности действительности, а не по «пиитикам», «риторикам» и
«образцам». Белинский вооружил писателей ясной перспекти-
вой, в результате чего они творили «сознательнее» Гоголя; но
подлинным учителем-художником был Гоголь. И его беспощад-
ное обличение служило примером нового поведения писателя-
гражданина, кодекс которого во многом совпадал с тем, что го-
ворила о гражданском долге ученая теория того времени, т. е.
Белинский.
Натуральная школа не все переняла у предшественников:
совсем прошла мимо исторических, иноземных, фантастических
тем. Она поставила сама новые темы—и это характеризует ее
целеустремленность. Важна также проблематика, внутренняя
трактовка жизненных тем, постановка определенных «вопро-
сов». Их надо рассматривать в движении и развитии.
В 40-е годы происходит смещение в изображении жизни дво-
рянства, чиновничества, давно открытой литературой и рас-
слоенной на определенные — бытовые, нравственно-психологи-
ческие— сюжеты. Проблематика может произвести полный пе-
реворот с темой, например: заставить сентиментально-филантро-
пически изображать чиновника, который до этого в жизни и в
литературе прослыл взяточником, казнокрадом, достойным толь-
ко «ювеналова бича». Дело в том, что дворянская по основному
своему составу натуральная школа, решая проблему гуманизма
и сближаясь с народом, снизошла к ближайшему «м-еньшому
брату» — чиновнику и открыла в его жизни много достойного
сочувствия. Выражая антикрепостнический пафос своего вре-
мени, школа зорко подмечала любые проявления гнета. Тема
положительного героя решалась ею на новой социальной осно-
ве— на материале не дворянской, а разночинной жизни. Тра-
диционное изображение угнетенного, неравноправного положе-
ния женщины в русском обществе и в семье поднялось до уров-
ня проблемы века — эмансипации женщины — со сложными со-
циалистическими теориями, доводами о лучшей, идеальной жиз-
ни. Новаторство школы выглядело подчас не таким высокоху-
дожественным, как произведения Пушкина, Лермонтова и Го-
голя. Но разум времени брал свое, новации приобретали класси-
ческий вид уже в 40-е годы в совокупных усилиях писателей, их
блестящих художественных «находках», тогда же шумно об-
суждавшихся в журналистике и в последующем творчестве До-
9*
131

стоевского, Щедрина, Некрасова. Здесь важны малые и боль-
шие писатели, малые и большие открытия.
ТЕМЫ И ГЕРОИ
В многообразном творчестве писателей натуральной школы
можно выделить несколько сквозных тем, которые имели раз-
личный генезис и различную степень разработанности. Нужно
представить себе эти закономерные новшества и смещения в те-4
матике.
К числу традиционных тем, которые перешли от Пушкина и
Лермонтова, следует отнести две: герои времени из дворян и
эмансипация женщины. Им посвящены «Евгений Онегин», «Ге-
рой нашего времени» и другие произведения. В творчестве Го-
голя, за исключением образа Тентетникова, тема героя не по-
ставлена и не продолжена. Наоборот, Гоголь как бы выключен
из сферы этих высоких вопросов. От Гоголя шли следующие те-
мы: обличение «существователей», «коптителей неба», провин-
циального дворянства; сатирическое обличение чиновничества;
критика городской цивилизации; гуманистическое изображение
«маленького человека». Натуральная школа внесла много но-
еого в их решение. Кроме того, натуральная школа — и в этом
ее величайшее новаторство — сама поставила две новые темы:
изображение активного, боевого разночинца и крепостной де-
ревни.
Пушкин и Лермонтов создали ярчайшие образы героев своего
времени — Онегина, Печорина. При всех своих противоречиях
они олицетворяли подлинные достоинства критически мысляще-
го молодого дворянина и сумели завоевать симпатии читателей.
Благодаря истолкованиям Белинского и результатам общего
идейно-литературного движения упрочилось восприятие их как
положительных героев. Даже о наиболее противоречивом Печо-
рине, объявленном славянофильской критикой ложным русским
типом, заглохли враждебные голоса. Слишком очевидными были
его огромное обаяние, незаурядность, магнетическое воздействие
на публику. Главное его «геройство» заключалось в оппозицион-
ной настроенности по отношению к существующей действитель-
ности, беспощадном анализе и самоанализе.
Но в 40-е годы стали изменяться критерии оценки. Новые
герои из дворян уже не обладали прежней силой общественно-
го и художественного воздействия, они как-то полиняли. В Пав-
ле Петровиче Кирсанове из «Отцов и детей» Тургенева (1862)
трудно уже узнать потомков Печорина. Теперь этих Печориных
легко побивает в спорах и житейских столкновениях подлин-
ный наследник прежних критически настроенных героев — Ба-
заров.
Закономерность смены типов ясна: в освободительном дви-
жении дворяне вытеснялись разночинцами. Но недостаточно
132

оперировать этой общей схемой. Любопытен сам процесс смены
героев в подробностях. Картина эволюции дворянского героя в
стремительные 40-е годы сложная, она заслуживает присталь-
ного внимания.
Дворянский герой умер не сразу. Герцен создает еще Бель-
това. Базаровы тоже складывались постепенно. Герцен, Турге-
нев рисуют переходные образы— доктор Крупов, Андрей Коло-
сов, Беляев. У Герцена есть еще автобиографический герой, не
тождественный Бельтову. И все они выступают в разных парах
и сочетаниях, характеры их далеки от какой-либо схемы.
В поисках «правильной революционной теории» изменялся
и идеал общественного борца, происходила критическая пере-
оценка прежних типов героев.
«Тихая работа сороковых годов», как ее определил Герцен,
по своим результатам равна громкому восстанию. «Около соро-
ковых годов, — писал Герцен, — жизнь из-под туго придавлен-
ных клапанов стала сильнее прорываться. Во всей России про-
шла едва уловимая перемена... Ужас притупился, людям надое-
ло в полумраке темного царства».
Герцен, приехав из ссылки, видел эту перемену своими гла-
зами: сначала в Москве, потом в Петербурге. Вскоре умер Лер-
монтов в «безысходной безнадежности печоринского направле-
ния», против которого уже восставали новые люди. А тут еще
«замешался в дело смех, дурной товарищ всякой религии, а са-
модержавие — религия», т. е. замешался смех Гоголя. «...Пропо-
ведь шла сильней... все одна проповедь — и смех и плач, и кни-
га и речь, и Гегель» и история — все звало людей к сознанию
своего положения...».
Важно понять, что жизнь состоит из переливов, сложных пе-
рекрещиваний, но не из разрозненных кусков.
«Где оканчивались люди без знания с волей и начинались
люди с знанием без воли?» ! Герцен полемизирует с известной
формулой Д. И. Писарева, высказанной в полемике по поводу
«Отцов и детей», которая схватывала живую диалектику дви-
жения героя времени на больших исторических пространствах
и подводила черту под поисками дворянских героев: «У Печори-
ных есть воля без знания, у Рудиных — знание без воли, у База-
ровых есть и знание и воля, мысль и дело вливаются в одно
твердое целое»2.
Герцен возражал против подведения черты, когда писал
свою статью «Еще раз Базаров» (1868), откуда мы привели
цитату. Он полагал, что преждевременно хоронить дворянского
героя, в особенности применительно к 40-м годам. Действитель-
но, к пестрой картине этих лет формула Писарева не подходит,
хотя принципиально был прав именно Писарев.
1 Герцен А. И. Собр. соч. в 30-ти т. М., I960, т. XX, с. 346, 347, 348.
2 П и с а р е в Д. И. Собр. соч. М., 1956, т. 2, с. 21.
133

Герцен питал иллюзии относительно общественной жизне-
способности передовых дворян. Но герценовское предупреждение
о сложности работы «тихих» эпох имеет разумные основания.
Трудно в это время механически отделить героев с волей, но без
знания от героев со знанием, но без воли, когда поиски «пра-
вильного» знания только начались, а воля в ее печоринском эго-
центричном обличий только еще теряла кредит и проникалась
новейшей филантропией: иначе она не воля, а себялюбие. За-
дача исследователя — разобраться в оттенках процесса1.
Дворянское движение после декабристов не умерло, а при-
няло новые формы. Естественно, что продолжали жить и герои
времени всех типов, созданные прежде; нарождались и новые.
Но все, конечно, видоизменялось.
Обратимся к более раннему типу. Обычно Чацкого рассмат-
ривают как предтечу Онегина. Герой Пушкина логически идет
на смену первому: он сложнее, противоречивее. Реализм, без-
условно, продвинулся на новую ступень, раскрывая сущность
молодого человека из дворян, не только его способность восста-
вать против предрассудков общества, но и неспособность побе-
дить их в самом себе. Раскрытие этой диалектической обрати-
мости связей героя и среды вело к трезвому анализу действи-
тельности, к открытию «обломовщины» как причины причин.
Добролюбов будет иметь основание всю галерею «лишних лю-
дей» подвести под такой знаменатель. Но это не дает права не
замечать отличительных оттенков между героями более ранних
эпох.
Есть различия между наследниками Чацкого и Онегина и в
40-х годах. Чацкий — целостный, героический тип, вечно юный и
благородный. Ему не свойственны эгоизм, внутренняя раздво-
енность. Герцен в статье «Еще раз Базаров» возражал против
того, чтобы Онегина брали за «положительный тип умственной
жизни двадцатых годов», «интеграл своих стремлений и дея-
тельности», хотя он и «представляет один из великолепнейших
типов новой истории, это — декабрист, а не Онегин. Русская ли-
тература не могла до него касаться целые сорок лет, но он от
этого не стал меньшим».
У Чацкого были свои изъяны: он романтик (реалистически на-
рисованный), романтик периода декабристского движения. Гер-
цен несколько торопливо называет его «декабристом». Он ско-
рее околодекабристский тип. Как целостный образ Чацкий был
невозродим в 40-х годах, но он оживлялся в условиях нового
1 Тут дело не в увлечении подробностями, не в пересказе второстепенных,
эабытых теперь повестей. Интересен классический материал, мало рассматри-
вавшийся с точки зрения четкой типологии героев из дворян и из разночин-
цев применительно к эпохе 40-х годов, когда, собственно, и те и другие
были еще «хороши». А если проанализировать процесс оскудения дворян-
ского героя и смены его разночинским с точки зрения психологии характе-
ров, то здесь мы обнаружим еще много нового и интересного.
134

общественного подъема. Герцен говорил, что сорок лет нельзя
было касаться Чацких по цензурным условиям. Но дело не толь-
ко в цензуре: Чацкие в 40-е годы выглядели иначе, чем в 20-е,
и о них говорила литература и критика. Это любопытная зада-
ча выявить потомков Чацкого.
В литературе 40-х годов их немного. Они заслонялись более
совершенными с точки зрения реализма образами, по типу сход-
ными с Онегиным и Печориным. Более того, лучшее, что остава-
лось в Чацких нового времени, начинало формироваться в более
законченном виде в героях из разночинной среды. Они уже в
40-х годах торжествуют над всеми героями из дворян, по прямой
линии наследуя пафос Чацкого-борца. Если Кирсановы восходят
к Печорину, то Базаров — к Чацкому.
Автобиографический герой раннего произведения Герцена
«Из записок одного молодого человека» наделен чертами Чац-
кого. Раскрывается история его духовного роста: вольные стихи
Пушкина и Плутарх, рассказы о Робеспьере и «Разбойники»
Шиллера, события 20-х годов, т.е. 14 декабря, в детском восприя-
тии, и, конечно, только из-за «датской собаки» (цензуры) не
упомянут Рылеев, о «тетрадках» которого и о «шепоте» вокруг
них позднее рассказывал в стихах Огарев. Пытливая мысль ге-
роя, постоянно сравнивающего «век нынешний и век минувший»,
повышенный интеллектуализм его интересов без тени себялю-
бия, гражданская отзывчивость на все светлое и передовое, сар-
кастические зарисовки «малиновских нравов» — все это родст-
венно идеям монологов Чацкого, его схватке с фамусовской
Москвой. Герой Герцена незауряден, вместе с тем его интересы
далеки от онегинского дилетантизма. В.убеждениях вся его
натура. Он не рефлектер, не светский лев. Молодой человек у
Герцена — это Чацкий, готовящийся к схватке, мы видим, как
многим он идейно запасается для этой борьбы. Герой еще не
поставлен лицом к лицу с обществом своих врагов. Но он может
и впрямь последовать в ссылку за свои убеждения (сам автор
уже отбыл ссылку).
Сюжетных сходств между произведением Герцена "и «Горем
от ума» нет. Но по своему типу герой Герцена, еще раз ска-
жем,— наследник Чацкого. В то же время он отличается от
Чацкого: мир его духовных интересов чрезвычайно широк; внут-
ренняя работа духа в Чацком скрыта, он предстает перед нами
как готовый боец. Внимание к секретам духовного формирова-
ния— черта 30-х и 40-х годов. Но цель у героев одна, и они вы-
полняют свою миссию с одинаковым энтузиазмом, не колеб-
лясь. В герое нет пороков общества. Он борец против пороков.
Ранний автобиографический образ позднее вырастает у Гер-
цена в сложный образ автора-повествователя в «Былом и ду-
мах», рассказывающего о том, как большая национальная исто-
рия прошла через человека. Трудно Герцена отождествлять с
Чацким. Но по типу отношения к обществу они родственны. Не-
133

даром Герцен советовал «декабриста» Чацкого брать за инте-
грал духовных стремлений 20-х годов, рассматривая себя в ка-
честве продолжателя дела декабристов.
Чацкий живет в гражданских излияниях лирики Огарева,
какими бы сложными мотивами новейшей философской рефлек-
сии ни обволакивалась ясная основа его свободолюбивых стрем-
лений. Позднее, в третьей части «Юмора» (1862), поэт задним
числом упрекнет себя в чрезмерном гамлетизме молодости, но
косвенно подтвердит благородный характер своей основной
гражданской позиции:
Нельзя идти, стремясь к добру,
На труд общественного дела,
Поэтизируя хандру
И усталь сердца, усталь тела...
Но ведь и Чацкий знает «усталь сердца», бросается искать по
свету для «оскорбленного чувства» «уголок» отдохновения. Глав-
ное в том, на что направлены помыслы героя — на самоанализ
или критику общества. Доминантой в Чацком является критика.
Образ борца Огарев набросал в поэме «Матвей Радаев»: это
Чацкий в деревне, ушедший в свои крамольные помыслы
(С. А. Рейсер считает, что имя героя — контаминация двух
имен: Радищева и Чаадаева). Лирический герой Огарева несет
на себе печать революционной романтики. В отличие от рефлек-
тированной поэзии 30—40-х годов, даже в отличие от Лермон-
това, Огарев разрабатывает тему дружбы, солидарности в борь-
бе. Чацкий, как он ни одинок в обществе, «в друзьях особенно
счастлив». Это принципиально важное качество. Огарев воспе-
вает дружбу с Искандером; самое сильное стихотворение на
тему дружбы «На смерть Лермонтова». Это тризна о «павшем
пашем бедном брате». Как была богата, «огня душевного полна
его жизнь»! «Судьбу» в «голубых мундирах», погубившую Лер-
монтова/ Огарев призывает «к себе на суд!». Это полностью
соответствует восклицанию Чацкого: «А судьи кто?..» Лермон-
тов осмыслен Огаревым как герой времени, борец со злом. Не
показывая, как герои, подобные Чацкому, действуют, литерату-
ра 40-х годов знакомит нас с тем, как герои готовятся к борьбе,
как они мужественно погибают.
Волевой, решительный характер нарисован в образе Романа
Петровича, героя повести Кудрявцева «Последний визит». Его
роднит с Чацким редкая в героях литературы того периода не-
зависимость характера, бесстрашие слова и дела. Он «стран-
ный» человек, по мнению окружающих его провинциальных по-
шлых людей, но странен не личными причудами, а своей неза-
урядностью. Ведь и в комедии Грибоедова «двадцать пять глуп-
цов» нарекли единственного среди них умного человека «сумас-
шедшим». Не обязательны совпадения сюжетных ситуаций с
«Горем от ума». Произведения 40-х годов их не повторяют: Чац-
кие этого времени глубоко затаились. Все дело в манере пони-
136

мать вещи, в типе общественной позиции героя, в доминанте его
характера. У Романа Петровича есть сходные с Чацким черты:
он отказывался от военной службы, был противником всякого
двоедушия; побывав за границей, он с восторгом спешил на
родину, мечтая о практической деятельности. «Много было пре-
красного в этом увлечении», — говорит Кудрявцев. Роман Пет-
рович «мыслил более сердцем, нежели головою». Печальная
судьба ожидала его на родине — судьба «всякого энтузиаста,
который придет искать себе сочувствия у себя дома...». (Такая
же судьба ожидала и энтузиаста Чацкого.) Черная клевета тот-
час устремила свое жало против неосторожного смельчака...
«Один изобретатель новостей (чем не Загорецкий? — В. К.) раз-
нес по городу слух, что у Романа Петровича по средам собира-
ется тайное общество, а другой был столько наивен, что прихо-
дил сам проситься в члены тайного общества (чем не Репети-
лов? — В. /С.)». Герой мечтал незадолго до гибели на дуэли сно-
ва «освежиться» за границей. Как и Огаревгпо поводу Лермон-
това, автор повести восклицает: «В этом сердце проходила та-
кая богатая жизнь любви».
О наследнике Чацкого за границей (тема новая и любопыт-
ная) рассказывается в поэме А. Майкова «Две судьбы» (1845).
Отбросим некоторые специфические черты сюжета, связанные
с интересами героев к искусству Италии. Во многих местах поэ-
мы вспоминаются ситуации, разговоры и афоризмы «Горе от
ума». И там, на чужбине, повторяются столкновения героя с
русскими барами. Герой поэмы Владимир произносит тирады в
духе Чацкого. Белинский в своем отзыве, наводя современного
читателя на «прекрасную по мысли, многостороннюю по моти-
вам и краскам» поэму Майкова и обещая ему «большое и не-
ожиданное наслаждение» от нее, обильно цитирует отрывки, ко-
торые содержат совпадения с «Горем от ума». Здесь-то Влади-
мир и выступает в роли Чацкого за границей, гордый «своим
разрывом» со светом, фамусовской Москвой. На чужбине «обыч-
ная теснилася в нем дума». Герой уклоняется от встреч с рус-
скими путешественниками: в них нет ничего нового. Пошлость,
боязнь власти, страхи, воспитанные деспотическим режимом,
обесцветили людей. Заслышав русскую речь на чужбине, он
бросается было к землякам, но, увы, его ожидает разочарование:
герой приучил себя к сдержанности. Да, это сдержанный Чац-
кий, в сущности — политический эмигрант; никто не упрекнет
его в нелюбви к родине. Такую судьбу уже переживали
Н. Тургенев, В. Печерин, ее предстояло пережить Герцену.
Владимир создал для себя пустыню
В своем быту. Он русских убегал,
Но родину, как древнюю святыню,
Как мать, любил и за нее страдал
И веселился ею...
И помнил, как, свои качая ели,
Вся стоном стонет русская землям
137

Тот вопль был свеж в душе его, как стоны
Богатыря в цепях...
Владимир и Чацкий были патриотами, они восставали про-
тив «чужевластья мод», выступали за вольность «бодрого», «ум-
ного» народа. Владимир, как и Чацкий, умел казнить в русских
барах смесь «французского с нижегородским»: «Европы лоск и
варварства татарство». Чацкий высмеивал негодяев знатных,
балетоманов, для своих «затей» свозивших крепостных, распро-
дававших поодиночке «Амуров» и «Зефиров». Владимир также
вспоминает «исполненный затей» («ныне опустелый») отчий
барский дом, полный «псарей, актеров, трубачей», где все слу-
жило «для прихотей российского боярства». Встреча Владимира
со знакомым, путешествующим графом, как бы полна реминис-
ценций из «Горя от ума». Так и слышится стих Грибоедова.
Конечно, граф — не Фамусов, не Молчалин; попутчик его,
статский советник, — не Скалозуб, но вместе они стоят героев
комедии Грибоедова. Они задают Владимиру те же вопросы о
службе, знакомствах с местными Татьянами Юрьевнами. На их
вопросы герой вынужден отвечать колкостями в духе Чацкого:
«Каков ваш чин, изволили служить?», «Ты знал княгиню Дон-
скую? Здесь она». (Владимир: «Мне все равно».) «Я здесь на-
шел родню свою, графиню Терентьеву». (Владимир: «Ты зна-
ешь, я давно не езжу в свет».) Пускается граф толковать и о
«Байроне, и о матерьях важных»: «Как жаль, что поэт умер,
вот бы свесть знакомство с ним», — на что Владимир сухо от-
вечает: «За неименьем Байрона, покуда я вам скажу, что лучше
вам есть сыр». Граф-космополит, воспитанный каким-нибудь
«французиком из Бордо», презирает все русское, «скифское»:
«Но странно, — обращается он к Владимиру, — ты не бросил за
границей патриотических своих идей?» (сравните, Фамусов:
«Ты завиральные идеи эти брось»). «Никак не мог, — отвечает
Владимир с жаром, — во мне еще сильней горит любовь к от-
чизне». Графу этого не понять, и он бросает фразу, подобную
тем, которые распустили клеветники на балу у Фамусова про-
тив Чацкого: «Все вздор! поверь, окончишь ты больницей ума-
лишенных...» Чацкий много исповедуется в своей любви к Рос-
сии, народу. За годы несколько сместились интонации граждан-
ского свободомыслия. Владимир исповедуется в духе гоголев-
ского лиризма о «Руси-тройке»: «Какая сила в этом слове
Русь\» И затем свои чувства он выражает в тонах лермонтов-
ской «Родины».
Но образ активного героя времени из дворян, в духе Чацкого,
не получил сколько-нибудь заметного развития в литературе
40-х годов. Он пережил слишком большие метаморфозы. Его
ясные черты стушевывались неизбежной рефлексией, было уже
трудно вычленить его в чистом виде и точных типологических
границах. Время работало против дворян; и на первую линию в
литературе выдвинулись потомки более противоречивых и уяз-
1ЗД

вимых Онегина, Печорина, конечно, в неизмеримо более бледной
редакции. Онегин, и в особенности Печорин, выглядели слишком
монументальными героями. В 40-е годы наблюдается распад и
деградация этого типа. В конце 40-х годов будет уже опублико-
ван «Сон Обломова».
Самой талантливой попыткой героизировать молодого «лиш-
него человека» из дворян, доказать его устойчивость, ценность
был роман Герцена «Кто виноват?». Для этого надо было внести
много новых черт в характер героя по сравнению, например, с
Печориным и начисто изменить строение романа. Роман должен
говорить о современности и отразить движение типа в новых ус-
ловиях. Печоринский эгоцентризм уже выглядел дешевой позой,
надо было показать «лишнего человека», проникнутого забота-
ми о других людях.
Сюжет романа «Кто виноват?» не повторяет тех чисто любов- х
ных, нравственных отношений, на которых построены «Евгений
Онегин», «Герой нашего времени». Здесь выдвинуто не имя, не
отдельная судьба, а соотношение разных судеб, определяемых
крепостничеством. В этом смещении сюжетосложения нельзя не
видеть одной из типовых черт натуральной школы. Все большие
и малые фигуры написаны в биографическом жанре. Эти повто-
ры приемов должны выделить крупным планом идею о крепост-
ничестве как главном зле. Все проблемы — семьи, брака, поло-
жения женщины, русской интеллигенции, защиты личности —
служат лишь частным выражением этой основной темы1.
Роман начинается не с героя, а с фона, с судьбы угнетенного
существа, Любоньки. Это черта школы 40-х годов. «Меня ужасно
занимают биографии всех встречающихся мне лиц, — писал
Герцен. — Кажется, будто жизнь людей обыкновенных однооб-
разна,^— это только кажется: ничего на свете нет оригинальнее
и разнообразнее биографий неизвестных людей... Вот поэтому-то
я нисколько не избегаю биографических отступлений: они рас-
крывают всю роскошь мироздания...». «Физиологии» отдельных
людей дают понятие о «физиологии» общества. И здесь есть
лермонтовское кредо — внимание к истории души, даже самой
маленькой, только эта душа не противопоставляется истории
народа. Из этих душ и состоит сам народ. Здесь приговор целой
системе общественного устройства. У Лермонтова сгруппирова-
но пять эпизодов вокруг одного героя, у Герцена—несколько
биографий вокруг общего принципа. У Лермонтова — эпизоды,
у Герцена — жизнеописания. В «Герое нашего времени» все
служит раскрытию образа центрального героя, в «Кто вино-
ват?»— принципа жизни; у Лермонтова в центре герой, у Гер-
цена— общественные вопросы; у Лермонтова — упор на психо-
логизм, у Герцена — на «общественную физиологию», социоло-
гию. У Лермонтова все ответы известны заранее, об основной
1 См.: Путинцев В. А. Герцен-писатель. 2-е изд. М., 1963, с. 70.
139

идее произведения говорит заглавие романа; у Герцена все дви-
жется к разгадке, и лишь в конце выясняется то, о чем спраши-
вает заглавие романа.
Когда Герцен, по мнению Белинского, произвольно свел сю-
жет к любовной интриге Бельтова с Круциферской, то это было
неудачей автора и как бы изменой общему характеру его рома-
на. Сюжет сошел на избитую колею, и Бельтов превратился в
идеализированного филантропа, что уже совсем портило роман.
Суть романа в пока'зе новых общественных порывов героя, в
попытках практического дела. В Печорине, этой каменистой
почве, на которой ничего не растет, была только жажда дела.
Теперь этого уже недостаточно. Как герой середины 40-х годов,
Бельтов пытается не презирать людей, а иметь с ними дело.
В этом новизна образа, дальнейшее развитие типа «лишнего че-
ловека».
Демократические критики чутко уловили своеобразие образа
Бельтова по сравнению с Печориным. «Надобно ли говорить,—
писал позднее Чернышевский, — что Бельтов совершенно не та-
ков, что личные интересы имеют для него второстепенную важ-
ность? Но Бельтов еще не находит никакого сочувствия себе в
обществе и мучится тем, что ему совершенно нет поля для дея-
тельности» 1.
Писарев отмечал: «Бельтов не истратил своей молодости на
обольщение записных кокеток... Бельтов никогда не мечтал о
приятности иметь в груди пулю и никогда не завидовал ни туль-
скому заседателю, ни бедному откупщику». Бельтов — «человек
мысли и горячей любви», эти люди изображают собой «мучи-
тельное пробуждение русского самосознания»2.
И все же правильнее и тоньше судили о Бельтове критики,
которые стояли ближе к Герцену по времени.
Белинский подчеркивал гуманизм автора и созданного им
героя, но одновременно указывал на субъективную тенденциоз-
ность Герцена, пытавшегося излишне героизировать Бельтова.
Бельтов интересен тогда, «когда мы читаем историю его пре-
вратного и ложного воспитания и потом историю его неудачных
попыток найти свою дорогу в жизни» (10, 326). Однако даль-
нейшее развитие образа Бельтова Белинский признает ошибкой
Герцена. «...Во второй части романа, — писал критик в той же
статье, — характер Бельтова произвольно изменен автором».
Далее Белинский поясняет: «В последней части романа Бельтов
вдруг является перед нами какою-то высшею, гениальною нату-
рою, для деятельности которой действительность не представля-
ет достойного поприща... Это уже совсем не тот человек, с ко-
торым мы так хорошо познакомились прежде: это уже не Бель-
тов, а что-то вроде Печорина». Любопытно, что «прежнего
1 Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч. М., 1948, т. 4, с. оЭ9.
* Писарев Д. И. Собр. соч. М., 1956, т. 2, с. 337,
140

Бельтова» Белинский считает «гораздо лучше»: «Сходство с Пе-
чориным для него крайне невыгодно». Бельтов рассматривается
Белинским как еще не установившийся характер.
Нет нужды доказывать, как ревниво, близко к сердцу при-
нимал роман своего друга Огарев. Но и он отмечал, что пора
было Бельтову самому найти себе практическую деятельность.
Огарев писал: «Зрелость взгляда отрицания ради — неполная
зрелость, ибо невольно перебрасывает человека в романтическое
отвращение от деятельности. Внутри нас должен совершиться
еще переход в положительную деятельность при всех скорбных
задатках отрицания» {. Герцену он писал: Бельтов — «ложное ли-
цо» и «больной человек», «хотя все-таки высокий человек». «Ина-
че он бы рассчитывал свою силу и объект деятельности и нашел
бы среду, где бы мог развернуть ее». В Бельтове Огарев усмат-
ривает не «пробуждение русского самосознания» (Писарев), а
проявление «последнего фазиса романтизма», «романтического
брожения». А брожение и пробуждение сознания зафиксированы
уже в романтике Чацком. 40-е годы требовали большего: прак-
тической деятельности, а не голой рефлексии. Белинский осуж-
дает Герцена за идеализацию Бельтова и критикует не за то,
что конфликт с Круциферским решен не в пользу разночинца,
а за то, что недостаточно раскрыто барство в характере героя.
Важно уловить печать 40-х годов на образе Бельтова. Герой
Герцена гуманнее Онегина, Печорина, он не эгоцентрист, повер-
нут к людям, к добру, деликатен с женщинами, не в стародав-
нем светском смысле, а в новейшем, жоржсандовском, видит в
женщине равное себе существо, страждущее, достойное лучшей
участи. Бельтов не вращается в свете: он остался только ари-
стократом духа. Примечательны его практические шаги, попыт-
ки действовать.
Критическое отношение к российской действительности в нем
не ярко подчеркнуто, но, по рассказам матери — полукрепост-
ной женщины, он знает, что такое «судьба». Можно сказать, его
отрицательное отношение к рабству —вещь уже сама собой ра-
зумеющаяся. Суть Бельтова не в повторении этого мотива, а в
положительном действовании. А действовать и вкладывать в
бело свое рвение он хотел.
Когда он еще служил чиновником в департаменте, у непо
завелись недоброхоты, которые распространяли слух, будто
Бельтов клялся «злоупотребления искоренить». Пусть не в таких
словах, но он, наверное, что-то подобное говорил. Чиновники
сразу почувствовали, что слишком живой человек — какой-то
протест против их благополучия, невольное обличение их ничто-
жества. Начальству не нравилось, что он «горячится», «точно
отца родного спасает», «в каждом деле ищет, кому помочь».
1 Огарев Н. П. Письмо к Е. Ф. Коршу от 28 февраля 1847 г. — В кн.:
Огарев Н. П. Избр. социально-политические и философские произвеленпя,
т. 2, с. 416.
14J

Но почему он вскоре решает, что служба — не его дело? По-
чему оставляет желание сделаться медиком, живописцем, быть
полезным людям другими способами? Наконец, он решает бал-
лотироваться на дворянских выборах.' Почему никакое дело у
него не получается и везде он терпит поражение?
Прекраснодушный женевец Жозеф старался по рецептам
«Эмиля» Руссо сделать из него «естественного человека». Но
такое воспитание не может рассматриваться в качестве главной
причины непрактичности Бельтова. Герцен впадает в анахро-
низм, повторяя выпады против отшельнического идеализма.
Вряд ли недостатки героя в 40-х годах следует искать в обвет-
шалой форме воспитания: литература научилась уже высмеивать
новейшее фурьеристское прекраснодушие, а Герцен возвращает
нас к эпохе любомудров. С Жозефами русские герои расста-
лись давно. Бельтов получил столько уроков от самой жизни;
вряд ли сентиментальное воспитание так могло укорениться в
нем, чтобы определить стиль всей жизни. Белинский указывал
на барство как главный источник непрактического воспитания и
дилетантизма, с которым подходил Бельтов ко всякому делу.
Да и сам Герцен, может быть, не с должной силой в лирическом
отступлении раскрывает главные карты: «Мы от отцов своих
наследуем только движимое и недвижимое имение, да и то пло-
хо храним». Он бичует барское «многостороннее бездействие»,
их «деятельную лень». Бельтов в тридцать лет, как шестнадца-
тилетний мальчик, «готовился начать свою жизнь» \
Бельтов не только не знает, чем ему заняться, он не хочет в
любом деле играть роль «чернорабочего». У него не хватает
выдержки, его слишком привлекает внешняя сторона дела, хо-
тя в благородстве порывов героя сомневаться не приходится.
Он хотел заняться медициной, но вскоре охладел. Его испу-
гала разноголосица мнений в науке: как же я буду лечить лю-
дей? Достигать результатов мозольным трудом он не умеет.
И вдруг он вообразил себя художником: что я за чиновник,
что за ученый? Но и здесь «труд упорный ему был тошен», хо-
тя было сделано все, чтобы Вольдемар походил на свободного
артиста: стекла у окон завесили, он перестал стричь волосы и
ходил целое утро в блузе. (Впрочем, иронически замечает автор,
«этот костюм пролетария ему сшил аристократ портной на Нев-
ском проспекте».) Ничего и из этого дела не вышло.
На чужбине он удивлял немецких специалистов многосто-
ронностью своих интересов, французов — глубокомыслием суж-
дений. Но сам был еще никто и ничто.
Однако, прет видимой праздности, он жил большой внутрен-
ней деятельной жизнью, ему была дана «ширь понимания».
И вот он — «пламенная натура» — решил участвовать в «теку-
щих делах». Гонимый тоской по делам и по родине, он решил
1 Герцен А. И. Собр. соч. в 30-ти т., т. IV, с. 121—122.
142

баллотироваться на выборах. Само это желание — большая
победа русского «лишнего человека». Но решение баллотиро-
ваться оказалось очередным дилетантизмом. Он ни в какие
расчеты не вошел, сил не соизмерил, не знал, с кем имеет дело;
мелкие просчеты в манере вести себя с провинциалами, подчерк-
нутое пренебрежение к ним вызвали неприязнь и оппозицию.
В чиновниках и обывателях города, куда он приехал, Бельтов
увидел Голиафа, с которым не совладать. Все время в романе
следуют красивые высокопарности, призванные оправдать не-
подготовленность, нерасчетливость, идеализм героя. Бельтов
второй раз встретился с действительностью при тех же услови-
ях, что и в канцелярии, ненова струсил перед ней. «У него недо-
ставало того практического смысла, который выучивает чело-
века разбирать связный почерк живых событий»1. Он без боя
отказался от своего замысла. Чего же он хотел? Пробраться на
видное место бюрократической лестницы, чтобы потом по-своему
послужить добру, как позднее возмечтает Ка'линович, герой ро-
мана Писемского «Тысяча душ»? Нет, этой программы у Бель-
това не было. Не было и романтического преувеличения значе-
ния этой деятельности, которая бы рисовалась в воображении
героя как действование на благо человечества. Он — Давид, по-
беждающий Голиафа?! Нет, для этого у Бельтова слишком хва-
тало здравого смысла. Он просто хотел практического действо-
вания, им руководило благое желание заняться делом, пере-
стать грезить. Но «ширь понимания» здесь оказалась не при
чем.
Тут приходится говорить о гиперболах самого Герцена, при
всех критических интонациях его по отношению к герою.
У Печорина тоже есть желание действовать, и он с жаром
участвует в случайных мелких делах, которые подвертываются
ему в жизни, он демонстрирует свои незаурядные качества как
человек умный, проницательный, храбрый. Бельтов не участву-
ет в такого рода делах. «Кто виноват?» — менее драматический
и более «разговорный» роман — безусловный проигрыш по срав-
нению с «Героем нашего времени».
Но «примирение с действительностью» в смысле выбора хо-
тя бы какого-нибудь полезного дела — безусловный шаг впе-
ред в становлении героя романа из дворян. Герцен как бы жа-
леет героя; в тот момент, когда он опустился на крайнюю сте-
пень пассивности, автор начинает приподымать его, сохраняя
за ним пресловутую «ширь понимания»... в любви.
Перед неудачной баллотировкой, когда провинциалы его
«прокатили», Бельтов бродит по городу. Раздается колоколь-
ный звон в монастыре. Герцен придумал интереснейшую сцен-
ку, смысл которой, кажется, никем не прокомментирован. В этом
звоне напоминалось Владимиру что-то давно прошедшее (т. е.,
1 Герцен А. И. Собр. соч. в 30-ти т., т. IV, с. 120.
143

может быть, русское вече, призывный набат «во дни торжеств и
бед народных», как сказали бы декабристы или Лермонтов), он
пошел было на звон, но вдруг улыбнулся, покачал головой и
скорыми шагами отправился домой. Да, час набатного колоко-
ла на Руси еще не настал, герой горько улыбнулся на вдруг
осенившие его мечты. Побежать было некуда, его никто не
звал: обыватели шли молиться... Но готов ли был герой сам на
большое дело? Даже, искоренение зла в канцелярии и баллоти-
ровка на дворянских выборах не состоялись. Или ему дана
только «ширь понимания», богатство ассоциаций? Нет, он тем
более не был готов к большим делам, если пасовал даже перед
малыми. Эта субъективная немощь героя не оттенена автором.
Наоборот, герой его пошел домой, а Герцен с жаром восклица-
ет: «Бедная жертва века, полного сомнением, не в NN искать
покой!» Чего же он ищет—покоя или деятельности? Может
быть, Бельтов понял, что пора на кладбище, и от этой мысли
усмехнулся?
Испробовав все средства занять героя делом, Герцен застав-
ляет «бедную жертву века» увлечься Круциферской и нарочито
придает ему черты исключительной натуры. Мы знаем, как Бе-
линский порицал такое сужение романа и идеализацию героя.
Белинский и Огарев старались не все беды героя переадресовы-
вать среде и веку. Они упрекали героя: почему он не нашел себе
практического дела? Как люди 40-х годов, они знали, что одной
критической позы и жалоб на среду, которая «заела», уже недо-
статочно. Да, Бельтов ни в каком деле не хочет быть «чернора-
бочим». А натуральная школа начинала искать героев в малых
делах, среди беспросветных будней, больше веря в эти дела, чем
в «ширь понимания». Нисколько не впадая в идеализацию ма-
лых дел, школа начинала ценить не высокопарные добродетели,
а реальные, земные, носителями которых были простые люди;
ими-то и держится мир.
Верно была почувствована потребность практического дей-
ствия, но осуществлять ее пришлось другим героям времени—•
разночинцам.
После Бельтова мы наблюдаем быстрое распадение образа
«лишнего человека». Его деградация сопровождалась времена-
ми сгущением некоторых положительных черт, требуемых си-
туаций, что можно было принять даже за оживление героя, но
это были лишь счастливые рецидивы. Рисуя фон, на котором
действовали герои, натуральная школа все больше проясняла,
что же это за житейские Голиафы и стоило ли их бояться. На-
пример, дворянские выборы изображались Тургеневым в коми-
ческом и сатирическом планах в «Завтраке у предводителя»
(позднее Григоровичем в «Переселенцах»). Несостоятельные
претензии на исключительность непризнанного гения с гамле-
товскими настроениями изобразил Бутков в образе Ракитина
(«Странная история»). Правдиво воспроизводившаяся нату*
144

ральной школой «остальная» жизнь оказывалась интереснее i.t
I оживаний исключительного героя.
По прямой линии распадение «лишнего человека» отражено
в «Родственниках» И. Панаева, в «Рассказе Алексея Дмитрича»
А. Дружинина, «Дневнике лишнего человека», «Гамлете Щиг-
ровского уезда», пьесе «Месяц в деревне» Тургенева и других
произведениях.
Герой «Родственников» Григорий Алексеич — предтеча тур-
геневского Рудина. Он сумел своим, правда уже отнюдь не оне-
гинским огненным взором, не смелой печоринской находчиво-
стью, а «тихим, льющимся в душу голосом», «мягким, кротким
и задумчивым выражением лица» за чтением умных книг пле-
нить сердце провинциальной барышни, начитавшейся в русских
переводах (!) французских романов. А дальше пошли испыта-
ния, в которых герой спасовал, к чему его подготовила вся пре-
дыдущая жизнь.
В отличие от Онегина, Печорина и Бельтова он нашел себе
дело: писывал в журналах статейки, в которых даже «громил
романтизм». Это новая черта — дань 40-м годам. И все же Гри-
горий Алексеич только наполовину освоился с суровой жизнью.
Когда возлюбленная предложила ему бежать из дому, он съе-
жился, и от его выспренных фраз о предназначении женщины
ничего не осталось.
Рассуждения Григория Алексеича слишком высоки для та-
кого случая. И. Панаев не соизмерил сил своего героя, застав-
ляя его пересказывать «Думу» Лермонтова. Эти ассоциации,
кажется, естественными были бы в устах автора или под пером
историка литературы, которые через цепь ассоциаций и перехо-
дов попытались связать героя повести со сложным лирическим
героем лермонтовской «Думы». Григорий Алексеич следующим
образом оправдывается в своей мягкотелости: «Мы ни на что
не способны, никуда не годны!.. Все поколение наше заклеймено
печатью отвержения, дряблое поколение! Все мы изнемогли под
ношею сомнения и отрицаний!.. Наш век — это век великих ма-
леньких людей...» (из статей Белинского о «Горе от ума» и
«Менцель — критик Гете». — В. К.). «Все мы учились чему-ни-
будь и как-нибудь» (Пушкин), «кое-чего понахватали из евро*
пейских журналов и вообразили себя учеными и философами!» !-
Но Григорию Алексеичу еще свойственно развитое чувство со-
вестливости. Другой герой, Алексей Дмитрич, из рассказа Дру-
жинина, эгоистически уклоняется от романтических связей и
тягот. И уже совсем опустошенным выглядит Андрюша Бенево-
ленский, неудавшийся живописец, дилетант, с которым много
носились в детстве, как с талантом, а кончил он в провинции
простым степным помещиком «без претензий» («Татьяна Бори-
совна и ее племянник» Тургенева). Без всяких талантов, про-
1 Русская повесть XIX века 40—50-х годов. М, 1952, т. I, с. 50QL
Ю Заказ 7306
145

стым волокитой, разбивающим жизнь бедной девушки, выведен
герой очерка А. Плещеева «Шалость». Свое печоринство Ивель-
ев на миг облек в модную теорийку о благородстве неравного
брака. -«Пусть свет говорит, что хочет,— думал он, — я прези-
раю его глупое мнение, я стану выше его!» Но все это скоро про-
шло, он перестал воображать себя «миссионером цивилизации».
Ивельев бросил белошвейку и женился на богатой помещице.
Образ «лишнего человека» выветрился окончательно. Чело-
веческие и гражданские его качества измельчали. Должен на-
чаться полный маразм, самобичевание, агония. Это изобразил
Тургенев в «Дневнике лишнего человека» и в «Гамлете Щиг-
ровского уезда».
У обоих героев — болезненная рефлексия, геройство доморо-
щенных гамлетов измеряется словом «щигровский», что звучит
как карикатура на прежнее величие и значение.
«Дневник лишнего человека» написан в жанре «Записок су-
масшедшего» и «Дневника Печорина». Самая возможность объ-
единения обоих жанров (с прямыми уподоблениями героя По-
прищину и цитатой из Лермонтова об особой сладости тре-
вожить язвы старых ран) показывает степень кризиса, кото-
рый переживает «лишний человек». Тема этого произведения
лирическая, о любви. Но герой играет жалкую роль, функции
сердцееда Печорина перешли к его сопернику, князю Н., отбив-
шему у него Лизоньку и не женившемуся на ней. Острая способ-
ность к самоанализу привела героя к твердому убеждению, ко-
торое он высказывает в повторяющейся цепи силлогизмов и го-
товых формул: «я сверхштатный человек», «во все продолжение
жизни я постоянно находил свое место занятым», «я человек с
замочком внутри» (совсем в духе Достоевского). Отсюда — по-
таенные записки, здесь он еще у себя дома, делает что хочет,
следует своей необычной логике: «Уничтожаясь, я перестаю
быть лишним». Концовка повести с дикой надписью и рисунком
лишь по внешности неожиданна. Кто-то вывел профиль головы
с большим хохлом и усами, с глазами en face и лучеобразными
ресницами, мужской или женский — понять трудно. Это свое-
образная символика, прием вывесок и надписей, поднятый Тур-
геневым на большую обобщающую высоту. Какой-то Петр Зу-
дотешин начертал под рисунком, что с повестью не согласен.
Что из того?
У «лишнего человека» есть собратья, на обложке записок
они рисуют и расписываются разными почерками; их много.
Концовка пророчит дальнейшее логическое развитие событий до
полного помешательства героя. Жуткий бред сумасшедшего, яв-
но чувствующийся в надписи, как-то органически вырастает из
болезненного самоанализа «лишнего человека» с замочком.
Скажи, кто твои читатели, и я скажу, кто ты... Несогласие Пет-
ра Зудотешина носит гротескный характер, он свое доказывает
«от обратного». Ведь и Поприщин, вообразивший себя Ферди-
146

нандом VIII, не верил газетным сообщениям, что в Испании
произошел переворот...
Еще более обнаженно вскрывается болезненная психология
«лишнего человека» в «Гамлете Щигровского уезда». Какая
большая правда скрыта в том, что он заговаривает с собеседни-
ком в темноте, на ночлеге в барском доме, после званого вече-
ра, и исчезает рано утром, когда тот еще не проснулся. Кто же
он, этот странный Гамлет Щигровского уезда, поразивший со-
беседника стройной логикой своих речей, удивительным само-
анализом, меткостью наблюдений и безысходной тоской и обре-
ченностью? Раньше герои являлись «блистая взорами», поража-
ли смелостью духа, теперь герой старается «проскользнуть» не-
заметно. Рассказчик не приметил его на вечере; уже ворочаясь
на постели, он почувствовал, что в комнате не один, с ним есть
кто-то рядом, который вздыхает и стонет. Разговор начался с
вопроса: «Почему здесь нет блох?» Следовали ряд за рядом уди-
вительно стройные силлогизмы, парадоксальные умозаключе-
ния, надрывные признания, все время с оглядкой, а что подума-
ет о нем слушающий. Впрочем, Гамлет и сказать не дает собе-
седнику, он все время прерывает: «Нет, позвольте, позвольте».
И все говорит, говорит с посылками, выводами и последователь-
но. «Я уверен, что вы меня принимаете за дурака. А я совсем не
то, за что вы меня принимаете»; «Нет, вы позвольте... я говорю
по-французски, по-немецки, три года провел за границей, был в
Берлине. Я Гегеля изучил...». В скороговорке полусумасшедше-
го очерчена вся биография «лишнего человека», так обстоятель-
но и с любовью обрисовывавшаяся прежними писателями. Если
Гегеля изучил, тогда в чем же дело, почему герой явный чудак?
В Гамлете есть все ортодоксальные черты «лишнего челове-
ка», обыгранные автором сполна по разным поводам: «оба мы
порядочные эгоисты», «меня зовут оригиналом», «живу я... слов-
но в подражание разным мною изученным сочинителям...». Лю-
бовная история, описанная в «Дневнике лишнего человека»,
есть и здесь, она — один из эпизодов злоключений героя. Но ка-
чествам Гамлета отмерены «щигровские» масштабы, он пародия
на героев времени.
Все испортил еще студенческий кружок, «достославный и про-
клятый кружок!». «Кружок, да это гибель всякого самобытного
раззития, кружок — это безобразная замена общества, женщи-
ны, жизни», «это литературная чесотка». Женитьба оказалась
трагикомедией. Потом начал смиряться: то о начальнике ото-
звался— влетело, высмеяли; то важное лицо проездом «опеча-
тало» Чулкатурина прозванием пустого человека; исправник
стал говорить «потешник» и на «ты». Гамлет теперь всего боит-
ся; у него развилась самоирония с горечью. Через перегородку
во время рассказа заворчал другой разбуженный сосед, и Гам-
лет затараторил: «Слушаю-с, извините-с».
Тургенев не скрывает полной безнадежности болезни героев,
Ю*
147

их надломленности. Он констатирует, что их линия в русской
литературе иссякает. Тургенев активно искал новых героев.
Тема «отцов и детей» исподволь готовилась в русской ли-
тературе 40-х годов. Недаром в знаменитом тургеневском ро-
мане время действия отнесено к эпохе Белинского. То, что от-
разил Тургенев, было почувствовано им еще в идейных битвах
молодости, когда он, участник натуральной школы, осознал на-
ступление новой эпохи, героев, сменявших «рефлектеров».
В 40-х годах этот вопрос казался решенным основательно. Тур-
генев тогда меньше жалел «рефлектеров», беспощаднее изо-
бражал их, жадно всматриваясь в новый тип активного разно-
чинца. После «страшного семилетия» Тургенев, наоборот, слов-
но заново почувствовал им цену, приблизился к Герцену.
Ни в поэмах «Параша», «Разговор», «Помещик», ни в «За-
писках охотника», ни в повестях и рассказах 40-х годов у Тур-
генева мы не встретим серьезной попытки нарисовать обаятель-
ный образ эгоиста «поневоле», героя типа Рудина. Все дворя-
не— сословие духовно нищее, крепостники или выкинутые из
жизни уездные гамлеты.
Отталкивание от Печориных Тургенев выразил также в по-
вести «Бретер» (1847), отчасти в «Трех портретах» (1846). Не-
сколько равнодушный отзыв Белинского о «Бретере» свиде-
тельствует о том, что образ Авдея Лучкова мало привлекал его,
это образ литературно-книжного происхождения. Гораздо лучше
получилось развенчание такого же типа в чисто бытовом, «нату-
рализованном» плане в «Параше», которую именно за это вы-
соко оценил Белинский.
Прямое столкновение нового разночинного героя со слабо-
душным героем из дворян Тургенев изобразил в рассказе «Анд-
рей Колосов» (1844). Здесь уже намечаются линии сопостав-
лений Базарова с Кирсановыми. Белинский считал, что идеи это-
го «хорошенького рассказа» хватило бы на «прекрасную» по-
ессть (<5, 483). Действие начинается с характерного для 40-х го-
дов приема: собеседники обсуждают высокие качества героя,
человека особенного, необыкновенного. Так слава упреждала и
появление Печорина, Бельтова. Восхищаются они волей, собран-
ностью, твердостью Андрея Колосова. Андрей честно отказался
от девушки, которую уважал, но не любил. Рассказчик, остав-
шийся без имени, «пожалел» Варю, старался противопоставить
честной жестокости Колосова свою пылкую влюбленность. Но
что получилось в итоге? Вскружив голову барышне и дав обе-
щание жениться, герой сбежал в решительный момент и однаж-
ды при случайной встрече на прогулке услышал брань ее отца
за своей спиной: «Ведь вот бывают же такие шаромыжники!»
В рассказе воплощена любимая идея Белинского — сейчас
романтизм изжил себя повсюду, время требует действительно-
сти во всем- б фактах, в мыслях, в чувствах. В заключение рас-
сказа дается вывод: «Мы все прозвали Андрея Колосова чело-
Ив

ееком необыкновенным. И если ясный, простой взгляд на жизнь,
если отсутствие всякой фразы в молодом человеке может на-
зваться вещью необыкновенной, Колосов заслужил данное ему
имя». Разница между героями хорошо оттенена материально:
Андрей Колосов —сын бедняка и должен сам себя кормить. Нао-
борот, слабодушный дворянчик аккуратно от отца получает ас-
сигнации. Видимо, отсюда его безволие, щепетильность в вопро-
сах чести на словах.
Появившийся несколько рано для своего времени, сразу
вслед за «Героем нашего времени», этот рассказ не был оценен
в полную меру. Идея его — контрастные сопоставления поведе-
ния— имела великое будущее. Впоследствии критики и чита-
тели сумели оценить рассказ Тургенева. «Отцы и дети» задним
числом прокомментировали его.
Эта простая структура столкновения характеров, пока про-
явившаяся только в сфере любви, стала вскоре усложняться,
обрастать идейными, философскими мотивами. Образ нового ге-
роя все больше и больше занимал писателей, сама жизнь стави-
ла его на первую линию и подавала новые материалы для ре-
шения. Складывался новый тип разночинца, и все больше мель-
чал старый дворянский герой времени.
Это отразилось в таких произведениях, как «Из записок док-
тора Крупова» Герцена, «Запутанное дело», «Брусин» Салты-
кова, «Жизнь и похождения Тихона Тростникова» Некрасова.
Вокруг этих этапных для развития нового типа произведений
можно сгруппировать множество других. Например, еще в «Kto
виноват?» своеобразным истолкователем Бельтова выступает
доктор Крупов, разъясняющий множество анормальностей жиз-
ни. Равно и роман о Тихоне Тростникове не одинок: незавершен
ному роману предшествовала «Повесть о бедном Климе», в ге-
рое которой есть уже черты Тихона, и впоследствии в романе
«Три страны света» в образе Каютина развиваются черты Тихо^
на. Проходит эта тема и в лирике Некрасова («Когда из мрака
заблужденья» и др.)-
Незаурядный Андрей Колосов изображен еще опосредован-
но: о нем рассказывают другие лица, он служит им примером,
он сам вскоре исчезает из повести и не действует. Как сложи-
лась его судьба, мы не знаем. Он только героический фон для
исповедующегося никчемного героя.
Как живут эти новые люди? Каков их путь? Прямое столкно-
вение с жизненными неудачами, тяжкие испытания правдоис-
кателей из бедноты показывает Салтыков в «Запутанном деле»
(1848). Иван Мичулин весь в водовороте жизни. Мы узнаем,
как ведут себя люди, подобные Андрею Колосову, на разных
будничных поприщах: в канцелярии, в борьбе с нуждой, в общем
доме, в каморке за перегородочкой...
«Запутанное дело» построено уже не на контрастных сопо-
ставлениях героев, а на изображении несмиряющегося «малень-
149

кого человека». Пусть выпад Мичулина против важного лица
обессилил героя, но это был уже бунт. Конечно, нельзя Мичули-
на выдавать за полноценного борца. Под арестом он теряется.
Он попал в нехорошую проделку вследствие некоторой житей-
ской наивности. И все же он умирает не от простуды, полученной
в тюрьме. Он сам говорит возлюбленной Наденьке Ручкиной, что
умирает от осознанного чувства несправедливости. Мичулин
увидел во сне социальную «пирамиду» (в духе учения Сен-Си-
мона), от этого тяжелого кошмара он и умирает. Вся государст-
венная иерархия держится на плечах простых Иванов. И один
из них — Иван Мичулин.
Однако анализ и самоанализ героя из разночинцев начинал
занимать в литературе все большее место. Бегло, в скудных аб-
зацах высказываемая доктором Круповым философия жизни в
«Кто виноват?» полностью развивается Герценом в специаль-
ной повести «Из записок доктора Крупова» (1847).
Эта повесть — своеобразный физиологический очерк. Вспом-
ним, были «физиологии театра», «физиологии влюбленного»,
«физиология Петербурга», его самой бедной «стороны», грязных
«углов». А в «Докторе Крупове» — «физиология» общества, ис-
тории, человечества, цивилизации. Диагноз устанавливает врач,
психиатр. Полное название повести такое: «О душевных забо-
леваниях вообще и об эпидемическом развитии оных в особен-
ности, сочинение доктора Крупова» — словно старинный трактат
по-латыни. Остроумная, чисто вольтеровская вещь продолжает
пушкинскую «Историю села Горюхина» и готовит «Историю од-
ного города» Щедрина. Это ее литературные предтечи и после-
дствия. Манера гротескная, как в «Записках сумасшедшего».
Ширь понимания не только привилегия Бельтовых. У Крупова
эта ширь больше и философичнее. Он тоже видит если не пира-
миду, то иерархию ступеней и форм удручающего всеобщего
сумасшествия, эпидемического заболевания, охватившего все
человечество.
Крупов предупреждает, что он смотрит на вещи «с точки
зрения совершенно новой». Это разъясняется Герценом путем
обыгрывания следующей детали: он замешивает героя в реаль-
ную предысторию издательских дел натуральной школы.
Якобы узнав о готовящемся сборнике «Левиафан», Крупов
посылает свой опус. Сотрудничество завязывается на почве ши-
роко понятой «физиологии». Крупов предупреждает, что «сам
не литератор» (значит, все, что пишет, достоверно и безыскусст-
венно), «цель моя вовсе не беллетристическая, а патологиче-
ская». Но это лишь иначе сформулированная задача «физиоло-
гии» натуральной школы: дать психологический «дагерротип».
Сын пономаря, косой Левка, гонимый всеми, глуп лишь по-
своему, «а не по их». В этом его несчастье. Но в Левке автор
находит больше благородства, чуткости, преданности и здравого
смысла, чем в окружающих его «нормальных» людях. Гротеск-
150

ная «похвала глупости» направлена сначала в адрес села, по-
том государства, потом человечества. Так раструбом и идет рас-
крытие темы всеобщего неразумия.
Почему Левка не работает? Что за беда? Он ничего ни у ко-
го не просит. А вот «здешний помещик, Федор Григорьевич, один
ничего не делает, а пользы получает больше всех, да и то он ее
не делает, она как-то сама делается ему». Левка никого не оби-
жает. А помещик всех тиранит.
У Гоголя Поприщин восклицает напоследок: «Матушка, что
они со мной делают, пожалей мою бедную головушку!» Крупов
развивает эту мысль: а вдруг засадили в сумасшедший дом не-
винного, нормального? Крупов это допускает: «Все наблюдения
мои вели постепенно к мысли, поразившей меня при созерца-
нии <...>. Левки, т. е. что официальные, патентованные сумас-
шедшие в сущности и не глупее и не поврежденнее всех осталь-
ных, но только самобытнее, сосредоточеннее, независимее, ори-
гинальнее, даже, можно сказать, гениальнее тех».
«Я китайский император!»-—восклицал'сумасшедший, сидя
на веревке (которой по необходимости ограничили высочайшую
власть его, иронически замечает Герцен). И что же? Больной
выходил из себя, слыша возражения. Но стоило заговорить с
ним с привычным, принятым в таких случаях, подобострастием,
и он принимал величественную осанку». Вот так мы и отдаем по-
чести земным богам, и никому это чудным не кажется, все схо-
дит за нормальное...
Как ведет себя мещанка кухарка Матрена Бучкова? Ее ум-
ственные отправления поражены; это доказывается сохранив-
шейся привычкой обсчитывать при покупках, утаивать полови-
ну провизии от хозяев. Муж ее бьет, а поди пожалей ее, осуди
мужа, она за него вступится. «Дура: еггаге Humanum est!».
Ловко применяемая латынь здесь на месте, это часть медицин-
ской экспертизы, рецепт, документ.
Стал Крупов наблюдать за скопищами людскими. На первый
случай выбрал для сравнения дом умалишенных и канцелярию
врачебной управы. Вот чиновничий мир, воспетый сентимента-
листами натуральной школы. Состоит ли он только из Башмач-
киных? Как он выглядит по наблюдениям Крупова?
«Добросовестно изучая субъекты в обоих заведениях, я был
поражен сходством чиновников канцелярии с больными». Чи-
новники не хотели заняться каким-нибудь ремеслом, «считая
всякую честную работу не совместною с человеческим достоин-
ством, дозволяющим только брать двугривенные за справки».
«Признаюсь, когда я вполне убедился, что чиновничество —
я, разумеется, далее XIII класса восходить не смею, — делает
примечание Герцен и тем самым намекает не только на цензу-
ру, но и на болезнь, прогрессирующую по табели о рангах,— есть
особое специфическое поражение мозга». И затем ложное, де-
ланное сожаление: «Мне опротивели все эти журнальные поба-
151

сенки, наполненные насмешками над чиновниками. Смеяться над
больными — показывать жестокость сердца». Здесь двойная
ирония: «журнальные побасенки» в смысле легкие, поверхност-
ные россказни, а болезнь — серьезная, и, кроме того, не смеять-
ся надо, а плакать... Так ведь и горюхинцы, и глуповцы были
уверены, что купцы, мещане — для порядка: нельзя же быть
городу без купцов и мещан: «Все получало смысл только в от-
ношении к начальству».
От чиновников Крупов перешел к прочим жителям города, и
в скором времени не осталось малейшего сомнения, что все они
поврежденные: «В нашем городке считалось пять тысяч жите-
лей, из них человек двести были повергнуты в томительнейшую
скуку от отсутствия всякого занятия, а четыре тысячи семьсот
человек повергнуты в томительную деятельность от отсутствия
всякого отдыха. Те, которые денно и нощно работали, не выраба-
тывали ничего, а те, которые ничего не делали, беспрерывно
вырабатывали, и очень много».
О причинах такой ненормальности и несправедливости дога-
дайтесь сами.
Дальше резкими мазками даны примеры повреждения; ме-
тодом остранения рассмотрены обычные жизненные отправле-
ния, все они ненормальны. Что такое брак? «Полюбовное на-
силие, когда хотят жить врозь». Или врач говорит: «Мне к вашей
соседке надобно». «Что у нее?» — спросил врасплох застигну-
тый женатый клиент и что-то сконфузился»: ясно, что у него с
соседкой амуры.
Потом рамки расширяются до вселенских размеров: «Что
бы историческое я ни начинал читать, везде, во все времена от-
крывал я разные безумия, которые соединялись в одно всемир-
ное хроническое сумасшествие». Примеры: Курций бросается в
яму для спасения города; отец приносит дочь в жертву, чтобы
кораблям был попутный ветер («Ифигения в Авлиде»); цику-
той хотели лечить от разума и сознания (смерть Сократа) и пр.;
белая горячка — гонения на христиан! Кто не видит ясных при-
знаков безумия в средних веках, тот вовсе незнаком с психиат-
рией. Историки стараются установить закономерности в необхо-
димости появления народов, полководцев, царей. А на самом
деле история—-это автобиография сумасшествия человечества.
В приемах эпатажа, гротеска, гиперболы есть что-то от
Свифта, Гоголя, Гофмана. И вместе с тем Герцен углубляет ме-
тод натуральной школы. Это не голая эмпирия самодовлеющих
фактов. Наоборот, указанием на новый, скрытый смысл, стоя-
щий за фактами, автор хочет стереть будничные представления,
развеять дилетантизм, буддизм, талмудизм в житейских пред-
ставлениях. Герцен начал эту работу еще в специальных стать-
ях о науке.
Подлинной вершиной в разработке темы активного разночин-
ца можно считать незаконченный роман Некрасова «Жизнь и
152

похождения Тихона Тростникова», примыкающие к нему «По-
весть о бедном Климе» и наброски второй редакции романа о
Тростникове (1843—1848) К
Чем же замечателен Тихон, герой со столь простонародным,
не затасканным в литературе именем?
Обычно жизнь разночинцев изображалась как падение, кру-
шение иллюзий под ударами невзгод. Большинство их страдали,
умирали, не осознав своей судьбы, причин несчастий: таковы
художник Средневский в повести И. Панаева «Белая горячка»,
Севрюгик в повести «Доктор» Гребенки и др. У самого Некрасо-
ва бедный Клим в одноименной повести попадает в дом сумас-
шедших. Показывалась только одна часть пути — крушение
надежд, падение на дно. Лишь Мичулин у Салтыкова прозрел
под конец. Никаких практических следствий из своего открытия
он сделать не успел. Слабовольным выведен Круциферский.
Доктор Крупов — пессимист, скептик. Он тоже не предлагает
выхода. Они только страдальцы, терпящие удары судьбы. Суще-
ствование их беспросветно, хотя много было в их душе задат-
ков. Активный Андрей Колосов недописан у Тургенева, даже
Базаров еще «должен умереть»: автор не знает, что с ним
делать.
Роман о Тихоне Тростникове — именно роман, а не повесть—
написан в форме автопризнаний. Цикл описываемых событий в
романе завершен, но автор жив, происходит разгадка всех
«тайн». Просвечивающийся образ самого Некрасова в высшей
степени симпатичен. Автор, разумеется, значительнее, серьез-
нее, чем Тихон, но они похожи друг на друга. Действует в ро-
мане Тихон еще молодой, а пишет о себе Тихон, умудренный
1 См.: Е в ге н ьев-М а к с и м о в В. Исповедь раннего разночинца, преди-
словие к первому изданию «Жизнь и похождения Тихона Тростникова». Но-
вонайденная рукопись Некрасова / Под ред. В. Евгеньева-Максимова и
К. Чуковского. М.—Л., 1931.
Нельзя не согласиться с выводом исследователя: «Новонайденные по-
вести Некрасова могут быть рассматриваемы как своего рода исповедь ран-
него русского разночинца» (с. 12). В. Евгеньев-Максимов определил значе-
ние того произведения, которое было найдено в советское время: он ставит
Тростникова в ряд героев времени. К. И. Чуковский в сопроводительной к
тому же изданию статье «Тростников — Некрасов» выяснил автобиографиче-
скую основу романа. Однака Г. Гуковский в блестящей статье «Неизданные
повести Некрасова в истории русской прозы сороковых годов», приложен-
ной к изданию, обстоятельно выяснив «влияния» различных традиций на Не-
красова («неистовой школы», физиологии, Э. Сю, Ж. Жанена и пр.), к со-
жалению, обошел вопрос о принципиальном значении образа героя, не сопо-
ставил его по этой линии с другими героями времени. Но его общий вывод
о месте романа в контексте прозы 40-х годов как бы намекает на мерку,
которую нужно применить к самому герою: эти повести «могут стать в ря-
ду выдающихся произведений эпохи». «Если... общая схема повести Некра-
сова и ряд ее мотивов не были новостью в литературе, то все же необходи-
мо отметить, что по характерным зарисовкам быта, по степени «реализма»,
по удивительной простоте рассказа, «Похождения Тростникова» стоят на
высоте лучших произведений своей эпохи» (с. 370).
153

Ж'изнью. Но он не филистер, а мудрец, трезво взвешивающий свои
Сылые поиски, заблуждения, иллюзии. Между обоими Тихона-
ми есть связь — это две стадии развития одного и того же чело-
века. Симпатичные черты есть уже в молодом Тихоне, которого
описывает старший. Совсем не то, что «двойники» Голядкин-стар-
ший и Голядкин-младший у Достоевского. Там вражда, моло-
дой хуже старшего.
Отец Тихона — мелкопоместный дворянин, но быт и обычаи
его чиновничьи, он'служит. Это видно из того, как отец лебезит
перед губернатором, старается исхлопотать сыну, отъезжавшему
в Петербург, «рекомендательное письмо». Отец — традиция, он
дает наставления в послушании, угождении начальникам. Ти-
хон отличается двумя чертами: он непрозаичен, незауряден, ему
свойственна романтическая настроенность; он с самого начала
подозревает, что повседневная жизнь течет не так, и одергивает
себя, ставит выше эфемеров: «Я всегда был более человек по-
ложительный, нежели мечтатель», «фантазировать натощак мне
казалось делом до крайности неблагоразумным». Упования
«строго преданного подчиненности» отца на протекции он ирони-
чески отвергает: «Я уверял его, что мне никого не нужно, что
сам я найду везде дорогу». Несмотря на титул поэта, «я очень
мало был расположен к мечтательности».
И вот Петербург, крушение всех надежд. Испробовано край-
нее средство — протекции. «Весь век прохожу без места, но не
соглашусь купить его унижением перед кем бы то ни было».
Тихон посещает генерала — отказ, графиню — отказ, коллежско-
го советника — отказ: «обыкновенная история» с обратным хо-
дом— с романтизмом покончено, но пропитание не добыто. Ти-
хон не стал чиновником, как Александр Адуев, Тихон не умира-
ет, как Мичулин. Ему суждено пройти по всей лестнице скорбей
до дна жизни.
Роман делится на две части: в первой — Тихон действующий,
бросаемый как щепка волнами жизни, во второй — Тихон мысля-
щий, нашедший свою волну, которая поднимает его на гребень
выше любого разночинного героя эпохи натуральной школы.
Тихон проходит несколько стадий мытарства, закономерно
готовящих его взлет. Тихон живет у тетки, знакомится с Матиль-
дой— это его первая любовь. Службы нет, определенных заня-
тий нет. Тихон разорен, последние гроши прожиты. Он съезжает
с квартиры в ночлежный дом, в котором ютилась беднота. Это и
есть эпизод, изображенный в знаменитых «Петербургских уг-
лах». Жизнь в ночлежке — крайняя стадия житейских униже-
ний Тихона. На этом «дне» обычно и погибали, не выдержав
борьбы, менее стойкие герои-разночинцы. Но Тихон не потерял
икуса к жизни, благорасположения к людям. Здесь, как и в ис-
тории с Матильдой, но гораздо в большей мере, проявляются
благородные качества его души. Он разглядел и среди жителей
ночлежки жертв судьбы, интересных людей.
154

Тихон в этой части романа мало рассуждает, но его гуманизм
просвечивает в каждой детали, реплике, легкой иронии. Его
соседями по ночлегу оказались: «хороший человек с паспортом»
(не какой-нибудь бродяга, по понятиям хозяйки); разорившийся
подрядчик, строивший полковнику казармы и обманутый бес-
совестным образом; аккуратный и сердечный Кирьяныч, про-
мышляющий краденными у господ собачками — голь на выдум-
ки хитра; дворовый, отпущенный на оброк, мастер на все руки,
который, как все русские, «любит петь про барыню» (это он и
поет знаменитую некрасовскую песенку «В понедельник Савка
мельник, а во вторник Савка шорник...»); здесь обретается и
«зеленый господин», «бывший человек», выгнанный из гимназии
за пьянство.
У Тихона рождается желание пойти в университет. Оно толь-
ко кажется случайньш; на самом деле это решение подготавли-
вается исподволь, всем опытом его жизни. На гроши Тихон ску-
пает нужные книги, готовится к вступительным экзаменам. Он
учит азбуке сына хозяина квартиры, ростовщика. От ростовщика
Тихон переходит к инженерному офицеру — это уже «общество
порядочных людей». Тихон выдерживает экзамен, объявлен сту-
дентом, но не попадает на «казенный счет»: не оказалось «ва-
канции». Счастье опять ускользает от него. Тихон с сарказмом
восклицает: «Итак, источник пищи духовной, наконец, предо
мною раскрыт. Я могу черпать из него сколько угодно, но где
же ты, вожделенный источник пищи телесной?.. Ужели еще и
долго ли суждено мне скитаться?..» Но он выстоял и пошел
вверх, пошел, выводя за собой «из мрака заблужденья», нищеты
многих павших, сирых, униженных, оскорбленных. Он не просто
оказывается владельцем «тысячи душ», он добр по отноше-
нию ко многим. Он достигает не того, чего первоначально хо-
тел,— «доходного места». Нет, самый смысл жизни у него изме-
нился.
Вторая часть посвящена восхождению Тихона, но уже на дру-
гом поприще — литературном.
Тихон становится литератором, сначала близким к «литера-
турной тле», а потом к кругу своего автора, т. е. Некрасова.
Рост разночинца показан во всем идеологическом значении. Это
не просто новое слово после Акакия Акакиевича Башмачкина и
недовольного смиренномудрием Макара Девушкина. Универси-
тет не удался, но Тихона учили университеты жизни и побуж-
дали выразить то, что кипело в душе. Тихон сам способен напи-
сать повесть о бедных людях. Тихон близок натуральной школе.
Кроме того, разночинному герою присвоен тот интеллектуализм,
в котором он всегда уступал героям из дворян. Этот интеллек-
туализм отличается от пессимизма доктора Крупова, недоволь-
ства Круциферского. Никуда не направленная воля Андрея Ко-
лосова получила цель, предмет своих забот. Характер героя и
сам роман очень сложны, универсальны. Натуральная школа
155

стремится к энциклопедизму изображения русской жизни, хотя
и в форме «похождений» новейшего Жиль Блаза 1.
Приобретают особый интерес все стадии падения и возвы-
шения Тихона Тростникова. Он не просто испытывает приклю-
чения, но и внутренне меняется. В этом Тихон лучше и сложнее,
чем статичные Онегин и Печорин (разумеется, художественных
достоинств этих образов мы здесь не касаемся).
Роман Некрасова «сшивной», в нем много сырых, авантюр-
ных эпизодов, плохо связанных между собой, представляющих
как бы роман в романе (например, история с Матильдой: пад-
шую дочь ювелира любил Тихон; потом героиня жила с разны-
ми любовниками и, наконец, оказалась «замурованной» в шка-
фу на квартире по соседству с Тихоном; Тихон явился спасите-
лем своей бывшей возлюбленной, когда услыхал тяжелые вздо-
хи жертвы). Главная линия похождений Тихона, сначала веду-
щих его «на дно», а потом выводящих «из мрака заблужденья»,
перебивается неверными штрихами, свидетельствующими о по-
степенности созревания в сознашги самого автора характера
изображаемого героя.
Некрасов по неопытности несколько портил развитие интри-
ги, прибегал к слишком дешевому трюку под влиянием «неисто-
вых», романов диккенсовской манеры, хорошо известных в сре-
де натуральной школы, — он облегчил скитания Тихона. Герой
получил после смерти отца наследство и, хотя не сделался бо-
гат, все же материально стал независимым. Тихон не изменил-
ся внутренне. Но в построении образа Некрасов допустил яв-
ную непоследовательность. Разорвалась единая цепь матери-
ального и духовного скитальчества. Мысль романа была бы
глубже, если бы герой пробился иа верхи жизни вполне самос-
тоятельно. В результате осталось только полтемы: одна духов-
ная жажда героя, утоление которой теперь облегчено. Мысль о
герое-демократе еще не вполне выношена Некрасовым. Правда,
Тихон тратит средства на помощь бедным, но он им помогал и
без гроша з кармане.
Став обеспеченным, Тихон не мельчает в духовном отноше-
нии—наоборот, сейчас-то он быстро и сравнительно легко до-
стигает своих заветных целей. Характерно начало второй части:
«Я не принадлежал к числу людей, удовлетворяющихся поло-
жительными житейскими целями, — пишет Тихон. — Несмотря
на горячность, с которою бедность заставляла меня им преда-
ваться, я чувствовал, что стремления к ним недостаточны для
наполнения моей жизни и что в достижении их я не обрету того
счастия, которого темное чувство постоянно жило в душе моей...
Мне хотелось какой-нибудь цели выше тех, которые обыкновен-
1 Г. А. Гуковский был прав: Некрасов напрокгт берет приемы старой ли-
тературы, но ему есть что сказать и свое. Здесь упреждаются темы после-
дующей демократической поэзии Некрасова, это произведение «с большим
прицелом».
156

но поглощали мою деятельность, но какой именно — сам я не
знал». «Всеми помыслами души стремился я к литературной
славе...»
Тихон издает свои стихи — Некрасов вводит автобиографиче-
скую черту, припоминая историю публикации своего сборника
«Мечты и звуки» и отклики критики.
Самая способность Тихона метко характеризовать «литера-
турную тлю» (Ф. Кони, Сенковского, Шевырева), от которой он
едва отделался, показывает степень его разборчивости в людях
и журнальных партиях. «Но всего более огорчила и оскорбила
меня критика журнала, —писал Тихон, — в котором участвова-
ли люди, недовольные настоящим порядком вещей и стремивши-
еся к идеалу какой-то другой, более истинной и плодотворной
литературы» (имеется в виду «партия» «Отечественных запи-
сок»). Любопытно, что Тихон сразу же констатирует оппозици-
онный либерализм этой «партии». Дальше Тихон с полным по-
ниманием излагает свое кредо.
В сложной мозаике с курсивами имитируются коренные ли-
тературные «правила», почти «прописи» Белинского, высказан-
ные в многочисленных статьях, вскользь передается резюме его
отзыва о «Мечтах и звуках», впрочем без прямых цитат.
Тихон напряженно раздумывал, к какому же берегу в жур-
налистике пристать. Пришлось перешагнуть через обиды и са-
молюбие. Он начал сближаться с лагерем «порядочных литера-
торов».
Автобиографические детали, заставляющие отождествлять
Некрасова с его героем (история издания первых стихов, раз-
рыв с «литературной тлей»), перемежаются такими подробнос-
тями о прозябании героя в «петербургских углах», не брезгаю-
щего никакими средствами для борьбы с нищетой (сожительство
с толстой старой хозяйкой, на хлебах у которой пробавлялся;
вымогание вместе с Матильдой денег у Чумбурова под угрозой
разглашения его преступления), которые далеко отводят мысль
о полном автобиографизме романа и мешают целостному вос-
приятию Тихона как «мыслящего разночинца». Но эти огрехи
незрелого прозаика не могут помешать увидеть главные конту-
ры романа Некрасова и линию движения героя, весьма последо-
вательно проведенного по кругам петербургского ада и обрет-
шего ясную цель в жизни, закономерно сближающегося с людь-
ми, на которых лежал отблеск мысли властителей дум той эпо-
хи. Этот-то результат и заставляет серьезно рассматривать пути
и перепутья Тихона, логически ставить его на вершину разно-
чинной героики 40-х годов.
Общая тенденция образа Тихона подчеркивается заключи-
тельной сценой незаконченной второй части романа — историей
крепостной девушки, дочери дворника, одаренной художницы
Параши. Прежние авантюрные истории приобретают теперь не-
сколько особенный смысл: Параша — «гениальная художница»;
157

Тихон решился быть спасителем духовных сокровищ, которые
таились в глубине этой прекрасной и чистой души. Он спасает ее
однажды от насильника; свою помощь Параше он осознает как
долг перед человечностью, как программу жизни. Роман окан-
чивается загадочной фразой, намекающей на дальнейшее разви-
тие сюжета: «Целью моею было выкупить Парашу и ее отца,
отдать Парашу в пансион. Но увы! плану моему не суждено бы-
ло состояться, и я никогда не прощу себе за безумный поступок,
который лишил меня возможности спасти бедную девушку!»
Что здесь подразумевается? Мы не знаем. По-видимому, Па-
раша погибла. Но в чем же раскаивается герой: в очередном
легкомыслии, когда он, просидев на дружеском пиру, не явился
на условленное свидание, не выполнил какое-то обещание, по-
ленился что-то вовремя сделать и это трагически окончилось для
Параши? Трудно сказать определенно. Но важна сама его
цель — спасти Парашу, откровенное раскаяние в опрометчивос-
ти. Мы везде узнаем Тихона, таков конец второго этапа его
роста.
Третий был, как и в жизни Некрасова, подлинным сближе-
нием с «партией» Белинского, «порядочного» журнала. Тихон
готов к этому акту, ручательством являются и его рассуждения
о Параше.
Сохранившийся вариант «Жизни и похождений Тихона Тро-
стникова», который К. И. Чуковский считает наброском «треть-
ей» части (это мнение оспаривается), ведет к крестьянской те-
ме, как бы продолжая историю Параши. Действующие лица
здесь другие, героиню зовут Лгашей. Нельзя не видеть демок-
ратизации героя, эволюционирующего от литературной богемы к
«партии» лучшего журнала, от авантюрных приключений с раз-
ными условно несчастными Матильдами к глубокому сочувст-
вию крепостным людям. Третья часть очень сырая — это серия
отдельных сцен и высказываний в духе натуральной школы. Но
во всем чувствуется возмужавший стиль автора, твердость по-
черка. Агаша выброшена на улицу теткой, бродяжничает. У Ку-
кушкина моста она встретила брата Ванюху, приехавшего-из де-
ревни работать извозчиком. Разговор их о тяготах жизни в де-
ревне блещет естественной простотой языка.
Не знаем, как бы развивались события в третьей части, нет
уверенности, что она вообще «третья» по отношению к роману
в целом. Но каким бы спорным все это ни выглядело, философ-
ствование о контрастах Петербурга в духе натуральной школы
сближает Тихона с самим Некрасовым, условность автобиогра-
физма романа все больше стирается. Эти философские куски
носят программный характер и создают общий фон для всех по-
следующих «приключений» Тихона. «Третья» часть логически
зрелее остальных и подсказывает тенденцию развития образа
Тихона и его автора. Здесь уже есть такие общие рассуждения о
контрастах столицы, как будто они взяты из будущих очерков-
158

манифестов «физиология Петербурга», из петербургских «снови-
дений» Достоевского: «И я спустился в душные те подвалы, под*
нялся под крыши высоких домов и увидел нищету падающую и
падшую, нищету, стыдливо прикрывающую лохмотья свои, и
нищету, с отвратительным расчетом выносящую их напоказ.
Я увидел мать, продающую честь своей дочери, чтоб поддержать
жалкое существование свое, и другую мать, продавшую себя в
безответное рабство, чтобы спасти честь дочери. На смертном
одре увидел я бедного труженика, измученного тяжелой и небла-
годарной работой, и у одра его — бессмысленных и голодных де-
тей, которые протягивали к нему ручонки и просили хлеба. О ты,
«обманчивый Петербург». «И не веселят уже меня твои гордые
здания и все, что есть в тебе блестящего и поразительного!»
Здесь дана целая программа творчества, и это все видит и сооб-
щает не только Некрасов, но и его герой Тихон...
Тему эмансипации женщины натуральная школа обрела в
творчестве Пушкина и Лермонтова лишь в зачаточном состоя-
нии, школа подхватила и придала ей законченно современный
вид.
Женские образы, естественно, имелись почти во всех произ-
ведениях русской литературы как неизбежные участники сю-
жетных ситуаций. Но ни Софья в «Недоросле», ни Софья в «Го-
ре от ума» не несут в себе еще специфически эмансипаторских
тенденций. Они примиряются с моралью общества и лишь отча-
сти и временно осознают ее несовершенства. Только пушкинская
Татьяна, воспитанная на романах Ричардсона, Руссо, де Сталь,
мечтает о новой любви по выбору сердца, оттеняет целомудрен-
ной чистотой своей души порочный уклад окружающего ее обще-
ства. Но протест ее слаб, она смиряется со своей участью, «бу-
дет век верна» своему долгу. Татьяна глубоко захоронила в
душе идеал лучшей жизни, пока невозможной для нее. Потен-
циальные силы этого образа велики, Татьяна— та гордая «рус-
ская женщина», которая пошла бы в Сибирь за возлюбленным.
f-io где он? Татьяна не увидела в Онегине героя, достойного ее
$кертв. Он был одержим жаждой жизни, но не хотел бороться
за нее. Ее бывший кумир, которому можно было простить и хо-
лодную отповедь в саду, и модный эгоизм, оказался человеком
противоречивым и прозаичным. Он убил на поединке из-за пус-
тяка Ленского; провел з «бездействии пустом» много лет, метал-
ся по России; добровольно вернулся в светский петербургский
круг, откуда некогда бежал. В своем письме к Татьяне Онегин
не предлагает брака, что вдвойне оскорбляет ее.
Пушкин поставил в русской литературе проблему эмансипа-
ции женщины, но со всей присущей ему мудростью точно рас-
крыл пределы возможного протеста русской светской женщины
столь ранней эпохи, неразрывно связав проблему эмансипации
с проблемой положительного героя. Образ женщины в творче-
стве Пушкина выступает в лирическом ореоле, его чувство к
150

женщине носит светлый, жизнерадостный характер. Женщина —
источник радости: «Я Лилу слушал у клавира...» («Слово ми-
лой»), «Я помню чудное мгновенье...», «Под небом голубым
страны своей родной...» и др. Пушкин полон доброжелательства,.
к женщине: «Я вас любил так искренно, так нежно, как дай вам"
бог любимой быть другим» Пушкинская «лелеющая гуман-
ность» грациозна, чувство еще лишено вулканических страстейы
порывов. Женщина у него слишком мадонна и, пожалуй, как-тс J
холодна. Специфически эмансипаторские вопросы перед поэтом ^
как бы и не встают, женщина у него уже свободна и равиоправ-^
на в любви, наслаждениях, упоении жизнью. ^
Лермонтов отразил невзгоды 30-х годов. Порвалась гармони-*!
ческая связь между героем и героиней. Женщина выступает a j
лирике Лермонтова как источник зла, она в стане гонителей по-,
-та, между ними нет взаимного понимания и доброжелательст-
ва. Символом их отношений служат слова: «Мне грустно пото-
му, что весело тебе».
Я не достоин, может быть,
Твоей любви, не мне судить,
Но ты обманом наградила
Мои надежды и мечты,
И я всегда скажу, что ты
Несправедливо поступила. %
«Не люблю женщин с характерами, их ли это дело!» — говсн:
рит Печорин. Эмансипаторское движение как раз и заключа-) \
лось в отвоевании для женщины права иметь характер, свое ме- |
сто в обществе. |
Только в образе Веры сохраняется эмансипаторская тенден- $
ция: она тяготится браком со старым мужем, любит Печорина J
«преступной» любовью, мучается и лишь одна имеет некоторую |
власть над этим гордым человеком, впрочем не умевшим вполне ""
ценить ее жертвы. Он тоже ничего ей решительного не предла-
гает, как и Онегин Татьяне...
Совсем иная картина в лирике и прозаических произведени-
ях Некрасова 40-х годов. Стихотворение «Когда из мрака за-
I
блужденья...»— программное для эмансипаторского движения
Именно «горячим словом убежденья» герой спасает «падшую*
он не только избавляет ее от прежнего позора, но и предлагав'
ей в дом свой «хозяйкой полною войти», т. е. делает то реши
тельное предложение, на которое не были способны другие ге-
рои. Тема приобрела свое настоящее социальное звучание. Геро
иня избирается не из светского аристократического круга, а и
круга «бедных людей», поистине униженных. Причины зла ука- |
зываются четко, они в социальном устройстве общества, а не в |
капризах и характерах героев. Стихотворения «Рыцарь на час», §
«Еду ли ночью по улице темной...» показывают власть нищеть: |
толкающей людей на «дно», в объятия порока.
Женщина у Некрасова — это или падшая дева, или крестьян ь
ка, или скорее мать солдатская, кормилица семьи. Это смещение )
130

i решении темы глубоко закономерно: натуральная школа осо-
нала один из важнейших лозунгов, выдвинутых уже утописта-
hi школы Сен-Симона: «Ые может быть общество свободно, ее-
ш в нем несвободна женщина». Опутавший ее порок и стара-
лась показать натуральная школа. Предстояло разворошить весь
/сский бы г, изобразить тысячи конкретных ситуаций, в кото-
(>1х погибает женщина. Тема эмансипации из «периферийной»,
•договоренной превращается в самостоятельную, важнейшую
ему.
Обычно говорят в связи с эмансипацией о влиянии на рус-
(ю литературу Ж. Санд. Французская писательница счита-
общепрпзнанным глашатаем этой важной идеи. Ее произ-
вШения стали интенсивно переводиться и одобрительно оцени-
вШся в России с 1842 года, особенно журналом «Отечественные
зфски». Печатались произведения Ж. Санд: «Орас», «Андре»,
айна», «Теверино», «Жак», «Товарищ круговых поездок по
|нцин» (с сильным сокращением), «Грех господина Антуа-
«Современник» опубликовал «Пиччннино» (продолжение
|о запрещено), в приложении к журналу появилась «Лукре-
Флориани». Обещанный роман «Консуэло» так и не появил-
русском переводе в то время. Но, естественно, многие чи-
зели, владевшие французским языком, знали его, как и более
зние вещи: «Индиану», «Лелию», «Валентину». Насколько
Санд? высоко оцениваемая Белинским и писателями нату-
чьноп школы, быстро стала популярна, свидетельствует за-
гка в «Отечественных записках», дающая сравнительную ха-
ктерпстику ж-енщии Ж. Санд и Бальзака в пользу писатель-
\ъ\, так как она полнее отвечала запросам публики, а Бальзак
^ался безрадостным протоколистом циничного буржуазного
' l-ества1. В «Современнике» 1847 года появилась пространная
1тья А. Кронеберга «Женщины Жорж Запд».
|Идеи Ж. Санд были созвучны многим писателям натураль-
школы. Критика Белинского подготовила почву для прямой
рганозкн актуальных эмансипаторских проблем (ср., напри-
, не только его отзывы о романах Ж. Сайд, но и рассужде-
в «пушкинских статьях» о воспитании дворянских «бары-
*ъ» «невест» и о необходимости полной перемены взгляда на
кдназначение женщины).
■Следы влияния Ж. Сайд заметны в повестях ее откровенных
ьражателей: «Неосторожное слово», «Безобразный муж»
|Стаиицкого (А. Я. Панаевой), «Без рассвета» П. Кудрявце-
'<Позд!ю» и «Гувернантка» Т. Ч. (Марченко), «Полинька
р», «Лола Монтес» Дружинина, «Родственники» И. Пана-
)собонно Белинский выделял первую повесть Дружинина.
^художественные недостатки бросались в глаза, но «эта no-
il
I.: Отечос-:
:е1ксч венные записки, 1843, № 6, отд. 7, с. 38.
№ Заказ 7306 jgj

кесть мне очень понравилась», — писал Белинский Боткину.
«Герой чересчур идеализирован и уж слишком напоминает сан-
доеского Жака, есть положения довольно натянутые, местами
пахнет мелодрамою, все юно и незрело, — и, несмотря на то,
хорошо, дельно, да еще как!» (12, 444).
Повесть отчасти напоминает «Испытание» Марлинского. Не-
даром князь Галицкий, ухаживающий за Полинькой в отсутст-
вии ее мужа, восклицает: «...еще атака! ...ну, Марлинский! вы-
вози!..» 1. Но автор пошел вслед за Ж. Санд. Ни сцен ревности,
ни дуэлей — ничего нет в повести. Сакс уступил жену сопернику,
и осталось только одно внутреннее томление для Сакса и По-
линьки: он не мог быть счастлив один, но она также не была
счастлива. Перед смертью, наступившей слишком скоро, она на-
писала ему письмо. «Что было в нем написано, знали только бог
да Сакс, да сама Полинька».
Образ Полиньки более художествен. Автору удалось, не-
смотря на мелодраматизм основной коллизии, добиться некото-
рой теплоты в обрисовке героини. В этом отношении в русской
литературе еще мало было опыта. Никитенко, может быть, не
без оснований, упрекал Достоевского: «Варенька в «Бедных
людях» напоминает «каменное изваяние».
Сандовские мотивы выражались главным образом в отстаи-
вании прав женщины выбирать себе суженого, разрывать лож-
ные брачные путы. Это заметно даже в «Княжне Зизи» В. Одо-
евского (1839). События в «Безобразном муже» Н. Станицкого
прямо напоминают сандовскую «Индиану»: героиня русской по-
вести после разрыва с мужем влюбляется в молодого человека,
читает с ним роман Ж. Санд и, потрясенная описываемой в нем
изменой Реймона, с каким-то подсознательным упреком вос-
клицает: «Вот как нас любят, верь кому-нибудь!» На это ее
возлюбленный с легким упреком заверяет ее в своей верности:
«Вы могли бы поверить, вы сами страдаете». «Мне стало со-
вестно»,— заключает русская героиня: ее возлюбленный был
«единственным человеком», который доказал ей «свою привя-
занность»2.
Герой в русской повести не коварный и циничный Реймон,
он не изменит героине, это определенно родной брат Ральфа
Брауна, верно опекающего Индиану Дельмар во всех ее злоклю-
чениях. Героиня А. Я. Панаевой произносит одну из излюблен-
ных тирад Ж- Санд: «Нет, я помяла, что женщине нужно ро-
диться с правами, чтобы свободно дышать в этом обществе, ку-
да завело меня честолюбие мужа и моя ветреность! Мы, при-
шельцы, жалкую роль играем посреди них. Да и скажите мне,
ослепленные женщины, чего желаете вы, что хотите вы найти
там? Разве в балах и роскоши вы найдете себе счастие?.. Виеш-
1 Современник, 1847, Л"з 12, отд. 1. с. !С;/.
2 Современник, 1848, № 4, отд. 1, с. 155—156,
162

ним блеском можно удовлетворить дикаря, а не мыслящего че-
ловека...» К
У Ж. Сайд женщина всегда сильнее, благороднее мужчины.
При всех несчастьях она одерживает над ним моральную побе-
ду. Татьяна тоже одерживает моральную победу над Онегиным.
Но в 40-х годах сильно понизился престиж героев и сильно воз-
бысилось самосознание героинь.
Легко обходя обязательства, которые накладывает любовь и
посеянные надежды, выцветший «кавказец» Алексей Дмитрии в
повести Дружинина признает моральную силу оставляемой им
па произвол судьбы Веры, которую, видимо, засосет семейное
болото. Нельзя было не восхищаться жертвенностью, «красотою
зтой девушки, пуританскою чистотою ее души, неестественною
зрелостью се ума. Она казалась мне существом великим, ис-
ключительным; во времена религиозного фанатизма, думал я,
из нее могла бы выйти Жанна д'Арк, при фанатизме политиче-
ском она сделалась бы новою m-me Rolland или Шарлоттою
Кордэ. Но в настоящее время она могла только погибнуть жерт-
вою фанатизма семейного»2.
Некуда деваться этой силе в русских условиях, она может
лишь быть потраченной на самозащиту, на месть своему мучи-
телю или мучителям. Так и делает Лола Монтес, героиня еще
одного произведения Дружинина, в 40-х годах живо откликав-
шегося на «жоржеандизм». Насильно сосватанная за разврат-
ного и честолюбивого генерала, Елена (Лола Монтес—ее пан-
сионское прозвище) должна надеяться только на себя. Дружи-
нин не сочиняет утопии, не укрывает героиню на острове Бур-
бон, не посылает на помощь ей добродетельного Ральфа. Лола
одна в высшем свете, и она сама решается отомстить за уни-
жения, за то, что родители продают ее как вещь. Жизнь пост-
рашнее романов, даже если они «ужасные». Это подчеркнуто
следующим штрихом: Елена в тяжелую минуту нравственных
мучений, истязаний родственников читает «Мельмота Скиталь-
ца» Матюрина — историю молодого испанца, которого родители
против его воли засадили в монастырь. Ребенок не хотел поко-
риться правилам келейной жизни, боролся с монахами, ненави-
дел их. Это наводит Елену на мысль о сходстве ее судьбы с судь-
бой монаха. Но вот какое делает она потом заключение: «Чи-
тала «Мельмота». История Монкады становилась все пошлее и
пошлее, на сцену явился злой дух, а так как я не верю злым ду-
хам, то и бросила книгу»3. Нет, утопии невозможны, а злые
духи не страшны, приходится жить в той среде, которая есть, и
надеяться только на свои силы. Вот оно, чисто русское переос-
мысление Мельмота, «укрощение» его не по-бальзаковски, на
бирже; просто разваливаются фетиши и сказки, страждущий
1 Современник, 1848, № 4, отд. 1, с. 153.
2 Дружинин А. В. Соч. СПб., 1865, т. I, с. 169.
8 Там же, с. 80—81.
11*
163

человек требует реалистического решения всех вопросов, связан-
ных с его судьбой.
Натуральная школа настойчиво искала обыденных, буднич-
ных и подлинно страшных коллизий и их разрешения. И здесь
уже начинался отход от специфической жоржеандовской трак-
товки проблемы эмансипации.
Ж. Санд стремилась дополнить критику существующих по-
рядков утопией, идеальными отношениями, впадая в самый за-
взятый идеализм, fta противопоставлении двух этических миров
построены «Индиана», «Жак», «Консуэло» и такой наиболее
трезвый роман, как «Товарищ круговых поездок по Франции».
Она любит мир артистов, в котором человек чувствует себя наи-
более свободным. Вторая часть одного из самых поэтических ее
романов «Консуэло» (в образе главной героини, как известно,
выведена Полина Виардо) оканчивается утопической идиллией:
Консуэло и ее муж Альберт Рудольштадский, пренебрегая граф-
ским титулом, богатством, почестями, бродят по Европе в каче-
стве простых артистов, поют народные песенки и упиваются
счастьем независимых люден. Не лишенный доброго сердца и
добрых мечтаний, маркиз де ла Серра, герой романа «Пиччнни-
но», говорит о сицилийских порядках, идеализируя некую фа-
лапстерийиую гармонию: «Здесь так уважают всякого, кто ро-
дился на родной земле, что забывают даже различие каст. Здесь
дворянин и крестьянин, художник и ремесленник дружно про-
тягивают друг другу руки, забывая все предрассудки» 1.
В России не прививалась проблематика наиболее сложных
социально-утопических романов Ж. Санд, содержавших попут-
но и самую сильную критику буржуазной действительности:
слишком это было рано для крепостной России. Здесь больше
привились ее семейные романы: «Индиана», «Валентина», «Ле-
лия», действие в которых развивается в узком кругу личных
чувств. Но, с другой стороны, в России уже слишком трезвым
был реализм натуральной школы, и поэтому сладкие, идилличе-
ские, надуманные в духе христианского социализма концовки
романов Ж. Санд не принимались. А. Кронеберг, переводивший
ее романы, отмечал идеализаторский характер образов геро-
ев— Эмиля Кордоне, Буагибо в романе «Грех господина Антуа-
на». Отмечал возрастающую роль утопии в романах Ж. Санд
и П. В. Анненков в «Парижских письмах», печатавшихся в «Со-
временнике». Белинский писал Кавелину в 1847 году, заостряя
вопрос: «Посмотрите на Ж. Санд в тех ее романах, где рисует
она свой идеал общества: читая их, думаешь читать переписку
Гоголя» (72,462). Сколько ни старалась Ж. Сайд убеждать, что
человек, разуверившийся в обществе, может бежать из него и
быть свободным, она сама часто проговаривалась — реальность
торжествовала у писательницы над утопией.
1 Современник, 1847, № 6, отд. 1, с. 289.
164

Натуральная школа не избирала экзотических героинь из
аристократического мира, избегала идеализаторских концовок,
предпочитая изображать тихий ужас повседневности, реальное
течение жизни, не обременяя сюжет общественно-социальной
сущностью изображаемого события. От этого критицизм обличе-
ний возрастал, тема эмансипации женщины еще органичнее сли-
чалась с социальными темами.
Такой вполне оригинальный подход к теме женщины мы на-
ходим в «Сороке-воровке» Герцена. Замечательно, что здесь,
так же как и в «Лукреции Флориани» Ж. Сайд, говорится об ар-
тистке, но тема повернута совершенно иначе. Преступные при-
ставания старого сластолюбца графа Скалннского можно было
бы также преподать в сугубо романтическом или авантюрном
духе. Но Герцен сумел несколько необычный сюжет раскрыть в
плане ужасной крепостнической действительности, наполнить
свой рассказ подробностями русского поместного быта. Чита-
тель всецело ему верит: так было, только так и бывает в самой
жизни.
Герцен прекрасно чувствует всю новизну прямой постановки
вопроса об эмансипации женщины и поэтому высокохудожест-
венному рассказу артиста о несчастной судьбе крепостной де-
вушки, игравшей в спектакле роль Анеты, предпосылает введе-
ние: разговор между западником, славянофилом и европейцем
на тему, почему в России нет хороших актрис. Все три собесед-
ника путаются в тонкостях вопроса. Славянофил ответил в духе
своей патриархальной доктрины: «У пас нет актрис потому, что
занятие это несовместимо с целомудренною скромностью сла-
вянской женщины, она любит молчать». Оба его собеседника не
удовлетворены решением. Одному теперь ясно, почему в России
мало актрис: в ней зато много танцовщиц. Другой объясняет
это тем, что актрис заставляют представлять такие страсти, ко-
торых они никогда не испытывали. Все трое скользят по поверх-
ности. Рассказ вошедшего актера (Щепкина) о судьбе крепост-
ной артистки всех потрясает. Он дает ясный ответ на все вопро-
сы: главное зло в крепостном праве, оно давит и уничтожает
богатые задатки в народе. Когда актер кончил свой рассказ, в
гостиной воцарилось молчание. Только у славянофила, совер-
шенно забывшего свои благочестивые наставления, вырывается:
«Все так... но зачем она не обвенчалась тайно?..»
В более широком масштабе вопрос о судьбе героев и геро-
инь Герцен поставил в романе «Кто виноват?». Белинский от-
метил, что образ Круциферской наиболее удачен тогда, когда
она еще Любонька и воспитывается в доме Негрова. Все ее ка-
чества, раскрывшиеся впоследствии во взаимоотношениях о
Круциферским и Бельтовым, формируются здесь, в доме старо-
го генерала. Герцен создал образ более смелой и независимой
женщины, чем Татьяна и Вера. Плебейское происхождение, не-
посредственная зависимость от бытовых отношений, свойствен-
165

кых крепостническому укладу, рано закаляют ее волю. Она «тиг-
ренок», который скоро узнает свою силу. Герцен прекрасно по-
казал ее превосходство над Круциферским, сломленным той же
силой, которая закалила ее. Но Герцен недостаточно показал
превосходство ее над Бельтовым. Бельтов «лучше» Круцифер-
ского, но развязка с ним лишь отдалена, она была бы неизбежна
и с ним. Белинский именно на это и намекал Искандеру в ста-
тье «Взгляд на русскую литературу 1847 года».
В 40-е годы было Создано много повестей об эмансипации с
любовными сюжетами («Последний визит», «Без рассвета»
П. Кудрявцева, «Родственники» И. Панаева и др.)- Но писате-
лям натуральной школы предстояло овладеть новой областью,
научиться изображать дружбу между женщиной и мужчиной. До
недавнего времени сама дружба казалась делом невозможным.
Художественные приемы ее изображения не были разработаны.
Здесь очень легко можно было впасть в рационализм, наду-
манность, заданную преднамеренность. В «Евгении Онегине»
выдвинут на первый план интуитивный акт: «И в мыслях мол-
вила: вот он!». Как бы ни была Татьяна готова к встрече с ге-
роем, как бы ни воображала себя героиней прочитанных рома-
нов, она пишет искреннейшее письмо возлюбленному, в котором
«сгорела вся». Онегин понял ее, но не ответил взаимностью.
Отношение Печорина к женщинам исключало всякую дружбу.
Он считал: мир устроен так, что в дружбе кто-то один из двух
всегда является рабом другого. Заслуга эмансипаторского дви-
жения в том и состояла, что оно возвысило в общественном со-
знании женщину, сделав ее достойной не только любви мужчи-
ны, но и его бескорыстной дружбы. На первый план выдвига-
лись не плотские страсти, не формально рыцарские, куртуазные,
светские навыки «вежливого» отношения к женщине, но преж-
де всего признание равноправия ее с мужчиной, признание ее
ума, способностей, гражданских прав, общественного значения.
Татьяна, Вера, Мери — все они показаны только в сфере люб-
ви. Писатели эмансипаторского направления не отнимали у жен-
щины ее обаяния, они строили сюжеты также на любви. Но, во-
первых, сама любовь теперь новая, осмысленная, по выбору
сердца, и, во-вторых, она дополняется дружбой, теми важными
моментами, которые делают женщину равной мужчине в общест-
венном смысле. Представим себе Онегина, беседующего с Тать-
яной о Ричардсоне и Руссо, или Печорина, беседующего с Ве-
рой о «Пуританах» В. Скотта... Конечно, не во всяком произве-
дении тех лет, в том числе и у самой Ж. Санд, мы найдем раз-
витыми все эти элементы. Один писатель остановится на пол-
пути, изобразит только порыв к новой жизни, к новой любви,
трагически окончившейся; другой покажет капитуляцию перед
житейскими трудностями, победу среды над героиней. Но все эти
сюжеты находятся в потоке широкого эмансипаторского движе-
ния, так как в разных формах выражают протест против рабст-
168

ва женщины. Наиболее трудными, подлинно новаторскими сю-
жетами были те, в которых изображалась дружба. В самом де-
ле, как изобразить «отвлеченный» разговор героя с героиней,
как определить, где граница между дружбой и любовью, и нуж-
на ли она всегда, эта граница, не переходит ли одно чувство в
другое?
Нежными акварельными красками эти переходные стадии в
развитии чувств изобразил Герцен в «Кто виноват?». Он успел
показать, собственно, только дружбу между Бельтовым и Кру-
циферской, остановившись перед зарождением любви, отделав-
шись в финале заклинаниями и признаниями героев.
С большим перерывом, задним числом мы узнаем о сцене в
саду, о том, как шли на прогулке «дама в белом бурнусе» и «ка-
валер в черном пальто». Сцена дана глазами прохожего, кото-
рый видел, как шли по аллее двое, но тайна двух от него скрыта.
Мы догадываемся, эти двое — Круциферская и Бельтов. В объ-
яснении кавалера в черном пальто нет юношеской страсти: ему
тридцать лет. Его слова полны гуманности, но они уж слишком
теоретичны, как трактат. (Это не от неумения автора писать:
так теперь объясняются влюбленные 'люди 40-х годов, с посту-
латами, выкладками, выводами.) Он должен обосновать свою
любовь, зысокую дружбу. Бельтов говорит о своих чувствах:
«С первых дней нашего знакомства я полюбил вас, — дружба
ли это, любовь ли, просто ли сочувствие?.. Но знаю, что вы, ва-
ше присутствие сделались для меня необходимостью». И тут же
он сам старается за нее сформулировать (именно сформулиро-
вать) ответные чувства: «Скажу больше: вы не остались рав-
нодушны ко мне...» И снова она молчит, и говорит он о том, что
каждый вечер вычитывал в ее глазах. Впечатления разлагают-
ся, складываются по частям, медленно вызревает вывод. «Отчего
она не могла меня встретить теми словами, которые я видел на
ее устах?..» И Любонька отвечает ему в третьем лице, словно
это она и не она. «Оттого, — отвечала Круциферская (она на-
звана здесь сухим именем мужа) с какой-то отчаянной энерги-
ей,— оттого, что эта женщина принадлежит другому и любит
его... да, да! Любит его от души». Но чувства развиваются даль-
ше, Круциферская меньше начинает любить мужа, и Бельтов
становится в ее сознании все значительнее и необходимее.
Герцен н£ умеет и не хочет изображать бурно-пламенные
страсти. Он один за другим кладет верные акварельные штрихи:
«любовь струилась из ее синих глаз»; «чего хотел этот гордый
человек от нее?»; «я стала ниже в ваших глазах, вы забыли, что
я простая, слабая женщина». Но героиня не простая и не сла-
бая. Скоро все отчетливее она осознает, что ее симпатия к Воль-
демару «совсем иная», чем любовь к мужу (неожиданное услож-
нение по сравнению с сюжетами о «безобразных» мужьях).
Муж кроток, нежен, ему можно открыть всякую детскую мысль,
он расплачется, оценит. Но Бельтов «был так хорош, так увле-
167

кателен в своей гордой страсти»; «бывают совсем иные требо-
вания, душа ищет силы, отвагу мысли»; «отчего у Дмитрия нет
этой потребности добиваться до истины, мучиться мыслью?»
«Она в каком-то безотчетном порыве бросилась в его объятия, и
ее слезы градом лились па пестрый парижский жилет Владими-
ра Петровича».
Герцен довел развитие чувств героев до любви, ее проявления
обыкновенны, если она искренна: здесь будут и «слезы градом»,
и «безотчетность порыба». Все слишком долго готовилось. Но
с этого момента Герцен начинает класть неверные, идеализа-
торские штрихи. Перебой возникает уже с эпитетами «гордый че-
ловек», «гордая страсть». Налет демонизма не оправдан, ведь
Бельтов только что спасовал на дворянских выборах. Было бы
хорошо, если бы Герцен прошелся насчет демонизма с иронией.
Или следующий штрих: слезы лились «на пестрый парижский
жилет Владимира Петровича» — это же почти ирония, чувство-
вал ли ее сам Герцен? Или восклицание Любоньки на прощание
Вольдемару: «Вы любимы беспредельно... беспредельно люби-
мы». А потом наступили торжественно-тихие воспоминания о
Вольдемаре двух женщин — его матери и Любоньки, безнадеж-
но слегшей в постель после его отъезда. «Беспредельность» —
уже символика — любовь до гроба. Образ Круциферской весь в
потенции, это «тигренок», который еще не вполне осознал свои
силы. Как она осознала бы силы вполне, в романе не показано.
Но и то, что есть, — большой шаг вперед после пушкинской
Татьяны: страсть разложена на «моменты», разговоры между
героями состоялись. В «Евгении Онегине» — смена ситуаций,
герои меняются местами; в «Герое нашего времени» — калейдо-
скоп эпизодов с демонстрацией качеств одного героя; здесь —
специальная задержка на одной ситуации, с подробным изло-
жением всех перипетий развития чувства, от высокой дружбы до
любви. В этой дружбе и любви нет насилия одного над другим,
оба героя равны, их отношения пронизаны гуманизмом, утверж-
дением равенства.
«Кто виноват?» — наиболее яркий роман 40-х годов об эман-
сипации, связывавший этот вопрос со всей совокупностью обще-
ственных обстоятельств, закабалявших женщину, Любонька
проведена по трем кругам испытаний (Негровы, Круциферский,
Бельтов), показана в росте и движении, хотя Герцен, как трез-
вый реалист, указал точные границы ее активности, зная воз-
можности времени. Общественное поприще для женщины от-
кроют 60-е годы.
Тема «бедных людей», «маленького человека» — одна из из-
любленных у писателей натуральной школы. Они внесли много
нового в ее разработку по сравнению со «Станционным смотри-
телем» и «Шияелью». Хотя пушкинская идилличность и получи-
ла некоторое развитие в сентиментальных интонациях нату-
ральной школы, но полностью обнаружилась нетипичность сча-
168

стлмвой развязки судьбы похищенной офицером Дуни. Была ос-
тавлена в стороне и гоголевская фантастика, условно аллегори-
ческое изображение мести Акакия Акакиевича своим притесни-
телям.
Писатели натуральной школы — Ф. Достоевский, Д. Григо-
рович, Я. Бутков, М. Достоевский — ищут земных, правдивых
развязок, сосредоточивают внимание на психологии «маленьких
людей», чрезвычайно скрупулезно изображают обстоятельства
их жизни. Главная задача — показать в этих людях богатство
свойственной им человечности. Эти «маленькие люди» во мно-
гом лучше сильных мира сего, они вызывают сочувствие не
только своими страданиями, но и хотя бы слабой способностью
к протесту. Они не борцы, не активные разночинцы, герои
времени, но люди достойные, чтобы за них боролись.
Натуральная школа в подавляющей массе произведений не
растекалась в сентиментальной чувствительности по отношению
к чиновничеству: существовала и сатирическая линия его изо-
бражения. Школа вскрывала все анормальности психологии
«маленьких людей», их надломленность, филистерское смирен-
номудрие. Наряду с чувствительным мотивом разрабатывался
и патетический, порождавший тему героя времени из разночин-
цев, активного борца за свои права. Тема «маленького чело-
века»— переходная, отражавшая лишь одну из граней отноше-
ния писателей школы к промежуточному сословию.
Чиновники стали чувствительно изображаться не потому, что
они сделались лучше и перестали брать взятки, но потому, что
литература сделалась гуманистичнее, для нее носителями идеа-
лов стали не избранные личности, а простые люди, толпа.
Глазная заслуга в разработке темы «маленького человека»,
являющегося носителем больших моральных ценностей, при-
надлежит Ф. Достоевскому. Его роман «Бедные люди» соста-
вил эпоху в истории натуральной школы. Достоевский начал
сразу, «без разгона», как зрелый художник. Он пошел дальше
Гоголя.
От многих писателей школы его отличало полное отсутствие
плоского описательства. Белинский указывал на наличие в та-
ланте Достоевского глубокого гпорлеского элемента. В отличие
от Гоголя, по мнению Белинского, Достоевский не стремится на-
рочито к сатире, а полон патетического пафоса утверждения лич-
ности. Достоевский в «Бедных людях» усовершенствовал прин-
ципы положительного изображения простого человека. В этом
смысле к Достоевскому уже никак не шло избитое обвинение
школы в односторонности, в пристрастии к пошлости. У Досто-
евского герой интеллектуально развит, и читатель слышит го-
лос трагической обреченности жертвы, царящей вокруг вопию-
щей несправедливости. Белинский подметил в романе Достоев-
ского этот «глубоко проникающий в самое существо его траги-
ческий элемент».
169

Также совершенно новым элементом в литературе был пси-
хологизм Достоевского. Это отмечали Белинский, В. Майков,
Ап. Григорьев. Еще не было случая, чтобы особа чиновника мог-
ла поглотить внимание читателей на протяжении трехсот стра-
ниц романа. Перед читателем раскрывался богатейший и слож-
нейший мир.
Форма романа Достоевского сразу вводила в сокровенный
мир героев и заставляла смотреть на них не только с экзотиче-
ской стороны. Достоевский писал брату 1 февраля 1846 года:
«Во мне находят новую оригинальную струю (Белинский и про-
чие), состоящую в том, что я действую анализом, а не синте-
зом, т. е. иду в глубину, а разбирая по атомам, отыскиваю це-
лое». И затем не ^без самодовольства: «Гоголь же берет прямо
целое и оттого не так глубок, как я» 1.
Белинский и Некрасов указывали на многие недостатки язы-
ка Достоевского. И действительно, Достоевский злоупотреблял
применением излюбленных словечек. Но к нему прямо перешло
от Гоголя умение схватить в одном слове суть человека. У него,
в отличие от многих молодых писателей школы, установка на до-
стоверность психологическую, а не на бытовую и этнографиче-
скую. Словесные повторы, некоторая алогичность в языке героев
мотивированы не только интеллектуальным уровнем героев, но
и спутанностью их сознания, расколотостыо и болезненностью их
психики. Отсюда, естественно, легко впасть в шарж, и Достоев-
ский переступал меру. Но он начинал создавать язык истинных
страстей.
Гоголь показал, как жизнь приплюснула в бедном чиновнике
все умственные способности. О романе Достоевского Белинский
сказал: «Была бы большая ошибка думать так. Мысль автора
гораздо глубже, гуманнее; он в лице Макара Алексеевича по-
казал нам, как много прекрасного, благородного и святого ле-
жит в самой ограниченной человеческой натуре» (9, 554).
Гоголь вызывает к своему Акакию Акакиевичу только чувст-
во сострадания. Белинский подчеркивает сложность героя До-
стоевского. Автор не говорит, любовь ли заставила этого чинов-
ника почувствовать сострадание или сострадание родило в нем
любовь к Вареньке. Он с ней откровенничает «на правах» даль-
него родственника, чуть ли не придуманных им для благовид-
ного предлога. Его чувства к ней не просто отеческие или ста-
риковские. «Нет, — говорит Белинский, — в чувстве Макара
Алексеевича к его «маточке, ангельчику и херувимчику Варень-
ке» есть что-то похожее на чувство любовника, — на чувство,
которое он силится не признавать в себе, но которое у него про-
тив воли по временам прорывается наружу и которое он не стал
бы скрывать, если б заметил, что она смотрит на него не как на
вовсе неуместное. Но бедняк видит, что этого нет, и с героиче-
ским самоотвержением остается при роли родственника-покро-
1 Достоевский Ф. М. Письма. М.—Л., 1928, т. 1, с. 86—87.
170

вителя» (9, 554). В этой любви-воздержании так много сенти-
ментального, и вместе с тем она настолько в нормах всей жизни
чиновника, привыкшего ко всякого рода воздержаниям.
Белинский отмечал, что у героя Достоевского не атрофиро-
ваны ум и сердце, хотя жизнь и его приплюснула, и «можно
сказать, что у него все умственные способности из головы пере-
шли в сердце». Ум у него работает. Он анализирует не только
свои чувства к Вареньке, но и самый анализ. Самоутверждение
Макара в жизни идет не от гонора и отчаяния, а от сознания
ценности своего труда. Он не дает затереть себя как «ветошку
какую-нибудь». «Я никому не в тягость, — говорит он, — у меня
кусок хлеба есть свой, правда, простой кусок хлеба, подчас да-
же черствый, но он трудами добытый, законно и безукоризненно
употребляемый. Ну, что же делать, я ведь и сам знаю, что я пе-
реписываю: да все-таки я этим горжусь; я работаю, я пот про-
ливаю». Он вступается за честь Вареньки, когда ее однажды ос-
корбил офицер. Макар рассуждает о «Станционном смотрите-
ле» и «Шинели». В его образе Достоевский походя отразил фор-
мирование нового читателя. Теперь уже о чиновниках не только
пишут, чиновники сами обсуждают литературу о чиновниках.
Некоторую неопределенность образа Варвары Белинский
объяснял объективной причиной, особой участью русской жен-
щины. Неопределенность заставляет предполагать в ней и ум,
и женскую робость. Она достойный адресат для предельно откро-
венных писем Девушкина. Но когда она начинает проявлять ак-
тивность в связи с неожиданным предложением ее бывшего
обольстителя, «господина Быкова», когда она, наконец, должна
решить свою судьбу, в ее отношении к Макару Девушкину по-
является что-то отталкивающее. Она оказалась мелочно-рас-
четливой и, приняв предложение Быкова, становится какой-то
заурядной. Один критик увидел умышленный с ее стороны щел-
чок по самолюбию Макара, когда она дала ему задание разы-
скать фалбалу для венчального платья. В конце романа Варвара
Доброселова предстает совсем другим человеком...
Между тем «щелчок» любил давать и сам Достоевский, толь-
ко уже читателям и критикам, хотя это и не сразу было понято.
Белинский сначала принял странную манеру автора в
«Двойнике» за проявление творческого разнообразия. Однако в
«Двойнике» лишь наиболее ярко проявлялись тенденции, кото-
рые были и в «Бедных людях», но они стушевывались сильно
выраженным гуманистическим направлением романа.
Достоевский тонко изображает платоническую любовь к
падшей девушке, и в самой этой ситуации есть уже что-то чрез-
вычайно высокое и гуманное. Естественно, эта любовь несколько
необычная, и в высказываниях Белинского ясно показана слож-
ность и противоречивость положения Макара в этой любви. Не-
которые уродливые формы угодничества и робости перед люби-
мой барышней здесь оправданы. Достоевский имел объективное
171

право на изображение «подпольного» человека еще и потому,
что перед ним чиновник, которому по самому его бытию свойст-
венно двоемирие, спутанность в мыслях и чувствах. Но все эти
анормальности «выпрямлялись» гуманизмом основного замыс-
ла, показом богатства духовной жиз:ти героя. Психологизм До-
стоевского в «Бедных людях» полон социального пафоса, и это
определило актуальность и остроту романа. Еще при личных
беседах до выхода «Петербургского сборника» Достоевский ус-
лышал от Белинского множество похвал и в связи с этим писал
своему брату: «Я бываю весьма часто у Белинского. Он ко мне
донельзя расположен и серьезно видит во мне доказательство
перед публикою и оправдание мнений своих»1.
Белинский, зная, что пишется «Двойник», ждал от автора
нового шедевра. В заметке «Новый критикан» Белинский одоб-
рительно отзывался о повести после ее выхода. Однако в сле-
дующей статье он уже высказал опасения.
Между тем Достоевский был искренне убежден, что он со-
вершил новый, большой шаг вперед. «Голядкин» в 10 раз выше
«Бедных людей», — сообщал он брату.-—Наши говорят, что по-
сле «Мертвых душ» на Руси не было ничего подобного и что
произведение гениальное и чего-чего не говорят они! С какими
надеждами они все смотрят на меня! Действительно, «Голяд-
кин» удался мне донельзя»2.
В статье «Взгляд на русскую литературу 1846 года» Белин-
ский резко осудил фантастический элемент в «Двойнике». Двое-
мирие и двоедушие чиновника в изображении Достоевского уже
не горестная участь человека николаевской действительности, а
свойство человека вообще. Белинский, еще говоря о «Бедных
людях», недоумевал, зачем нужно было автору так долго смако-
вать сцену похорон студента Покровского, описывать, как ста-
рик, хлюпая носом, рысцой не поспевал за гробом своего наре-
ченного сына. В «Двойнике», погружаясь в исследование души
сумасшедшего, Достоевский сужал социальную основу своего
психологизма. Его общей предпосылкой являлось как бы выра-
жение автора «Выбранных мест из переписки с друзьями»:
«Дрянь и тряпка стал всяк человек...».
Ап. Григорьев отметил отход Достоевского от главных заве-
тов социальной сатиры Гоголя. Восстанавливая вслед за Гого-
лем в правах «микроскопическое существование всякой мелоч-
ной личности», писал Григорьев, школа «дала гражданство вся-
кой претензии в патологической истории о Голядкине-старшем,
где человеческое является уже вполне рабом, для которого пет
исхода из его рабства» 3.
В «Господине Прохарчиие» Белинский увидел только «умни-
lJi«iine» и «претензии»; эта повесть, по словам Белинского, даже
1 -Ч о с т о е в с к и и Ф. М. Письма, т. 1, с. 82.
* 'hiM же, с. 87.
Московский городской листок, 1847, № 62, с. 250.
т

«почитателей таланта г. Достоевского привела в неприятное
изумление» (/0,41).
В попытках живописать галлюцинации Ордыиова и его па-
тологическую страсть к Катерине («Хозяйка») Белинский увидел
какую-то жалкую смесь из Марлинского, Гоголя и Гофмана
(см.: 12, 467). По поводу «Хозяйки» Белинский разразился в
письмах ;: Боткину и Анненкову настоящей бранью: «Хозяйка»
Достоевского нервическая...»; «Дело в том, что его повесть до
того пошла, глупа и бездарна, что на основании ее начала ни-
чего нельзя (как ни бейся) развить. Герой — какой-то нервиче-
ский...— как ни взглянет на него героиня, так и хлопается в
обморок. Право» (12, 421, 430).
«Роман в девяти письмах» (сначала предназначавшийся для
«Зубоскала», затем появившийся в «Современнике») при чте-
нии на квартире у Тургенева, по словам Достоевского, «произвел
фурор». Но Белинский прочел его в журнале и писал Тургеневу:
«Достоевского переписка шулеров, к удивлению моему, мне
просто не понравилась—насилу дочел. Это общее впечатление»
(12, 335) '.
В повестях других авторов о бедном чиновнике наблюдается
значительное расширение приемов изображения, стремление
перепробовать более простые из них, чем те, которые применены
у Достоевского. Иногда даже казалось, что этот высокоодарен-
ный молодой писатель слишком заскочил вперед и надо в раз-
работке этой темы все пройти «по порядку», начиная с «физио-
логии».
В. Даль в рассказе «Жизнь человека, или Прогулка по Нев-
скому проспекту» с горькой иронией старается объединить «ве-
личие» и «падение» горюна, создать компактную миниатюру
эпопейного значения. Какое же это величие, если речь идет о
сироте, бедном чиновнике, который в течение жизни сначала,
меняя углы, нумера, квартиры, двигался по одной стороне Нев-
ского проспекта — от Лавры до углового дома почти у Адмирал-
тейства, а потом совершил обратный путь по другой стороне до
Лавры — на кладбище. Сколько вложено человеком энергии,
чтобы стать человеком, а результат все тот же, как у всех го-
рюнов.
Я. Бутков в «Горюне» возвращается к «физиологиям», при-
стально разъясняет, что такое горюн, почему горюн, какие бы-
вают горюны. Индивидуальных черт герою не полагается, он
1 Новейшие советские исследования Достоевского констатируют факт неко-
торой недооценки Белинским «Двойнмка> и других углубленно психологи-
ческих произведений писателя, важных для понимания его манеры и своеоб-
разия. (См.: Е в н и н Ф. Об одной историко-литературной легенде. — Рус-
екая литература, 1965, № 3; статьи в сб.: Достоевский — художник и мыс-
литель. М., 1972, и др.) Но вряд ли есть основания для того, чтобы потес-
нить значение «Бедных людей», которых Белинский продолжал считать луч-
шим произведением писателя.
J73

тип, и все факты призваны подтвердить типический круговорот
его жизни: он рано осиротел, чужие люди его воспитали, после
обучения попал в канцелярию. Жил тихо, «про себя». Но вдруг
роковой случай все перевернул вверх дном. У горюнов всегда
есть такой роковой случай. Горюн встретил на улице барышню,
полюбил с первого взгляда, а она оказалась проституткой (мо-
тив «Невского проспекта»). Ошеломленный, выбежал он из ее
дома, по дороге толкнул невзначай (и надо же случиться беде!)
своего столоначальника, а наутро получил записку об увольне-
нии со службы. Герой спился, стал промышлять тем, что при-
ставал к похоронным процессиям, направлявшимся к Смолен-
скому кладбищу: авось, будет подаяние, пригласят на поми-
нальный обед. Однажды он сопровождал гроб и узнал в покой-
нице свою красотку. Видимо, скоро и его самого принесут сюда.
Я. Бутков создал целый цикл рассказов о «маленьких чи-
новниках», с их особенными привычками, жаждой «ленточек» и
ожиданием вожделенного «первого числа», когда выдают жало-
ванье. Это все в подавляющей массе бобыли, жители петербург-
ских «углов» и «вершин». «Маленький человек» освещается в
разных ракурсах, становясь одной из основных тем натуральной
hi колы.
В рассказах Григоровича «Капельмейстер Сусликов», Я. Бут-
кова «Сто рублей» и др. есть сентиментальная нота. Кухарка и
та сочувствует Сусликову, оставшемуся без места, с глазу на
глаз со своей неумной, невежественной, грубой супругой. «Ро-
жоный ты мой... — причитала кухарка, — ох, болезный ты наш,
вишь как умаялся, касатик, и вздохнуть-то тебе не дадут, моему
батюшке...»
Натуральная школа не становилась на позиции абсолютного
заведомого оправдания «бедного чиновника», она анализирова-
ла «физиологию» этого явления. Весьма любопытны многооб-
разные внутренние аспекты освещения этой темы. Уже Ф. До-
стоевский показал и психологическую раздвоенность, и неустой-
чивость этого типа. Школа не пошла далеко в разработке двой-
ничества, патологического элемента — это черты индивидуаль-
ные у Достоевского. Школа их отстраняла. Но она подробней-
шим образом выявила оттенки внутренней травмы чиновника,
боящегося всего на свете, запуганного, затертого, утратившего
свое достоинство. Нисколько не смакуя слабости, школа прав-
диво их изображала.
Я. Бутков с легким осуждением рассказывает, как его горюн
старался обезопасить себя от треволнений жизни. Пассивность
героя приносит лишь призрачный покой, таит в себе будущие
несчастья всей его жизни. Он жил без ропота и все время боял-
ся, как бы чего не вышло. Когда он еще служил, то взял за пра-
вило: «Мое дело вот: прийти пораньше, да засесть за стол, да и
писать, и записывать, и переписывать, а если велят сочинить
что-нибудь, то и сочинить... да, и самому, из своей головы со-
174

чинить можно что-нибудь, если велят...» Он не заводил связей
с сослуживцами, пугливо удалялся от кружка молодых людей,
не входил в опасные рассуждения о прогрессе, Западе, челове-
честве, Каратыгине, Роберте Пиле. Он боялся сделаться чело-
веком, имеющим свой взгляд, свои мнения: «Пусть они там...
пусть! а я себе в стороне, а я так, издали буду смотреть на них.
До меня ничего не касается». Но не уберегся герой от напасти
и несчастий. Герой Буткова немного больше развит, чем Акакий
Акакиевич, но результат все тот же. Разный бывает страх у бед-
ных чиновников. Натуральная школа не торопилась вслед за
Достоевским анализировать подполье, двойничество, взвали-
вать все вины на самого «маленького человека». Она воспроиз-
водила смятенную душу чиновника, жалея его.
Скопидомство господина Прохарчина приобрело гипертрофи-
рованный характер. Но в житейских нормах оно понятно, есте-
ственно. Каждый «маленький человек» борется за свою незави-
симость. Надо быть готовым к черному дню. Он откладывает в
ящичек, в шкатулку частичку пенсии — «исключительно на спа-
сение от грядущих бед». Трудно жить темному человеку, гово-
рит Бутков. Это «обреченное сословие» живет какими-то
пансионами, копит деньги; люди объединены какой-то роковой
общностью своих интересов и нужд. Каждый оберегает свое
больное самолюбие, а оно есть у «маленького человека», как и у
всякого. Ананий Демьянович, один из жильцов большого дома,
где много «темных» людей, «для тона» особенным образом рас-
ставляет ветхий скарб в своей конурке: например, у него на
виду стоит порожняя бутылка из-под шампанского — смотри,
мол, иногда и мы пьем эту амброзию. Он любит смотреть в кал-
лиграфическую табель о рангах с обозначением против каждого
ранта меры денежного вознаграждения за нанесенное ему бес-
честие. Это на всякий случай: уж очень старается уберечь себя
«маленький человек». Ананий Демьянович имеет привычку пи-
сать свою собственную фамилию росчерками со всевозможными
титулами «по наклонности собственных мыслей», как сказал бы
Чичиков. Он и кутнул однажды в получку, не столько, впрочем,
по развращенности своего права, сколько для убеждения себя в
своей «самостоятельности».
Вражда между жильцами возникает и разгорается все из-за
того же проклятого самолюбия, все из-за тревожного чувства
собственного достоинства. Это Ананий Демьянович предложил
проследить, не делает ли фальшивки господин Пшеницын. Но не
думайте, что он это предложил по злобе какой, «боже сохрани!
а так, для собственной безопасности и потому, что человек он
был опытный и всякое видел на свете, притом запуган и загнан
в прежнее, знаете, время до крайности». Он признался однажды
хозяйке Клеопатре Артемьевне, что все боится чего-то особен-
ного во время возни, которая поднимается по ночам в комнате
Пшеницына.
175

До чего страхи могут обуять «маленького человека», можно
судить по великолепному рассказу М. Достоевского «Воробей»
(1848). Ф. М. Достоевский в некрологе о брате особо выделил
это произведение как наиболее удачное из всего, им написан-
ного 1. Рассказ юмористический, напоминает чеховский «Смерть
чиновника».
Чиновник десятого класса Цыпкнн возвращался с приятелем
после неудачной охоты. От нечего делать приятель убил воробья
на деревенской улице. Не успел отгреметь выстрел, как около
них вырос унтер и, сняв шапку, осведомился: «Кто стрелял?»
В запальчивости Цыпкин все взял на себя, назвав имя, звание
и место жительства (вот она, амбиция «маленького человека»!).
Унтер пояснил, что выстрелом интересуется командир стоящей
здесь их части полковник Затравкин. Все, кажется, этим и обо-
шлось. И вдруг Цыпкину вскоре стало как-то не по себе: почему
солдат спросил фамилию, чин и адрес? И уж как-то очень веж-
ливо спросил. Не будет ли нагоняя какого, может быть, заранее
предупредить начальство? Дело было на даче (и это напоминает
чеховскую черту, равно как и фамилии: Цыпкин, Затравкин), и
чиновник решил вскочить в дилижанс, чтобы отправиться в Пе-
тербург. Не сговариваясь с ним, прыгнул в дилижанс и его при-
ятель, сначала казавшийся беззаботным, но про себя, видимо,
также струсивший. Потом оба устыдились малодушия и верну-
лись домой. Съели жаркое из воробья. И все же Цыпкина охва-
тила бессонница. Ночью он вообразил, что за ним потому не
идут, что донесение полковника уже пошло выше. Жена посмеи-
валась над мнительностью мужа, а потом также струхнула.
«Вот это-то и худо, Настя, — объяснял Цыпкин, — вот это-то и
пугает меня. Стало быть, с жалобой он отнесся не к здешнему
сельскому начальству, иначе я давно бы уже получил замечание
и с концом бы дело? Стало быть, он пошел к своему начальству,
а его начальство снесется с моим, и тогда уж бог знает, что
будет». Нахлынули новые и новые опасения. Что, если в депар-
таменте узнают о проступке Цыпкина? А Иван-то Алексеевич?..
«Да он из мухи слона сделает, чтоб только столкнуть меня: «Вы,
господин Цыпкин, стрелять все изволите, а у нас здесь делом
занимаются. Так уж лучше ступайте в егеря, в военную службу».
И наутро, измученный бессонницей, пошел Цыпкин объяс-
няться с полковником Затравкиным. На свой страх и риск — что
будет, то будет. Полковник вышел к нему спокойный, как ни в
1 См.: Достоевский Ф. М. Несколько слов о Михаиле Михайловиче До-
стоевском.— Эпоха, 1864, № 6 (нюнь). Рассказ не назван, но именно он
имеется в виду в следующих словах: «Когда-то, в молодости своей, он зани-
мался даже художественной литературой. Он написал несколько повестей и
рассказов. Их хвалили, и в них действительно были признаки таланта, осо-
бенно в одном небольшом рассказе, помещенном в «Отечественпых запис-
ках* в 48 году». Это в точности соответствует данным публикации рассказа
«Воробей».
176

чем ке бывало. Цыпкин объяснился, полковник расхохотался:
это все фельдфебель шутит, он любит шутить, вот я намылю
ему голову. Воспрянул духом Цыпкин, пришел домой: подавай,
жена, обедать. Полковник так и сказал: здесь деревня, стрелять
можно, это не мое дело, на то становой пристав есть.
У страха глаза велики. Ночью Цыпкину стены словно шеп-
тали: «маленький человек, маленький человек», а ведь перед
тем Цыпкин важничал, велел живописцу намалевать свой порт-
рет с генеральским поворотом.
Замечательную миниатюру с тонким юмором создал М. До-
стоевский. Но, кажется, он сам не использовал всех возможно-
стей, таившихся в его сюжеге. Но и сделанное замечательно; по
тонкости работы рассказ М. Достоевского — явление необы-
чайное для 40-х годов, когда предпочитали без юмора, впрямую
решать тему о «бедных» и «маленьких людях».
Натуральная школа проявляла свой гуманизм не только в
изображении униженных и оскорбленных, она разглядела в раз-
ночинной среде и более высоких героев, воплотивших в себе на-
ступательный дух нового поколения.
Все предыдущие темы натуральной школы так или иначе
связаны с поисками положительного героя, хотя изменялось его
понимание и отыскивался он все в более и более демократиче-
ской социальной среде. Как мы убеждались, натуральная школа
вносила много новых штрихов в решение этих тем, выдвигая
на первый план «маленького человека» и боевого разночинца.
В этих смещениях ярко проявилось новаторство школы.
Но в сознании современников представления о натуральной
школе по справедливости связывались с беспощадным обличе-
нием пошлости российской действительности. Школа потому и
заслужила название «гоголевской», что она подхватила и прс^
должила главную тему «Ревизора», «Мертвых душ», начав с но-
вой силой, в свете ясной и четкой теории Белинского, сатириче-
ски обличать чиновников, помещиков, всех этих «коптителей не-
ба», взяточников, «значительных лиц», казнокрадов, душевла-
дельцев, крепостников.
В миниатюрах альманаха «Первое апреля» чиновничество,
взяточничество — одна из основных тем («Как опасно преда-
ваться честолюбивым снам», «Дядюшка и племянник»). В «Фи-
зиологии Петербурга» самой сильной сатирической вещью был
«Чиновник» Некрасова, в «Петербургском сборнике» — рассказ
в стихах «Помещик» Тургенева, «Колыбельная песня» Некрасо-
ва. В «Отечественных записках», «Современнике» печатались
сатиры и обличения Некрасова («Современная ода», «Нравст-
венный человек»).
Но и в решении этой, прямо идущей от Гоголя темы нату-
ральная школа обнаружила много своих, оригинальных черт.
Гоголь создавал типы, маски, с огромной силой концентри-
руя в образе прямые улики и характерные черты. Ег-) герои са-
12 Заказ, 7306
177

ми себя разоблачают, «проговариваются»: уж слишком непри-
гляден их облик, косноязычна речь, сами за себя говорящие фа-
милии, имена, прозвища. Образ у Гоголя — гротескный: созна-
тельно заостренный, непременно комический.
У писателей натуральной школы все всерьез. Эти отрица-
тельные герои — простые люди, с обычными, чисто русскими
именами, они вершат свои суетные дела в повседневной, буднич-
ной обстановке. К н-им не надо приноравливаться. Прозаизм их
существования не сдобрен ни комизмом, ни надрывной лириче-
ской интонацией автора, как это наблюдается у Гоголя в «Ста-
росветских помещиках». Можно сказать, натуральная школа
«скучнее» писала об этих людях, не достигала той степени кон-
центрированного типизма, который характерен для художест-
венной практики Гоголя.
Отрицательные герои у писателей школы менее запомина-
ются, проходят серым потоком, воплощая в себе «дрязги и ме-
лочи» быта. Но в этом своеобразном понижении уровня типиза-
ции, по сравнению с Гоголем, таилась новая сила русского кри-
тического реализма.
Натуральная школа показывала весь ужас тихой работы этих
«существователей», повседневность творимого ими зла, разветв-
ленность самых разнообразных проявлений пошлости. Чиновни-
ки и помещики в этих повестях — одна сплошная растленная
масса, ей дано сознание своей безнаказанности, она откровенно
чванлива и требует уважения своих нравов и прав. Натураль-
ная школа обнаженно-публицистично указывала на эти язвы.
Происходило явное заострение темы, прямое и непрямое обличе-
ние пошлости. Достигалось это не только средствами гротеска,
фарса, но и спокойной, сдержанно-желчной формой суда над
ней от лица общественного мнения. Это стало делаться без яв-
ного нажима. Пошлость осуждалась всем здравым смыслом
гражданского сознания.
Гоголь только в конце «Ревизора» заставил городничего пря-
мо обратиться в зал («Над кем смеетесь?!») и угрожать «щелко-
перам», если они его «в комедию вставят»; до этого городничий
сам себя разоблачал, «проговариваясь». «Чиновник» у Некра-
сова построен на прямой похвальбе самодовольного столпа оте-
чества. Он тоже грозит писателям сослать их на поселение, в
Сибирь. Но эта мера расценивается им уже как государствен-
ное благодеяние, чуть ли не как патриотический долг. Некрасов
также заставляет своего «нравственного человека» проговари-
ваться относительно тех «добродетелей», которые его «украша-
ют», но уже явно в тоне пародии, сквозь которую проглядывает
норма гражданского самосознания автора и читателя, понима-
ющих, что в официальной российской действительности все по-
шло шиворот-навыворот, черное выдают за белое.
У Гоголя гротеск еще связан с надеждой, что люди поймут,
как они смешны, и исправятся. У писателей натуральной школы,
178

если они прибегают к гротеску, он уже дается вчуже, непримири-
мо, сухо, однолинейно, беспощадно. Так холодно и зло рисует
Герцен генерала Негрова, его грубый, деспотический нрав, без-
душие заведенных им порядков. Гоголь умел изображать героев
через вещи, и Герцен изображает их таким же образом. Но его
цель — показать внутреннюю, моральную опустошенность кре-
постника-себялюбца, владеющего рабами. По внешним лишь
приметам мы догадываемся, что Негров собирается жениться:
велели вынести в задние комнаты люльку с его дочерью, родив-
шейся от крепостной, были куплены обновы, карета, четверка
лошадей. О чувствах Герцен не говорит, бездушие Негрова по-
казано через внешние перемены. Автор зло описывает преступ-
ную, сластолюбивую страсть Глафиры Львовны Негровой к до-
машнему учителю Круциферскому. Гротеск Герцена буквально
приобрел «физиологический» характер. Автор обыгрывает ме-
тафору— горение разжиревшей барыни от любви: горит жир,
«пожар бывает очень продолжителен там, где много жирных ве-
ществ— лишь бы разгореться». В этой любви-блажи нет ниче-
го духовного, поэтому Герцен пресловутому приему физиологи-
ческих описаний вернул их прямой смысл. Это не петербургская
сторона или петербургские углы, а буквально тело, мясо, туша,
«физиология» жира; все, что происходит с Негровой, — это
жизнь тела, а не духа.
Серое провинциальное дворянство выведено в многочислен-
ных повестях и поэмах натуральной школы. Жизнь без всякого
ума, примитивные интересы, прихоти, угодничество, чинопочи-
тание, нажива, карьера, чичиковщина, сочетающиеся с жесто-
костью и самодурством, — вот типические черты правящего со-
словия.
«Будь ласков, вежлив и почтителен к старшим! — говорила
Елена Терентьевна, мать героя повести Панаева «Маменькин
сынок», прерывающимся голосом, крестя сына дрожащей ру-
кой,— слушайся начальников, угождай им, будь искателен, пре-
дупредителен, надобно во всем, дружочек, уметь найти... Про-
води большую часть времени в семействе твоего командира...»
Герой и вырос циником, презревшим всякую порядочность. «Он
с детства привык лгать и хвастать, без сознания, что это дурно,
потому что дышал в атмосфере лжи и хвастовства». «В девять
лет он уже хвастался тем, что у него будет полторы тысячи душ
крестьян».
Безмозглыми чудаками выведены дворяне в комедиях «Завт-
рак у предводителя» Тургенева, «Богатая невеста» Меньшико-
ва. Есть в городе у купца Лоскутникова богатая невеста. Многие
сватаются: сто тысяч приданого «имеют свою физиономию»,
хотя бы она сама была чучело. В конечном счете ее перехваты-
вает не кто иной, как князь Голоногий, промотавшийся старик,
о котором тут же сосед-помещик говорит: «Князь! Да что от
этого пользы ему, что он князь? Что за утешение? Поди-ка он
179

на рынок, никто ему пучка моркови не подарит за то только,
что он князь».
Излюбленным мотивом в изображении пошлости дворян бы-
ло контрастное сопоставление свежей молодости, мечтаний, бла-
городных порывов героев в начале произведений с той спячкой,
апатией, тупей жестокостью, равнодушием, к которым они при-
ходят в конце. Среда заела, жизнь поломала все прекрасно-
душные мечтания, и,герои не жалеют об этом, не замечают, во
что они превратились. Осуждаются при этом и среда, и сам ге-
рой. Одна из повестей Галахова на эту тему так и называется
«Превращения».
Перед нами одна из «обыкновенных историй», как ее изо-
бразил Гончаров. Дочь смотрителя уездного училища Страни-
цина Катя возвращается из пансиона в родной дом. В Москве
остается ее любимый Владимир Венельский. Он учится в универ-
ситете. Серые будни провинциальной жизни скрашиваются для
нее мечтами о любимом человеке. Но годы проходят, а от него
письма все реже и реже. Он, как впоследствии оказалось, про-
сто не смел ей навязываться, так как был беден и пока всерьез
не мог помышлять просить ее руки. Ее насильно выдают за-
муж за губернского ревизора Мордовского. Владимир смирился,
и связь между ними порвалась окончательно. Однажды, будучи
проездом в городе, Владимир решил найти свою бывшую пылкую
мечтательницу. Он остановился на Московской улице перед до-
мом статской советницы Мордовской. Когда вошел в дом и, не
встреченный и не остановленный никем, прошел во внутренние
покои, то услышал плач грудного младенца, какую-то брань за
перегородкой, увидел на полу игравшего годовалого ребенка.
Наконец служанка его заметила и позвала хозяйку. Его встре-
тила тучная, обрюзгшая статская советница и грубо спросила,
чего надо... Трудно было узнать прежнюю Катеньку. Таковы
естественные «превращения» в жизни.
Такую же эволюцию показывает Панаев в повестях «Барыш-
ня», «Барыня». Молодая, чистая девушка с годами превраща-
ется в садиста, человеконенавистника, насильника над людьми,
родителями. И все это — результат владения рабами.
Особенно тонким обличителем пошлости был Тургенев в
поэмах («Параша», «Андрей»). Важно было не только развитие
этой темы талантливым писателем, но и перенесение ее в высо-
кий жанр поэмы, обличение стихами, со своеобразными повто-
рами мотивов «Евгения Онегина». Это было пародирование учи-
телей, только в несколько иной, более мягкой манере, чем у Не-
красова. Здесь учителя оказывались ни при чем, они свое дело
сделали, а вот что сделало время с их героями?
Тургенев знаком с «общими местами» в описании усадебных
романов — литературная традиция вся перед ним. Но многое ли
из нее можно всерьез использовать, не все ли оборачивается ка-
рикатурой? Бот они, сросшиеся формулы романов о тихих «дво-
180

рянских гнездах»: «законным браком», «покинул бренный мир»,
«узнать, как говорится, жизни бремя», «впрочем, откровеньем
она не величала тех речей», «тихо воцарился в их сердцах так
называемый священный страх», «просто вздором, как люди го-
ворят, она полна».
«Параша» начинается с обращения к читателю. Читатель
сразу приглашен в судьи, в соавторы. Без этой заручки не было
бы поэмы: всерьез, с верой Тургенев не мог изображать такие
картины. Тут нужна была ирония — заодно с читателем. Тогда
понятны и лиризм отношения к Параше-девушке, и юмор, когда
она вышла замуж, развенчание героя. Читатель — это человек,
знающий наизусть «Думу» Лермонтова и все современные поэ-
мы, которому наскучили старые манеры. Вместе с автором он
ищет новую, не скучную манеру, выворачивая затасканные сю-
жеты, беря их напрокат. Уже первый стих задает тон:
Читатель: быо смиренно вам че/юм.
И дальше как бы не всерьез дается описание усадьбы. Затем —
сознательные похищения у Пушкина, Лермонтова, чтобы пока-
зать, как традиция оборачивается иронией. Стоит Параше в за-
думчивости сесть, как следует реплика: «Помните Татьяну». Но
впрямую сравнивать автор не хочет: «Боюсь, рукой читатели
махнут и этой сказки вовсе не прочтут». Она «Марлинского и
Пушкина любила». Автор все время боится впасть в лиризм.
Парашу затягивает пошлость, а герой уже пошл — он умом не
славился. И снова берется напрокат общее положение: и не
был «замечательным лицом», т. е. он был, как из всего видно,
тем, что сам Тургенев назвал «человеком, каких много».
Параша сидит у матери, ждет жениха. «Мы замечаем, — го-
ворит автор вместе с читателем, — за поясом цветок». А далее
о женихе: «Не нравится он вам, читатель мой». Введен «бес»,
иронический сколок с лермонтовского демона; о нем сказано:
«бес печальный и могучий» («печальный демон»). Тургенев де-
лает его предполагаемым свидетелем любовного объяснения ге-
роя с Парашей. Тут демону нечего делать, смутить некого, все
благопристойно и мизерно: обыкновенный обывательский сго-
вор. Сатана хохочет над мещанским оборотом дела. В Параше
загублены хорошие задатки, а скепсис героя оказался посрам-
ленным. Насмешливо глядит бес не только на эту пару: по-
шлость— всероссийское явление, и Тургенев расширяет рамки:
Мне кажется, он смотрит не на них,
Россия вся раскинулась, как поле,
Перед его глазами в этот миг.
Суть в этом обобщении. Тургенев не «испортил» поэмы, а
прояснил ее истинный смысл. Просто о любви поэму писать он
не собирался, и о любви Параши он все время говорит с иро-
нией, все время смазывая патетические моменты, замешивая в
действие читателя-свидетеля...
181

Тон по отношению к герою — сатирический, ибо сам он во
времена оные, смеясь над «толпой», говорит Тургенев, «в бесы
метил». Вот они и встретились... Герой — усталый человек, ему
наскучило смеяться надо всем, «он все бранил от скуки».
Встретившись с будущей тещей, герой по старой привычке
было «с чепца до башмаков ее окинул взглядом и быстро усмех-
нулся». Смеяться надо всем — это способность, по Тургеневу,
«праздного ума», и она теперь «смешна сама». Герой «в пош-
лость верил твердо и всегда», а «мир другой (курсив Тургене-
нева. — В. /(.) ему был незнаком, и он, злодей, — не сожалел
о нем».
Сильной стороной изображения пошлости у Тургенева явля-
ется то, что он обличает ее не резко, а дискредитирует изнутри.
Тургенев без карикатур и масок Гоголя как бы специально за-
нялся провинциальным фоном «Евгения Онегина», заинтересо-
вался судьбой Петушковых, гамлетов Щигровского уезда и по-
казал «талантливые натуры» провинции задолго до Щедрина
(«Губернские очерки»). Мы видим их в Параше, в Дуняше («По-
мещик»), в Андрее («Андрей»).
Что поэма «Помещик» направлена против пошлости, под-
черкивается на каждом шагу. Картина уездного города служит
фоном, как усадьба в «Параше». Тон автора тот же, что и в пер-
вой поэме, — иронический, независимый. Андрей — человек «без
разочарованья», он слишком был в «отчаянье влюблен и не ле-
леял своего страданья». Это какая-то смесь Фоблаза с Манило-
вым... Сводит его с Дуней сам ее муж, которому выпадает всег-
да комическая роль: «как муж, он не замечает ничего». Перво-
начальный портрет Авдотьи Павловны дублирует строки из по-
слания Тургенева «К. А. С», но подводится он в целом под про-
винциальную пошлость. «Барыней она не сделалась» — это бук-
вально отсылка к только что появившейся в «Домашней беседе»
повести И. Панаева «Барыня», где специально обсуждается, с
физиологической точки зрения, «особое» явление русской жиз-
ни— «барыня», непереводимое ни на один иностранный язык.
Как бывшая институтка, говорит Тургенев, Дуняша плакала
тайком «над пошленьким романом», но в целом она женщина
«здравого рассудка».
В этом ключе и весь ее роман с Андреем. Пили чаек, переки-
дывались в картишки, сплетничали. Все это показывает уро-
вень героини. Муж только и знает: «Куда же вы? сейчас готов
обед». Слово «пошлость» все время на устах у Тургенева: «по-
шлая радость земная» и пр. Ее письмо в конце поэмы искупает
многое. Она выразила всю свою любовь и преданность Андрею,
а тот отделался лишь «улыбкой невеселой на губах».
Подлинно новаторским, великим достижением натуральной
школы была постановка темы крепостнической деревни на пов-
седневное обсуждение, воплощение ее в высокохудожественных
образах крестьян. Появилось множество произведений с непри-
«82

вычными для русской литературы темами. Главное — запретная
тема стала массовым явлением, как бы обязательной для под-
линно современных писателей. Начиналось художественное за-
воевание важнейшей области русской жизни, которое не могло
не сказаться на изображении всей системы социальных отноше-
ний, героев и героинь из разных сословий, в различных сюжет-
ных поворотах и переплетениях.
Несправедливость крепостничества показана в повести С. По-
бедоносцева «Няня» (1846). В ней говорится о няне, «рожден-
ной в состоянии, которым запечатлен грустный быт нашего про-
стого народа...», о «людской неправде». Повесть немного сенти-
ментальна, но интересна. Старая няня оказывается подлинным
ангелом-хранителем героини, вместе с барышней она терпит на-
праслину от барина, барыни. Эта повесть — апофеоз простой
крепостной женщины.
В другой повести Победоносцева «Из записок неизвестного»
(1847) показана дворня, людская, лакейская — типичный бар-
ский дом на широкую ногу. У автора во всем ирония по отно-
шению к господам и искреннее сочувствие к крепостным. Сати-
рически выведена барыня Клеопатра Павловна, тетка, старая
дева, куратор детей, в доме бдительный Аргус над сенными де-
вушками... Клеопатра Павловна строго смотрела «за черногла-
зыми горничными, которые не совсем лишены были способности
привязывать к себе грубые сердца мужского поколения кухни и
передней». «Проходя через девичью, тетенька Клеопатра Пав-
ловна смотрела работу сенных девушек, сидевших за пяльцами,
задавала им урок к приезду». А вот и отъезд в пансион к деви-
цам. Это было всегда радостным событием. «Маменька подава-
ла знак, и тогда девки и лакеи безвозбранно овладевали нашими
особами и сажали нас в коляску по порядку». «Тетушку выводи-
ли и подсаживали в коляску, выслушивая подобострастно ее
приказания смотреть за нравственностью девушек-горничных,
за кустом малины и шпицем, на котором сенные девушки люби-
ли вымещать дурное расположение их духа и ненависть к те-
теньке». Отрывистые приказания тетушки характеризуют ее
как Салтычиху: «Смотреть за девками!., чтобы Парашка не
улизнула к соседям... Машку запереть под замок...»
Все это дано через наивное детское восприятие, но тем силь-
нее подчеркивается действительная, мрачная сторона этих кар-
тин.
«Горничных девушек, — говорит автор, — тетенька Клеопат-
ра Павловна держала чрезвычайно строго и, как говорится, в
черном теле — особенно тех, которые были получше и покраси-
гее. Стоглазым Аргусом наблюдала она за нравственностью и
за шалости сердца наказывала, как за оскорбление власти. Но
если, по странной игре случая, платье какой-нибудь из целомуд-
ренных весталок оказывалось немного узким в корсаже... о! тог-
да тетенька делалась мстительною Немезидою, -и невинная ви-
183

новная испытывала на себе всю строгость уголовного кодекса».
Подобных картин можно было бы привести множество, в том
числе и из наиболее значительных произведений натуральной
школы; «Кто виноват?», «Сорока-воровка». Мы сознательно вы-
брали «второстепенные», чтобы показать, как далеко зашел
этот процесс обличения.
Изображение крестьянской жизни не было простым копиро-
ванием того, что есть. Дело не в одной гражданской смелости.
Открывались новые перспективы гуманизма школы, ее художе-
ственного мастерства. Дойдя «до корня», она начинала заново
осмыслять всю систему русской жизни. Здесь достигают своей
кульминации оба аспекта изображения российской действитель-
ности: сатирико-обличительное изображение отрицательных
сторон и патетическое прославление положительных героев и
идеалов. Почву для решения обеих своих задач натуральная
школа нашла именно в деревне, где наиболее полно проявля-
лась сущность крепостничества, а в крестьянстве таились источ-
ники всего подлинно здорового и положительного. Именно тема
крепостной деревни показывала, что школа целиком охватыва-
ет «физиологию» общества и стремится к разгадке социальных
тайн русской жизни.
Новое в постановке крестьянской темы писателями нату-
ральной школы, прежде всего Григоровичем и Тургеневым, за-
ключалось в соединении этнографического, описательного эле-
мента. Уже давно присутствовавшего в русской литературе при-
менительно к «народной» теме, с острым социальным анализом
крепостнических отношений, в решающих чертах, определяю-
щих жизнь и «мужика», и «барина».
В повестях Н. Ф. Павлова «Именины», Н. Полевого «Мешок
<г золотом» в 30-е годы выдвигались чисто нравственные про-
блемы жизни «простолюдинов», крестьян; герои, как правило,
были людьми незаурядными, талантливыми музыкантами, ар-
тистами, живописцами, особенно остро переживавшими свое
крепостное состояние. В таком же нравственном ракурсе изо-
бражена артистка в роли Анет в «Сороке-воровке», художница
Параша в «Жизни и похождениях Тихона Тростникова». Стра-
дания исключительных, одаренных людей описывались в тради-
циях старой, романтической повести о художнике, не понятом
обществом.
Очерки В. Даля, печатавшиеся в 40-х годах, были перегру-
жены описаниями подробностей быта, привычек кресть-
ян. Автор демонстрировал свой огромный опыт, наблюдатель-
ность бывалого человека, филолога. Читатель посвящался в
особенности местного говора крестьян, в то, как они едят, спят,
трудятся, совершают различные обрлды. Но в очерках не было
живого человека, раскрытия социальных основ бедствий паро-
да. Охватывавшие всю народную жизнь «Картины из русского
быта» В. Даля рассыпались на дробные зарисовки разрозпеи-
184

пых эпизодов, не были пронизаны единой мыслью.
В очень сложном историческом контексте приходилось нату-
ральной школе осваивать новую, крестьянскую тему. В реакци-
онных журналах «Маяк», «Москвитянин», в издании В. Бурна-
шева «Воскресные посиделки» постоянно печатались повести в
официальном, псевдонародном духе. Пускало корни уже и ли-
беральное фразерство с его лживой филантропией по отноше-
нию к крестьянам, что требовало зоркого глаза и своевременного
осмеяния, так как могло дезориентировать читателя и молодых
писателей. Кто-то в «Современнике» ядовито поиздевался над
книжкой А. Зилова «Наставление господским крестьянским де-
вушкам»: нелепо было само обращение книги к поголовно без-
грамотным крестьянкам. Журнал рисовал свою картину взамен
идиллической: «Хорошо знает г. Зилов наш крестьянский быт!..
он советует крестьянке беречься, не выходить в холодную пого-
ду босиком в одном сарафане на двор, а то можно, дескать, про-
студиться». Но к чему эти деликатности-? Вот вам подлинная
картина крестьянского быта, мало чем изменившегося со времен
Радищева: «Положим, что в избе, где солома провалилась, где
окна заклеены бумагой или заткнуты старым тряпьем, где осен-
ний дождь так и хлещет сквозь крышу, где дует из всех углов —
положим, простудиться не так легко. Но вот гонится соседова
собака за курицей — как ее не отогнать? а тут корова зашла на
барский сад и староста бежит с приказом отыскать и наказать
виновного». Здесь уже не засидишься в избе и выскочишь на
двор. Пожелания Зилова, чтобы крестьянка-мать почаще купала
и каждый день расчесывала голову ребенка гребнем, вызывают
новое замечание азтора. «Вы не знаете разве, что крестьянка
встает на заре, потягиваясь, зевая, вешает коробок с ребенком
на спину и бредет на работу. Где тут умывать его каждый день,
да еще и поутру; спасибо, когда она улучит времечко накормить
его досыта грудью» К
С какой внутренней свободой публицист 40-х годов рассуж-
дает на столь опасную тему, с иронией высмеивает ложно-фи-
лантропические затеи «наставления». Такими выступлениями
«Современник» поощрял разработку крестьянской темы в ли-
тературе.
Заслугу Григоровича, автора «Деревни», «Антона Горемыки»,
трудно переоценить. Француз по матери, долгое время плохо
гнавший русский язык, легко поддающийся различным влияни-
ям и внушениям, Григорович оказался, однако, тем писателем
натуральной школы, который чуть ли не первый начал вводить
в литературу русского мужика, создавать о жизни крепостной
деревни развернутые полотна, одно шире другого, рисуя целост-
ные судьбы героев из народа. Все это было большой новостью и
демонстрировало в одном из важнейших пунктов новаторство
^пколы, политическую смелость ее программы.
Т Современник, 1847, № 7, отд. 3, с. 18.
185

М. Е. Салтыков-Щедрин отмечал: «Первый писатель, кото-
рому удалось возбудить в публике вкус к мужику, был Григо-
рович. Он первый дал почувствовать, что мужики не все хоро-
воды водят, но пашут, боронят, сеют и вообще возделывают зем-
лю, что, сверх того, беспечная поселянская жизнь очень неред-
ко оттеняется такими явлениями, как барщина, оброки, рекрут-
ские наборы и т. д.» К
Натуральная школа отказывалась от изображения «дворян-
ских гнезд» с их внутренними семейными и любовными тревол-
нениями, она избирала крестьянскую тему и возвращалась к
«барину» уже в связи с познанной «основой основ» крепостниче-
ской системы, расценивая все явления с этой точки зрения. В чер-
новике «Деревни» Григорович в более пространной и обнажен-
ной форме указывал на этот свой отказ (несколько приглушен-
ный в окончательной редакции). Писатель самоустранялся от
подробного описания приезда барина в деревню, его забав, раз-
влечений, охоты. Григорович понимает, что самый сюжет его
повести поворачивает образ барина в ином ракурсе и целостная
соподчиненность системы действующих лиц выставляет его в
определенной урезке, что «весь» барин уже не нужен, потому
что не он герой «Деревни».
Григорович позднее сам разъяснял смысл своего желания
идти дальше Гоголя. В публицистическом отступлении рассказа
«В ожидании парома» (1857) есть обращение к Гоголю: «...он
внес в нашу литературу правду», «Гоголь не только не увеличи-
вал, но даже смягчал, значительно смягчал каждое лицо, кото-
рое описывал; это особенно относится к помещикам. Выставляя
Собакевичей и Ноздревых, он... берет только одну сторону своих
героев; они гадки и пошлы, как частные личности. Описывая на-
шего брата, русского помещика, — одной этой стороны мало.
Представьте себе, во сколько раз Собакевичи и Ноздревы пока-
зались бы нам гаже, если б Гоголь захотел выставить их не
только как мужей, отцов семейства, словом, как частных лиц,
по еще и как помещиков? Всякий из нас помещик. В этом отно-
шении мы находимся в исключительном положении; положение
это так тесно вяжется с нашим существованием, от него в такой
зависимости наша жизнь, что, описывая одно, необходимо кос-
нуться другого, чтобы описание было полно. Я могу быть отлич-
ным отцом и скверным помещиком; примерным мужем и, из
любви к жене, разорять крестьян, покупая жене шляпки и шали
и т. д. Гоголь не трогал этой стороны своих героев по многим
причинам. Выставь-ка он Собакевича и Ноздрева как помещи-
ков— они, может быть, превратились бы в злодеев...»2. Не ис-
ключено, что эту мысль Григорович позаимствовал в «Очерках
гоголевского периода» Чернышевского. Хронология это допус-
кает. Там также говорится об односторонности Гоголя, о том,
1 Салтыков-Щедрин М. Е. Поли. собр. соч. М., 1937, т. 8, с. 65.
2 Григорович Д, В. Поли. собр. соч. СПб., 1896, т. 8, с. 116—117.
186

что он не улавливал всего сцепления явлений. Во всяком случае,
совпадение заметное. К этому времени и отношение Григорови-
ча к Чернышевскому изменилось, они сблизились.
По существу, Григорович с самого начала литературной де-
ятельности шел уже этим, новым путем. Его вела вперед теория
натуральной школы, таково, например, заявление Белинского.
Народ — «почва», хранящая жизненные соки всякого развития»
(10, 368). В простых крестьянах нередко больше задатков та-
ланта, человечности, чем в образованном барине, привилегии ко-
торого облегчают ему путь к знаниям и всестороннему раз-
витию.
Вопреки многим критикам (Ю. Самарин, М. Де-Пуле,
А. М. Скабичевский и др.)» скептически относившимся к дере-
венским сюжетам и образам крестьян у Григоровича, считав-
шим их плодом тенденциозного стремления откликнуться на сен-
тиментальные требования времени, крестьянская тема была ор-
ганически родной писателю. Он потому и достиг больших успе-
хов в 40-х годах, что руководствовался сознательной мыслью
показать несправедливость крепостничества и стать на защиту
крестьян. Указующий перст автора, многочисленные публицис-
тические отступления в «Деревне» (например, о круговой пору-
ке побоев, идущих по иерархии от барина к старосте и т. п.)
можно отнести за счет недостатков мастерства, но никак не ума-
ления гражданской честности Григоровича и умения видеть ве-
щи в правильном свете. Наоборот, это выдает прямое политиче-
ское задание его крестьянской темы, разрабатывавшейся им
вполне сознательно.
В основу сюжета «Деревни» положен действительный факт:
мать писателя занималась благотворительностью — лечила кре-
стьян; однажды к ней пришла чахоточная крестьянка, которая
знала, что скоро умрет, но ее страшила судьба двухлетней доче-
ри, оставляемой на попечение пьяницы-мужа. Григорович не
просто воспроизвел услышанный им факт, он развил целое дра-
матическое повествование, ввел образ помещика, по прихоти
распорядившегося судьбой сироты Акулины. Сам Григорович
связал в следственно-причинную цепь все явления, выставив ви-
новником зла не пьяницу мужа, а «доброго» барина.
Только из-за цензурных условий Григорович смягчал краски.
Например, вместо слов окончательной редакции «слезами не
поможешь... знать, уж господу богу так угодно» в рукописи бы-
ло: «не плачь, ну о чем плакать-то, на то уж, знать, воля бар-
ская, слезами не поможешь... коли барин приказал идти за Пет-
рушку1, так ступай, что вой, что не вой, все одно. Известно, чья
сила, того и воля, и слезами тут не поможешь». Барин ругает
старика, чтобы скорее женил на Акулине сына: «Так что же
ты? а?—Молчать, слушай, Силантий, сейчас же, сию минуту
В окончательной редакции героя повести, мужа Акулины, зовут Григорием.
187

сватай Акулипу за твоего сына». Прежде было: «Так, что же ты,
старый дуралей, беспокоишь меня по пустякам? Молчи, — ска-
зал барин, — слушай, я приказываю, чтобы сейчас же, сию ми-
нуту сватал ты Акульку за твоего сына».1.
В статье «Взгляд на русскую литературу 1846 года» Белин-
ский выделил имя Григоровича: «Его «Деревня» одно из луч-
ших беллетристических произведений прошлого года» (10, 43).
Белинский тут же критикует художественные недостатки повес-
ти, в частности неумелую попытку заглянуть во внутренний мир
героини. Писатель это сделал так неудачно, по мнению критика,
что из его Акулины вышло лицо довольно бесцветное и неопре-
деленное именно потому, что он старался сделать из нее особен-
но интересное лицо (см. /#,43). Бесконечные притеснения ма-
ленькой Акулины, побои мачехи, насильное замужество, пресле-
дования свекрови и, наконец, чахотка и смерть — все это, столь
естественное и обычное в условиях крепостнической России, пре-
подано Григоровичем в диккенсовской манере изображения
страданий несчастной крошки, притесняемой злыми людьми. Они
злы и неблагодарны от природы. Подвижническая жизнь среди
них тихой и добродетельной Акулины в рассказе Григоровича
выглядит как житие некоей праведницы, которой сам бог велел
нести тяжкий крест свой. Вот почему Белинский осуждает в по-
вести Григоровича все, что искусственно придумано, и одобря-
ет все то, что непосредственно врывается в нее из самой жизни.
«Что касается собственно до очерков крестьянского быта, — го-
ворил Белинский, — это блестящая сторона произведений г. Гри-
горовича. Он обнаружил тут много наблюдательности и знания
дела и умел выказать то и другое в образах простых, истинных,
верных с замечательным талантом» (там же).
В конце 1847 года Григорович выступил с новой повестью —
«Антон Горемыка», которую Белинский оценил высоко. Это
был крупный сдвиг в творчестве Григоровича: «Антон Горемы-
ка» далеко выходит за рамки физиологического очерка.
«Антон — мужик простой... но лицо трагическое в полном значе-
нии этого слова, — писал Белинский. — Эта повесть трогатель-
ная, по прочтении которой в голову невольно теснятся мысли
грустные и важные» (10', 347). Глухой намек в подцензурной
статье Белинский более определенно разъяснил в письмах.
В декабре 1847 года он делился впечатлениями с Боткиным:
«Ни одна русская повесть не производила на меня такого страш-
ного, гнетущего, мучительного, удушающего впечатления: чи-
тая ее, мне казалось, что я в конюшне, где благонамеренный по-
мещик порет и истязует целую вотчину — законное наследие его
благородных предков» (12, 445). Даже длинноты в повести —
1 См.: Рыкова Л. И. Изображение народа и народного быта в раннем
творчестве Григоровича (повесть «Деревня»). — Уч. зап. ЛГПИ им.
А. И. Герцена. Л., 1958, вып. 6, т. 184, с. 128.
188

Белинский находил их много в описании природы и, читая ру-
копись, одно место сам сократил (см. 12, 444)—были извини-
тельны, они дольше держали читателя в этом страшном мире
переживаний. Белинский «упивался длиннотами», ибо «остались
длинноты существенные, которым повесть обязана своими дос-
тоинствами». Правда, самое существенное «излишество» цензу-
ра вымарала. Известно, что первоначально повесть Григорови-
ча кончалась намеком на бунт крестьян. Белинский, разумеется,
знал о такой концовке.
«Желаем от всей души, — писал он, — чтобы г. Григорович
продолжал идти по этой дороге, на которой от его таланта мож-
но ожидать так много...» (10, 347).
В повести Григоровича описаны страдания не совсем просто-
го мужика. Антон грамотен, это было редчайшим исключением
в среде крестьянства. Он считается крамольником и некогда
написал жалобу на управляющего Никиту Федоровича, подбив
рсех крестьян деревни дать на то свое согласие. За это его и ест
поедом Никита Федорович. Антон не забитый «горемыка», вроде
позднейших «подлиповцев» Решетникова. У него светлая, ясная
голова, он мог быть хорошим, расчетливым хозяином. В нем до
некоторой степени сочетаются практицизм Хоря и поэтичность
Калиныча. Но его грабит и притесняет управляющий, он «горе-
мыка» не по своей вине.
Еще больших художественных результатов в изображении
крестьянства добился Тургенев в «Записках охотника». Эта те-
ма была сразу решена Тургеневым во многих направлениях, что
придавало ей устойчивость в литературе.
В первом номере «Современника» за 1847 год появился (мел-
ким шрифтом в «Смеси») рассказ «Хорь и Калнныч», который
сразу привлек к себе внимание Белинского и публики. Во вто-
ром номере уже на видном месте напечатан «Петр Петрович Ка-
ратаев»— рассказ, не вошедший в «Записки охотника», но по
теме близкий им. В пятом номере — сразу четыре рассказа: «Ер-
молай и мельничиха», «Мой сосед Радилов», «Однодворец Ов-
сянников», «Льгов». В девятом номере — «Бурмистр» и «Конто-
ра». Во втором номере за 1848 год — шесть рассказов: «Малино-
вая вода», «Уездный лекарь», «Бирюк», «Лебедянь», «Татьяна
Борисовна и ее племянник», «Смерть».
Белинский писал автору: «Судя по «Хорю», Вы далеко пой-
дете. Это Ваш настоящий род» (12, 336).
В статье «Взгляд на русскую литературу 1847 года» Белин-
ский отметил глазную особенность новаторства Тургенева:
«...автор зашел к народу с такой стороны, с какой до него к не-
му никто еще не заходил» (10, 346). В образах крестьян Хоря я
Калиныча Тургенев сумел показать духовное богатство народа
таящийся в нем живой практический смысл, творческую и поэ-
тическую одаренность. В этом как раз заключался залог велик:
го будущего русского народа, что подчеркивал и сам Белинск; '»
169

в «Письме к Гоголю». Цензурная история «Записок охотника»
показывает, что власти сразу почувствовали в таком изображе-
нии народа таящийся бунт против крепостничества.
Тема крепостного права чрезвычайно ярко отражена Турге-
невым в рассказе «Бурмистр», который был завершен в Зальц-
брунне з те самые дни и в том же доме, в котором Белинский
написал свое «Письмо к Гоголю». Этот рассказ Белинский в об-
зоре русской литература за 1847 год поставил на второе место
после «Хоря».
Достоинство «Записок охотника» нельзя измерять только
путем сопоставления отдельных мотивов этого цикла со сход-
ными мотивами в предшествующих произведениях писателей на-
туральной школы. В этом смысле «Антон Горемыка» острее, чем
самый острый рассказ тургеневского цикла «Бурмистр».
«Записки охотника» — миниатюрная энциклопедия русской
жизни 40-х годов. Как ни затаскано это определение в примене-
нии к «Евгению Онегину», «Мертвым душам», оно вспоминается
снова при мысли об органическом цикле рассказов Тургенева.
Это качество целостности придает особенное звучание «Запис-
кам охотника» и даже прямым повторам мотивов, прежде за-
тронутых Григоровичем, В. Далем.
В «Записках охотника» впервые поставлены лицом к лицу
барин и мужик. Когда обычно подчеркивают крестьянскую те-
му в цикле, го допускают сознательную односторонность, хотя
постановка этой темы была самым важным завоеванием нату-
ральной школы. Тургенев изобразил всю цепь взаимосвязанных
явлений русской жизни, представил ее в ином свете, небывало
ярком объяснении. Григорович хорошо разработал образы кре-
стьян, а образы помещиков у него статичны, имеют служебное
назначение, они еще не «люди». Тургенев придал много жизни
образам обоих социальных лагерей. Кроме того, сатира и апо-
феоз у него сливаются органично. Тургенев прибавил к гоголев-
ской галерее сатирических образов много новых, неизвестных
(крепостник и циник Стегунов, рафинированный, с лживой гу-
манностью англоман Пеночкин). Что же касается народного
фона, то здесь произошел полный переворот. Вместо гоголев-
ских списков «мертвых душ», перечисляемых с эпитетами народ-
ных умельцев, мастеровых на все руки, равнодушно запроданных
Маниловым, Собакевичем предприимчивому Чичикову, у Тур-
генева выступили живые лица — Хорь, Калиныч, Ермолай, Яков
Турок и др.
В связи с позднейшими критериями демократической лите-
ратуры 60-х годов принято считать, что натуральная школа в
лице Григоровича и Тургенева сильно идеализировала русского
мужика и поэтому благотворна была «перемена», начатая Н. Ус-
пенским, Ф. Решетниковым, которые стали изображать мужика
во всей неприглядной его забитости и темноте. Суровая правда
скорее приближала час освобождения. Но такое заключение
190

лишь до некоторой степени справедливо. До сих пор произведе-
ния Григоровича и Тургенева о русской деревне остаются клас-
сическими и не заслонены шестидесятниками.
Идеализация Акулины, Антона, Хоря, Калиныча и других ге-
роев не была связана с какой-либо химерической доктриной, ка-
кие мы позднее встречаем в русской народнической литературе
или в «толстовщине». Она допускалась в чисто гуманистических
целях и была необходима ровно настолько, насколько надо бы-
ло доказать, что и «мужик — человек». У Григоровича не было
достаточно умения найти чисто народные формы проявления вы-
сокого, строя души крестьян, поэтому он прибегал к наивным
диккенсовским приемам идеализации (Акулина или позднее
мальчики, бродящие с нищими в «Переселенцах»). Тургенев с
большим тактом художника нашел эти формы народной стихии.
Мы вовсе не чувствуем искусственности в том, что автор-рас-
сказчик— сам образованный помещик — вовлекается вместе с
крестьянами в поэтические области высокой морали («Ермолай
и мельничиха»), русской природы или захватывающих суеверий
и сказок («Бежин луг»), заставляет русских людей разного дос-
татка, в житейских ситуациях встречающихся, наверное, как не-
примиримые силы, состязаться в пении, чаровать простых слу-
шателей своими песнями, на которые отзывается родная русская
душа («Певцы»).
Насколько писатели натуральной школы не собирались уст-
ремляться по пути идеализации крестьян, свидетельствуют их
прямые выпады против пошлости в жизни народа, привитой ему
крепостничеством. Григорович написал рассказ «Бобыль», Тур-
генев — «Свидание», Гончаров — «Сон Обломова», в котором
уже выведены основные черты обломовщины, захватившей и
бесчисленных Захаров.
Умирает на соломе согбенный годами крепостной старик, бо-
быль, в пути попросившийся на ночлег в барскую усадьбу.
С убийственным сарказмом Григорович обличает не только
лживое человеколюбие хозяйки дома, ее соседки, перед этим
много исповедовавшихся в любви к ближнему, о помощи бед-
ным, но и бесчеловечное равнодушие своей же братии, в празд-
ник подгулявшей деревни, которая выпроваживает бобыля на
дождь, в непогоду, не дав спокойно умереть. Пошлость проник-
ла и в народную толщу, ею заражены не только помещики и
старосты, боящиеся ответственности за «мертвое тело». Этот
страх определил мораль и всех жителей деревни. Рассказ Гри-
горовича ведет к Чехову, и, может быть, не случайно престаре-
лый Григорович почувствовал что-то родное в первых же рас-
сказах Антоши Чехонте. Он благословил молодой талант, от-
крыв великого нового писателя России. Не случайно открытие
Чехова состоялось по прочтении его рассказа «Егерь», облича-
ющего рафинированную лакейскую пошлость. Но ведь и этому
рассказу Чехова предшествовало «Свидание» Тургенева, с ко-
191

торым обычно чеховская вещь и сопоставляется. Следователь-
но, не доктринерские штампы передавала школа будущему, а
правдиво-реалистический анализ фактов, сумев еще в «наивные»
40-е годы подметить в характеристике русского простонародья
и отрицательные черты как наследие крепостничества.
Изображение крестьян и помещиков, идеализация и обличе-
ние потому и шли неразрывно вместе в практике писателей на-
туральной школы, что лучши-е ее представители обладали пони-
манием царящей системы зла, они подобрали ключ к «физиоло-
гии» русской действительности. Программа Белинского все вре-
мя держала их в курсе этого всевидения и сознательного стрем-
ления найти корень во всех вопросах.
Общие реалистические принципы творчества и злободневная
тематика определяли новаторские черты и в художественной
поэтике натуральной школы.
СЮЖЕТОСЛОЖЕНИЕ
В сюжетах предшествующих школе реалистических произ-
ведений определяющим моментом было центральное положение
главного героя. Это, несомненно, эгоцентрически романтическая
традиция, обязывавшая выбирать отрывочные, кульминацион-
ные ситуации из жизни героя, начинать дело in medias res \
«Евгений Онегин» начинается со слов героя, резко отчерчи-
вающих грань, отделяющую его от родни, от среды («Когда же
черт возьмет тебя?»). Все загадочные россказни третьих лиц,
одна за другой следующие кульминации приключений, ставя-
щих героя на грань гибели, призваны заинтриговать читателя
личностью Печорина.
В практике натуральной школы на первый план выдвигают-
ся и герои, и объективные обстоятельства, среда; не любовные,
морально-этические мотивировки и стимулы, а материальные,
вне героев находящиеся условия. Может быть, порой обеднялось
внутреннее содержание героев, зато сложнее, богаче выступал
внешний мир, «море житейское», цепкая власть обстоятельств,
направляющих ход вещей. Законы детерминизма выступали в
явственной форме. Разбивался замкнутый сюжет любовного ро-
мана, повести. Роман и повесть становились по преимуществу
социально-общественными, аналитическими. Быстрый ход инт-
риги сменяется обстоятельным раскрытием всех подробностей
жизни. Сюжет «Обыкновенной истории» бесхитростен, а сколь-
ко Гончаров потратил материала, неторопливых зарисовок на
внешний фон, на описание будничного течения дел, которое за-
сосало выспренного мечтателя!
Герой произведений натуральной школы почти никогда не
показывается сразу и в целом, произведение начинается с опн-
1 С середины дела (с лат.).
192

сания обстановки. Словно она сама должна сказать главное о
герое, ничем не приметном, ютящемся где-нибудь в углу, на чер-
даке. Даже полный субъективных признаний, эпистолярный по
форме роман «Бедные люди» написан весьма сдержанно. Долго
неясными в своих конкретных очертаниях остаются перед чита-
телем Макар Девушкин и Варвара Доброселова. По крупицам
из обмолвок собираются о них сведения: кто они, что они. Мы
уже не говорим об обратном ходе этого раскрытия, когда само-
любивый герой «с замочком» старается замести следы, выдать
себя не за того, кто он есть, а чуть-чуть рангом повыше, стре-
мясь выпрыгнуть из предназначенной ему судьбой социальной
орбиты. Это еще более усложняет характеристику героя из «бед-
ных маленьких людей».
Сцепление между эпизодами и героями, как правило, чисто
внешнее. Герои живут в одном доме, снимают нумера — нужда
свела. Наблюдается своеобразная децентрализация сюжета, па-
раллелизм в освещении судеб различных героев. Повествование
о каждом из них начинается сначала: родился, мытарился и вот
теперь сюда попал. Каждый эпизодический герой хотя бы ско-
роговоркой рассказчика представлен обычно с вниманием, как
по паспорту, именно «с предисловием и сей же час». Это объяс-
няется не только влиянием очерковой замкнутости «физиоло-
гии», но и стремлением реализма 40-х годов идти в глубь причин,
объясняющих поступки и судьбы героев, высокой оценкой эсте-
тики обыкновенного, роли среды, в которой формируется герой.
Это все подступы к широким синтезам взаимосвязанной системы
всей жизни, постижение механизма русского общества. Видны
швы, но на живую нитку наметывается большое эпическое по-
лотно, с захватом многих «суверенных миров» действительности,
каждый из которых, взятый отдельно, — целый роман. В этом
отношении характерны романы «Жизнь и похождения Тихона
Тростникова», «Три страны света», «Мертвое озеро».
Сильное влияние на сюжетосложение писателей натуральной
школы оказало увлечение урбанистической темой. Никогда еще
русская литература не касалась так вплотную жизни города, его
социальных контрастов. Город интересует этих писателей не со
стороны архитектурных красот, исторических памятников и вос-
поминаний, не как общегосударственное явление (ср. «Медный
всадник» Пушкина), не с панорамной своей и загадочной сто-
роны— явление причудливое, пестрое и малопонятное (как у
Гоголя «Невский проспект»), город взят с самой неприглядной
стороны: «дом, в котором живут незаметные люди», углы и чер-
даки, где прозябает беднота. Самое важное и интересное — это
судьба человека. Некоторые приемы сюжетосложения вскоре
сделались штампами, по поводу чего уже сетовал П. В. Аннен-
ков в заметках о русской литературе 1848 года.
Герой входит во двор огромного дома (описание двора), рас-
спрашивает дворника, нет ли свободной квартиры или угла
13 Заказ 7306
193

(описание дворника и неизвестного господина, «темного», «го-
рюна»), оказывается, что у какой-нибудь Клеопатры Артемьев-
ны (обязательно яркое, необычное имя, с контрастирующим от-
чеством, чисто простонародным) сдается тихим и благонамерен-
ным жильцам некая жилая площадь (описание квартиры, углов,
закутков, перегородочек, общей «залы», где жильцы чай пьют
по вечерам «со своим сахаром»). Потом идет описание жиль-
цов: тут разнообразный типаж, и что ни человек, то целая судь-
ба. В основном это'беднота, «бывшие люди», «мечтатели», чу-
даки, потерпевшие несчастье от сильных мира, несправедливо
обиженные. Выхватывается один из них и превращается в глав-
ного героя. Среди жильцов втихомолку живет падшая девица
или сирота, вокруг которой рано или поздно каким-нибудь обра-
зом завязывается романтическая часть сюжета. Повесть вся
склеена из физиологических очерков. И вместе с тем это уже сю-
жет с завязкой и развязкой. Так построены «Запутанное дело»
Салтыкова, «Темный человек» Буткова. С различными комбина-
циями, усечениями, длиннотами по тем же законам строятся
сюжеты почти всех произведений Достоевского той поры.
В отличие от Гоголя писатели натуральной школы основы-
вают сюжеты не па каком-нибудь анекдоте, а на «скандале»
(особенно Достоевский), что позволяет обрисовать не только
ситуацию (анекдот), но и характеры, страстные споры героев
(скандал). Помимо Достоевского (и его брата Михаила), такой
прием завязки встречается у Я. Буткова, М. Салтыкова, В. Да-
ля. Скандал в более смягченной форме, обставленной побочны-
ми ретуширующими моментами, есть и в основе сюжетов «Соро-
ки-воровки», «Доктора Крупова», «Кто виноват?», «Обыкновен-
ной истории» (споры между племянником и дядей Адуевыми).
В чем тут дело? Скандал, чрезвычайное происшествие, хотя бы
оно значительным было только по видимости (бедняк Прохар-
чин умер, а в его матраце нашли ценные вещи), позволяет вы-
явить незаметною человека, сосредоточить на нем внимание.
Скандалы более высокого ранга отражают полифонизм, столк-
новение мнений, теорий героев.
Здесь мы переходим к еще одной важной черте произведе-
ний натуральной школы — повышенной идеологичности ее ге-
роев. Все они носители определенной концепции жизни, будет
ли это действительно философски рассуждающий «молодой че-
ловек» (в ранней вещи у Герцена, в «Брусине» Салтыкова), или
чудаковатый скептик Крупов, или мучающийся теорией «прими-
рения» с жизнью Нагибин, или без всякого образования, «от
своего ума», рассуждающий бедняк у Достоевского. Все они
имеют свою идею, одержимы жаждой самоутверждения в спо-
рах с другими.
Все это было связано с открытием школой новых пластов
жизни, новых героев. Но достигала она этого как идейная шко-
ла, в конечном счете следовавшая программе Белинского.
194

В стиле натуральной школы есть одна поразительная черта,
ярко^характеризующая ее самосознание. Мы сказали бы теперь:
в ней много прямых внушений Белинского-критика, отголосков
и полемических ошибок того времени. Проза на практике осу-
ществляла уклон к беллетристике и публицистике и облюбовы-
вала самую близкую ей тему. Такими вкраплениями текстов Бе-
линского, реагированием на злобу дня натуральная школа еще
раз подтверждала, что она существует и придерживается опре-
деленной программы. Великий критик всегда присутствует в со-
знании беллетристов школы.
А. И. Белецкий отмечал, как много этой «литературщины» в
«Бедных людях». Достоевский словно желал угодить господст-
вующей «партии» в литературе, к которой поначалу примкнул1.
В самом деле, не обращает ли на себя внимание чрезмерная и
явно преувеличенная заинтересованность Макара Девушкина в
вопросах литературы? Из пятидесяти пяти писем романа чуть
ли не в половине имеются литературные споры, сетования, оцен-
ки. Это дань времени, дань школе. Слишком «всякое» явление
жизни попадало в контекст непрекращающихся споров партий.
Автор пользуется героем как маской. Эта активность публицис-
тического мышления разовьется у Достоевского («Дневник пи-
сателя»), только он уже не будет поручать героям писать отзы-
вы о самих себе и своих литературных предшественниках...
Произведения Герцена целиком проникнуты не только явной
тенденцией, но и насыщены литературными реалиями того вре-
мени. Ап. Григорьев отмечал, что в «Кто виноват?» «все разго-
воры носят на себе печать известного кружка, так говорят не
люди вообще, но только немногие... печать субъективного анали-
за лежит на всем...»2. Недаром дух этого романа «наиболее нра-
вился Белинскому»3.
Личность Белинского, его авторитет, неподкупность, нравст-
венная чистота влияли на современников, на общественное вос-
питание чувств. Память ближайших в его кругу писателей хра-
нила примеры из жизни великого критика. Поиски нового героя
времени приводили к невольным и осознанным соотнесениям с
чертами критика. Эталоном нравственного облика Белинского
и позднее будут соизмерены герои-праведники, подвижники духа
и справедливости в творчестве Достоевского, поэмах Некрасова
«Несчастные», «Медвежья охота», в повести Тургенева «Пунин
и Бабурин», а роман «Отцы и дети» прямо будет посвящен па-
мяти Виссариона Григорьевича Белинского.
Поучителен и репрезентативен был путь исканий, падений и
взлетов великого критика. История роста Белинского предстала
1 См.: Белецкий А. Достоевский и натуральная школа в 1846 году,
с. 334.
2 Московский городской листок, 1847, № 51, с. 204.
3 Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч., т. 3, с. 233.
13* 195

в полном объеме и отчетливости позднее, с публикацией его пе-
реписки и мемуаров современников, но многое было им известно
от самого критика —он так часто о себе рассказывал в своих
статьях. Любопытно было бы прочесть всего Белинского под уг-
лом зрения автобиографических признаний... Великие искания
критика были достоянием публики уже тогда. Он олицетворял
путь поколения, шедшего от романтической героики декабрис-
тов и кружковых интересов людей 30-х годов к «правильной» те-
ории и практическому деянию людей 40-х годов. Белинский был
поистине «центральной натурой» своего времени (Тургенев).
В литературу просачивается фразеология его статей и писем.
В повестях начинают встречаться какие-то особенные, отчасти
таинственные упоминания о кружках идеалистов-романтиков, о
преодолении «примирения» с действительностью. Это все «ку-
сочки» пути Белинского, его «зигзаги». Конечно, нет повести, в
которой был бы выведен сам Белинский. Но все эти детали и
краски приобретали общеинтересный смысл благодаря публич-
ной, ослепительной деятельности критика. Некоторые авторы
сами принадлежали к студенческим кружкам и давно шли рука
об руку с Белинским.
Мы не удивляемся бросающимся в глаза совпадениям между
тем, что говорит Белинский о романтиках жизни в своих статьях,
и тем, как развертывает эту тему Гончаров в «Обыкновенной
истории» *. Критик создал определенную атмосферу вокруг это-
го вопроса, и Гончаров — сам ли дошел до этих выводов или
критик навел его на них — откликнулся на злобу дня. Вопросы,
которые ставил Белинский, сливались с жизнью и из нее выхо-
дили. Писатели постоянно с ним встречались, черпая темы из
жизни или вдохновляясь его статьями.
О пресловутых кружках молодежи, об «очарованных разоча-
рованных» говорится в «Родственниках» И. Панаева, «Брусине»
Салтыкова, «Гамлете Щигровского уезда» (позднее в «Рудине»)
Тургенева. И. Панаев воспроизвел «исключительный кружок»
молодых людей в Москве, которые «немножко растлевали себя
фантазиями». «Только избранные попадали в этот кружок, по-
тому что попасть в него было нелегко. От молодого человека тре-
бовалось философское проникновение в сокровенные таинства...»
Это несколько утрированное изображение идеалистов 30-х годов
усиливазтся в повести Панаева применительно к следующему
десятилетию, когда многие старые верования переменились.
Один из участников прежнего кружка, появившись в Москве,
пытался встретить старые увлечения, но его ожидали сплошные
разочарования. «Романтизм уже давно перестал быть в ходу,—
замечает Панаев. — О нем отзывались друзья его с едкими на-
1 Н. К. Пнксанов, Н. И. Прупков уже давно подметили, что характеристика
Адуева-младшего прямо заимствована из статен Белинского. (См., например,
его обозрение литературы за 1845 год.)
190

смешками, с презрением: на романтиков смотрели они уже как
на людей отсталых и пошлых. О Жан Поле, Гофмане, Тике...
и помину не было... Всякая наклонность к мистическому пре-
следовалась беспощадно. Порывания туда ( ), различные
праздные сетования и страдания были отброшены. Все, напро-
тив, кричали о примирении с действительностью, о труде и де-
ле... Шиллер низвергнут был с пьедестала, всеобъемлющий Гете
обожествлен, последнее слово для человечества отыскано в Ге-
геле и решено, что далее его человеческая мысль уж не может
идти...» И. Панаев, конечно, подшучивает, но в общем верно вос-
производит «эволюцию» Белинского и людей его круга (Боткин,
Бакунин), особенно в период «примирения». Панаев многое хо-
рошо знал от самого Белинского и передавал его фразеологию.
Писатели заимствовали целые куски из статей и разговоров
критика. Приятель Белинского—А. Станкевич (брат Н. В. Стан-
кевича) написал любопытный рассказ «Ипохондрик», напеча-
танный в «Современнике» 1848 года1. Герой рассказа по окон-
чании университета чувствует ужасную пустоту. Товарищ его,
чиновник по особым поручениям, хвастается тем, как он открыл
преступника: баба чуть не убила мужа и долго не признавалась
в этом; но чиновник «поднажал» на нее, и она призналась. Сто-
роной выяснилось, что муж ее бивал крепко, и поэтому она ре-
шилась иа грех смертоубийства. Товарищ ипохондрика на это
дело не обращает внимания, он весь увлечен процедурой след-
ствия. Ипохондрик замечает: «Нередко, к глубокому моему сму-
щению, в самом законном чудится мне незаконное...» Он не мо-
жет руководствоваться «началами», предписанными уставом,
совесть ему не позволяет, он доверяет лишь «внутреннему
чутью». Ипохондрик пишет другому приятелю: «Поставь же ты
теперь меня на его место, — ну, какой бы из меня чиновник вы-
шел? Положим для примера, отправили бы меня следствие про-
изводить по делу той бабы, о которой он когда-то рассказывал;
какое вышло бы у меня следствие? Вышла бы у меня пренесчаст-
иейшая история! Руководимый чутьем, открыл бы я горе, стра-
дание, одно несчастие открыл бы я, а не преступление, и вышло
бы самое неприличное и незаконное следствие». Вспомним рас-
суждения Белинского в письме к Кавелину о невозможности в
России добродетельного чиновника2.
1 Авторство А. В. Станкевича установлено В. Э. Боградом. См.: Современ-
ник, 1847—1866. Указатель содержания. М.—Л., 1959. с. 87.
2 «Вот, например, честный секретарь уездного суда. Писатель риторической
школы, изобразив его гражданские и юридические подвиги, кончит тем, что
;а его добродетель он получает большой чин и делается губернатором, а там
и сенатором. Это цензура пропустит со всею охотою, какими бы негодяями
ни был обставлен этот идеальный герой повести, ибо он один выкупает с
лкхвою наши общественные недостатки. Но писатель натуральной школы,
для которого всего дороже истина, под конец повести представит, что героя
опутали со всех стпоон_ и гп^утяли, засудили, отрешили с бесчестием от ме-
ста, которое он гуртил и пустл/ш с семьею по миру, если не сослали в
Сибирь...» (12, 460).
197

Ипохондрик сознает себя не только не ниже других, но даже
выше, он чувствует гнетущую обстановку, в которой пришлось
бы действовать. «Во мне была возможность трудиться, наслаж-
даться и жить подобно всем другим людям, но что-то роковое
тяготело надо мною, и кажется мне, что гибну я не по своей ви-
не, что есть какая-то причина моей гибели... Какая-то, какая
это причина?.. Боже мой, боже мой!» Причина все в той же со-
циальной «пирамиде», от осознания которой впал в ипохондрию
и Мичулин, герой повести Салтыкова.
Некрасов ввел в «Петербургские углы» рассуждения, в ко-
торых так и проглядывают абзацы статей Белинского. Это не
подлинный текст, но искусная контаминация кусков, к которым
комментаторы уже нашли параллели в статьях критика {. Ка-
вычки, поставленные Некрасовым, видимо, призваны были ука-
зать на заимствование, а может быть, это рабочие следы: Не-
красов, наверное, хотел затем раскавычить и упростить текст,
слишком умный в устах «зеленого» господина.
Что побуждало Тургенева закончить характеристику практи-
ческой положительности Хоря в рассказе «Хорь и Калиныч» вы-
водом, неожиданность которого для читателя относительна, хотя
автор ее и предвидит: «Из наших разговоров (с Хорем. — В. К.)
я вынес одно убеждение... Петр Великий был по преимуществу
русский человек, русский именно в своих преобразованиях». Это
отголосок споров со славянофилами, настаивавшими на том, что
реформы Петра I оторвали русское общество от народа, искази-
ли душу народа.
Многие произведения натуральной школы начинаются с опи-
сания беседующей группы людей, раздаются различные голоса
при обсуждении какого-либо вопроса. Это — атмосфера 40-х
годов. Так начинается «Сорока-воровка» у Герцена, в ней пря-
мо выведены «славянофил» и «западник». В кружке обсуждают
незаурядные качества Андрея Колосова (Тургенев), оспарива-
ют филистерскую теорию смирения Николая Ивановича в «Бру-
сине» Салтыкова. Проза натуральной школы воспроизвела в па-
родийном духе дилетантские увлечения модными теориями. Вот
героиня «Татьяны Борисовны и ее племянника» Тургенева? Эта
экзальтированная старая дева ужасно хочет быть похожей на
Беттину. В пародийном плане выведены философские увлечения
героя в «Гамлете Щигровского уезда» Тургенева.
И. Панаев в повести «Родственники» высмеял сумбурное
понимание великих истин некоторыми молодыми фразерами.
«Петрушка в семнадцать лет корчил человека, все понявшего и
разгадавшего. Он говорил без умолку и с жаром обо всем: о
Байроне, о Сен-Симоне, о Фурье, о гегелевском примирении и о
том, что некоторое время он находился в моменте распадения
и сделался вполне человеком только тогда, когда вышел из это-
1 См.: Некрасов Н. А. Поли. собр. соч., 1950, т. 6, с. 119—120, 554.
198

го момента...» Разумеется, он не читал ни одного из авторов, а,
перевирая напропалую, «всю мудрость почерпал из русских
журналов». Провалившись в университет, он зажил спокойно в
Брюхатове.
Натуральная школа зорко отделяла вульгаризаторов от под-
линных идеологов времени. Салтыков в «Противоречиях» вы-
смеял «примирение с действительностью», в «Запутанном деле»
нарисовал пародийные образы бездумных прожектеров — Алек-
сиса Звонского и решительного сторонника гильотины и крайних
философских решений на словах Беобахтера. Здесь захватыва-
лись уже явления высшего порядка — из области увлечений пет-
рашевцез. Имя «Беобахтер» — явная смесь из Бруно Бауэра и
Фейербаха.
Сюжетосложение натуральной школы не получило закончен-
ного исторического завершения. Оно явно отошло от шаблонов
старой романной структуры, вынашивавшейся со времен «Новой
Злоизы», «Вертера», «Манон Леско» и в живой современности
в романах Бальзака. Отдаваясь стихии действительности, писа-
тели «склеивали» свои сюжеты из эмпирических кусков, вклю-
чали публицистические мотивы, моралистические сентенции. Но
в этом хаосе таились новые возможности выхода к более широ-
ким синтезам, независимо от диктата центральных героев, заня-
тых своими переживаниями. Освободительное движение требо-
вало полного непрерывного изучения действительности, без про-
пуска запретных разделов и деталей, ибо в них-то теперь и былз
гчтъ вопроса. В этой великолепной «смеси» и работал позднее
Достоевский-романист.
Незавершенность сюжетосложения, пророчившая эпические
синтезы в будущем, и осознание народа в качестве главной те-
мы и действующего лица произведений литературы второй по-
ловины XIX века открывали широкий доступ в произведения
натуральней школы сырых лексических масс, народного прос-
торечия в самом широком смысле. Но эти стилистические нов-
шества скоро улеглись в законные нормы и сильно подвинули
реализм литературы. Натуральная школа явилась великой ла-
бораторией всех будущих стилей русской литературы XIX века.
Сначала несколько анархически она сводила лицом к лицу раз-
личные стихии русской литературной и разговорной речи. И все
же в отборе и усвоении этих разных стихий наблюдается в прак-
тике натуральной школы удивительная логика и последова-
тельность, полное соблюдение преемственности со стилями уже
сложившейся традиции основоположников русского реализма.
СТИЛЬ
Будем говорить о стиле в узком смысле, главным образом о
стилистике художественной речи. Есть еще более широкое опре-
деление стиля: стиль как направление в искусстве, стиль эпохи,
199

стиль, охватывающий все компоненты произведения — метод,
тематику, проблематику, сюжетосложение и язык. Но расшири-
тельное толкование стиля ведет к смешению других привычных
понятий и терминов. Для нас ведущим понятием является на-
правление. Наиболее организованной частью реалистического
направления 40-х годов выступает натуральная школа. Стиль
оказывается одним из моментов ее творческой целостности наря-
ду с художественным методом и идейной проблематикой.
«Стиль — это чел'овек», — говорил Бюффон. Может показать-
ся наиболее искусственной как раз эта часть наших построений,
призванных доказать творческое единство натуральной школы.
Сколько людей, столько и индивидуальных стилей. О каком же
стилевом единстве именно в узком смысле может идти речь, ес-
ли перед нами такие ярко выраженные индивидуальности, как
Достоевский, Герцен, Некрасов!
Индивидуальные особенности действительно очень значи-
тельны в стиле наиболее талантливых писателей школы. Это
очевидный факт. И в то же время стили их сближаются в неко-
торых общих чертах, родившихся в период натуральной школы.
Часть этих черт была временным явлением и скоро отошла в
прошлое (прямые реминисценции из Белинского, реализация
его «подсказок», явное влияние гоголевских стилевых приемов-
моделей); другая часть стала коренной чертой стиля крупней-
ших писателей, пошедших в дальнейшем своими путями.
Большинство писателей натуральной школы обладало яр-
ким, экспрессивным стилем. Это объясняется не только тем, что
они пошли вслед за Гоголем, но и тем, что, не обладая гротеск-
ным складом ума и талантом, равным таланту Гоголя (так по-
началу, по крайней мере, казалось Белинскому), все они были
экспрессивными прежде всего за счет своей идеологической ак-
тивности и самой жизни, яркости социальных пластов, которые
начинали изображать.
Все эти «бедные люди» давно имеют свой «стиль». Его надо
было открыть и описать. На стилевых ухищрениях писателей
натуральной школы еще лежит печать некоторого щегольства
первых радостей открытия нового, мало известного и вместе с
тем чисто русского мира. Потом это увлечение «словечками»
спало, пришло в норму.
Как бы ни прятался автор за спину рассказчика, он впадал
в экспрессию, не только передавая прямую речь героя, но и за-
ражаясь ею сам. В «Рассказе бывалого человека» Достоевского
(во второй части) наблюдается трехъярусная структура стиля:
рассказ солдагга о честном воре Емеле, рассказ Емели, и над
всей этой конструкцией возвышается сам Достоевский, мудрый
повествователь, отбирающий языковые средства своих героев,
единоличный распорядитель действия и пр. При простоте героев
и сюжетов стиль у писателей натуральной школы, как правило,
непростой.
200

Н. И. Пруцков отмечает сложную литературную преемствен-
ность экспрессии между писателями школы и их предшествен-
никами: «Экспрессия стиля в русской прозе 30—40-х годов имела
несколько источников и получила разный характер у различ-
ных писателей. Экспрессия эта могла идти от романтической про-
зы — от В. Ф. Одоевского, А. Погорельского и особенно, конеч-
но, от А. Марлинского. Развивалась и экспрессия сатирическая
и лирическая, гоголевская. Наконец, существенна в истории рус-
ской повести и романа экспрессия стиля, созданная Лермонто-
вым. Эти разные экспрессивные стили, неизвестные в эпоху
Пушкина, оказали широкое и многообразное влияние на круп-
нейших русских прозаиков в 30-е годы и в позднейшие десяти-
летия, своеобразно преломились они и в романе» К
Наиболее богатые традиции и приемлемые модели стиля за-
вещал натуральной школе, конечно, Гоголь.
Гоголь велик был особенно тем, что он придал цену обыден-
ным вещам в литературе, начисто отрешившись от идеальности
романтиков. У сатирика были идеалы, связанные с благоденст-
вием и процветанием России. Недаром в лирических местах
«Мертвых душ» наряду с некоторыми фальшивыми интонация-
ми Белинский почувствовал выражение «блаженствующего са-
мосознания национального поэта».
Но ни один писатель натуральной школы не разделял оши-
бочных теорий, которые привели Гоголя к «Выбранным мес-
там...». Наоборот, все они осуждали его последнюю книгу. Тем
большей была мера ответственности, которая ложилась на пле-
чи последователей его реализма.
Григорович говорил, что тогдашнее литературное молодое
поколение «все в одинаковой степени были увлечены Гоголем;
почти все, что писалось в повествовательном роде, было отра-
жением повестей Гоголя...»2. В этих словах почти нет преувели-
чения. Был£ писатели, которые подхватывали гоголевские те-
мы, образы, подражали ему явно. У многих был совершенно от-
личный от Гоголя стиль, своя манера. Но трудно найти хотя бы
одного писателя натуральной школы, который не пробовал бы
писать «под Гоголя», не сослался бы па его пример, не заимст-
вовал бы его летучей остроты, афоризма. На прозе 40-х годов
лежит мощный гоголевский пласт.
Молодые писатели, преисполненные чувства искреннего вос-
хищения перед автором «Мертвых душ», подражали ему, хоро-
шо зная также и разъяснения его творчества Белинским. Они
похищали краски у великого мастера чаще для краткости, боль-
шей ясности своих характеристик, придавая заимствованиям
форму своеобразной цитаты: «так сказал Гоголь» или «как ска-
] Пруцков И. И. Русский роман 40—50-х годов. — В кн.: История рус-
ского романа. М.—Л., 1962, т. I, с. 381.
5 Григорович А. Д. Литературные воспоминания, с. 92.
201

зал бы Гоголь» К Настолько великий писатель «вошел в моду»,
настолько его сжатое, емкое слово раскрывало современникам
целые картины, цепи готовых умозаключений. Ссылки на Гого-
ля прямо означали демонстрацию верности принципам его реа-
лизма, желание подтвердить свою принадлежность к школе учи-
теля.
В научной литературе уже приводились подборки своеобраз-
ных, «гоголевских» мест в произведениях 40-х годов2. Их соби-
рание можно продолжить.
Следы самого разнообразного влияния Гоголя заметны в
произведениях Достоевского, Салтыкова, Григоровича. Они есть
в «Пане Халявском» Основьяненко, «Тле», «Актеоне», «Мамень-
кином сынке» И. Панаева, «Докторе» Гребенки, «Андрее Колосо-
ве» Тургенева, «Необыкновенном поединке» Кульчицкого, «По-
ходной барышне», «Милочке» С. Победоносцева, «Любоньке»
Зенеиды Р-вой, «Последнем визите» Кудрявцева, «Старом зер-
кале» Галахова и других произведениях. Повторение комиче-
ских ситуаций, образов, словечек, острот характерно для под-
ражателей Гоголя.
В рассказе Григоровича «Капельмейстер Сусликов» сочета-
ются разномасштабные гоголевские приемы. В фамилии героя —
Сусликов — есть что-то уничижительное, как и в фамилии Баш-
мачкин. Прослышал город, что приедет «одно значительное ли-
цо». Мужья сказали о тайне женам, жены — приятельницам, все
стали готовиться. Появились озабоченные лица: «...у мужчин
заботливость эта, неизвестно почему, выразилась вдруг значи-
тельным пожиманием бровей и обращением бровей в трубу».
Все это гоголевское. Мужья скакали к Алкивиаду Степанычу
(гоголевское комическое сочетание имени и отчества), у которо-
го значительное лицо должно было остановиться, а жены — в
модный магазин «госпожи Тру-тру из Парижа» (гоголевское
обыгрывание вывески: «Моды» с прибавлением внизу русскими
буквами «Нувоте»). А толстенький и коротенький обыватель с
круглым брюшком, поместившийся у заставы и поднимавшийся
на цыпочки, чтобы первому рассмотреть лицо важной персо-
ны,— чем не гоголевский Добчинский или Бобчинский?
Описание петербургских окраин, губернского или уездного
юрода стало непременно сопровождаться обыгрыванием негра-
мотных вывесок с кренделями, сапогами, смотря по характеру
заведений. У Гоголя это все примеры людского тщеславия («Ар-
шавский портной из иностранцев Василий Федоров»). У_дисд_-
1 И. Панаев, например, заканчивает очерк «Петербургский фельетонист»
ссылкой: «Подобных фельетонистов Гоголь заклеймил именем Тряпички-
ных — Хлестаковы и Ноздревы». Или Григорович в художественном контек-
сте рассказа бросает следующую фразу: «Дама запуталась или, как говорит
Гоголь, зарапортовалась» («Лотерейный бал»).
2 См.: Виноградов В. В. Эволюция русского натурализма. М., 1929;
Кулешов В. И. «Отечественные записки» и литература 40-х годов
XIX века. М., 1958.
202

телей натуральной школы вывески стали твердым урбанистиче-
ским мотивом, удачно вводящим в «физиологию» города. Город
как бы сам о себе рассказывает. Вывески соотносились не с мо-
ралью, а с темой, средой.
Некрасов в «Петербургских углах» не преминул воспользо-
ваться этим приемом: «В глазах у меня запестрели отрывочные
надписи вывесок, которыми был улеплен дом изнутри с такою
же тщательностью, как и снаружи: делают троур и гробы и на-
прокат отпускают; медную и лудят; из иностранцев Трофимов;
русская привилегированная экзаменованная повивальная бабка
Катерина Бригадини; пансион, Александров в приватности Куп-
риянов» 1. При каждой вывеске изображена была рука, указу-
ющая на вход в лавку или квартиру, и что-нибудь поясняющее
самую вывеску: сапог, ножницы, колбаса, окорок, в лаврах, ди-
ван красный, самовар с изломанной ручкой, мундир. Некрасов
не просто забавляется в рисовании городских арабесок. Он зна-
ет связь литературных приемов, проповедуемых «Физиологией
Петербурга», с этим стихийным «творчеством» толпы. «Способ
пояснять текст рисунками, — говорит Некрасов, — выдумай го-
раздо прежде, чем мы думаем: он перешел в литературу прямо
с вывесок»2. У Некрасова дом с вывесками разглядывает Тихон
Тростников, которого жизнь случайно забросила на «дно». Со-
вершенно естественны его любопытство и легкая усмешка по
поводу вензелей и кренделей: он человек несколько особого скла-
да, мечтает быть студентом.
Бутков, кажется, доводит этот прием до крайности. У него
чувствуется самоцель, его забавляют трудно читаемые негра-
мотности. Вот пример из «Темного человека»: «Трафим Кренде-
леф грабы делает идроги атпускает сатвечающим траурам». Ря-
дом с этой вывеской была другая: на ней был намалеван широ-
кой, можно сказать, необузданной кистью красивый, в венгерку
одетый мужчина — не то благородного, не то обыкновенного зва-
ния, решить трудно: узкий лоб, зеленые, в разные стороны гля-
девшие глаза, трехъярусный, отлично завитый хохол, полные
румяные щеки, незаметно сливавшиеся с маленьким игривой
формы носом, одинаково подтверждали то и другое предполо-
жение. По сторонам этого художественного произведения было
написано: «сдесь пьявки! стригут ибреют! идамские головы уби-
рают! и рашки! цена за стри: 10 ко. с зави: и пабриться 20 ко.».
Или:
Сдесь атпускают кушинье
и нумера сдравами ивадой
и каму угодна и!
састалом ибесонава!
а цене спрасить в
Клеопатры Артемовне!'.
1 Физиология Петербурга. СПб., 1845, ч. I, с. 255—256.
2 Там же, с. 256.
8 Отечественные записки, 1848, № 4, отд. 1, с. 228.
203

Похищались у Гоголя целые ситуации, цепь характерных при-
емов: судьба «маленького человека», каламбурный стиль, коми-
ческие детали, вмешательство автора (ср. рассказ Григоровича
«.Театральная карета», 1844). У Григоровича в «Лотерейном ба-
лу» есть сценка «допроса» взрослыми людьми малыша о его
желаниях, как бы копирующая маниловское умиление своими
детьми Алкидом и Фемистоклюсом. При этом причитания взрос-
лых едва ли умнее лепетаний младенца. Особенно хороши их
присказки, серьезный вздор вокруг мелочей:
«Ну, что, плутишка, —допрашивал чиновник Масленников
своего сынишку, — ты кого больше любишь: мамашу или па-
пашу?
— Ма... ма... и папашу.
— Ах, какой умница! Поцелуй меня, душенька! какой умный
мальчик! как это сейчас видно в ребенке, что будет умницею!..
— Ну, а кого бы ты хотел, пузырь ты этакой, чтобы родила
мамашенька, братца или сестрицу?
— Ла... ла... лошадку»1.
В повести «Темный человек» Буткова есть такая сцена.
Жильцы квартиры пытаются подглядеть, какими таинственны-
ми делами у себя в каморке занимается постоялец Пшеницын;
?атем они разносят слух, что он по ночам фабрикует фальши-
вые бумажки. Переполох напоминает нравы города у Гоголя.
Слух достиг «даже до дворника и самого управляющего дома-
ми» (характерные гоголевские «даже» и «самого», отмериваю-
щие масштаб происшествия). Устроили засаду: надо узнать, что
это за возня за перегородкой у Пшеницына. Управляющий за-
сел у хозяйки Клеопатры Артемьевны с вечера. Дальше следуют
еще более своеобразные гоголевские ситуации и жесты с эф-
фектной концовкой. Пшеницына долго не было дома. Зажда-
лись. Управляющий «хотел было уйти, думая, что все это сущий
вздор и ничего будто бы из этого не выйдет...». Вдруг он умолк,
«рука его, подносившая к носу полпорции табаку, оставилась в
воздухе и застыла» (гоголевский жест). Преступление нача-
лось. Когда взломали напором дверь, то застали хозяина камор-
ки за разучиванием танцев, он так и замер, делая антраша (го-
голевский жест), — бедняк где-то подрабатывал танцами и дома
упражнялся...
; Рассказ «зеленого господина» о своем житье-бытье в «Пе-
I тер^ртских углах» — смесь правды с хлестаковщиной; он сам
! верит в то, что говорит, и не может не прилгнуть (вспомним го-
родничего: «Да, ведь не прилгнувши, не говорится никакая
речь»). Этот рассказ-мозаика построен по тем же законам, что
и вранье Хлестакова в третьем акте: «Ты, брат, со мной не шу-
ти!.. Вот и сегодня у одного был... Действительный, брат, и ка-
валер. С Измайловым был знаком... к Гаврилу Романовичу был
1 Физиология Петербурга. СПб., 1845, ч. 2, с. 206, 207.
204

принимаем... с актрисами знаком... (вспомним Хлестакова: «с
актрисами знаком... с Пушкиным на дружеской ноге...»), та-
ланты разные имел; нюхал, брат, не из такой (он щелкнул по
берестяной табакерке), золотая была... да было и тут... один па-
лец, брат, восемьсот рублей стоит» («арбуз — в семьсот рублей
арбуз») и т. п.
Но, как и в предыдущем случае, Некрасов углубляет смысл
гоголевского приема. У Гоголя—чистое вранье человека без
царя в голове, да еще подвыпившего. У Некрасова — немножко
надрывная исповедь «бывшего человека», напоминающая испо-
веди героев Достоевского (позднее горьковского Барона). Мо-
дели великого художника применяются для раскрытия нового
содержания.
У Гоголя заимствовали характеристичные, смешные, словно
нарочно придуманные имена героев, копировали несуразные, ало-
гичные обороты их речи, характеризующие мир «существоваге-
лей», например коллежский асессор Акула Герасимович Ер-
шов, Сила Мамонтович, Вакх Ануфриевич Пятерка («Лотерей-
ный бал» Григоровича), Перепетуя Эльпидифировна («Бедо-
вик» В. Даля), нежное, ласкательное «пульпультик», «душка» —
так супруга называла Федота Карпыча («Родственники» И. Па-
наева).
Но комические приемы, изысканные имена утрачивали гро-
тескный, гоголевский характер, поскольку натуральная школа
с сочувствием углублялась в этот мир для спасения «бедного
человека». Передавая все причуды этого мира, она уже не толь-
ко смеялась, ее колорит делался серьезнее: перед нами точньк:
черты определенного социального круга людей. У Достоевского
и впоследствии у Островского, Писемского недворянские име-
на, непросвещенная речь — дело обычное; они не носят «выис-
канного» характера.
Гоголь создал много моделей экспрессивной фразы, которыо
использовались в зачине произведений, чтобы сразу придать,
безыскусственный тон рассказу о буднях непритязательных лю-
дей. Вспомним начало «Повести о том, как поссорились Иван
Иванович с Иваном Никифоровичем»: «Фу ты, пропасть, каки^
смушки на славной бекеше у Ивана Ивановича!» Повествуя о
том же мире важных пустяков, Основьяненко начинает своего
«Пана Халявского» аналогичным образом: «Тьфу ты, пропасть,
как свет изменился!» Это своеобразное начало «по-родственно-
му» в сюжетах не «аристократических».
Авторы коллективного предисловия к альманаху «Первое ап-
реля» (Григорович, Достоевский) контаминируют названный
прием с двумя другими, тоже гоголевскими. Имитируется преди-
словие к «Вечерам на хуторе близ Диканьки» («Это что за не-
видаль...» и т. д.) и диалогическая форма «Театрального разъез-
да». Вот начало предисловия к «Первому апреля» (эта часть,
вероятно, написана Григоровичем): «Тьфу ты, пропасть, что за
20)

дьявольщина?» — воскликнут гуляющие по Невскому, увидав с
изумлением объявление о нашей книжке. Гм!.. первое апреля!
Уж, верно, что-нибудь да уж неспроста...». «Пустячки, побасен-
ки, так себе, ничего, вздорец», — скажут те господа, которые чи-
тают одни только интересные страницы французских романов
и занимательные объявления о дрожках, лошадях и собаках.
«Первое апреля?., чего не задирают эти сочинители, чего не за-
трагивают?.. Месяца даже не оставили в покое». «Э! хе, хе...—
молвит иной, душевно радуясь, что по крайней мере на этот раз
дело не касается его чести и амбиции» 1.
Интонации гоголевской юмористики чувствуются в построе-
нии фразы: «Что ж касается до стихов, то очень немудрено, что
зеленый господин и действительно писал стихи: в русском госу-
дарстве все пишут или писали стихи, и писать их никому нет за-
прета» (Некрасов, «Петербургские углы»). Гоголь только до-
бавил бы больше иронии: «В русском обширном государстве...»
Стиль Герцена, кажется, серьезно еще не сближали с гого-
левским. А между тем в экспрессивности их манер есть много
общего. Копировались фразы с мнимым или отдаленным след-
ствием, вытекающим из весьма шатких причин: жена Негрова
«не умела отличить груш от яблок, что не мешало ей иметь до-
вольно приятную наружность». Пожалуй, только Гоголь и Гер-
цен написали в нарушение формального синтаксиса, прибегая
к «кривым» словам, «утомительно блестящей» образности. Но у
Гоголя — чаще только гротеск и гипербола в бытовом плане, у
Герцена доминирует остроумие, основанное на сближении разно-
родных понятий, событий, уподоблении далеко лежащих исто-
рических анекдотов, использовании афоризмов всех времен и
народов, каламбуров, построенных на неожиданном столкнове-
нии или переосмыслении русских, французских, немецких слов,
обыгрывание кастовой, кружковой фразеологии и терминологии
поклонников любомудрия или сторонников определенной жур-
нальной категории. Это стиль эрудита, блестящего и глубокого
ума, хозяина всех культур и столетий. Есть у Герцена весьма
сложные остроты, рассчитанные на посвященных, твердо знаю-
щих, например, библейский сюжет, который вдруг подвергается
в простом миру самой невежественной обработке. Вряд ли у Го-
голя найдешь такое, например, неожиданное, столь специально
развернутое «открытие», хотя оно, кажется, сделано в духе его
мимолетной насмешки. Диван обит ситцем: «Ситец был превос-
ходный; на диване Авраам три раза изгонял Агарь с Измаилом
на пол, а Сарра грозилась; на кресле с правой стороны были
ноги Авраама, Агари, Измаила и Сарры, а с левой — их голо-
вы» («Кто виноват?»).
Гоголь обыграл однажды прием с запиской, набросанной го-
родничим впопыхах на гостиничном счете: главный эффект —
1 Первое апреля. СПб., 1846, с. 3.
2М

комическая бессмыслица от противоестественного столкновения
разнородных предметов, высокой и низкой материи. Но, как и в
случаях обработки Некрасовым гоголевских моделей, Герцен
также идет дальше Гоголя. В «Кто виноват?» Медузин, учитель
латинского языка, приглашает гостей. Заранее производятся рас-
четы, кто из гостей сколько пьет. На счете слева идут торжест-
венно звучащие профессии гостей (на манер латынщиков-шко-
ляров, названных по предметам в именительном падеже), спра-
ва указывается зелье с примечаниями, важными для хозяина.
«Российская грамматика и логика — много употребляет. Исто-
рия и география употребляет довольно. Чистая математика (т.е.
Круциферский)—плох. Французский язык — виноградного мно-
го. Немецкий язык — пива очень много. Рисование и чистописа-
ние— одну настойку». И венчал дело конец, выброшенный цен-
зурой: «Отец-законоучитель — все употребляет».
Но в целом остроумие, гротеск у Герцена строятся по иным
законам, чем у Гоголя. У Гоголя все решает внешность героя,
чудная его фамилия, комическая ситуация, противоречие меж-
ду «быть» и «казаться». У Герцена зовутся в свидетели ум и
совесть читателя, Герцен сосредоточивается на социальных не-
нормальностях. Писатель взывает к суду интеллектуальному.
Вот чистые «искандеризмы»: «Инспектор считал не совсем сооб-
разным со своей должностью любить детей»; «Губернатор возне-
навидел Круциферского (отца) за то, что он не дал свидетель-
ства о естественной смерти засеченному кучеру одного помещи-
ка». Рассказывая, какую поддельную радость вызвало в доме
Негрова объявление о том, что он хочет жениться, как всполо-
шились управляющий, староста, слуги, Герцен лаконично, но
многозначительно добавляет: «О крестьянах не знаю — они мол-
чали». Характеристику самодурства Негрова, решившего обла-
годетельствовать прижитую от крепостной крестьянки дочь, Гер-
цен подытоживает афористически—маразм углубляется особенно
тогда, когда по видимости делается добро: «Любоньку, ко-
торую сначала отучили отца звать отцом, начали отучать теперь
звать мать матерью». Вот чисто герценовские стилистические
неологизмы, которых много у него и в философских работах:
«Софи в первый вымерила всю длину, ширину и глубину своего
двусмысленного положения»; или: Бельтову была дана «страш-
ная ширь понимания». Эта фраза звучит даже несколько высоко-
парно, во всяком случае она не подтверждается характером
Бельтова, о герое сказано слишком сильно.
Проф. С. П. Шевырев следующим образом выставлял «от-
метки» русским писателям за слог, не упуская случая некоторым
из них и польстить. В «Москвитянине» он писал: «Сам г. Ники-
тенко — теоретик школы — доводит русский язык до какой-то
узорочной фразы, которая похожа на риторические хитроспле-
тения Лазаря Барановича, перенесенные в XIX столетие. Г. Ис-
кандер развил свой слог до чистого голословного искандеризма,
207

как выражения его собственной л м<е
самое производит над русским стихомНости- г- Некрасов т° е3-
де ссорится с духом языка, в протиВн0*0т°РЬ1й у него почтив
рый так пришелся к русскому языку. гЛь Стиху Языкова, ь°
го исправился после тех замечаний, котор^'?11! Тургенев м^
Он хорошо поступил, что отказался от стихов*Ли ему сдеЛа()и
сблизился более с народною стихиен: с некоторых^* пРозЫ' нец-
но, и ее понимает односторонне, потому что он не°х* Н°* К°к а
копист и не имеет поэтического призвания. Г[осподин^АГон'чаров
написал вещь замечательную, и язык его выше языка других,
потому что он глубже спускается в русскую жизнь, в высших
слоях нашего народа. Все будет зависеть от того, как он глубо-
ко сойдет в нее и в ее коренные основы. Г[осподин] Григоро-
вич— дарование, идущее вперед. Он вышел из той же школы, но
в нем есть и другие зародыши» 1.
Конечно, трудно было сторонникам школы защищать лю-
бившего покрасоваться фразой Никитенко или многочисленные
ляпсусы, затрудненные обороты у Кудрявцева, напоминающие
корявый перевод с иностранного (например: «Впрочем, я еще
всего надеюсь от этой прекрасной, неиспорченной натуры», «но
мне не было никакой части в этом разговоре»2). Но в подавляю-
щих случаях школа была права, ее новшества были обоснован-
ными.
В языке Буткова много было смелых слов, и почти все они
привились: самость, горюн, милостивец. Некоторые слова вве-
дены им с условным, жаргонным смыслом, тут же разъясняе-
мым, и они колоритно передают своеобразие чиновничьего или
уличного быта: очиститель (карманный вор), бычок (богатый
простофиля), битка (пройдоха, ловкий приспособленец).
В. Даль ввел слово бедовик, Достоевский — стушевался.
Булгарин глумился над языком писателей школы. Но почти
во всех случаях он напрасно ставил свои курсивы: у Тургенева
его возмущают фразы: «Владимиру было поручено выбрасывать
ее (воду) посредством ковша». «Сучок (собственное имя охот-
ника) нюхал с остервенением, до тошноты плевал, кашлял и,
по-видимому, чувствовал большое удовольствие» (т. е. был до-
волен) 3.
Шевырев приводил целые столбцы «нелепостей», «берлиниз-
мов», «искандеризмов» в языке Герцена. Но он не учитывал
кснтекста, разницы между прямой и косвенной речью героев,
речью героев и автора, отвлекался от общей экспрессии фразы,
от колорита, иронии, гротеска, остранения и поэтому делал про-
машки почти во всех своих курсивах. Вот несколько примеров;
1 Москвитянин, 1848, № 1, отд. «Критика», с. 41—42.
2 Современник, 1847, № 2, отд. 1, с. 136; Отечественные записки, l«4f, J№ J,
отд. 1, с. 52 («Без рассвета», «Сбоев»).
а Северная пчела, 1847. № 109, с. 435.
20§

«on начинал подымать взоры»; «Амур, дрягавший ногами и
крыльями»; «генерал денежно вас не обидит» (говорит Кру-
пов); «попадья была непроходимо глупа»; «после ужина семья
начинала зевать всеми ртами»; «дом спал от конюшни до чер-
дака»; «наши молодые люди раздували свою любовь Жуков-
ским»; «зарыдать в три ручья»; «зачем я живу вообще?»1. При
последнем примере Шевырев позволил себе сострить в сноске:
«Зачем я пишу вообще?»
Но натуральная школа закладывала основы всех последую-
щих стилей русского реализма и совершала свою реформу со-
знательно и обоснованно. Тенденция ее отклонений от готовых
моделей сюжета и стиля глубоко целесообразна.
Григорович в воспоминаниях подобрал «гоголизмы» в «Бед-
ных людях» Достоевского. Их много, это разнообразные ситуа-
ции, типы и слова. «Лицо старика Девушкина... невольно при-
водит на память чиновника Поприщина в «Записках сумасшед-
шего»; едена, когда дочь директора роняет платок и Поприщин,
бросившись подымать его, скользит на паркете и чуть не разби-
вает себе нос, предваряет сцену, когда у Девушкина в присут-
ствии начальника отрывается пуговица, и он, растерявшись,
старается поднять ее. Не только в приеме частого повторения
одного и того же слова, но и в постройке самых фраз, в их духе
заметно проглядывает влияние Гоголя: «Также читал очень
приятное изображение, описанное курским помещиком; кур-
ские помещики хорошо пишут!» «Хотел бы рассмотреть побли-
же жизнь этих господ, все эти экивоки и придворные шутки, как
они, что они» и т. д. «Хотелось бы быть генералом для того,
чтобы узидеть, как они будут увиваться и делать все эти раз-
ные экивоки...» «Настасья Петровна? хорошее имя. Настасья
Петровна. У меня тетка родная, сестра моей матери, Настасья
Петровна»-(Чичиков у Коробочки). «Не то я тебе, знаешь, бе-
резовым веником, чтоб д^я вкусу-то... Вот у тебя теперь слав-
ный аппетит, так чтоб еще был получше...» (Плюшкин); «А вот
черти-то тебя и припекут! скажут: «А вот тебе, мошенница, за
то, что барина-то обманывала! и припекут!..» и т. д.2.
Но и у Достоевского гоголевские приемы усложнялись. Они
начинали служить не только целям более развернутой социаль-
ной характеристики героев и картин, но и углубленному психо-
логическому анализу характеров нередко с раскрытием «под-
| полья», переставали быть лишь штрихами социальных масок, а
делались живым речевым потоком людей определенного со-
словия.
Достоевский сетовал на публику: «Не понимают, как можно
писать таким слогом. Во всем они привыкли видеть рожу со-
чинителя; я же моей не показывал. А им и не в догад, что го-
1 Москвитянин, 1848, № I, отд. «Критика», с. 58—67 (всего 176 примеров).
2 Григорович Д. М Литературные воспоминания, с. 92-
1.4 Заказ 7306
209

ворит Девушкин, а не я, и что Девушкин иначе и говорить не
может. Роман находят растянутым, а в нем слова лишнего нет» *.
Центр внимания Достоевский перемещает с событий на са-
мого рассказчика, на его манеру говорить, условный стиль его
речи, сполна передающий характер микроскопических деталей
его быта.
В. В. Виноградов тщательно проанализировал язык «Бедных
людей» и показал, из какой сложной, мозаики состоит речь Ма-
кара Девушкина. Это сложность его характера как реалисти-
ческого, но вместе с тем и высота речевой характеристики, ко-
торая достигнута была школой не сразу. Отдельные элементы
сложности речевого самораскрытия героя накапливались еще
у предшественников и соратников Достоевского.
Легко можно проследить у Достоевского смещения и нова-
торские переосмысления традиции. Суть анализа его языка дол-
жна заключаться не в том, чтобы перечислить элементы про-
сторечия, чиновничье-разговорной речи, канцелярской письмен-
ности, церковнокнижной фразеологии, архаической чувствитель-
ности, торжественные эвфемизмы в письмах Макара Девушки-
на. Надо вскрыть особенные художественные функции этих эле-
ментов как целого, характеризующие сложную личность героя.
Каждая из черточек у Достоевского, заимствованная у других
писателей, выглядит оригинально, имеет свое, особенное за-
дание.
У Гоголя имеют чисто комический эффект слова подзаврав-
шегося Хлестакова: «Как взбежишь по лестнице к себе на чет-
вертый этаж, скажешь только кухарке: «На, Маврушка, ши-
нель». Что ж я вру, я и позабыл, что живу в бельэтаже...» У ге-
роя Достоевского сходная ситуация имеет совсем другую психо-
логическую тональность. Герой также хочет прикрыть наготу
своего существования, но делается это не в летучей фразе без-
думного вранья, а в навязчивом приукрашивании, переосмысле-
нии своего истинного положения: «Я живу в кухне, или гораздо
правильнее будет сказать вот как: тут подле кухни есть одна
комната... уголок такой скромный или еще лучше сказать, кух-
ня большая в три окна, так у меня вдоль поперечной стены пе-
регородка, так что и выходит как бы еще комната, нумер сверх-
штатный...»
Сколько тут желания выглядеть посолиднее, отстоять хотя
бы крупицу достоинства, амбиции, прикрывающихся словесны-
ми изворотами: комната, сверхштатный номер. Точно такие же
приблизительно высокопарности, которыми бедный человек хо-
чет обрисовать недоступный ему быт и манеры высоких господ,
у Гоголя носят чисто юмористический характер. Хлестаков:
«А любопытно взглянуть ко мне в переднюю, когда я еще не про-
снулся: графы и князья толкутся и жужжат там, как шмели,
1 Достоевский Ф. М. Письма, т. 1, с. 86.
210

только и слышно: ж... ж... ж...». Или городничий размечтался,
как он будет жить в Петербурге: «Экой богатый приз, каналь-
ство!»; «С каким дьяволом породнились!»; «А, черт возьми,
славно быть генералом! Кавалерию повесят тебе через плечо».
Городничего прельщает возможность пощеголять в новом чине:
«Ведь почему хочется быть генералом? — потому что, случится,
поедешь куда-нибудь —фельдъегеря и адъютанты поскачут
везде вперед: «Лошадей!» И там на станциях никому не дадут,
все дожидаются: все эти титулярные, капитаны, городничие, а
ты себе и в ус не дуешь. Обедаешь где-нибудь у губернатора...»
У Достоевского герой также в приблизительной, наивной
форме рисует себе жизнь высоких господ. Но сочувственная, со-
страдательная интонация просителя, чтобы и к нему хорошо от-
носились, заставляет Макара Девушкина «жалеть» и значи-
тельное лицо, перед которым он сам трепещет: «...таким людям
надо отдавать долг, и у них денег мало, они мне сами во всем
признались». Конечно, у начальника есть и свои два дома, и
деревеньки, но они «жить должны не по-нашему». «Ведь они,
ангельчик мой, лицо. Они человек не простой, не наш брат тем^
ный человек. Они, там, по-своему должны фигурировать. У них,
вон, звезда есть, дескать, знай наших — вот что». Так и Кузов-
кин жалеет высоких господ в «Нахлебнике» Тургенева.
Макар не хочет сетовать на свое положение, он знает свой
«шесток». Но рисует он господ по собственному образу и подо-
бию, как и недалекие герои Гоголя. Есть у Макара какая-то
щадящая всякого человека гуманность. Судья у Гоголя, услы-
шав из письма Хлестакова Тряпичкину про себя, что он совер-
шенный «моветон», недоумевает, что это такое. Невинное фран-
цузское слово — «человек дурного тона» он сам перевел «с лих-
вой», как подсказывала ему совесть: «Еще хорошо, если только
мошенник, а может быть, и того еще хуже...» Это чисто комиче-
ский прием саморазоблачения. Гоголь заставляет героев самих
договаривать все о себе. Городничий обращается в зал: «Над
кем смеетесь—над собой смеетесь... Смотрите... как одурачен
городничий!»
Совсем другое у Достоевского. Один из героев «Бедных лю-
дей»— Ратазяев дал Макару кличку «Ловелас». Макар обстоя-
тельно рассуждает на тему применимости к нему этой клички.
Вопрос тем более деликатный, что его приходится обсуждать в
письме к барышне, которую Макар любит... Иностранщина так-
же заинтересовала Макара, и он отводит от себя какой-либо по-
рочащий намек. Совесть его чиста, и он просит Ратазяева тут же
разъяснить слово «ловелас». «А что тогда Ловеласом-то он ме-
ня назвал, так это все не брань или название какое неприличное:
он мне объяснил. Это слово в слово с иностранного взято и зна-
чит проворный малый, и если покрасивее сказать, полптератур-
нее, так значит парень — плохо не клади — вот! а не что-нибудь
там такое... Шутка невинная была, ангельчик мой. Я-то, неуч,
14»
211

сдуру и обиделся...» Конечно, «ученый» Ратазяев тоже щадил
Макара, слишком деликатно объяснил ему слово «ловелас», до
подлинного смысла они оба не добрались. Но суть дела именно
в том, чтобы на полунамеке, «на чем-нибудь таком» и остано-
виться. Так надо. У Достоевского решается сложная психологи-
ческая задача обрисовки характера.
Много новшеств вводилось через прямую речь героев. Выра-
батывался новый тип повествователя, более усложненный, чем
Белкин у Пушкина. Этот вопрос еще слабо разработан и лишь
в последнее время привлек внимание наших исследователей \
Повествователь-рассказчик лишь одна из масок автора; та-
ких «доверенных лиц», образующих градацию степеней отда-
ленности момента рассказа от момента, когда совершалось со-
бытие, иерархию стилевых напластований, характеризующих
автора-рассказчика, — героя события с его собственной речью,
могло быть много. В. В. Виноградов отмечает: «...Макар Де-
вушкин не только организует в своих письмах-рассказах бедно-
го человека, по и отражает в них лик сказочника», «образ авто-
ра»2, т. е. Достоевского. В нем две литературные ипостаси: он
персонаж «натурального» романа и сам писатель-реалист, об-
личитель. Это сообщает роману ту совершенно очевидную про-
граммность в духе школы, насыщенность литературными дета-
лями, на которые обращал внимание А. Белецкий.
Писатели школы учились друг у друга, их роднили общие
типологические черты стиля. Стал уже хрестоматийным пример
стилистической правки Достоевским одного места в «Петербург-
ских шарманщиках» Григоровича. Достоевский указал па су-
хость фразы: «Пятак упал к ногам». Надо сказать: «Пятак упал
на мостовую, звеня и подпрыгивая». Григорович вспоминал: «За-
мечание это... было для меня целым откровением. Да, действи-
тельно, звеня и подпрыгивая — выходит гораздо живописнее,
дорисовызает движение... этих двух слов было для меня доволь-
но, чтобы понять разницу между сухим выражением и живым
художественно-литературным приемом»3.
В составе самой натуральной школы начинали выдвигаться
корифен, которые создавали внутренние «школы». Так, В. В. Ви-
ноградов устанавливал наличие школы В. Даля как мастера
«физиологического очерка». К этой школе можно отнести Гри-
горовича, Гребенку и позднее П. И. Мельиикова-Печерского.
В стихотворениях ряда поэтов натуральной школы складыва-
лись некрасовские черты. Образовывалась как бы некрасовская
поэтическая школа. Этот вопрос нуждается еще в специальном
исследовании... Точно так же не без оснований исследователи
1 Интересные наблюдения над диалогической формой в произведениях писа-
телем школы см. в работе: Манн Ю. В. Философия и поэтика «натураль-
ной школы». — В сб.: Проблемы типологии русского реализма. ДА.. 1909.
2 Виноградов В. В. О языке художественной литературы, с. 489.
3 Григорович Д. В. Литературные воспоминания, с. 85.
212

говорят о школе Достоевского: Я. Бутков, М. Достоевский,
А. Пальм, Е. Гребенка, отчасти Кудрявцев и другие 1. Особенно
много родственных черт со стилем Достоевского у Буткова 2.
У Достоевского наблюдается драматическая одновременность
действия, приемы забегания вперед (словесного), обилие пояс-
нительных слов, как бы щадящих самолюбие разоткровенничав-
шегося человека, предупреждение о том, что дальше будет, сти-
листические ударения и пр.3. В какой-то форме это есть и у
Буткова.
Буткоз с успехом овладевал самым трудным — речевой ха-
рактеристикой героя, он помогал выработать новый, более ус-
ложненный тип повествования. Он, как и Достоевский, строил
вязкую фразу со множеством вставных предложений, с повто-
рами, отступлениями, пояснениями, перескоками, казалось бы
к делу не идущими, но передающими смятенный мир «малень-
кого человека», его стремление утвердить себя во мнении слу-
шателя. Герой непременно хочет, чтобы его слушали: тут-то его
и «прорывает», он выкладывает наружу все, что успело приду-
маться, накопиться за долгую жизнь втихомолочку. Вот пример
напряженного стиля из повести «Темный человек»: «Дело нача-
лось с того, что мы с Ананием Демьяновичем и с Гоноровичем
жили, как и теперь, втроем, в той же самой комнате, а впрочем,
нельзя сказать, чтоб уж сообща, а так, каждый сам по себе: у
всякого свой чай (у Анания Демьяновича и самовар свой —
так самоваром его пользовались все, что так же, как и теперь).
Мы, то есть я и Гонорович, надобно сказать, занимаемся своим
делом и редко бываем дома, а господин Тыквин, Ананий Демь-
янович, всегда лежит на своем диване да читает календарь, а
не то чай пьет, а не то фамилию свою подписывает на разные
манеры, с разными, значит, титулами, какие ему придут в го-
лову (а он знает все на свете титулы), и с разными крючками,
а крючки он гнет удивительные, недаром выслужил где-то свои
годы; вот, стало быть, и все его дело: на диване лежать, кален-
дарь читать да перепачкать лист бумаги своею подписью. Не
мудрено, что от такого житья иной раз покачнется в сторону
драгоценнейший дар природы, т. е. как бишь, он, проклятый, еще
1 В. В. Виноградов С1авит вопрос о принадлежности к школе Достоевского
и молодого Тургенева. См.: Русская литература, 1959, № 2. Но это утверж-
дение нуждается в дополнительной аргументации.
2 Этот «второстепенный» писатель может рассматриваться (если судить по
хронологии появления его первых рассказов) в обратной связи — в качестве
предшественника и учителя Достоевского. Отмечено исследователями влия-
ние рассказа Буткова «Первое число» на «Роман в девяти письмах» До-
стоевского, его же рассказа «Хорошее место» на «Запутанное дело» Салты-
кова.
3 См.: Давидович М. Проблема занимательности в романах Достоев-
ского. — В сб.: Творческий путь Достоевского /Под ред. Н. Л. Бродского.
Л., 1924. См. также: Ч иегова II. С. Бутков и Достоевский (из истории
литературного движения 40-х годов XIX века). — Русская литература, 1971,
№ 4.
213

недавно читал в ведомостях, ну, да черт с ним, с драгоценней-
шим даром, все равно; дело-то в том, что не мудрено, я говорю!
Вот, таким-то порядком жили мы втроем...» *.
Сколько оттенков в одном речевом потоке, рассказчик боит-
ся упустить какую-нибудь деталь, чтобы не уронить своего ге-
роя. Забота мелочная, но очень уж любит герой Буткова, чтобы
все было «в аккурате». Герой все время хочет подвести реальный
комментарий под всякий будничный жест или поступок, ста-
раясь еще и еще раз особо зафиксировать в сознании слушаю-
щего всякую мелочь, приобретающую от этого свою действи-
тельную или мнимую значительность. Эти акценты бывают
впопад или невпопад, в нужных и ненужных местах, но в обоих
случаях получается колоритная самохарактеристика героя. Со-
общается, что Ананий Демьянович выходил со двора, «чтобы
купить себе чаю», и тут же в скобках поясняется: «Ананий Демь-
янович покупает чай оптом, четвертушками». Появился новый
жилец, он себя вел как-то странно. «Испугались жильцы, как бы
Пшеницын их до беды н-е довел», с голоду «чудачить» стал, надо
было выбежать на двор и позвать на помощь: «У меня же на ту
пору ни единой копейки за душою не было и фрачишко этот был
в закладе за два с полтиною». Что же касается фрачишка, то
«фрачишко, что вот теперь на мне видите, был в закладе», и
даже цена заклада названа. Ча фрачишко слушающее лицо не-
пременно должно взглянуть, приличия ради, посочувствовать,
ведь это вот тот самый фрачишко, за который дали два с пол-
тиной, а теперь он скова на плечах владельца... Все эти мелкие
люди — честные лгуны, честные воры, артисты, все норовят ка-
кую-то роль сыграть. «Застали Пшеницына заплаканным («не
то чтоб рыдал как баба какая»), а он подумал и говорит: «Это
я, говорит, зачитался: книга хорошая, говорит, попалась, так я
и зачитался» («а книги-то у него в руках вовсе не было»). Тут
Пшеницын изрек некую истину: человек со временем умнеет и
«становится умнее самого Наполеона», вот и занесло его, про-
щай всякая логика, «это уж он сказал просто для смехотворст-
ва». И тут же самоуничижения ради он добавил: «Мы, гово-
рит, с вами не философы, а горюны...»2. Вот уж что правда, то
правда: «маленький человек» обожает Наполеона, у черни всег-
да висит его «портрет», это бог праздных мечтателей и особенно
приобретателей и честолюбцев.
На такой «прыгающей» интонации строятся многие монологи
героев Достоевского. Школа Достоевского действительно была
в составе натуральной школы как определенное стилевое явле-
ние. Мы хотели продемонстрировать ее некоторые приемы на ма-
териале «второстепенного» писателя.
Конечно, стиль каждого из гениев школы обладал своими до-
1 Отечественные записки, 1848, № 4, отд. 1, с. 256—257.
2 Там же, с. 258.
214

полнителькыми, сугубо индивидуальными качествами и вполне
развился в последующие годы их творчества. Этот вопрос может
стать предметом интересных монографических исследований.
Некоторые существенные выводы по теории художественных
стилей предлагают работы В. В. Виноградова. Оставляя в сто-
роне индивидуальные стили писателей натуральной школы, мы
указали на некоторые общие, свойственные им стилевые приемы
в пределах одного направления. Стилистика художественной ре-
чи писателей натуральной школы отражала расширение диапа-
зона творчества, в строгом соответствии с другими важными
компонентами их поэтики.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Значение натуральной школы для всего последующего лите-
ратурного процесса в России огромно. Ее участники соотносили
каждый свой новый шаг с тем опытом, который дала им школа.
Тургенев вспоминал свою «аннибалову клятву». Герцен вел от
эпохи 40-х годов отсчет своего «былого» и своих «дум». Для
Некрасова Белинский был эталоном гражданского поведения.
Достоевский все время спорил с Белинским и в то же время тя-
нулся к нему. Школа давала все новые всходы в последующем
реалистическом творчестве своих бывших участников.
Заветы школы, преподанные ею образцы творческой органи-
зации, идейных устремлений, поисков проблематики, стилевых
решений влияли своей значимостью, незабываем был ее урок.
Инерция, сообщенная ею литературному процессу, со временем
не затухала, хотя типологические черты ее единства постепенно
начинали стираться в новых течениях и последующих стадиях
развития реалистического направления, одной из значительных
ступеней которого она была сама. Хотя реалистическое направ-
ление расширялось и укреплялось, предреформенный и поре-
форменный раскол в общественном движении сужал базу для
единой школы. Натуральная школа представала как чисто ис-
торическое, уникальное явление 40-х годов.
Н. Г. Чернышевский в «Очерках гоголевского периода рус-
ской литературы» еще полностью сохраняет живое ощущение
целостности школы, ее значения. Он считает своей главной за-
дачей после «страшного семилетия» воскрешение памяти о ней,
воскрешение имен Гоголя и Белинского: «Гоголевское направле-
ние до сих пор остается в нашей литературе единственным силь-
ным и плодотворным». Автор «Мертвых душ» «дал критическое
содержание русской литературы», «он создал свою плодотвор-
ную действующую школу» 1. Это была «единственная школа, ко-
торою может гордиться русская литература»2.
1 Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч., т. 3, с. 6.
2 Там же, с. 20.
215

Чернышевский оценивает всех деятелей 40-х годов по их от-
ношению к натуральной школе. Он считает, что литература пос-
ле смерти Белинского не стояла на месте, «поэты и беллетрис-
ты, образовавшиеся в школе Белинского... достигли первенства
в нашей литературе...». Но современная литература не имеет та-
кой же целеустремленной программы, какой для школы была
критика Белинского. Это несоответствие Чернышевский и хочет
исправить. Тем самым, признавалась важность единства между
теорией и практикой. Восстанавливалась одна из важнейших
черт школы. Новая литература после Крымской войны была уже
не натуральной школой, а более широким направлением, кото-
рое для точности следовало бы называть даже и не гоголевским,
а просто реалистическим. Монополия одного или нескольких учи-
телей уже кончалась.
Ап. Григорьев, активно споривший с натуральной школой в
статьях 50-х годов, также по-своему сохраняет целостное ощу-
щение школы в прошлом, припоминая до мельчайших подроб-
ностей перипетии литературной борьбы предыдущего десятиле-
тия, ссылаясь на запомнившиеся ему произведения Кудрявцева,
Панаева, Галахова, которые что-то значили в свое время, но по-
том были забыты.
В негативном плане школа как целое представляется и в
работе Дружинина «Критика гоголевского периода и наши к
ней отношения», направленной против Белинского и Чернышев-
ского.
Сохраняют живое ощущение целостности победоносного по-
хода «гоголистов» в литературе П. В. Анненков в работе «За-
мечательное десятилетие», Герцен в «Былом и думах».
Прямым наследником школы была группа писателей, объ-
единившихся в 60-е годы вокруг некрасовского «Современника»
(1856—1868); Н. Г. Помяловский, Ф. М. Решетников, Н. В. Ус-
пенский, В. А. Слепцов, А. И. Левитов и др. Критический отдел
журнала возглавлялся также прямыми продолжателями Белин-
ского— Н. Г. Чернышевским и Н. А. Добролюбовым. Но при
всем значении деятельности «Современника» этах лет созданная
вокруг него школа была более узкой, чем натуральная школа
40-х годов, за ее бортом оставалось много первоклассных писа-
телей-реалистов, совершенно не схожих по стилю и шедших в
идеологическом отношении своими, особыми путями (например,
Тургенев, Гончаров и в особенности Л. Толстой, Достоевский).
Направление и школа в границах уже не совпадали, как это бы-
ло в значительной степени в 40-х годах, когда почти все подлин-
но талантливые писатели объединялись в школе. Значение «Сов-
ременника» 60-х годов, возросшее в связи со зрелостью рево-
люционо-демократической программы, было не столь решающим
в общем литературном движении, как значение «Отечественных
записок» и «Современника» при Белинском. В 40-х годах почти
нельзя было творить вне этой «партии». Писатели действитель-
216

но оглядывались на творческий образец Гоголя и на критику
Белинского.
Еще более узкой, в особенности в жанровом отношении, на-
следницей натуральной школы выглядит некрасовская школа в
русской поэзии 60—70-х годов: Н. А. Добролюбов, И. С. Ники-
тин, М. Л. Михайлов, И. И. Гольц-Миллер, В. С. Курочкин,
Л. Н. Трефолев. Эта школа берет свое начало в поэзии зрелого
Некрасова, вполне сложившегося поэта революционной демо-
кратии, и лишь через него она оказывалась связанной со школой
40-х годов.
В узкой области очеркового жанра из крестьянской жизни
можно считать связанной с натуральной школой группу народ-
нических писателей 70—90-х годов: П. В. Засодимский, С. Ка-
ронин, Н. И. Наумов, Н. Н. Златовратский, А. И. Эртель, кото-
рые руководствовались своей специфической идеологической
программой, лишь в очень широком смысле восходившей к де-
мократизму натуральной школы.
Но если со временем утрачивалась (а затем даже и оспари-
валась) непосредственная органическая целостность историче-
ски невозродимой натуральной школы, то шло вперед дело
школы: се творческие принципы побеждали и захватывали все
большее число писателей. Реалистическое направление безраз-
дельно господствовало в русской литературе.
Л. Толстой уже в начале 50-х годов нашел свой, особенный
путь философских и нравственных исканий. Он не принимал
эстетической диссертации Чернышевского, порвал с кругом «Со-
временника», и все же, как реалист, вопреки своим субъектив-
ным настроениям и убеждениям, он принадлежал к тому на-
правлению в литературе, которое брало начало в недрах нату-
ральной школы, теоретиком которого стал Чернышевский. Еще
в большей степени это можно сказать о Достоевском.
Получали дальнейшую разработку поставленные школой
темы русской литературы. Утвержденное школой господство
прозы, романа и повести, оставалось в силе.
^Натуральная школа не выработала законченной формы рус-
ского романа, но она дала понятие с главном, о социально-об-
щественном романе, охватывающем все стороны русской жнзни^
приобретающем ярко выраженный идеологический характер.
[От натуральной школы тянутся основные линии к последую-
щей русской драматургии. Островский в духе заветов натураль-
ной школы поднял целый пласт русской жизни — купечество.^
При всей новизне материала его приемы характеристики типов,
быта, нравов восходят не только к юмору Гоголя, но и к спо-
койной трезвости обличений прозы натуральной школы, к тем
опытам в драматургии, которые были уже у Тургенева, Куд-
рявцева, Меньшикова. В драматургии Тургенева заложены тен-
денции тонкой ретушевки характеров liiu более позднего, че-
ховского театра.
217

Особенно ощутимы живые традиции натуральной школы в
развития малых жанров.
ьЖанр очерка был найден натуральной школой. Ему пред-
стояло большое будущее^ Уже сама школа сбивала очерки в
своеобразные циклы, стараясь его мгновенную отзывчивость,
мобильность направить на широкий охват жизни («Картины из
русского быта» Даля, «Петербургские вершины» Буткова, «За-
писки охотника» Тургенева). Сила очерка использована и усо-
вершенствована В. АГХлепцовым («Владимирка и Клязьма»,
<■ Письма об Осташкове»), в особенности М. Е. Оалтыкошм-
[Цедриным в сатирических циклах-обозрениях, Г. И. Успенским
п очерковых циклах. Физиологический очерк сплетается с пуб-
лицистикой, философией. От В. Даля, Д. Григоровича, Я. Бут-
;:ова идет традиция к Н. С. Лескову («Тупейный художник»,
'Житие одной бабы»), Г. И. Успенскому («Извозчик», «Старьев-
щик»), Н. Н. Златовратскому (очерки крестьянской общины),
П. И. Мельникову-Печерскому (очерки о типах раскольников,
старообрядцев) вплоть до В. А. Гиляровского («Трущобные лю-
ди», «Москва и москвичи»).
Приверженцев физиологических очерков, печатавшихся даже
не в ортодоксальных органах школы, а во враждебных ей, ста-
новилось все больше. И. Т. Кокорев печатал свои физиологии в
«Москвитянине» конца 40-х — начала 50-х годов. В рассказе
«Сибирка» он заявляет: «Очерки мои отчасти сродни тем лите-
ратурным блесткам, что зовутся за морем физиологиями, — по-
этому-то осмеливаюсь представить на твое (читатель) благоус-
мотрение несколько отдельных штрихов, тем более что они мо-
гут показать истинную точку, с которой надобно смотреть на це-
лое» 1. Покладистость издателей «Москвитянина», по словам
Шевырева, объясняется тем, что «вина не в материале, не в
предметах, а в способе изображения самих предметов»2. Но
Кокорев развивал в целом демократические взгляды (при неко-
торых уступках славянофилам), и очерки его напоминали пе-
тербургские «физиологии».
Школа, наконец, забросила свои искры в стан противников,
сбылись призывы Белинского к беллетристам «заняться старой
Москвой» («Петербург и Москва»). Внимание к мелочам, под-
робностям быта, обобщение простых фактов — прежняя задача
очерка. Кокорев повторяет пройденное, использует московские
городские вывески, отыскивает типы в московской сутолоке:
«Антикварию городской жизни, любопытно будет заняться ис-
следованием стародавних вывесок; «блюстителю русского язы-
ка» может прийти охота побалагурить насчет их ссоры с грам-
матикою, но нам решительно некогда: животрепещущая совре-
менность раскидывается перед нами такой великолепной кар-
1 Кокорев И Т. Москва сороковых годов XIX века. М., 1959, с. 125.
° Москвитянин, 1848, № 1, отд. «Критика», с. 43.
218

тиноп, поражает столькими диковинками, что нет никакой воз-
мошпости устоять против ее обольщений»1.
Уже очерк 40-х годов снимал установку на сенсации, оты-
скание «тайн» в духе романа Э. Сю. Дело в том, что открытие
социальных контрастов делалось не со снобистских позиций ари-
стократа-филантропа, как у Э. Сю, а с позиций писателя-демо-
крата. И тайны оказывались весьма простыми, будничными, без
нагнетания приключенческого, уголовного элемента. Кокорев
иронизирует в повести «Сибирка»: «Со времени появления «Па-
рижских тайн» у многих проявилась смертная охота бродить по
самым глухим закоулкам, в надежде натолкнуться на какую-
нибудь «тайну» и испытать сильное ощущение, которое они на-
ходят только за карточным столом да в опекунском совете. Отда-
рая должную честь неустрашимости этих ловителей приключе-
ний, смею, однако, уверить их, что если бы когда, осенью или
весною, случай занес их обок Крестовской улины и чутье любо-
пытства шепнуло бы, что тут водятся «тайны», — смею уверить,
что они струсили бы и не пошли в это одно из самых смиренных
и тихолюбивых предместий Москвы»2. Приключений нет, а есть
грязь и нищета без экзотики.
Более сложным продолжателем этого жанра натуральной
школы был А. И. Левитов. Он буквально идет по следам 40-х го-
дов, повторяя по-своему мотивы прежних писателей, своеобраз-
но полемизируя с ними как шестидесятник. В его очерках много
литературных откликов. Он знает все устоявшиеся аналогии
между русскими и западными писателями, отдает себе отчет,
какую традицию следует похвалить, какую отвергнуть. Левитов,
как и Кокорев, — бытописатель московских «девственных»
улиц, но он писатель более широкого кругозора и таланта, мень-
ше эмпирик, понимает, какой «партии» в литературе служит. Он
считает уже недостаточной народность произведений Пушкина,
Лермонтова и превозносит Гоголя, который «дал нам нас са-
мих», сделал возможным понимание Диккенса, Теккерея («Пе-
тербургский случай»). Левитов отвергает русских «бальзачни-
ков» типа В. Строева, гоняющихся за светскими темами, с
большой неприязнью отзывается о А. Дюма, фабриканте без-
думных романов. Левитову сродни Н. Павлов, Островский, Су-
хово-Кобылин, Щедрин и из западных, кроме упомянутых ан-
глийских реалистов, еще Э. Сю.
Симпатии к Э. Сю, личная прихоть Левитова, — традиция,
казалось бы уже преодоленная. В его очерках сильно чувству-
ется влияние «Парижских тайн». Он сам говорит, что подражает
?\ Сю в своем очерке «Московские тайны», хотя тут же критику-
ет Сю: нет верной рисовки характеров. Влияние Э. Сю чувству-
ется и в очерке «Московские комнаты снебилыо» (т. е. с мебс-
1 Кокорев И. Т. Москва сороковых годов XIX века, с. 73.
2 Там же, с. 131.
219

лью). Но это влияние чисто внешнее — в описании трущоб. Де-
мократический подход к людям у Левитова свой. Как мастер-
очеркист «Левитов также любит обыгрывать безграмотные вы-
вески, называя себя «нравописателем». Он мастер зарисовок
«шоссейных типов» (на дорогах), сельских ярмарок («Беспе-
чальный народ»), обитателей знаменитой «Грачевки», забул-
дыг и «запивох», посетителей адресного стола, ищущих родню,
у которой можно было бы обогреться и прокормиться.
Расхождения его С натуральной школой видны из следующе-
го сравнения. В сюжете очерка «Погибшее, но милое создание»
используется мотив некрасовского стихотворения «Когда из
мрака заблужденья...». Левитов наследует одну из чувстви-
тельно-филантропических тем натуральной школы, не замечая
несколько идеализаторских интонаций в словах «хозяйкой пол-
ною войди». Но жизнь подсказывала более суровые решения
подобных коллизий. В очерке «Московские комнаты снебилью»
выведен образ крестьянской девушки Кати, которая отвергает
высокопарные, сердобольные рецепты «друга человечества» Пет-
ровича, она не верит в его красные слова, полагая, что встретила
<-рыцаря на час». Это, безусловно, «поправка» к прежнему рас-
сказу.
Важная «перемена» в изображении народа, начатая
Н. В. Успенским, коснулась в какой-то мере и Левитова. Он не
скрывает темноты, суеверий, жестокости, косности, дикости, ца-
рящих в народе. Левитов слишком много сам «толкался» в на-
роде. В его очерке есть частица собственного сердца, житейско-
го горького опыта. Он выводит людей «дна» без романтических
красивостей, хотя и в чисто нравоописательном плане, к сожа-
лению, без должных социальных обобщений, какие следовало
бы ожидать от шестидесятника. У Левитова богатый, но необра-
ботанный народный язык. Автор почти не стремится к созданию
сюжета. Его очерковые сюиты не перерастают в законченные
циклы, широкие обобщения. Для внешней занимательности
(в духе Э. Сю) он прибегает даже к авантюрному сюжету. Но
всегда в его очерках есть благородный, мужественный взгляд
па жизнь.
Никогда не старела основная манера очеркового метода: ос-
тановить человека на дороге, порасспросить его о жизни. Перед
демократической публицистикой вставали новые и новые идей-
ные задачи, но ее не переставал интересовать неисчерпаемый
кладезь народной оригинальности — простой человек.
Экспериментально, в духе натуральной школы начинает
свой цикл «Владимирка и Клязьма» В. А. Слепцов: «Часу во
втором пополудни купил я сайку у Рогожской заставы и пошел
по Владимирскому шоссе»1. По этой Владимирке гоняли колод-
ников в Сибирь, она омыта слезами народа и воспета в его пес-
' Слепцов В. А. Соч. в 2-х т. М.—Л., 1933, т. 2, с. 173.
220

нях. Что же теперь она расскажет? Наблюдатель — чудакова-
тый барин, обвешанный мешочками с припасами, с зонтиком.
Он легко переносит насмешки окружающих, но везде пристает
к людям, ему хочется все знать: о коммерческой тайне фабрики,
сколько рабочие получают, почему много пьют. Он расспрашива-
ет вольнонаемного смоленского мужика, заболевшего па строй-
ке моста через Клязьму. С радищевским «уязвлением» души
рисует он всероссийскую голодовку, кочевье снявшихся с мест
«хлеборобов». (Другой цикл — «Письма об Осташкове» —более
сложен, это детище 60-х годов, он меньше связан с обнаженны-
ми приемами физиологического очерка натуральной школы; в
«Письмах об Осташкове» много щедринского едкого юмора.)
(^Традиции натуральной школы чувствовались и в жанре рас-
сказа, хотя рассказ развился в конце XIX века. Возникло много
промежуточных, переходных форм от очерка к pacci<a3y.j
Л. Толстой, приступая к работе над одним из первых своих
рассказов — «Рубка леса», обращался к опыту Тургенева.
В дневнике он сделал пометку: «Читал «Записки охотника»
Тургенева, и как-то трудно писать после него» {. Писатель чув-
ствовал свою связь с предшественниками и «Рубку леса» посвя-
тил Тургеневу.
Некрасов писал Тургеневу 18 августа 1855 года: «В IX номе-
ре «Современника» печатается посвященный тебе рассказ «Руб-
ка леса». Знаешь ли, что это такое? Это очерк разнообразных
солдатских типов (и отчасти офицерских), то есть вещь, доныне
небывалая в русской литературе. И как хорошо! Форма в этих
очерках совершенно твоя, даже есть выражения, сравнения, на-
поминающие «Записки охотника», а один офицер так просто
Гамлет Щигровского уезда в армейском мундире»2 (имеется в
виду Волхов).
Толстой в «Рубке леса», «Севастопольских рассказах» ста-
рается определить по своей морально-психологической табели
преобладающие типы солдат, под которые подходили бы солда-
ты всех родов войск. Точно так же расписаны типы офицеров-
севастопольцев.
В «Утре помещика» Толстой зарисовывает галерею мужиков,
напоминающих галерею крестьянских типов у Тургенева. Но
тут намечается и явный переход к жанру философского рас-
сказа, так как образы Чурисенко, Дутловых соотнесены с одной
идеей, с предложениями барина Нехлюдова, только что потер-
певшего полное поражение на крестьянской сходке. В рассказ
вторгается и «учение» Толстого, выразителем которого оказы-
вается герой — Илюшка Дутлов, что далеко уводило произве-
1 Толстой Л. Н. Поли. собр. соч. М., 1937, т. 46, с. 170. Исследователи
П. К. Гудзий, Г А. Бялый отмечают следы влияния «Физиологии» н «За-
писок охотника» на первые произведения Толстого.
2 Некрасов НА. Поли. собр. соч. М, 1952, т. 10, с. 236.
221

дение от объективного очерка с его статично беспристрастными
типами.
Пример писателей натуральной школы в изображении кре-
стьян, бедноты, обездоленных людей действовал на новых реа-
листов как озарение. В рассказе «Волк» Н. Г. Гарина-Михай-
ловского герой делится своим впечатлением от «Антона Горе-
мыки», уподобляя свои злоключения тем, которые описаны Гри-
горовичем. В. Г. Короленко вспоминает в «Истории моего со-
временника», какой переворот в его юношеских воззрениях про-
извел урок литературы учителя Авдеева, познакомившего гим-
назистов почти нелегально с рассказом «Два помещика» Турге-
нева. Чехов в рассказе «В ландо» исповедуется в любви к Тур-
геневу и сам загем создает цикл рассказов, напоминающий «За-
писки охотника». Это видно из сравнения рассказов «Художе-
ство» и «Певцы», «Свидание» и «Егерь», «Свирель» и «Касьян
с Красивой Мечи». В рассказе М. Достоевского «Воробей» пред-
сказаны мотивы чеховской «Смерти чиновника».
С названием «натуральная школа» у последующих поколе-
ний всегда ассоциировалось вечно свежее впечатление о без-
раздельной победе критического реализма в русской литературе.
Это было аккордное заключение тех больших отдельных побед,
которые одерживали основоположники, первые великие реали-
сты— Пушкин, Лермонтов, Гоголь. В своих исканиях они еще
повторяли все «сначала», отдавая дань романтизму, нерусским
«вечным» темам, жанровому экспериментаторству. Их творче-
ские принципы были еще тайнами гениев. Теперь эти тайны ста-
ли предельно ясными, каждый их мог постичь и знать теорети-
чески, начать прямо с реализма.
Программа натуральной школы проповедовала «нагой» реа-
лизм, реализм без примесей субъективных идей, которые, ко-
нечно, уже были у Достоевского, Гончарова/ Герцена, Салтыко-
ва. Но школе было не до этой авторской субъективности. Бе-
линский давал писателям главные идеи: правду жизни, демокра-
тизм, высокое художественное мастерство, на которых пока ми-
рились все реалисты. И как бы ни усложнялось творчество писа-
телей во второй половине XIX века, как бы многое ни предреша-
ла в их произведениях субъективная призма, исходные истины
реализма, заложенные ь 40-х годах, оставались самой здоровой
основой их творчества.
Во второй половине XIX века могли казаться слишком упро-
шенными, банальными тезисы эстетики натуральной школы:
«Возможно близкое сходство изображаемых ею лиц с их образ-
цами в действительности... есть первое требование, без выпол-
нения которого не может быть в сочинении ничего хорошего»
(10, 297). Автор этих строк—Белинский подчеркивал, что сход-
ство с жизнью не составляет еше в натуральной школе всего ее
эстетического, оно лишь главное. Сходство — не механическая
копия, это достигается через типизацию. Но то, что искусство
222

должно неразрывно быть связано с жизнью, является непрелож-
ным условием реализма. Пониманию этой простой и великой ис-
тины надо было научить всю литературу и заставить поверить з
нее всех писателей. Эта истина снова и снова всплывала на
протяжении XIX века и на рубеже XX века, когда устои реализ-
ма колебались субъективными социологами, декадентами, мо-
дернистами.
Натуральная школа представлялась как «альма матер», ко-
лыбель самых здоровых начал русского классического реализ-
ма XIX века, как его вечная весна, плодотворный акт самосо-
знания. В ее практике получил свое полное завершение реализм
как художественный метод, она закрепила реализм в русской
литературе как ее самое плодотворное направление, позволившее
ей к концу XIX века приобрести мировое значение.

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Авдеев М. В. 222.
Аксаков К. С. 21, 24, 40, 52, 71—73.
Аксаков СТ. 71.
Александр I 130.
Анненков П. В. 14, 15, 21, 25, 69, 72,
91, 164, 173, 193, 216.
Арнпм А. 9.
Арнольди Л. И. 42
Байрон Д. 8, 9, 41, 138, 198.
Бакунин М. А. 197.
Бальзак О. 10, 79, 88, 89, 91, 161,
199.
Бараиович Л. 207.
Баратынский Е. А. 36, 104.
Батюшков К. Н. 10, 87.
Бауэр Б. 199.
Бахтин М. М. 101—103.
Башуцкий А. П. 34, 36, 91—94, 97.
Белецкий А. И. 84, 100, 101, 103,
195, 212.
Белинский В. Г. 3, 5, 6, 8, 10—76,
78—81, 85, 86, 90—93, 95, 98, 103—
106, 110—114, 117—122, 126. 128—
132, 137, 140—142, 144, 145, 148,
158, 161. 162, 164—166, 169—173,
187—190, 192, 194—198, 200, 201,
215—218, 222.
Белкин А. А. 26, 121, 122.
Бенедиктов В. Г. 40, 127.
Бенкендорф А. X. 92.
Бернардскнй 36.
Бестужев А А. (псевдоним —
А. Маплинский) 35, 37, 55, 107,
127, 162, 173, 181, 201.
Благой Д. Д. 16, 122, 123.
Боборыкин П. Д. 79.
Боград В. Э. 197.
Борель П. 89.
Боткин В. П. 21, 23, 43, 45, 64. 69,
72, 90. 119, 162, 173, 188, 197.
Брант Л. В. (криптоним — Я. Я. Я.)
12—14, 81.
Брентаио К. 9.
Бродский Н. Л. 84, 213.
Булгарин Ф. В. 6, 10—14, 22, 23, 40,
44, 53, 60, 72, 81, 91, 93, 121, 208.
Бурачек С. А. 22.
Бурнашев В. П. 185.
Бутков Я. П. 15, 20, 26, 36, 37, 56,
59, 72, 79, 84, 96, 99. 144. 169, 173,
174, 175, 194, 203, 204. 208, 213,
214, 218.
Бухштаб Б. Я. 104.
Бушмин А. С. 80.
Бюффон Ж. Л. Л. 200.
Бялый Г. А. 221.
Ваккенродер В. Г. 9.
Внардо П. 164.
Виноградов В. В. 7, 8, 84, 99, 103,
122, 123, 125, 202, 210. 211, 212,
215.
Владиславлев В. А. 36.
Вольтер Ф. М. 59.
Вордсворт В. 7—9.
Вяземский П. А. 10, 71, 104.
Галахов А. Д. 21, 23, 31, 34, 43. 119,
180, 202, 216.
Ган С. А. (псевдоним — Jcucuda
Р-ва) 202.
224

Гарин-Михайловский Н. Г. — см.
Михайловский Н. Г.
Гаркавн А. М. 26.
Гегель Г. В. Ф. 46, 52, 90, 147, 197.
Гедеонов С. A. Ill, 114.
Гейне Г. 7—9. 11.
Гёльдерлин Ф. 8.
Герцен А. И. (псевдоним — Искан-
дер) 3, 15, 19, 20, 21, 22—25, 28,
32—34, 40, 41, 43, 44 48, 52, 58,
59, 75, 77, 83, 84, 90, 93, 99, 103,
105, 118, 12-0—122, 128, 133—137,
139—144, 148—152, 165—168,179,
188, 194, 195, 198, 200, 206—208,
215, 216, 222.
Гёррес И. И. 9.
Гёте И. В. 41, 67, 197.
Гиляровский В. А. 218.
Гин М. М. 26, 61.
Гоголь Н. В. 3, 5, 8, 10—13, 17—19,
23—25, 33, 36, 39, 41—43, 47, 49.
50, 53, 54, 58—60, 65, 66—73, 75—
78, 81—85, 95, 98—102, 109, 111,
113, 115, 119—128, 130—133, 151,
152, 164, 169, 170, 172, 173, 177—
179, 186, 190, 193, 194, 200—202,
204—207, 209—211, 215, 217, 219,
222.
Гозлан Л. 88, 89.
Гольц-Миллер И. И. 217.
Гончаров И. А. 3, 15, 18—21, 27, 30,
32, 42, 43, 52, 59, 62, 73, 77, 81, 83,
85, 99, 103, 120, 121, 123, 125—
127, 180, 191, 192, 196, 208, 216.
222.
Горький Максим 87.
Гофман Э. Т. Э. 7, 152, 173, 197.
Гранкур Л. 91.
Грановский Т. Н. 21, 23, 43, 45, 46.
Гребенка Е. П. 15, 18, 20, 23, 33, 34,
37—39, 77, 84, 94, 99, 153. 202, 212,
213.
Греч Н. И. 22, 23.
Грибоедов А С. 136, 138.
Григорович Д. В. 3, 20, 21, 27, 28, 33,
37—40, 42, 44, 62, 70. 72, 73, 77,
83—85, 93, 94, 95—96, 98, 99, 102,
125, 126, 144, 169, 174, 184—191,
201, 202, 204, 205, 208, 209, 212,
218, 222.
Григорьев А. А. 53, 55, 57, 71, 84, 105,
119, 170, 172, 195, 216.
Губер Э. И. 71.
Гудзий Н. К. 221.
Гуковский Г. А. 153, 156.
Гуляев Н. А. 12.
Гурвиль 91.
Гюар 91.
Гюго В. 10.
Давидович М. Г. 103, 213.
Даггер Л. Ж. М. 78.
Даль В. И. (псевдоним — Козак Лу-
ганский) 15, 18, 20, 23, 33, 37, 38,
59, 77—79, 81, 92, 94, 95, 99, 130,
173, 184, 190, 194, 205, 208, 212,
218.
Делурье 112.
Дельвиг А. А. 10.
Дементьев А. Г. 32.
Де-Пуле М. Ф. 187,
Державин Г. Р. 47, 54.
Дефо Д. 80.
Диккенс Ч. 31, 125, 219.
Добролюбов Н. А. 42, 65, 127, 134,
216, 217.
Домье О. 88.
Достоевский М. М. 27, 96, 99, 169,
176, 177, 194, 213, 222.
Достоевский Ф. М. 3, 5—7, И, 15, 18,
20, 27—29, 33, 37, 40—43, 48, 52,
58, 59, 62—64, 67, 72, 75—77, 83—
85, 94, 96, 97, 99—103, 116, 119,
121 — 124, 130, 131 — 132, 146, 154,
159, 162, 169—176, 194, 199, 200,
202, 205, 208—217, 222.
Дружинин А. В. 20, 31, 44, 96, 119,
145, 161, 163, 216.
Дуров С. Ф. 27, 28.
Дюма А. (отец) 7, 10, 88, 219.
Евгеньев-Максимов В. Е. 26, 32, 38,
39, 107, 153.
Евнин Ф. 173,
Еголин А. М. 122.
Ефебовский П. В. 36, 61.
15 Заказ 7306
225

Жан П. 197.
Жансм Ж 7, 9, 10, 88, 153.
Жукова М. С. 92
Жуковский В. А 9, 10, 12, 209.
Загоскин М. Н. 76, 91.
Засоднмский П. В. 217.
Зилов А. М 185.
Златовратский Н. Н. 217, 218.
Золя Э. 7, 79, 80.
Зотов В. Р. 21.
Зотов Р. М. 81.
Измайлов А. Е. 80
Искандер — см. Герцен А. И.
Кавелин К. Д. 24, 43, 45, 46, 53, 120,
121, 164, 197
Козак Луганский — см. Даль В. И.
Кантемир А. Д. 54, 123.
Карамзин Н. М. 54, 55.
Каратыгин В. А. 39, 110, 175.
Каратыгин П. А. 70.
Каронин — см. Петропавлов-
ский И. Е.
Карр А 7.
Кастелянсц Б. О. 87.
Кашкпн Н. С. 28.
Квитко-Осиовьяпенко Г. Ф. 23, 24, 84,
92, 202, 205.
Кетчер Н. X. 43, 45, 46.
Киреевские (братья Иван и Петр) 21.
Киреевский И. В. 30.
Кирпотин В. Я. 58, 101.
К л ем а н М. К. 94.
Клюшников И. П. 24, 104.
Кокорев И. Т. 20, 38, 218, 219.
Кольридж С. Т. 7—9.
Кольцов А. В. 28, 52, 66, 68, 104, 108,
125.
Кони Ф. А. 45, 111 157.
Коит О. 90.
Короленко В. Г. 222.
Корш Е. Ф 21, 141.
Коцебу А. Ф. 112
Краевский А А. 23, 24, 27, 32, 34, 35,
38, 43—46, 60, 64.
Красов В. И. 24, 104, 108.
Кронебсрг А. И. 24, 41, 45, 161. 164.
Кудрявцев П. Н. (предположитель-
ный криптоним — //*) 31, 33, 34,
43, ИЗ; 114, 119, 136, 137, 161,
166, 202, 208, 213, 216, 217.
Кукольник Н. В. 11, 53, 60, 76, 111,
114.
Кулешов В. И. 18, 32, 123, 202.
Куликов Н. И. 36, 70.
Кульчицкий А. Я. 24, 33, 34, 37, 39,
202.
Курочкин В. С. 217.
Кювье Ж. 89.
Кюрмер П. Л. 88, 91, 94, 97.
Лажечников И. И. 112.
Ламарк Ж. Б. П. А. 89.
Левитов А. И. 216, 219, 220.
Ленский Д. Т. 111.
Лермонтов М. Ю. 3, 17, 23, 24, 36,
44, 67, 77, 81, 83, 92, 99, 103—109,
115, 119—121, 123—133, 136, 137,
139, 144—146, 159, 160, 181, 201,
219, 222.
Лесаж А. Р. 80.
Лесков Н. С. 218.
Литтре Е. 90.
Лобанов М. Е. 10.
Ломоносов М. В. 47, 55.
Луганский В. И. — см. Даль В. И.
Луи-Филицп 88.
Львов В. В. 92.
Ляцкий Е. А. 45.
Майков А. Н. 7, 31, 41, 137.
Майков В. Н. 23, 27—30, 52, 53,
64—70, 100, 101, 104, 109, 170.
Макашин С. А. 28, 29.
Максимов Д. Е. 120, 129.
Манн Ю. В. 11, 64, 103, 212.
Марлинский А. — см. Becryoicee А. А.
Марченко А. Я. (псевдоним —
Т. Ч.) 44, 61, 161.
Матюрин Ч. 163.
Межевич В. С. 40, 45, 60, 93.
Мельгунов Н. А. 43.
Мельников П. И. (псевдоним —- Ан-
226

дрей Печерский, П. И. Мельников-
Пенерский) 77, 212, 218.
Меньшиков П. Н. 113, 179, 217.
Мерзляков А. Ф. 10.
Alepimr Ф. 9.
Милюков А. П. 26.
Милютин В. А. 30. 64.
Михайлов М. Л. 217.
Михайлова Е. Н. 120.
Михайловский Н. Г. (псевдоним —
И. Гарин, Н. Г. Гарин-Михайлов-
ский) 222.
Михайловский Н. К. 79.
Мордовченко Н. И. 51, 64, 66, 70.
Мочалов П. С. ПО.
Н* — предположительный криптоним
П. Н. Кудрявцева
Наполеон Бонапарт 130.
Нарежный В. Т. 80, 125.
Наумов Н. И. 217.
Невахович М. Л. 70.
Невиль 91.
Некрасов Н. А. 3, 5, 6, 12, 15, 18—
21, 24—28, 31—33, 35—39, 40—44,
46, 48, 60—64, 78, 79, 81, 83, 85,
93. 94. 99, 104, 106—110, 112, 113,
121-123, 132, 149, 152, 153, 155 —
160, 170. 177, 178, 180, 195, 198,
200, 203, 205—208, 215, 221.
Нелединский-Мелецкий 107.
Немирович-Данченко В. И. 79.
Никитенко А. В. 52. 72. 73. 162, 207.
208.
Никитин И. С. 217.
Новалис 7—9.
Ободовский П. Г. 114.
Огарев Н. П. 21, 25, 32, 33, 62, 82,
104—106, 108, ПО, 135—137, 141,
1-14.
Одоевский В. Ф. 18, 23, 24, 43, 162.
201.
Островский А. Н. 8, 16, 20. 38. 103.
125. 205, 217, 219.
Павлов Н. Ф. 18, 23, 24, 71, 184, 219.
Пальм А. И. 27, 28, 99, 108, 213
Панаев И. И. 15, 18—20, 24, 26, 27,
33, 35, 37, 40, 41, 43—45, 87. 92,
93, 97, 98, 145, 153, 161, 166, 179,
180, 182, 196—198, 202, 205, 216.
Панаева А. Я. (псевдоним — Н. Ста-
ницкий) 32, 33, 44, 78, 81, 97, 161,
162.
Перовский А. А. (псевдоним — По-
горельский А.) 201.
Песоцкий И. П. 112.
Петр I 75, 198.
Петрашевский М. В. 28—30.
Петров С. М. 20.
Петропавловский Н. Е. (псевдо-
ним — Каронин) 217.
Печерин В. С. 137.
Печерский А. — см. Мельников П. #.
Пиа Ф. 89.
Пиксанов Н. К. 196,
Пиле Р. 175.
Писарев Д. И. 65, 133, 140.
Писемский А. Ф. 8, 16, 20, 143, 205.
Плетнев П. А. 43.
Плеханов Г. В. 65.
Плещеев А. Н. 27—29, 69, 97, 99,
104, 109, ПО, 146.
Плутарх 135.
Победоносцев С. П. 34, 183, 202.
Погодин М. П. 22, 40, 72, 80.
Погорельский А. — см. Перов-
ский А. А.
Полевой Н. А. 36, 76, 88, 114, 184.
Полежаев А. И. 105.
Поль де Кок 91, 118.
Поляков М. Я. 28.
Помяловский Н Г. 216.
Порецкий А. У. 69.
Пруцков Н. И. 16, 17, 120, 196, 200,
201.
Путинцев В. А. 25, 139.
Пушкин А. С. 3, 8, 10, 17, 18, 36, 40,
42, 44, 47, 54, 77, 81—83, 85, 94,
95, 99, 102, 106—109, 111, 119—
128, 131, 132, 134, 135 145, 159,
160, 181, 193, 201, 212, 219, 222.
227

Радищев А. Н. 136, 185.
Рва Зенеида —см. Ган Е. А.
Рейсер С. А. 136.
Решетников Ф. М. 189, 190, 216.
Ричардсон С. 159, 166.
Робеспьер М. 135.
Руссо Ж. Ж. 142, 159, 166.
Рыкова Л. И. 188.
Рылеев К. Ф. 9, 10, 37, 107, 135.
Саваж 112.
Саварен Б. 88.
Саводннк В. Ф. 55.
Салтыков М. Е. (псевдоним —
Н. Щедрин, М. Е. Салтыков-Щед-
рин) 6, 20, 21, 27—31, 64, 80, 83—
85, 99, 123, 124, 132, 149, 150, 153,
182, 185, 186, 194, 196, 198, 199,
202, 213, 218, 219, 222.
Салтыков-Щедрин М. Е. — см. Сал-
тыков М. £.
Самарин Ю. Ф. 21, 73, 187.
Санд Жорж 31, 89, 118, 161—166.
Саути Р. 7—9.
Свифт Д. 152.
Сенковский О. И. 22, 23, 157.
Сеит-Иллер Ж. 89.
Сен-Симон А. К. 161, 198.
Сервантес М. 81.
Скабичевский А. М. 55—57, 187.
Скотт В. 166.
Скриб О. Э. 112.
Слепцов В. А. 216, 218, 220.
Соллогуб В. А. 20, 23—25, 30, 36, 51,
92, 111.
Соловьев С. М. 43.
Спешнев Н. А. 21.
Станицкий Н. — см. Панаева А. Я.
Станкевич А. В. 104, 197.
Станкевич Н. В. 24, 197.
Стендаль 79.
Строев В. М. 219.
Сулье Ф. 7, 10, 89.
Сумарокова А. П. 55.
Сухово-Кобылин В. А. 219.
Сушков II. В. G2.
Сю Э. 7, 10, 153, 219, 220.
Т. Ч. — см. Марченко А. Я.
Тальников Д. Л. 112.
Теккерей У. 219.
Тик Ж. П. 8, 9, 197.
Тимм В. Ф. 34, 36, 92.
Тиссо П. Ф. 88.
Толстой Л. Н. 8, 11, 16, 20, 83, 103,
216, 217, 221.
Трефолев Л. Н. 217.
Тургенев А. И. 10.
Тургенев И. С. 3, 5, 6, 19—21, 24. 27,
28, 33, 41—44, 48, 57, 58, 60, 69—
70, 72, 77, 82, 83, 85, 93—97, 99,
102—104, 106, 108, ПО, 111, 114—
116, 118, 120—125, 128, 130, 132,
133, 137, 144—149, 153, 173, 177,
179—182, 184, 189—191, 195, 196,
198, 202, 208, 211, 213, 215—218,
221, 222.
Усакина Т. И. 29, 64.
Успенский Г. И. 218.
Успенский Н. В. 190, 216, 220.
Фет А. А. 7.
Фейербах Л. 199.
Филдинг Г. 80.
Фонвизин Д. И. 54.
Фохт У. Р. 120.
Фремон Г. 91.
Фурман П. Р. 45.
Фурье Ш. 198.
Хомяков А. С. 21, 45, 47, 74.
Цейтлин А. Г. 15—16, 20, 83, 84, 86,
88, 99, 100, 121, 125.
Чаадаев П. Я. 135.
Чернышевский Н. Г. 17,64, 65, 70. 105,
118, 119, 140, 186, 187, 195, 215—
217.
Чехов А. П. 11, 83, 191, 222.
Чистова И. С. 26, 213.
Чуковский К. И. 39, 153, 157.
Чулков М. Д. 80.
ПЪмиссо А. 9.
Шанфлери 15.
228

Шевченко Т. Г. 21, 92.
Шевырев С. П. 22, 40, 71—75, 93,
121, 157, 207—209, 218.
Шекспир В. 41, 81.
Шелли П. Б. 9.
Шиллер Ф. 135, 197.
Шлегели (братья Август Вильгельм
и Фридрих) 8, 9.
Шлегель Ф. 7, 9.
Шлейермахер Ф. 8
Штрандмзн Р. Р. 30.
Щедрин Н. — см. Салтыков М. Е.
Щедровский И. С. 92.
Щепкин М. С. 43, 112, 165,
Щербина Н. Ф. 7.
Эльсберг Я. Е. 120, 122.
Эртель А. И. 217.
Языков Н. М. 10, 47, 104, 208
Якимович Т. 88, 89.
Я. Я. Я. — см. Брант Л. В.

УКАЗАТЕЛЬ НАЗВАНИЙ ХУДОЖЕСТВЕННЫХ
И ПУБЛИЦИСТИЧЕСКИХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Анненков Я. В.
— Заметки о литературе прошлого
года 14
—Замечательное десятилетие 216
— Парижские письма 164
Байрон Дж. Г.
— Английские барды и шотландские
обозреватели 8
— Дои Жуан 8
Бальзак О.
— Монографии о парижской прес-
се 88
— Очерки нравов 91
в том числе:
Военная жизнь 91
Деревенская жизнь 91
Парижская жизнь 91
Политическая жизнь 91
Провинциальная жизнь 91
— Физиология брака 88
— Человеческая комедия 91
Батюшков К. Н.
— Прогулка по Москве 87
Башуцкий А. П.
— Водовоз 92
Белинский В. Г.
— Александрийский театр 37, 39
— Взгляд на русскую литературу
1846 г. 48, 62, 172, 188
— Взгляд на русскую литературу
1847 г. 48, 51, 55, 166, 189
— Воспоминания Фаддея Ьулгари-
на 12
— Вступление к сб. «Физиология Пе-
тербурга» 37, 38, 47—49, 60, 61
— Горе от ума 145
— Литературные мечтания 17, 75
— Мендель — критик Гёте 145
— Мысли и заметки о русской лите-
ратуре 41, 43, 48
— Новый критикан 172
— О русской повести и повестях Го-
голя 13,98
— Ответ «Москвитянину» 48, 73
— Педант 40, 93
— Петербург и Москва 37, 218
— Петербургская литература 37, 40
— Письмо к Гоголю 72, 190
— Речь о критике 24, 48
— Современные заметки 48
Бестужев-Марлинский А. А.
— Испытание 162
— Ах, тошно мне и в родной стороне
(совместно с К. Ф. Рылеевым)
107
Боткин В. П.
— Письма об Испании 43, 45
Булгарин Ф. В.
— Иван Выжигин 11
Бутков Я. П.
— Горюн 26, 98, 173
— Невский проспект, или Нестор Зат
летаев 26
— Первое число 213
— Петербургские вершины 26, 36, 37,
72, 84, 96, 218
в том числе:
Битка 96
Ленточка 96
—Сто рублей 174
—Странная история 144
— Темный человек 15, 26, 98, 194,
203, 204, 213
— Хорошее место 213
Галахов А. Д.
Рассказы:
— Превращения 119, 180
— Старое зеркало 34, 202
Мемуары:
— Мое сотрудничество в журна-
лах 31
Гарин-Михайловский Н. Г.
— Волк 222
Гейне Г.
— Романтическая школа 7, 9
Герцен А. И.
Художественная проза:
— Былое и думы 106, 135, 216
— Доктор Крупов 25, 150, 194
— Из записок доктора Крупова
43, 149, 150
230

— Из записок одного молодого
человека 23, 135
— Кто виноват? 19, 25, 33, 43,
52, 77, 98, 99, 103, 118, 119—
120, 139, 149, 150, 165, 167,
168, 184, 194, 195, 206, 207
— Сорока-воровка 25, 43, 165,
184, 194, 198
Публицистические и фи-
лософские произведе-
ния:
— Дилентантизм в науке 25
— Еще раз Базаров 134
— Записки Вёдрина 40, 93
— Капризы и раздумье 41, 43
— Письма из Франции и Ита-
лии 20
— Письма об изучении приро-
ды 25
Гёте И. В.
— Страдания юного Вертера 124, 199
Гиляровский В. А.
— Москва и москвичи 218
— Трущобные люди 218
Гоголь Н. В.
Художественные произ-
ведения:
— Вечера на хуторе близ Ди~-
каньки 205
— Женитьба 39, 111, 113
— Записки сумасшедшего 146,
150, 209
— Мертвые души 13, 18, 23, 33,
47, 48, 71, 82, 83, 103, ПО,
112, 177 190, 201, 215.
— Миргород 13, 17, 18, 82
в том числе:
Повесть о том, как поссори-
лись Иван Иванович с Иваном
Никифоровичем 205
Старосветские помещики 53,
178
Тарас Бульба 53
— Невский проспект 174, 193
— Ревизор 13, 17, 18, 39, 48, 71,
ПО, 111, 120, 177, 178
— Театральный разъезд 205
— Шинель 84, 119, 168, 171
Публицистика:
— Выбранные места из пере-
писки с друзьями 19, 49, 50,
64, 68, 70—72, 172, 201
— О движении журнальной ли-
тературы 10
Гончаров И. А.
— Иван Саввич Поджабрин 44, 81,
124
— Обыкновенная история 18—19,
30, 44, 52, 59, 62, 77, 95, 98, 99,
103, 120, 194, 196
— Сон Обломова 32, 59, 139, 191
г
Гранкур Л.
— Политическая физиология государ-
ственного человека 91
Гребенка Е. 77.
— Доктор 34, 153, 202
— Мачеха и панночка 84 ^
— Петербургская сторона 37, 77, 94
— Рассказы Пирятинца 84
— Сеня 34
Грибоедов А. С.
— Горе от ума 48, 135—138, 159
Григорович Д. В.
Рассказы:
— Антон Горемыка 27, 44, 73,
98, 185, 188, 190, 222
— Бобыль 44, 95—96, 191
— В ожидании парома 186
— Гуттаперчевый мальчик 126
— Деревня 27, 28, 33, 62, 84, 96,
98, 125, 185—188
— Как опасно предаваться че-
столюбивым снам (совместно
с Ф. М. Достоевским и
Н. А. Некрасовым) 40
— Капельмейстер Сусликов 44,
98, 174, 202
— Лотерейный бал 37, 40, 202,
204, 205
— Переселенцы 144, 191
— Похождения Накатова 94
— Рыбаки 20
— Свистулькин 94, 98
—Театральная карета 204
Публицистика:
— Петербургские шарманщики
231

27, 37, 39, 77, 84, 85, 94, 96,
212
Мемуары:
— Литературные воспоминания
126, 201, 209, 212
Гурвиль
— Физиология Булонского леса 91
Гюар
— Физиология гуляки 91 '
Даль В. И.
Рассказы:
— Бедовик 205
— Жизнь человека, или Прогул-
ка по Невскому проспекту
173
— Отставной 130
— Хмель, сон и явь 94—95, 98
Публицистика:
— Денщик 78
— Картины из русского быта
184, 218
— Петурбургский дворник 37,
38^ 78, 94
— Уральский казак 92
— Словарь живого великорусского
языка 78
Де лурье
— Матрос (совместно с Саважем)
112
Державин Г. Р.
— Евгению. Жизнь Званская 107
Добролюбов Н. А.
— Забитые люди 42
Достоевский М. М.
— Воробей 96, 176, 222
Достоевский Ф. М.
Художественные про-
изведения:
— Бедные люди 29, 41, 42, 58,
62, 63, 67, 77, 84, 85, 95, 97,
98Г, 116, 119, 162, 169, 171—
173, 193, 195, 209—211
— Белые ночи 84, 97
— Братья Карамазовы 58
— Господин Прохарчин 30, 96,
98, 99, 100, 172
— Двойник 30, 58, 63, 67, 98,
103, 171—173
— Идиот 58
— Как опасно предаваться че-
столюбивым снам (совмест-
. но с Д. В. Григоровичем и
Н. А. Некрасовым) 40
— Неточка Незванова 97
— Преступление и наказание 58
— Роман в девяти письмах 62,
173, 213
— Слабое сердце 96
— Хозяйка 30, 62, 173
Публицистика:
—Дневник писателя 195
— Несколько слов о Михаиле
Михайловиче Достоевском
176
— Рассказ бывалого человека
96, 130, 200
Дружинин А. В.
Рассказы:
— Жюли 44
— Лола М о н тес 161
— Полннька Сакс 44, 97, 161
— Рассказ Алексея Дмитриеви-
ча 95, 145
П у б л и ц и с т и к а:
— Критика гоголевского периода
и наши к ней отношения
216
Еврипид
— Ифигения в Авлиде 152
Ефебовский П. В.
— Петербургские разносчики 36
Жанен Ж.
— Мертвый осел и гильотинирован-
ная женщина 9
Жукова М. С.
— Няня 92
Загоскин М. Н.
— Москва и москвичи 91
Зилов А. М.
— Наставления господским крестьян-
ским девушкам 185
Золя Э.
— Парижские письма 79
Измайлов А. Е.
— Евгений, или Пагубные следствия
232

дурного воспитания и сообщест-
ва 80
Каратыгин П. А.
— Натуральная школа 70
Квитко-Основьяненко Г, Ф.
Рассказы:
— Гануся 84
— Пан Халявский 23, 202, 205
Публицистика:
— Гробовой мастер 92
— Знахарь 92
Кокорев И. Т.
Рассказы:
— Сибирка 218, 219
Публицистика:
— Москва сороковых годов
XIX в. 218, 219
Кольридж С. Т.
— Лирические баллады (совместно
с Р. Саути) 8
Кольцов А. В.
— Хуторок 125
Кони Ф. А.
— Петербургские квартиры 111
Короленко В. Г.
— История моего современника 222
Красов В. //.
— Разлука 108
Кронеберг А. И.
— Женщины Жорж Занд 161
Кудрявцев П. Н.
— Без рассвета 43, 161, 165, 208
— Живая картина 34
— Последний визит 119, 136, 165,
202
Кульчицкий А. Я.
— Необыкновенный поединок 34,
202
— Омнибус 37, 39
Лажечников И. И.
— Дочь еврея 112
Левитов А. И.
— Беспечальный народ 220
— Московские комнаты снебнлью
219, 220
— Московские тайны 2Hi
— Петербургский случай 219
Ленский Д. Т.
— Лев Гурыч Синичкин 111
Лермонтов М. Ю.
Стихотворные произве-
дения:
— Ашик-Кериб 36
— Бородино 130
— Дума 128, 145, 181
— Морская царевна 104
— Родина 105, 119
— Свидание 104
— Тамара 104
Проза:
— Герой нашего времени 48, 82, 83,
92, 103, 124, 129, 132, 139, 143,
146, 149, 168
— Кавказец 92
— Княгиня Лиговская 129
Лесков Н. С,
— Житие одной бабы 218
— Тупейный художник 218
Львов В. В.
— Армейский офицер 92
Майков А. Н.
— Две судьбы 137
— Машенька 41
Майков В. Н.
— Критические опыты 104
— Стихотворения Кольцова 68
Марченко А. Я.
— Гувернантка 161
— Поздно 44, 161
— Путевые заметки 61
Матюрин Ч,
— Мельмот Скиталец 163
Мсльгунов Н. А.
— Иван Филиппович Вернет, швей-
царский уроженец и русский пи-
сатель 43
Меньшиков П. Н.
— Богатая невеста 113, 179
— Очерки из канцелярской >ки:шн.
Торжество добродетели 113
— Шутка 113
Нарежный В. Т.
— Российский Жилблаз, или Похож-
дения князя Симона Гаврило-
вича Чистякова 80
Невиль
233

— Физиология влюбленного 91
Некрасов Н. А.
Стихотворные произве-
дения:
— В дороге 41, 42, 109
— В неведомой глуши, в дерев-
не полудикой... 108
— Вчерашний день, часу в ше-
стом... 109
— Еду ли ночью по улице тем-
ной... 108, 160
— Женщина, каких много 106
— И скучно и грустно, и некого
в карты надуть... 40, 106—
107
— Клянусь звездою полуноч-
ной... 107
— Когда из мрака заблуж-
денья... 108, 149, 160
— Колыбельная песня 41, 107,
177
— Медвежья охота 195
— Мечты и звуки (сборник) 104,
157
— Несчастные 195
— Нравственный человек 44, 108,
160
— Он у нас осьмое чудо 40
— Отрадно видеть 41
— Псовая охота 44
— Пьяница 41
— Родина 108
— Рыцарь на час 160
— Современная ода 108, 109,
177
— Тройка 44, 109
— Чиновник 37—40, 108, 177,
178
— Я посетил твое кладбище...
109
Прозаические произ-
ведения:
— Жизнь и похождения Тихона
Тростникова 33, 37, 39, 95,
149, 152—153, 158, 184, 193
— Как один господин приобрел
себе за бесценок дом в пол-
тораста тысяч 40
— Как опасно предаваться че-
столюбивым снам (совмест-
но с Д. В. Григоровичем и
Ф. М. Достоевским) 40
— Мертвое озеро (совместно с
А. Я. Панаевой) 44, 78, 95, 193
— Повесть о бедном Климе 149, 153
— Пушкин и ящерицы 40
— Славянофил 40
— Три страны света (совместно с
А. Я. Панаевой) 44, 78, 95, 149,
193
Публицистика:
— Литературные новости 61
— «Москва» поэма Н. В. Сушко-
ва (рец.) 62
— Музей современной иностран-
ной литературы (рец.) 61
— Необыкновенный завтрак 33
— Петербургские углы 26, 37, 39,
79, 94, 198, 203, 204, 206
— «Путевые заметки» Т. Ч.
(рец.) 61
Драматические произ-
ведения (водевили):
— Актер 112
— Петербургский ростовщик 112,
113
— Феоклист Онуфрич Боб, или
Муж в своей тарелке 112
— Шила в мешке не утаишь, де-
вушку под замком не удер-
жишь 112
Нелединский-Мелецкий
— Ах, тошно мне и в чужой стороне
107
Новалис
— Христианство, или Европа 9
Огарев Н. П.
— Арестант 105
— Господин 106
— Дедушка 105
— Деревенский сторож 25, 105
— Деревня 106
— Дорога 105
— Из края бедных 105
— Изба 105
— Матвей Радаев 106, 136
234

— Младенец 105
— Много грусти 105
— Монологи 25, 62
— На смерть Лермонтова 136
— Разлад 105
— Юмор 105, 106, 136
Одоевский В. Ф.
— Записки гробовщика 18
— Княжна Зизи 18, 23, 162
— Княжна Мими 18, 23
— Пестрые сказки 18
Островский А. Н.
— Картины семейного счастья 20
Павлов Н. Ф.
— Именины 184
— Письма 71
— Три повести 18, 23
Пальм А. И.
— Няня 108
Панаев И. И.
Художественная проза:
— Актеон 27, 33, 34, 97, 202
— Барыня 180, 182
— Барышня 33, 180
— Белая горячка 153
— Маменькин сынок 27, 33, 98,
179, 202
— Онагр 27, 33, 97
— Родственники 27, 44, 98, 145,
161, 166, 196, 198, 205
Публицистика:
— Парижские увеселения 41
— Петербургский фельетонист
27, 37, 40, 93, 202
— Русский фельетонист 92
— Тля 27, 33, 97, 202
Панаева А. Я.
— Безобразный муж 44, 97, 161, 162
— Мертвое озеро (совместно с
Н. А. Некрасовым) 44, 78, 193
— Неосторожное слово 44, 161
— Семейство Тальниковых 32, 44
— Три страны света (совместно
с Н. А. Некрасовым) 44, 78, 95,
193
Писемский А. Ф.
— Боярщина 20
— Тысяча душ 143
— Тюфяк 20
Плещеев А. Н.
Стихотворения:
— Вперед! без страха и сом-
ненья 110
— К чему мечтать о том, что по-
сле будет с нами 110
— Любовь певца 110
— На зов друзей ПО
— Поэту ПО
— Сон НО
Публицистика:
— Шалость 97, 146
Победоносцев С. П.
— Из записок неизвестного 34, 183
— Милочка 34, 202
— Няня 34, 183
— Походная барышня 202
Полевой Н. А.
Художественная проза:
— Мешок с золотом 184
Публицистика:
— Новый живописец общества и
литературы 87—88
Полежаев А. И.
— Сашка 105, 106
Поль де Кок
— Магдалина 118
— Монфермельская молочница 118
— Рогоносец 91
— Физиология женатого человека 91
Прево
— Манон Леско 199
Пушкин А. С.
Стихотворные произве-
дения:
— Борис Годунов 112, 122
— Домик в Коломне 82, 106,
120, 123
— Жених 123
— Евгений Онегин 48, 82, 83,
103, 107, 122, 124, 128, 132,
139, 166, 168, 180, 182, 190,
192
— Маленькие трагедии 111, 128
— Медный всадник 82, 120, 193
— Пиковая Дама 82, 123
235

— Под небом голубым страны
своей родной ... 160
— Я Л ил у слушал у клавира
(Слово милой) 160
— Я помню чудное мгновенье...
160
Проза:
— Гробовщик 123
— История села Горюхина 150
—Капитанская дочка 123, 126
— Станционный смотритель 119,
168, 171
Публицистика:
— О мнении г. М. Лобанова о
духе словесности 10
Р-ва Зенеида
— Любонька 202
Руссо Ж. Ж.
— Новая Элоиза 124, 199
— Эмиль 142
— Ах, тошно мне и в родной стороне
(совместно с А. А. Бестужевым-Мар-
линским) 107
Саваж
— Матрос (совместно с Делурье)
112
Саварен
— Физиология вкуса 88
Салтыков-Щедрин М. Е.
— Брусин 149, 194, 196, 198
— Губернские очерки 182
— Запутанное дело 28, 30, 98, 149,
194, 199, 213
—'История одного города 150
— Противоречия 28, 30, 98, 199
Самарин Ю. Ф.
— О мнениях «Современника» истот
рических и литературных 73
Санд Ж.
— Аноре 161
— Валентина 161, 164
— Грех господина Антуана 161, 164
— Жак 161
— Жанна 161
— Индиана 161, 162, 164
— Консуэло 161, 164
— Лелия 161, 164
— Лукреция Флорнанн 161, 165
— Орас 161
— Пиччинино 161, 164
—Теверино 161
— Товарищ круговых поездок по
Франций 161, 164
Саути Р.
— Лирические баллы (совместно с
С. Т. Кольриджем) 8
Сервантес М.
— Дон Кихот 82
Скотт В.
— Пуритане 166
Слепцов В. А.
— Владимирка и Клязьма 218, 220
— Письма об Осташкове 218, 221
Соллогуб В. А.
— Большой свет 23
— Букеты, или Петербругское цието-
бесие 111
— Воспитанница 36
— Собачка 36
— Тарантас 24, 30, 36, 51, 98
Соловьев С. М.
— Даниил Романович, король Галь-
ский 43
Станкевич А. В.
— Ипохондрик 197
Сушков Н. В.
— Москва 62
Сю Э.
— Парижские тайны 219
Толстой Л. Н.
— Рубка леса 221
— Севастопольские рассказы 221
— Утро помещика 221
Тургенев И. С.
Проза:
— Андрей Колосов 33, 148, 202
— Бретер 148
— Дневник 145— 147
— Егерь 222
— Записки охотника 27, 44, 57,
77, 95, 96, 106, 148, 189, 190,
218, 221, 222
в том числе:
— Бс:;■:;{!!! луг 191
— Бирюк 189
— Бурмистр 96, 189, 190
236

— Гамлет Щигровского уезда
145—147, 196, 198
— Два помещика 96, 222
— Ермолай и мельничиха 96,
189, 191
— Касьян с Красивой Мечи
222
—Контора 189
— Лебедянь 189
— Льгов 189
— Малиновая вода 189
— Мой сосед Радилов 189
— Однодворец Овсянников
114, 189
— Певцы 96, 191, 222
— Петр Петрович Каратаев
189
— Пунин и Бабурин 195
— Свидание 191, 222
— Смерть 189
—Татьяна Борисовна и ее
племянник 145, 189, 198
— Хорь и Калиныч 27, 44, 72,
96, 189, 190, 198
— Муму 44
-Отцы и дети 132, 133, 149,
195
— Петушков 44
— Постоялый двор 44
— Руднн 44, 196
— Свирель 222
— Три портрета 41, 148
— Уездный лекарь 189
— Художество 222
Стихотворные произве-
дения:
— Андрей 106, 180, 182,
— В дороге 33, 106
— Весенний вечер 106
— Деревня (цикл) 106
— Долгие белые тучи плывут 106
-К А. С. 182
— Осень 33, 106
-Параша 27, 72, 106, 148, 180,
181, 182
Помещик 41, 41, 72, 97, 106,
148, 177, 182
— Разговор 120. 148
— Толпа 33
— Федя 33, 106
— Человек, каких много 33, 107
Драматические произ-
ведения:
— Безденежье (Сцены из петер-
бургской жизни) 114, 115
—Завтрак у предводителя 114,
144, 179
— Где тонко, там и рвется 114,
115
— Месяц в деревне 97, 114, 117,
145
— Нахлебник 97, 114, 116, 211
— Холостяк 114, 116
Успенский Г. И.
— Извозчик 218
— Старьевщик 218
Фонвизин Д. И.
— Недоросль 159
Фремон Г.
— Физиология патера 91
Хомяков А. С.
— О возможности русской художе-
ственной школы 74
Чернышевский Н. Г.
— Очерки гоголевского периода рус-
ской литературы 17, 119, 186,
215
Чехов А. П.
— В ландо 222
— Егерь 191
— Смерть чиновника 176, 222
Чулков М. Д.
— Пригожая повариха 80
Шевырев С. П.
— Петербургский сборник (рец.) 73,
74
— Что в море купаться, то Данте
читать 40
Шекспир В.
— Макбет 41
Шиллер Ф.
— Разбойники 135
Щепкин М. С.
— Из записок артиста 43
237

Произведения, авторство которых не
установлено
— Сцены уездной жизни 34, 97, 113,
114
'— Физиология весельчака 91
— Физиология влюбленного челове-
ка 91
— Физиология театра 91
УКАЗАТЕЛЬ ПЕРИОДИЧЕСКИХ И РАЗОВЫХ ИЗДАНИЙ
Журналы:
Библиотека для чтения 32
Вестник Европы 79
Воскресные посиделки 185
Домашняя беседа 182
Маяк 185
Москвитянин 20, 71—75, 119, 185,
207—209, 218
Московский телеграф 36, 88
Отечественные записки 3, 12—14, 16,
18. 19, 23, 24. 26, 27, 29—38, 41,
43—47, 60, 62, 64, 67—69, 91,
112, ИЗ, 161, 177, 203, 208, 214,
216
Пантеон русского и всех европей-
ских журналов 112
Репертуар и Пантеон 112
Репертуар русского театра 112
Русский инвалид 69
Современник 3, 14, 19, 23, 25—28,
31—33, 35, 41, 43—46, 54, 60—
63, 69, 71, 73, 75, 90, 113, 161,
162, 164, 173, 177, 185, 189, 197,
208, 216, 217, 221
Северная пчела 11, 12, 32, 52, 61, 208
Сын отечества 32
Финский вестник 28, 60
Эпоха 176
Газеты:
Листок для светских людей 34 •
Литературная газета 60, 61, 87
Московские ведомости 60, 71
Московский городской листок 20, 71,
119, 172, 195
Санкт-Петербургские ведомости 71
Харьковские губернские ведомости
24
Альманахи и сборники:
Денница 38
Зубоскал {не был издан) 32, 173
Вчера и сегодня 36
Левиафан 33, 43, 150
Литературный сборник 32
Мнемозина 38
Московский ученый и литературный
сборник на 1847 г. 72, 73—74
Наши, списанные с натуры русскими
34, 91—93, 129
Новоселье 36
Первое апреля 32, 40, 177, 205, 206
Петербургский сборник 11, 12, 16, 32,
41—44, 47, 73, 74, 172, 177
Полярная звезда 35, 37, 38
Северные цветы 38
Статейки в стихах без картинок 36
Урания 38
Утренняя заря 36
Физиология Москвы (не была из-
дана) 38
Физиология Петербурга 12, 27, 36—
38, 39, 41, 47, 49, 60, 61, 93, 94,
159, 177, 203, 204
i>38

О^ ^O
ОГЛАВЛЕНИЕ
От автора 3
Глава первая. ИСТОРИЯ НАТУРАЛЬНОЙ ШКОЛЫ 5
Понятие и термин ... —
\у Хронологические границы 15
«Оостав школы : . 20
Формы организации ........ 31
/Литературная теория v : . . . . . 46 £-
Полемика 70
Глава вторая. ТВОРЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ НАТУРАЛЬНОЙ
ШКОЛЫ . . 77
Художественный метод — /—
//Жанры .... 80 <*-
Традиции и новаторство 119
# Темы и герои . .132
*► Сюжетосложение . .192
фСтиль 199
Заключение . i?i."i
Указатель имен 224