Oswald Spengler

Ausgewälte
historische
und politische
Werke

Освальд Шпенглер

История и политика
Избранные сочинения

Перевод с немецкого
М. В. Медоворова и А А Радченко

él
Санкт-Петербург
«Владимир Даль»
2020

УДК 1 + 3 2 + 9 3 / 9 4
ББК 87 + 6 6 . 1 + 6 3 . 3
Ш83

Редакционная коллегия серии «Π(λ/1ΙΣ»
В. M. Камнев, Б. В. Марков, А. П. Мельников,
П.Э. Палей, Ю.В. Перов, К.А. Сергеев,
Я. А. Слинин, А. Ф. Филиппов

Ответственный редактор
М. В. Медоваров

ISBN 978-5-93615-237-5

© Издательство «Бладимир Даль», 2020
© Медоваров М. В., перевод,
предисловие, составление библио­
графии, 2020
© Радченко Α. Α., перевод,
послесловие, 2020
© Палей П., оформление, 2020

Освальд Шпенглер — историк, политик,
литературный критик
Предисловие переводчика

К настоящему моменту русские читатели, поми­
мо «Заката Европы», знакомы с такими книгами Ос­
вальда Шпенглера, как «Пруссачество и социализм»,
«Воссоздание Германского рейха», «Человек и тех­
ника», «Годы решения», а также статьями «Песси­
мизм», «Философия лирики», «Двойной лик России
и немецкая восточная проблема», «Новые формы
мировой политики». Вместе с тем эти «малые» рабо­
ты остаются лишь фрагментами, бессвязно издавав­
шимися на русском языке в разные годы и разными
издателями и вырванными из контекста всей целокупности творчества великого немецкого мыслителя.
Если в Германии они публиковались в составе тща­
тельно скомпонованных сборников, то отечествен­
ный читатель до сей поры был лишен возможности
увидеть, в какие годы и в каком контексте Шпенглер
высказывал те или иные мысли по поводу политики,
древней истории, художественной литературы, мета­
физики. Более того, вышеназванные произведения,
изданные в России, в большинстве своем не стано­
вились предметом анализа: парадоксальным образом
о них не писали даже те авторы, кто сам их перево­
дил и публиковал. Однако без знания этих «малых»
произведений невозможно продвигаться к осмысле­
нию крупных, посмертно опубликованных трудов
позднего Шпенглера («Пра-вопросы», «Ранняя эпоха
всемирной истории», «Я завидую каждому, кто жи­
вет»). Именно поэтому сейчас совместными усилия­
ми российско-украинского коллектива специалистов
было подготовлено настоящее издание небольших по
объему, но весьма существенных по значению со­
чинений немецкого философа, созданных в разное
5

время, — от ранней диссертации о Гераклите 1904 г.
до посмертно опубликованных исторических набро­
сков 1936-1940 гг.
Тематически представленные в данном томе про­
изведения можно условно разделить на политиче­
ские, исторические и литературно-критические.
В качестве приложения публикуется некролог Шпен­
глеру его соратника и последователя Ганса-Эриха
Штира, о котором будет сказано ниже, и подробная
библиография. Обратившись к ней, читатель сможет
составить полное представление о том, в каких из­
даниях, сколько раз и когда публиковалась в ориги­
нале и переводилась на другие языки каждая рабо­
та из сборников «Политические сочинения» (1933)
и «Речи и статьи» (1937), включая как представлен­
ные, так и не представленные в настоящем томе.
Там же приведен полный перечень всех опублико­
ванных произведений Шпенглера, которые до сих
пор не переведены на русский язык. Нам представ­
ляется, что необходимость в подобной библиографии
как кратком путеводителе по миру «шпенглерианы»
давно назрела.
Выбирая порядок расположения работ Шпенглера
в настоящем издании, мы не остановились на тема­
тическом принципе, а решили в целом следовать за
расположением его работ в немецких сборниках — за
исключением пропусков тех сочинений, которые уже
переводились на русский язык ранее, и с вынесением
большого труда «К всемирной истории второго до­
христианского тысячелетия» в отдельный раздел по
той причине, что его вторая часть не входила в состав
упомянутых сборников. В предисловии, однако, мы
рассматриваем наследие Шпенглера в ином, логиче­
ском порядке, не совпадающем с порядком публика­
ции или хронологией написания текстов.
На протяжении всего основного текста и в подстроч­
ных сносках слова в квадратных скобках означают
6

смысловые вставки переводчиков, подчас необхо­
димые в силу принципиально темного и сложного
языка Шпенглера. В ряде мест переводчики и редакто­
ры М.В. Медоваров (г. Нижний Новгород) и A.A. Радченко (г. Чернигов) сочли уместным дать собствен­
ный научный комментарий: такие случаи обозначены
примеч. M. М. и примеч. А. Р. соответственно. В «Ахей­
ских вопросах» примечания Шпенглера обычно уже
дополнены его племянницей X. Корнхардт, ей же
принадлежат вставки в основной текст в фигурных
скобках.
Данный перевод посвящен памяти двух исследо­
вателей Шпенглера, находившихся в разных идейных
лагерях: Валерия Сендерова (1945 — 2014) и Юрия
Коринца (1967-2015).
* *

*

Как известно, первым значительным произве­
дением 24-летнего Шпенглера стала магистерская
диссертация «Основные метафизические идеи Гераклитовой философии» (позже печаталась под другим
названием, что отражено и в нашем издании). Пу­
бликоваться в газетах и журналах он начал позже,
в период с 1912 по 1917 г., и почти исключительно на
темы литературы и искусства (см. библиографию).
Жизнь мыслителя кардинально изменилась с выхо­
дом первого тома «Заката Европы» в 1918 г. — от­
ныне и навсегда Шпенглера стали воспринимать
прежде всего как автора именно этого сочинения,
и публикация второго тома в 1922 г. лишь усугуби­
ла данную ситуацию. С этих пор многие произве­
дения философа с самого начала стали создаваться
или как разъяснения и дополнения к «Закату Евро­
пы» («Пессимизм?», «Мысли о лирической поэзии»,
«Человек и техника»), или как дальнейшее расши­
рение, пересмотр и ревизия поднятых там проблем
7

(«Пра-вопросы», «Ранняя эпоха всемирной истории»,
«К всемирной истории второго дохристианского ты­
сячелетия»). Однако по той причине, что Шпенглер
в «Закате Европы» и предисловии к нему, а затем
в «Пруссачестве и социализме» (1919) и «Пессимиз­
ме» (1920) сделал акцент на «реальной политике»,
ему пришлось из знатока литературы и искусства
в 20-е годы превратиться в фигуру общегерманского
политического значения и веса.
Впечатляет статистика произведений мыслителя по
годам. В 1920—1922 гг. он опубликовал 11 работ, из
которых лишь восемь были политическими. В 1923 г.
Шпенглер печатает в газетах сразу 15 статей, из ко­
торых девять были написаны им за одну июньскую
неделю в разгар Рурского кризиса. К 1924 г. относятся
14 произведений, одиннадцать из которых посвящены
политике. Это был зенит земной славы Шпенглера —
он постоянно выступал с речами на собраниях раз­
личных клубов промышленников, магнатов, правых
политиков и даже конференциях востоковедов. После
этого наступил очевидный спад: одна статья в 1925 г.,
пять — в 1926 г., четыре — в 1927 г., по одной в 1928
и 1933 гг. Постепенно Шпенглер, переживший ин­
фаркт, отходит от практической политики, хотя не
перестает интересоваться ею, свидетельством чего
являются и «Годы решения», и пара более поздних
статей, представленных в данном томе.
Анализ политических произведений Шпенглера
в нашей стране, по сути, ограничился рассуждени­
ями A.M. Руткевича о «Пруссачестве и социализме»
и В.В.Афанасьева о «Годах решения». Вместе с тем
обращение к «малым» речам и статьям философа,
особенно за период 1922— 1927 гг., позволяет понять
его социально-экономические идеалы и место в об­
щественной жизни Германии периода подъема «кон­
сервативной революции». Поразительно, что такие
специалисты по данной эпохе, как С В . Артамошин,
8

С. Г. Алленов, О. Ю. Пленков, не занимались специ­
ально рассмотрением места Шпенглера в политиче­
ском спектре Веймарской республики, хотя в Герма­
нии имеются добротные исследования на эту тему1.
Основоположник традиции изучения «консерватив­
ной революции» Армии Молер относил Шпенглера
к группе младоконсерваторов2, включавшей как дей­
ствительно близкого к автору «Пруссачества и соци­
ализма» Эдгара Юлиуса Юнга, так и заметно отли­
чавшегося от него Артура Мёллера ван ден Брука,
тем самым выхолащивая специфику шпенглеровского правого консерватизма и его смычки с промыш­
ленным капиталом в 20-е годы. Критиковавший пятичленную классификацию Молера Штефан Бройер
заменил ее трехчленной: «новые аристократы», «пла­
нетарные империалисты» и «эстетические фунда­
менталисты», а также их разнообразные гибриды3.
Но и в этом случае приходится признать очевид­
ную неудачу такой попытки, поскольку к Освальду
1
Два ключевых труда: Koktanek А. М. Oswald Spengler in seiner
Zeit. München, 1968; Feiken D. Oswald Spengler. Konservativer Denker
zwischen Kaiserreich und Diktatur. München, 1988. Следует также упо­
мянуть такие работы и сборники, как: Spengler-Studien. Festschrift
für Manfred Schröter/ Hrsg. von А. M. Koktanek. München, 1965;
Murjahn G. Romantik und Realismus in der Lehre Oswald Spenglers.
Berlin, 1968; Fischer K. History and Prophecy: Oswald Spengler and the
Decline of the West. Durcham, 1977; Eckermann К. Oswald Spengler
und die moderne Kulturkritik. Bonn, 1980; Spengler heute / Hrsg.
von P.C. Ludz. München, 1980; Mertio G. Oswald Spengler. Témoin
de son temps. Stuttgart, 1982; Naeher J. Oswald Spengler. Reinbeck,
1984; Farrenkopf J. Prophet of Decline: Spengler on World History
and Politics. Louisiana University Press, 2001. Ср.: Артамошин C.B.
Консервативная революция в интеллектуальном пространстве Вей­
марской республики. СПб.: Владимир Даль, 2018.
2
Monier А. Die Konservative Revolution in Deutschland 1918 —
1932. Darmstadt, 1992; Молер А. Консервативная революция в Гер­
мании 1918-1932 гг. М.: Тотенбург, 2017.
3
Breuer S. Anatomie der Konservativen Revolution. Darmstadt,
1993.

9

Шпенглеру прекрасно применимы все три бройеровских эпитета.
Детальное рассмотрение книг «Пруссачество
и социализм» и «Воссоздание Германского рейха»,
а также десятков статей этих лет позволяет говорить
о том, что в своих речах (мгновенно печатавшихся
лучшими издательствами страны и широко распро­
странявшихся) и иных сочинениях Шпенглер часто
повторял одни и те же идеи, иногда перенося целые
абзацы из статьи в статью. Сам мыслитель прекрасно
осознавал их единство, пойдя на рискованный шаг:
в 1932 г. он издал семь таких сочинений под одной
обложкой, снабдив их новым предисловием и отнюдь
не исключив из текста повторяющиеся фрагменты.
Однако это ничуть не делало ход его мысли одно­
образным. Напротив, даже сейчас его политические
сочинения представляют актуальный интерес. По­
пытаемся вкратце резюмировать шпенглеровские
идеи 20-х годов, из которых позже вырастет такой
шедевр, как «Годы решения».
Прежде всего речи мыслителя времен Веймар­
ской республики неизменно содержали страстный
призыв к Германии — ее молодежи, ее капитали­
стам, ее журналистам — оставить романтические
мечтания и сформировать новый, трезвый, прагма­
тичный слой правящей элиты, воспитанный не на
оторванной от жизни классической филологии (на
что сам Шпенглер насмотрелся, еще будучи учи­
телем в гимназии), а на изучении исторического
и современного зарубежного опыта войн, внешней
политики, мировой экономики, крупного предпри­
нимательства. В силу этого прагматизма Шпенглер,
будучи сам натурой чрезвычайно чувствительной
к эстетике, к искусству, вплоть до болезненной реак­
ции на любую «неправильность» в музыке, архитек­
туре, живописи, высказывался за жесткий и суровый
технократический подход и осуждал романтические
10

«древнегерманские » увлечения фёлькиш-организаций. Что касается национал-социалистов во главе
с «барабанщиком» Гитлером, то свое отношение
к ним мыслитель ясно сформулировал уже через три
месяца после «пивного путча»: «Талантливый пред­
приниматель — еще не политик, хотя политика и яв­
ляется управлением государством, но барабанщики
и свистуны — тем более не полководцы»1.
Аристократическое презрение к народным мас­
сам, подчеркнутый элитаризм всегда были характер­
ны для политической мысли Шпенглера. Он непре­
станно бил в набат и призывал немцев помнить, что
если они сами не начнут формировать элиту нового
типа и заниматься мировой политикой, то мировая
политика сама займется ими — и с весьма печальны­
ми последствиями. Многопартийный парламентский
строй с засильем в политике партийных и профсо­
юзных функционеров Шпенглер считал пагубным
для любой страны, демонстрируя, как даже в Анг­
лии уровень ведения политики чудовищно пони­
зился, когда к власти стали допускать таких «проф­
союзных» вождей вместо старой аристократической
элиты, воспитанной в закрытых школах с чувством
личной ответственности перед страной за все при­
нимаемые решения, — чувством, которого были на­
прочь лишены немецкие чиновники и судьи с их
коллегиальной ответственностью. В этом же русле
лежали рекомендации Шпенглера немецкой прессе
преодолеть наследие феодальной раздробленности
и от провинциальных газет, пережевывающих ново­
сти из вторых рук, выйти на широкий простор ана­
лиза глобальной политики.
Для чаемой им новой элиты Шпенглер предлагал
широкую панораму развития западных государств,
1
Наст, издание. С. 80 —81. См. также: Koktanek А. М. Oswald
Spengler in seiner Zeit. S. 303-305.

И

экономик и обществ Нового времени, в пределах
которой он искал место для Германии в ее борьбе
за выживание в кругу врагов. Из речи в речь он не
уставал подчеркивать, что переход от абсолютист­
ских государств XVIII в. к либеральным конститу­
ционно-парламентским монархиям XIX в. совпал
с серьезнейшей трансформацией мировой эконо­
мики: благодаря углю и стали на Западе произошла
промышленная и технологическая революция, ко­
торая позволила Европе победить весь остальной
мир. Однако, подчеркивал Шпенглер, после Первой
мировой войны стало очевидным необратимое из­
менение данной ситуации: подъем национально-ос­
вободительных антиколониальных движений в Азии,
Африке, Латинской Америке, наряду с революцией
в России, он рассматривал как похоронный звон для
Европы, лишившейся монополии на полезные иско­
паемые и на хранение секретов высоких технологий.
Глядя на столетие вперед, мыслитель прозревал не­
избежный конец однополярного европоцентричного
мира и угрожавшее ему соединение «белой револю­
ции» собственного пролетариата с «цветной револю­
цией» неевропейских народов (к которым он отно­
сил и русских). С этим связана и обеспокоенность
Шпенглера тем, что непомерно раздувшееся населе­
ние промышленных зон и мегаполисов в Европе не­
избежно должно вымереть при отсутствии должного
обеспечения со стороны сельскохозяйственных ре­
гионов, и его тревога насчет демографического спа­
да. Достаточно сказать, что если «Закат Европы» на
итальянский язык перевел Юлиус Эвола (противник
мер поддержки рождаемости), то маленькую заметку
Шпенглера о повышении рождаемости перевел лич­
но Бенито Муссолини.
Таким образом, в плане экономики Шпенглер,
безусловно, занимал позиции правого авторитариз­
ма, неустанно критикуя «налоговый большевизм»
12

левых и либеральных правительств. И вместе с тем
он отнюдь не был «рыночником», а в «Пруссачестве
и социализме» предлагал модель, по сути, тотально­
го государственного управления капиталистическими
предприятиями с последующим распределением при­
былей и доходов из рук прусского бюрократического
государства и (как показано в речи «Задачи дворян­
ства») наследственной знати как господствующего со­
словия. Из публикуемых в данном томе сочинений
становится ясно, что здесь нет никакого противоре­
чия: Шпенглер отстаивал интересы крупного промыш­
ленного капитала Германии в противовес интересам
финансистов и спекулянтов. Этим объясняется круг
тех клубов, где он выступал, и тех издательств, где
он имел возможность публиковаться.
Специфической была позиция Шпенглера по во­
просам права. Как известно, 20-е годы в Германии оз­
наменовались дискуссией Карла Шмитта с либераль­
ными позитивистами об источниках права. Шпенглер
занимал здесь особую позицию, впервые обозначен­
ную уже в «Закате Европы»: продолжая традиции
«исторической школы права» XVIII —XIX вв. (Мёзер,
Гуго, Савиньи), он считал величайшим бедствием для
Германии внедрение в ней римского права (в его позд­
нем изводе) с конца XV в. и предлагал возвратиться
к живительным источникам германских варварских
правд и средневекового обычного права — мысль, со­
звучная и русским консерваторам.
Очень важно обратить внимание на сочинения
Шпенглера о налогах, а также об устойчивости курса
национальной валюты и предотвращении инфляции
путем обеспечения доверия общества к сильному ав­
торитарному правительству. Мыслитель даже говорил
о «философии налогов». С его точки зрения, форми­
рование наследственной элиты страны основано на
передаче по наследству имущества и предприятий, что
столь характерно для древнегерманской психологии.
13

Левые и либеральные правительства Великобрита­
нии, Германии, Нидерландов, введя в начале XX в.
драконовские налоги на наследство и недвижимость,
по мнению Шпенглера, попросту занимались «боль­
шевизмом», вынуждая дворян и патрициев прода­
вать свое имущество международным финансистам
и транснациональным корпорациям. В итоге вся тя­
жесть налогообложения падала не на формальных,
а на реальных налогоплательщиков, — мыслитель
ясно различал эти два понятия. На самом же деле,
бил тревогу Шпенглер, в силу неуловимости бирже­
вых спекуляций последние почти не облагаются нало­
гом — все скромные попытки ввести такое обложение
на современном Западе постоянно проваливаются.
Шпенглер обвинял Руссо и Маркса в том, что
они, бросая стрелы гнева во владельцев земли и за­
водов, то есть реального сектора экономики, «за­
бывали» про паразитический финансовый капи­
тал, про противоположность товарной экономики
и денежной экономики. В результате уже к началу
XX в., подчеркивал автор «Заката Европы», фор­
мальная собственность отделилась от реального вла­
дения, управление предприятиями перешло из рук
собственников в руки менеджеров, и при внешнем
взгляде на ту или иную фабрику в любой стране ста­
ло уже невозможным определить ее истинного вла­
дельца, который может находиться на другом конце
земного шара. Безусловно, те альтернативные виды
налогов, которые предлагал Шпенглер для исправле­
ния такой ситуации, представляют большой интерес,
тем более что его «прусско-социалистическое» отно­
шение к собственности было основано на категории
правообязанности и тем самым сущностно совпада­
ло с пониманием собственности у русских евразий­
цев 20 —30-х годов. Политическими аспектами нездо­
ровой экономической ситуации современной эпохи,
по Шпенглеру, были парламентаризм и соблазнение
14

масс избирателей бесстыдной агитацией партийных
демагогов, разжигавшей самые низменные чувства
зависти. Не меньше русских консерваторов он по­
нимал, что любые выборы являются «великой ложью
нашего времени» и что они не могут считаться чемто релевантным ни для определения мнения жителей,
ни тем более для выбора оптимального курса разви­
тия страны. «Государство как орган социального обе­
спечения для членов партий» — таких убийственных
формулировок у Шпенглера можно найти немало1.
Переходя к вопросам геополитики, немало за­
нимавшим Шпенглера в эти годы, отметим пора­
зительное разнообразие и остроту его геополити­
ческой и геоэкономической мысли по конкретным
вопросам. Философ вовсе не считал догматически,
что значение одних и тех же месторождений или
портов неизменно: он мыслил исторически и под­
черкивал снижение роли одних и возрастание веса
других факторов. Блестяще демонстрируя атлантистскую стратегию Англии по удушению конти­
нентальных стран сетью своих морских баз и вла­
дений на побережье, Шпенглер указывал на то,
что в XX —XXI вв. континентальные страны смогут
взять реванш и превратить сухопутные маршруты
в свое преимущество. Любопытны его рассуждения
о геополитике Франции с такими ее уникальными
чертами, как отказ от реальной морской экспансии
и конкуренции с Англией, близорукие садистские
методы обращения с немцами и другими соседями
(сводившие на нет успехи целеустремленной и вы­
сокопрофессиональной французской дипломатии),
попытки сколотить из лимитрофных государств профранцузский гегемонистский блок в Европе и т. д.
Вот почему, категорически осуждая большевизм как
таковой, Шпенглер тем не менее вставал в один ряд
1

Шпенглер О. Воссоздание Германского рейха. СПб., 2015. С. 46.
15

с просоветскими «консервативными революционе­
рами», предлагая веймарской Германии заключить
экономический союз с Советской Россией против
Запада. Здесь в очередной раз сказывалось шпенглеровское мышление реального немецкого поли­
тика, для которого французская и польская угроза
была непосредственно ощутима, а взгляд на Москву
сулил определенные надежды1. Уже в 1922 г. Шпен­
глер прямо говорил, что война с Россией станет для
Германии катастрофой, выгодной лишь Западу.
Разумеется, суждения Шпенглера о России за­
нимают в его творчестве особое место2. Его не раз
обвиняли в плохом знании России, основанном всего
лишь на нескольких книгах (психологически мало­
убедительный рассказ «Победитель», написанный
Шпенглером в годы Русско-японской войны — лиш­
нее тому доказательство), однако, на наш взгляд, ана­
лиз всей совокупности высказываний мыслителя на
этот счет в разных произведениях не дает оснований
для такой оценки. Несомненно, Шпенглер очень сла­
бо знал историю России, но все его мысли о России
XIX —XX вв., о характере крестьянской революции,
отношении народа к петровским и ленинским ре­
формам, о специфике русского народного характера
и природы можно считать вполне адекватными. Уди­
вительна близость многих шпенглеровских оценок
к точке зрения эмигрантов-евразийцев. В «Двойном
лике России» (1922) мыслитель характеризовал рус­
ских как полукочевой народ, постоянно менявший
место жительства в пределах всей Русской равнины,
1

Об отношении Шпенглера к советской политике с 1920 по
1936 г. см.: Koktanek A.M. Oswald Spengler in seiner Zeit. S. 2 6 4 - 2 6 8 .
2
См. важные рассуждения Коктанека об этом: Koktanek Α. M.
Oswald Spengler in seiner Zeit. S. 256 —259. Также ср.: Kraus H.-С.
„Untergang des Abendlandes": Rußland im Geschichtsdenken Oswald
Spenglers / / Deutschland und die Russische Revolution: 1917 — 1924.
München, 1998. S. 2 7 7 - 3 1 2 .
16

что полностью согласуется с тезисом о «Руси бродя­
чей» и об отсутствии у нас тысячелетней оседлости
крестьян на одном месте, столь типичной для Евро­
пы и некоторых регионов Азии. Шпенглер полагал,
что, несмотря на весь вестернизаторский пыл и Ро­
мановых и большевиков, те и другие были вынуж­
дены проводить традиционную русскую геополитику
устремления на Балканы и Ближний Восток. По этой
причине мыслитель полагал, что перед Первой миро­
вой войной Германия сама подписала себе смертный
приговор, привязав себя к безнадежно проигрыш­
ному делу экспансии Австро-Венгрии — главного
и смертельного врага России на тот момент.
Внимательно проанализировав опыт Гражданской
войны в России 1917—1922 гг., которая охватила
огромные пространства Евразии и отзвуки которой
дошли до Германии, Польши, Венгрии, Шпенглер
сделал важный вывод о том, что Советская Россия
превратилась в крупнейшую азиатскую державу
и продолжит старую российскую политику «ис­
пользования средств Азии для достижения целей,
находящихся в Европе»1. Особенно заинтересовал
его поход Р. Ф. Унгерна фон Штернберга, который
Шпенглер упоминал в трех разных статьях. По его
мнению, несмотря на свою гибель, барон послужил
предвестником новых небывалых возможностей гео­
политики больших континентов. Шпенглер прозор­
ливо писал о том, что грядущее столетие явит миру
примеры, как внутриконтинентальные страны Аф­
рики и Азии из объекта колониальной экспансии
превратятся в сильных самостоятельных игроков
на международной арене, тем более в эпоху мас­
совых армий, тотальной мобилизации (употребим
термин Эрнста Юнгера — еще одного почитателя

Шпенглер О. Политические сочинения. М.г 2009. С. 68.
17

и соратника Шпенглера) и перехода политики в ста­
дию «цезаризма» отдельных сильных личностей.
Подчеркнем при этом, что Шпенглер прекрас­
но понимал тождественность западной культуры ее
изначальному романо-германскому ядру, «от Эбро
до Эльбы». Недаром он говорил, что Европа (в смыс­
ле Abendland'a) заканчивается на Висле, — возмож­
но, подражая своему кумиру Меттерниху, для кото­
рого Европа заканчивалась у восточных ворот Вены.
Даже Польшу, Венгрию, балканские страны Шпен­
глер относил уже к евразийскому, даже «азиатско­
му» миру, тем более это касалось Прибалтики (на­
роды которой мыслитель сравнивал с африканцами,
землю которых также колонизировали европейцы)1.
С точки зрения философа, все население евразий­
ских просторов исторической России — от сла­
вян до тюрков, монголов, финно-угров — являет­
ся, в сущности, одним большим народом. Интерес
Шпенглера к «внутренней» Евразии быстро перерос
из политического в исторический: чем дальше, тем
больше он погружался в изучение кочевого прошло­
го «Турана» и даже в день своей смерти читал труд
о петроглифах древнего Алтая. Но об этом скажем
чуть ниже, а сейчас обратимся ко второй ипостаси
Шпенглера 20 —30-х годов, представленной в насто­
ящем издании, — ипостаси литературного критика
и философа искусства.
* *

*

Безусловно, восприятие искусства у Шпенглера
неотделимо от его философии в целом. Любое произ­
ведение искусства создано в стиле соответствующей
эпохи одной конкретной исторической культуры —
этот тезис прекрасно знаком всем, кто читал «Закат
1

Koktanek A.M. Oswald Spengler in seiner Zeit. S. 261-264.
18

Европы». Под этим углом зрения следует трактовать
и предисловие Шпенглера к сборнику стихотворений
его друга Эрнста Дрёма (1920), ранее издававшееся
на русском языке под неточным названием «Фило­
софия лирики», и поздний очерк «Поэзия и письмо»
(1935), посвященный памяти еще одного друга Шпен­
глера — Вилли Шмида, убитого нацистами. В этих
статьях философ отмечает как общие черты евро­
пейской, «северной», германской «фаустовской» по­
эзии, так и ее эволюцию от Средневековья до XX в.
С особой силой Шпенглер подчеркивает здесь сугу­
бый «протестантский» индивидуализм, одиночество
«нордической души», превращающие письма, стихи,
прозу германских писателей в монолог своей души,
ее внутренних переживаний. При этом он прекрасно
понимал, что источники поэзии в западной цивили­
зации, находящейся на очень поздней «городской»
стадии своего развития, уже иссякают, что совре­
менная эпоха требует изощренной «ученой» поэзии
вроде эллинистического александризма.
И это тоже было знамением времени: в межво­
енной Германии расцветает культ поэтов-вождей,
вокруг которых формируются группы почитателей.
Наиболее известен, конечно, кружок Стефана Геор­
ге, которого Шпенглер также ставил очень высоко1.
Но существовал также кружок Гуго фон Гофмансталя в Австрии; общеизвестно и влияние такого
сомнительного поэта-вождя, как Дитрих Эккарт,
на становление Адольфа Гитлера в начале 20-х го­
дов. Увлечение Шпенглера Эрнстом Дрёмом — вто­
ростепенным поэтом из круга Георге2 — на этом
фоне выглядит вполне объяснимым, тем более что
1

Нортон Р. Е. Тайная Германия: Стефан Георге и его круг.
СПб.: Наука, 2016; Коммерель М. Поэт как вождь в период немец­
кой классики. СПб.: Владимир Даль, 2018.
2
См. о Дрёме: Владимир Нейштадт. [Переводы] / / Век пере­
вода. Режим доступа: http://www.vekperevoda.com/1887/neist.htm.
19

его непосредственным аналогом является отношение
Карла Шмитта к поэзии Теодора Дойблера: как из­
вестно, «коронный юрист рейха» с молодости был
настолько очарован и подавлен его поэмой «Север­
ное сияние», что даже спустя полвека в предсмерт­
ному бреду повторял строки из нее1.
Несомненно, что специфическая шпенглеровская
интерпретация наследия Ницше, не совпадавшая
с официальной позицией Архива Ницше, также свя­
зана с особым взглядом автора «Заката Европы» на
положение его кумира в историческом развитии не­
мецкой духовной традиции. Однако если для Шпен­
глера были неприемлемы биологизаторские и вуль­
гарные трактовки ницшеанства, то за всем этим ма­
ячило его самое первое и самое прочное увлечение
таким древним философом, как Гераклит Эфесский.
Публикуемая в настоящем издании диссертация
Шпенглера о нем способна пояснить многое в ста­
новлении взглядов самого немецкого мыслителя.
Как отмечает А. М. Коктанек, первым детским
воспоминанием трехлетнего Шпенглера было фа­
кельное шествие в ночь похорон его деда. С тех
пор образ мирового, космического огня всю жизнь
привлекал мыслителя. В Гераклите он нашел род­
ственного себе по духу философа: подчеркнуто эли­
тарного, аристократичного, одинокого. Признавая,
что многие изречения Гераклита написаны темным,
туманным языком, Шпенглер приписывал ему уче­
ние, согласно которому в мире нет никакого ма­
териального субстрата (как полагали Фалес, Анаксимандр, а позже Анаксагор и Аристотель), а есть
только энергия. Есть само движение, но нет того,
что движется. При этом Шпенглер подчеркивал, что
в античной картине космоса у Гераклита все-таки
1

Филиппов А. Ф. Политический романтизм Карла Шмитта / /
Шмитт К. Политический романтизм. М: Праксис, 2015. С. 320 — 334.
20

речь идет просто об «энергетическом процессе»,
в то время как западные «фаустовские» физики вве­
ли понятие силы, — в первом томе «Заката Европы»
этому вопросу уделено большое внимание. Формой
такого космического движения Гераклит и считал
огонь, полагал вторивший ему Шпенглер. Огонь для
него — форма осуществления всеединства, при ко­
тором все индивиды являются лишь частями единого
потока, который уносит их в агоне, в войне, в стол­
кновении противоположностей внутри этого высше­
го единства. Сходство таких представлений раннего
Шпенглера с русской классической философией по­
разительно. Своеобразно также его понимание Лого­
са как судьбы, heimarmene, и номоса как имманент­
ного закона становления.
Как отмечали уже современники Шпенглера, его
преклонение перед Гераклитом позволяет понять
многое в нем самом1. Разумеется, при написании
диссертации в 1904 г. Шпенглер еще не задумывался
о том, как это можно применить к истории человече­
ства. Вместе с тем без серьезного метафизического
обоснования оставались непонятными причины рож­
дения и гибели великих культур в «Закате Европы».
Уже Семен Франк в 1922 г. вопрошал: «Что это за
„души культур", которые, пробуждаясь из недр без­
молвия, творят целые миры и потом исчезают? Что
такое есть то „Urseelentum", из которого они высту­
пают и в лоне которого вновь растворяются?» 2
После «Заката Европы» Шпенглер сделает новый
шаг в этом направлении. В своих черновиках, из­
данных посмертно как «Пра-вопросы» («Urfragen»),
он сформулирует новую догадку, где ему и приго­
дятся ссылки на Гераклита: циклическое развитие
1

Koktanek А. М. Oswald Spengler in seiner Zeit. S. 69 — 84.
Франк С. Л. Кризис западной культуры / / Освальд Шпенглер
и закат Европы. М.( 1922. С. 38.
2

21

исторических культур и человеческих обществ так­
же связано с вспышками космического «вечно жи­
вого огня, мерами разгорающегося и мерами пога­
сающего», уступающего место космическому льду.
Вспышки такого огня поздний Шпенглер будет усма­
тривать «в крови» людей. Строго говоря, здесь идет
речь о том, что Лев Гумилев назовет «пассионарным
толчком», — с той разницей, что никакой внятной
физической причины для него русский историк так
и не нашел, в то время как Шпенглер дал этому некое
объяснение, пусть и сугубо метафизическое. Было ли
здесь хоть какое-то влияние теории Ганса Горбигера
о противоборстве космических огня и льда, восходя­
щей к «Старшей Эдде», учитывая явную неприязнь
Шпенглера к фёлькиш-движениям, — вопрос откры­
тый; зато влияние Гераклита совершенно очевидно,
как и то, что постоянные отсылки в «Закате Евро­
пы» к судьбе или року являются реминисценциями
античного понимания Логоса как heimarmene. Гераклитовское представление о мире как вечной войне
тоже навсегда осталось с немецким философом, что
видно даже по его телеграфному ответу на опрос
«Возможен ли мир во всем мире?», написанном за
четыре месяца до смерти Шпенглера и также публи­
куемом в настоящем томе.
* *

*

В последние десять лет жизни интерес Шпенгле­
ра все более явственно смещался от современной
политики в сторону древней истории. На то было
множество причин, и разочарование в реалиях со­
временной Германии было далеко не главной из них.
Шпенглер услышал критиков «Заката Европы», отме­
чавших незавершенность его исторической концеп­
ции: не было понятно, каким образом человечество
жило до возникновения первых высоких культур,
22

то есть в «доцивилизационный период». Для ответа
на данный вопрос философу приходилось размыш­
лять на антропологические темы, рассуждать о ста­
новлении человека как такового (особенно в «Чело­
веке и технике»). Однако постепенно его интерес
смещался от первобытной истории к великим куль­
турам Азии, доколумбовой Америки и доантичной
Европы. С этим связана тесная дружба философа
в 20-е годы с аргентинским историком Кесадой.
Простой археологический интерес перерос у Шпен­
глера в переосмысление истории индоевропейских
народов, кочевников, строителей мегалитов и других
в проблему мировоззренческого и методологическо­
го значения.
Российские авторы иногда отмечали этот поворот
у позднего Шпенглера. Например, в одном популярном
издании указано: «С 1925 г. он внезапно теряет инте­
рес к политике и вновь сосредотачивается на фило­
софии. К этому периоду относятся „Первовопросы" —
незавершенная работа и множество мелких статей на
философско-исторические темы, в которых Шпенглер
выдвигает ряд предположений, впоследствии подтвер­
дившихся документально»1. Какие именно историче­
ские предположения подтвердились — авторы не со­
общают. А. И. Патрушев и вовсе подменяет изучение
данного вопроса гадательными домыслами: «Вторая
половина 20-х годов была временем затишья в жизни
Шпенглера. Его поглотила работа над большим чисто
философско-антропологическим сочинением, которое
так и осталось незаконченным и в виде нескольких
тысяч фрагментов было опубликовано только в 1965 г.
А. Коктанеком, исследователем архива Шпенглера, под
заголовком „Первовопросы. Фрагменты из архива".
В настроении Шпенглера произошел определенный
1
История философии / под ред. В. М. Мапельман и Е. М. Пенькова. М., 1997. С. 432.

23

перелом: усилились его разочарования и скептицизм.
Интуитивно он угадывал, что на Германию надвигает­
ся тень чего-то нового и тревожного»1. Такой заядлый
«шпенглерист», как В. А. Сендеров, также предпочел
выразиться на эту тему поэтично, но бессодержа­
тельно: «Брезгливо зажмуривался мыслитель перед
реальностями подоспевшего века: посеревшее небо
не рождало уже и цезарских звезд, гранитом прики­
дывались бетон и щебенка. Все дальше отодвигался
Шпенглер от феллахской пустыни, не имеющей более
истории и души, — вглубь тысячелетий. „Колесница
и ее значение для хода мировой истории", „К вопросу
о мировой истории второго дохристианского тысяче­
летия" — выразительны названия поздних статей фи­
лософа, ставших как бы третьим томом „Заката..."»2.
Это означает, что к серьезному анализу истори­
ческих трудов позднего Шпенглера только еще пред­
стоит подступиться. Ранее мы имели случай позна­
комить русскоязычного читателя с обзорной статьей
Роберта Стойкерса о концепции «Ранней эпохи все­
мирной истории»3. Ее суть состоит в том, что Шпен­
глер стал делить историю человечества на четыре
фазы, причем описанный в «Закате Европы» кру­
говорот восьми-девяти великих культур характерен
лишь для четвертой фазы. Эпоха же неолита и брон­
зового века — третья фаза — стала воспринимать­
ся Шпенглером как время трех «амебных культур»,
широко распространенных в пространстве и време­
ни, наследие которых позже в разных комбинациях
1
Патрушев А. И. Миры и мифы Освальда Шпенглера / / Новая
и новейшая история. 1996. №3. С. 139.
2
Сендеров В. А. Заклясть судьбу? Злободневность Освальда
Шпенглера / / Новый мир. 1999. № 11. С. 148-157.
3
Стойкерс Р. Атлантида, Куш и Туран: доисторические матри­
цы древних цивилизаций в посмертном труде Шпенглера / пер.
с англ. М. В. Медоварова / / Четвертая политическая теория: мате­
риалы семинаров, конференций и интервью по политологии и по­
литике в современном мире. М., 2013. Вып. 5. С. 311—318.

24

будут перерабатывать все последующие культуры
и народы. Таких «амебных культур» он насчитывал
три: «Атлантиду» (круг мегалитических культур За­
падной Европы и Средиземноморья), «Куш» (южные
азиатские культуры) и «Туран» (индоевропейскую
культуру евразийских степей, отличающуюся по­
вышенной воинственностью и маскулинностью). На
самом деле такую классификацию культур Запада,
Севера и Юга мы встречаем уже в шпенглеровском
наброске «Древняя Азия» (1924), написанном специ­
ально для Эдуарда Мейера и представленном в на­
стоящем издании, и в неопубликованном черновике
« Набросок ранней истории человечества» ( 1925)1.
Сходство с противопоставлением «иранского» и «ку­
шитского» начала у A.C. Хомякова бросается в глаза,
однако интереснее иное.
Шпенглер уже в период написания «Заката Евро­
пы», а особенно после 1924 г., всерьез углубился в из­
учение истории и археологии древнейших эпох — на
том уровне, который был доступен в 20 —30-е годы
XX в. Мыслитель настолько погрузился в данную
тему, что почти забросил публицистику. В 1928 г.
в Швейцарских Альпах Шпенглер пережил видение,
как будто перед его глазами предстала вся мировая
история2.
Возникает закономерный вопрос: насколько се­
рьезно и профессионально мог заниматься этими
вопросами философ, не имевший профессиональной
исторической подготовки? На наш взгляд, для отве­
та на этот вопрос достаточно привести два факта.
Во-первых, заслуги Шпенглера как историка были
высоко оценены крупнейшим немецким антиковедом Эдуардом Мейером, 3 и его статьи публиковались,
1
Koktanek А. М. Oswald Spengler in seiner Zeit. S. 342 — 344,
361-363.
2
Ibid. S. 380.
3
Ibid. S. 3 4 8 - 3 5 1 .

25

как мы увидим, в одном журнале с лучшими ис­
следованиями целого ряда археологов и историков.
Во-вторых, Шпенглер удостоился не менее высокой
оценки со стороны крупнейшего английского като­
лического историка XX столетия Кристофера Доусона, который сам посвятил жизнь попыткам охватить
всю историю человечества в серии книг, первая из
которых как раз была посвящена древнейшей, доантичной истории Европы1.
Следует подчеркнуть, что с момента основания
в 1935 г. журнала Die Welt als Geschichte («Мир как
история») Шпенглер становится одним из его ключе­
вых авторов. Редактором журнала был молодой ГансЭрих Штир (1902—1979), считавший себя учеником
Шпенглера и ставивший его в один ряд с Гердером,
Ницше и Мейером. Личность Штира заслуживает
особого внимания. Его талантом было умение при­
спосабливаться к любому политическому режиму
и при этом упорно проводить собственную линию.
Процитировав в предисловии к первому номеру
«Мира как истории» речь Гитлера о задачах истори­
ческой науки, он обезопасил себя от преследований
национал-социалистических властей и гарантировал
возможность беспрепятственно публиковать в своем
журнале тексты самых разных авторов, в том числе
опального Шпенглера — как при его жизни, так и по­
сле смерти. Шпенглеровские труды по древней исто­
рии соседствовали на страницах «Мира как истории»
с трудами прославленного Франца Альтхейма (одного
из любимых авторов Эволы), с отчетами о раскопках
палеолитических стоянок, миноиских и микенских
дворцов, городов доколумбовой Америки, со статья­
ми об иллирийской проблеме и др. Таким образом,
1
Dawson С. The Age of the Gods: A Study in the Origins of Culture
in Prehistoric Europe and the Ancient East. London, 1928. Переизда­
ние: Washington, 2012.

26

шпенглеровские штудии вставали в один ряд с луч­
шими научными изысканиями немецких историков
второй половины 30-х годов. В «Мире как истории»
встречались и публикации по истории Средних веков
и Нового времени, вплоть до начала XX века, однако
идеологизированных или политических материалов не
было1.
Начало Второй мировой войны тяжело отразилось
на журнале. Его второй редактор Фриц Эрнст погиб
на французском фронте. Штир стал издавать журнал
сдвоенными уменьшенными выпусками и все-таки
успел опубликовать «Ахейские вопросы» Шпенгле­
ра. С конца 1940 г. издание «Мира как истории»
было приостановлено, однако уже весной 1945 г.
неутомимый Штир начал переговоры с издателями
о его возобновлении, что и было осуществлено уже
осенью того же года. Штир сумел быстро «перекра­
ситься» в соответствии с требованиями послевоен­
ной идеологии и стал одним из отцов-основателей
партии ХДС в Западной Германии. Он продолжал
издавать свой журнал до 1963 г., уделяя в нем нема­
ло внимания сравнительному изучению различных
цивилизаций в духе Шпенглера и Тойнби. Оценки
деятельности Штира до сих пор являются предметом
дискуссий в ФРГ2.
Таким образом, хотя за последние 80 — 90 лет исто­
рическая наука, лингвистика, археология шагнули да­
леко вперед, имеются все основания воспринимать
исторические исследования позднего Шпенглера
столь же серьезно, сколь и труды его современников —
профессиональных историков. Многие проблемы,
1

О судьбах антиковедения в Третьем рейхе и роли журнала
«Мир как история» см.: Gauger J.-D. Hans Erich Stier (1902—1979):
Althistoriker, Mitgründer der CDU, Kulturpolitiker / / HistorischPolitische Mitteilungen: Archiv für Christlich-Demokratische Politik.
Köln; Weimar; Wien, 2007. S. 192-197.
2
Ibid. S. 187-212.

27

затрагивавшиеся тогда Шпенглером, нельзя даже
сегодня считать адекватно и всесторонне освещен­
ными, если не учитывать его точки зрения. Между
тем в трудах антиковедов и ориенталистов ссылки
на работы позднего Шпенглера почти не встречают­
ся, — даже тогда, когда они уделяют время разбору
явно вздорных и устаревших концепций межвоенного
времени. Данную несправедливость следует испра­
вить. Обратимся к основным идеям трудов позднего
Шпенглера о Древнем мире, оставляя пока за скоб­
ками его фундаментальный труд «Ранняя эпоха все­
мирной истории».
Очень важны методологические тезисы Шпенгле­
ра относительно изучения бесписьменных обществ.
Он стоял у истоков дискуссии о соотношении этноса,
этнонима, языка, расового типа и археологической
культуры, — дискуссии, которая не закончена и по
сей день в силу многообразия возможных сочетаний
и несовпадений данных факторов. Шпенглер придер­
живался очень осторожной, подчас даже гиперскеп­
тической позиции по вопросу о возможности иден­
тификации древних народов, особенно кочевых, по
археологическим находкам и названиям в хрониках
соседних государств. Он не уставал подчеркивать,
что зачастую характер государства определяется уз­
ким слоем завоевателей — новой правящей элитой
с ее языком и оружием, а не широкими массами про­
столюдинов, изготавливавших керамику. Шпенглер
напоминал, что нередко какое-либо блуждающее
племя могло случайно дать свое название географи­
ческой области, которое затем закреплялось за ней
и некорректно переносилось на всех последующих
ее обитателей. Широко известны примеры переноса
таких названий из эпохи Великого переселения на­
родов V — VI вв.: Каталония (от готов и аланов), Ан­
далусия (от вандалов), Ломбардия (от лангобардов),
целых три Саксонии в Германии и три «Саксонии»
28

в Англии, Болгария и славяне-болгары (от самоназва­
ния тюрков-болгар), случай с тохарами и т. д. Шпен­
глер всего лишь настаивал на том, что то же самое
происходило при предыдущем великом переселении
«народов моря» в XIII —XII вв. до н.э.: по его мне­
нию, ливийское племя ахейцев («акайваша»), сму­
глых и обрезанных завоевателей, случайно дало свое
название Ахайе на Пелопоннесе, а уже от нее многие
греки стали называться ахейцами. С точки зрения со­
временной науки этимология данного этнонима оста­
ется неизвестной (по Р. Биксу — она в любом случае
догреческая)1. Правда, в одной из табличек линейного
письма Б на Крите (KN С 914) найдено упоминание
топонима «в Ахайву»: A-ka-wi-ja-de, однако именно
этот единичный случай лишний раз подтверждает,
что сами обитатели микенского мира XV —XIII вв.
не пользовались самоназванием «ахейцы», которое
столь прочно и некорректно закрепилось за ними
в современной исторической науке.
Возможно, Шпенглер порой был излишне кри­
тичен к эвристической ценности археологических
и лингвистических исследований, что вполне объяс­
нимо тем низким уровнем, на котором они находи­
лись в его время, давая почву историкам для самых
фантастических спекуляций. Считая, что изготови­
телями керамики может быть кто угодно в каком
угодно районе, что смена языка населения также не
всегда отражается в материальных находках, Шпен­
глер утверждал: «...странствуют не согласные [звуки]
и не ручки горшков, а люди, которые чего-то хотят»2.
При всем том он понимал, что «невозможно начинать
историю с того момента, с которого мы что-то знаем
о ней»3, что все равно неизбежно изучение истории
1
Beekes R. Etymological Dictionary of Greek. Leiden; Boston,
2010. Vol. 1. P. 181.
2
Наст, издание, с. 303.
3
Наст, издание, с. 300.

29

дописьменных эпох. Вот почему он с такой тщатель­
ностью требовал изучить стратиграфию и выяснить
абсолютную хронологию культур индейцев Амери­
ки, вот почему он предлагал широкомасштабную
программу создания нового атласа Древнего мира на
качественно новом научном уровне: с обозначением
истории климата, флоры и фауны, расово-антропологических типов, археологических находок и т. д.
Разумеется, не все конкретно исторические догадки
Шпенглера в дальнейшем подтвердились, однако во
многих случаях надо отдать должное его потрясаю­
щей интуиции и исторической логике. К примеру,
его мысли о возможности односторонних плаваний
из древней Японии в Южную Америку неожидан­
но подтверждаются современными археологами
(влияние культуры дзёмон на культуру Вальдивия
в Колумбии)1; японисты снова возвращаются к об­
суждению проблемы раннего японского этногенеза
(народ «ва» ханьских источников)2 и т. д.
Даже в случае с микенским миром интуиция по­
рой не подводила Шпенглера: живя задолго до де­
шифровки линейного письма Б, он самостоятельно
догадался, например, что цари «ахейской» Греции
носили титул «анакт» (wa-na-ka), а не «басилей», как
многие предполагали ранее. Верным позднее ока­
жется и предположение философа о том, что тексты
табличек линейного письма Б носят хозяйственный
и реже ритуальный характер, но не эпический и не
политический. Безусловным новатором Шпенглер
выступил в своем обращении к истории климата,
ссылаясь на процесс опустынивания Сахары как
1
Кравцова А. С, Табарев А. В. В царстве радужного тукана (из
истории открытия и изучения древностей Центральной Америки
и Северных Анд). Новосибирск, 2013. С. 56 —71.
2
Описания народа во в I—III веках нашей эры / вступ. ст., пер.
с китайского и японского и коммент. С. В. Лаптева / / Вестник древ­
ней истории. 2010. №4. С. 223-247.

30

важнейший фактор европейской истории, — задолго
до того, как это стало у историков общим местом.
Безусловно, наибольшее значение имеют труды
Шпенглера по истории позднего бронзового века
(II тыс. до н.э.) Средиземноморья. По сообщению
Штира, изначально Шпенглер планировал включить
в него десять частей. Седьмая часть — о боевых
колесницах — представлена в настоящем издании
в виде отдельной статьи. Первые три части — о Тартессе и Алашии, о минойском Крите и «державе Кафти», об ахейцах и микенских гробницах — включены
в состав большой работы «К всемирной истории вто­
рого дохристианского тысячелетия», также публику­
емой в данном томе. Остальные шесть частей (Иония
и Крит; библейские сыны Знака и микенские анакты; этруски; армяне и арамеи; этногенез античных
народов; формирование индоевропейцев и их мигра­
ции в Азии и Африке) в целом не были написаны,
не считая отдельных высказываний по этому поводу
в других трудах Шпенглера, особенно в «Ранней эпо­
хе всемирной истории».
Обращаясь к труду «К всемирной истории второ­
го дохристианского тысячелетия», тезисно изложим
некоторые выводы Шпенглера, а затем посмотрим
на них с точки зрения современного состояния исто­
рического знания.
Эпоху мегалитов III тыс. до н.э. в Средиземномо­
рье он соотносил с «атлантическим» крутом культур,
для которых было характерно сильное жречество
и культ посмертного существования в загробном
мире. Смену мегалитических культур он рассма­
тривал как свидетельство истории бурных перево­
ротов, завоеваний и «великой судьбы угасших рас».
На смену им шли трансформации древних обществ
II тыс. до н.э. Эпоху «старых дворцов» на Крите
Шпенглер связывал со стилем «камарес» в искус­
стве (подозревая для периода XIX —XVII вв. до н.э.
31

возможность бегства на Крит мастеров трипольской
культуры, павшей под ударами индоевропейских
колесниц) и полагал, что она завершилась полити­
ческим переворотом и приходом к власти на острове
новой элиты, создавшей минойскую талассократию
«державы Кафти». Подчеркнем, что на момент на­
писания своего труда Шпенглер был знаком лишь
с раскопками А. Эванса и еще не знал, что после­
дующие исследования его ученика Дж. Пендлбери
подтвердили факт указанной трансформации двор­
цов в данное время1.
Произошедший в XVI в. до н. э. переход к «дер­
жаве Кафти» с мощным по тем временам (100 — 200
кораблей) флотом, по мнению Шпенглера, был свя­
зан с крушением господства гиксосов в Египте, по
отношению к которому островной Крит играл ту же
роль, какую древнейшая Япония играла по отноше­
нию к Китаю. Само название «Кафти» позже было
искажено и предстало в греческих мифах в форме
имени титана Иапета, в Ветхом Завете — как имя
Иафета; более того, название Ионии (Явана) и даже
греческое название «Египет» Шпенглер также вы­
водил из слова «Кафти» (с современной точки зре­
ния здесь распознается древнеегипетское «хет каПтах» — дом «ка» бога Птаха).
Культура державы Кафти, полагал Шпенглер, но­
сила сугубо жреческий, теократический характер:
минойские «новые дворцы» — это храмы, а без­
заботные идиллические фрески Кносса изобража­
ют не реальную жизнь критян, а их представления
о загробном мире, о рае. Титул «минос» Шпенглер
связывал со сходными царскими именами Древне­
го Востока (от Мина в Египте до Менуа в Урарту).
Критская религия, по его мнению, носила характер
1
Пендлбери Дж. Археология Крита. М., 1950. Книга Пендлбери
была опубликована в 1939 г.

32

поклонения богу-быку и имела черты оргиастического культа умирающего и воскресающего спасителя.
Морское господство минойской державы, настаи­
вал Шпенглер, простиралось с запада на восток Сре­
диземного моря. Шпенглеровские описания героиз­
ма критских моряков заставляют вспомнить лучшие
статьи Эволы о метафизике мореплавания. По мне­
нию философа, восточную сторону света «кафтийцы» обозначали словом Алашия; в дальнейшем она
стала ассоциироваться с загробным раем — Элизи­
ем, Елисейскими полями. На запад, полагал Шпен­
глер, «кафтийцы» плавали не дальше Сицилии (им
препятствовали микенские царства Пелопоннеса),
а почти неведомый им испанский Запад они назы­
вали словом Тартесс, отображенном в Ветхом Завете
десятки раз как Таршиш (в русском синодальном пе­
реводе — Фарсис). В противоположность Алашии —
Элизиуму как «раю» Востока, Тартесс Запада стал
соотноситься с адом, с Тартаром. Вопреки ошибочно­
му мнению некоторых исследователей, полагавших,
что Шпенглер не знал, что по-семитски «Эреб» —
это закат, мрак, и что в самом названии «Европа»
уже заложена «закатная» этимология шпенглеровской книги «Untergang des Abendlandes», мы видим,
что в «Тартессе и Алашии» Шпенглер прямо пишет
о своем знакомстве с данной этимологией, а, стало
быть, перевод названия его труда как «Закат Евро­
пы» не является таким уж неточным, как обычно
считают.
В дальнейшем Крит захлестнули волны «ахей­
ских» завоевателей, которые набирали себе бан­
ды наемников из числа «народов моря». И если
в XVI в. в Микенах правил, как полагал Шпенглер,
пришедший с севера индоевропейский (хотя и не
греческий) народ строителей шахтовых гробниц,
то в XV —XIII вв. их сменили выходцы из Запад­
ного Средиземноморья, построившие купольные
33

гробницы. Архитектуру Микен этой эпохи историк
считал подчеркнуто «южной», средиземноморской,
отказываясь считать ее предшественницей антично­
го мегарона1.
Нельзя сказать, что нарисованная здесь Шпен­
глером картина минойско-микенского мира в чемлибо принципиально неверна. Скорее можно гово­
рить о том, что современная наука уточнила мно­
гие детали, дешифровала почти все письменности
древней Эгеиды, сумела использовать данные то­
понимики и сравнительно-исторического языкозна­
ния для реконструкции догреческих языков — то,
что во времена Шпенглера казалось невозможным 2 .
Даже картина Троянской войны и нападения ахей­
цев на Египет у Шпенглера в целом подтверждается
самым авторитетным на наш день трудом Л. А. Гин­
дина и В. Л. Цымбурского3. Более того, многие труды
историков второй половины XX в. о данной эпохе
сейчас выглядят несравненно более устаревшими
1
Ср. решение проблем соотношения шахтовых и купольных
гробниц Микен и возникновения мегарона с проблемой индоевро­
пейского завоевания и проникновения боевых колесниц у Шпен­
глера и у Бартонека: Бартонек А. Златообильные Микены. М.,
1991. С. 187-188, 210, 224-225, 237.
2
Гиндин A.A. 1 ) Древнейшая ономастика Восточных Балкан
(фрако-хетто-лувийские и фрако-малоазийские изоглоссы). София,
1981; 2) Население гомеровской Трои: историко-филологические
исследования по этнологии Древней Анатолии. М., 1983; 3) Язык
древнейшего населения юга Балканского полуострова: фрагмент
индоевропейской ономастики. М., 1967; Молчанов A.A. 1) Послан­
цы погибших цивилизаций (Письмена древней Эгеиды). М., 1992;
2) Социальные структуры и общественные отношения в Греции
II тыс. до н.э. (проблемы источниковедения миноистики и микенологии). М., 2000; Откупщиков Ю.В. Догреческий субстрат: у ис­
токов европейской цивилизации. Л., 1988; Яцемирский С. А. Опыт
сравнительного описания минойского, этрусского и родственных
им языков. М., 2011.
3
Гиндин A.A., Цымбурский В.А. Гомер и история Восточного
Средиземноморья. М., 1996.

34

и несоответствующими современному уровню зна­
ний1, чем старые, но гениальные наброски Шпен­
глера.
Отдельно следует рассмотреть вопросы о локали­
зации Тартесса и Алашии. Споры об этом не утихали
вплоть до начала XXI в., и если бы дискутировавшие
историки обращались к наработкам Шпенглера, воз­
можно, им бы удалось быстрее продвинуться в раз­
решении этих непростых проблем.
Лишь немногие авторы искали Алашию, упоми­
наемую в хеттских, египетских, марийских и утаритских источниках, где-то в районе Сирии или
Месопотамии. Обычно ее просто отождествляли
с Кипром, учитывая, что египетский фараон на­
зывал царя Алашии — поставщика меди — своим
«братом». Подтверждается ныне и факт торговли
минойского Крита с Алашией2. Долгие годы почти
все археологи считали, что столицей данного царства
был кипрский город Энкоми (Аласиота), где найде­
но наибольшее количество письменных памятников3.
Однако в 1993 г. группа израильских археологов про­
извела химический анализ глины, из которой были
изготовлены 300 табличек «из Алашии», и установи­
ла, что эта глина происходит из гор Троодоса, а ле­
гендарное царство вернее было бы связать не с Эн­
коми (куда столица могла быть перенесена после
1
Андреев Ю.В. 1 ) Островные поселения Эгейского мира в эпо­
ху бронзы. Л., 1989; 2) От Евразии к Европе. Крит и Эгейский мир
в эпоху бронзы и раннего железа (III — начало I тыс. до н.э.).
СПб., 2002; Бартонек А. Златообильные Микены; Блаватская Т. В.
Ахейская Греция во втором тысячелетии до н.э. М.г 1966; Блават­
ская Т. В. Греческое общество второго тысячелетия до новой эры
и его культура. М., 1976; Лурье С. Я. Язык и культура Микенской
Греции. М.; Л., 1957.
2
Бартонек А. Златообильные Микены. С. 170.
3
Schaeffer CF. A. Enkomi — Alasia. Paris, 1952; Wachsmann S. Is
Cyprus Ancient Alashiya? / / The Biblical Archaeologist. 1986. Vol. 49.
No. 1. P. 37 — 40; Бартонек А. Златообильные Микены. С. 259; Heмировский А. И. Этруски. От мифа к истории. М., 1983. С. 33 —36.

35

XV в. до н.э.), а с селами Аласса — Палеотаверна
и Калавассос — Агиос-Димитриос1. Издание в 1996 г.
всех древних текстов с упоминанием Алашии еще
больше запутало дело2. Современный американский
историк K.M. Армстронг пришел к выводу, что на
Кипре конца бронзового века вовсе не существовало
единого царства или города Алашия, то есть Шпен­
глер в этом оказался прав3. Вопрос о наличии эти­
мологической связи Алашии с Элизиумом, однако,
в ходе этих дискуссий не обсуждался.
Еще сложнее обстоят дела с поисками Таршиша
и/или Тартесса. Дело в том, что многочисленные
упоминания Таршиша (Фарсиса) в Ветхом Завете
относятся к X —VIII вв. до н.э. и подчас отождест­
вляются с сирийским Тартусом, турецким Тарсом
и т. д., при том что «фарсисские корабли» фини­
кийцев — это явно название целого класса судов
дальнего плавания, не связанное непосредственно
с местом их производства. Античные источники (Ге­
родот, Страбон, Авиен, Юстин), напротив, говорят
о царстве Тартесс на юге Испании, существовавшем
с IX по VI в. до н. э. и уничтоженном карфагенянами.
Ситуацию еще больше запутывает упоминание по­
хода ассирийского царя Ассархадона против «остро­
ва Тарсису», не говоря уже о созвучии с названием
«турша» — одного из народов моря, соотносимо­
го с этрусками, о чем Шпенглер также собирался
написать.
1

The Location of Alaschiya. Pétrographie analysis of the tablets /
Y. Goren, S. Bunimovitz, I. Finkelstein, N. Na'aman / / American Journal
of Archaeology. 1993. Vol.107. No. 2. P. 233-255; Knapp A.B. The
Archaelogy of Late Bronze Age Cypriot Society. Glasgow, 1997.
2
Near Eastern and Aegean texts from the third to the first millennium BC (Tnaslations of all 122 Bronze Age and Early Iron Age texts
referring to „Alaschiya"). Altamont, 1996.
3
Armstrong К. M. Settlement hierarchy and the location of Alas­
chiya on Cyprus. MA diss. Cincinnati (Ohio), 2003.

36

Если говорить об историках 30 —50-х гг. XX в., то
П. Бош-Гимпера, Дж. Гарбини и М. Римшнейдер ото­
ждествляли Тартесс с Тарсом, следуя Иосифу Фла­
вию. У. Тэкхолм реанимировал точку зрения Шпен­
глера, что слово «Тартесс» обозначало просто запад­
ное направление плаваний. С. Бартина безуспешно
искал Тартесс в устье Гвадалквивира. А. Шультен
приписывал основание испанского Тартесса этрус­
ским колонистам, ссылаясь на надписи на южнолузитанском языке, который раньше считался ин­
доевропейским, но в итоге действительно оказался
принадлежащим к тирренской группе, однако прак­
тически нечитаемым1.
Советские историки серьезно разошлись в оцен­
ках тартессийского феномена. Авторы «Всемир­
ной истории» 1956 г. осторожно писали о Тартессе
как проблематичном государственном объедине­
нии в Испании IX —VII вв. до н.э., в то время как
И. Ш. Шифман настаивал на существовании та­
кого государства уже в описанный Шпенглером
период конца бронзового века: «Вряд ли можно
сомневаться в том, что на юге Испании, в Тар­
тессе, в конце II — начале I тыс. до н.э. суще­
ствовало рабовладельческое царство» 2 . Шифман
предпринял попытку написать историю войн Тар­
тесса с финикийским Гадесом (Кадисом) и поз­
же с Карфагеном, причем в союзе с этрусками 3 .
1

Немировский А. И. Этруски. С. 33 — 36; Шифман И.Ш. Карфа­
ген. СПб., 2006. С. 86; Римшнейдер М. От Олимпии до Ниневии
во времена Гомера. М.г 1957. С. 42; Garbini G. I Fenici. Storia e religione. Napoli, 1980. P. 100; Täckholm U. El concepto de Tarschisch
en el Antiguo Testamento y sus problemas, Tartessos. Barcelona, 1969.
P. 79 —91. О южнолузитанском языке см.: Яцемирский С. А. Опыт
сравнительного описания... С. 29 —30, 64.
2
Шифман И.Ш. Карфаген. С. 88.
3
Шифман И.Ш. Карфаген. С. 50, 8 5 - 9 1 , 123-131, 142-146,
152—156; Шифман И.Ш. Возникновение Карфагенской державы.
М.; Л., 1963. С. 17.

37

То же самое делал в своих трудах Ю.Б. Циркин 1 ,
причем в своих последних работах он обрисовыва­
ет историю Тартесса VIII —VI вв. до н.э. как феде­
рации племен, а V —III вв. до н.э. — как ее отдель­
ные осколки в виде мелких государств турдетанов
и турдулов (Шпенглер считал, что именно от их
названий античные греки стали сочинять легенды
о Тартессе)2.
В то же время сложилась воронежская школа ис­
следователей проблемы Тартесса. Ее представители
В. И. Козловская и Л. М. Коротких, с одной стороны,
делают вывод о рыхлом квазигосударственном ха­
рактере тартессийской культуры IX — V вв. до н.э.,
а с другой стороны — возводят ее истоки к II тыс.
до н. э. (вновь следуя за Шпенглером) и считают, что
город Тартесс все-таки существовал и был населен
иберами 3 . Напротив, А. И. Немировский связывает
понятие Тартесса/Таршиша с этрусками 4 . Любо­
пытен феномен популярности Тартесса в советской
фантастике: ему посвящены художественные пове­
сти В.И.Щербакова, Е.Л. Войскунского и И. Б. Лукодьянова. В апреле 2019 г. на русском языке был
опубликован отчет об итогах новейших раскопок
1
Циркин Ю.Б. 1) Финикийская культура в Испании. М.г 1976.
С. 9 - 2 0 , 33; 2) Карфаген и его культура. М., 1986. С. 20, 28, 35;
3) От Ханаана до Карфагена. М., 2001. С. 1 5 0 - 153, 240-246, 331 332.
2
Циркин Ю.Б. История Древней Испании. СПб., 2011. С. 45 — 70,
171-180.
3
Козловская В. И. 1 ) Проблемы истории Тартесса и Тартессиды. Дисс. ... канд. ист. наук. Воронеж, 1971; 2) Комплекс Канчо
Роано в свете современной археологии: резиденция тартессийского правителя или крепость-святилище? / / Вестник древней исто­
рии. 2004. № 3. С. 101; История Европы. Т. 1. Древняя Европа. М ,
2002. С. 199 —200; Коротких A.M. 1) Древняя история Пиреней­
ского полуострова (Формирование иберийской культуры). Дис. ...
д-ра ист. наук. Воронеж, 2003; 2) Этноним «иберы» и его культур­
ное содержание / / Вестник древней истории. 2008. № 2. С. 73 — 87.
4
Немировский А. И. Этруски. С. 36.

38

«тартессийских» святилищ1. Испанские археологи,
впрочем, сводят тартессийский феномен к процессу
ориентализации местных культур под финикийским
влиянием2. Между тем сам легендарный город Тартесс не найден до сих пор — хотя именно Шпенглер
предупреждал, что города с таким названием вовсе
никогда не существовало.
Таким образом, можно согласиться с выводом
Штира: «...для научного исследования истории Древ­
него мира было бы удовольствием изучить и пере­
проверить возражения, которые такой независи­
мый и неподкупный критик, как Шпенглер, полагал
нужным выдвинуть против него»3. Вклад Шпенглера
в антиковедение оказывается на поверку весьма зна­
чительным. Однако для него самого эти конкретноисторические исследования представляли ценность
лишь постольку, поскольку выводили его на вопросы
мировоззренческого, философского и историософ­
ского значения.
* *

*

Значение обращения к первобытной археологии
и искусству, к культурам неолита и бронзового века
для современной философии было осознано в XX в.
отнюдь не сразу. Пожалуй, первым, кто систематиче­
ски занимался этим вопросом, был о. Павел Флорен­
ский, уже в 1910— 1913 гг. по итогам первых отчетов
Эванса о раскопках Кносса осмысливший открытие
1

Улетова Ю. Загадочный Тартесс и святилище в Туруньюэло / /
Наука и жизнь. 2019. № 4 . Режим доступа: https://www.nkj.ru/
open/36093/
2
Бласкес Мартинес X. M Origines финикийской колонизации
в Западном Средиземноморье и Тартессийское царство. Состояние
проблемы / / Вестник древней истории. 2004. № 4. С. 78; Blanquez J.
La formacion del mundo ibérico en el Sureste de la Meseta. Albasete,
1990. P. 425.
3
Наст, издание. С. 513.

39

минойской культуры как событие огромной важно­
сти для построения собственной философии исто­
рии1. Шпенглер независимо последовал этому при­
меру. Поскольку вплоть до настоящих дней лишь
немногие авторы анализируют древнейшие культу­
ры Средиземноморья именно в философском, ми­
ровоззренческом ключе (единственное современное
исключение — Э.Л. Лаевская с ее противопоставле­
нием «мира мегалитов» и «мира керамики», причем
она буквально повторяет тезисы Шпенглера о раз­
личии монументального и оргиастического мировоз­
зрения двух пракультур)2, то обращение к шпенглеровской мысли способно и сейчас обнаружить в ней
очень интересные черты.
В разных произведениях — от «Заката Европы»
до «Человека и техники», от «Древней Азии» и «Бое­
вой колесницы» до «Тартесса и Алашии» и «Ахей­
ских вопросов» — Шпенглер все более настойчиво
проводил мысль о разных типах духовности, выража­
ющихся в различии жизненных ценностей и пред­
ставлений о загробной судьбе человека. Для Юга,
«Куша», простирающегося от Иудеи и Месопотамии
до Индии, на первом месте, по мнению философа,
было представление о бледном царстве теней, а выс­
шей целью жизни было оставить после себя много­
численное потомство.
Но основное внимание Шпенглер уделял про­
тивопоставлению Запада и Севера, «Атлантиды»
и «Турана». Для культур западного круга характерна
1
Флоренский П. А. 1) Первые шаги философии / / Флорен­
ский П. А. Сочинения: В 4 т. М.( 1995. Т. 2. С. 61-130; 2) Лекция
и Lectio. Пращуры любомудрия / / Богословский вестник. 1910.
№ 4. С. 614 — 644 (2-я паг.); 3) Напластования эгейской культуры / /
Богословский вестник. 1913. №6. С. 346 —389.
2
Лаевская Э. Л. Мир мегалитов и мир керамики: две худо­
жественные традиции в истории доантичной Европы. М., 1997.
С. 202-211.

40

вера в личное бессмертие (особенно применительно
к правителям), отсюда — строительство мегалитиче­
ских гробниц, пирамид, колоссальных заупокойных
храмов, огромная роль жречества с его сложными
ритуалами и догматами. В плане вооружения «атлан­
тические» народы предпочитали дальнобойное ору­
жие — лук. Несомненно, что Шпенглер усматривал
преемственность христианской Церкви именно от
«атлантической» культуры, особенно в ее древнее­
гипетской версии.
Север, а точнее, бескрайние степи Евразии, фи­
лософ связывал с формированием героического этоса кочевых индоевропейцев «Турана» II тыс. до н.э.:
дерзких, гордых, мужественных индивидуалистов,
которые предпочитали в ближнем бою сокрушать
противника со своих легких и маневренных колес­
ниц. Именно они, подчеркивал Шпенглер, завоева­
ли старые культуры Юга и положили начало мирам
классической древности в Греции и Риме, в Индии
и Китае, хотя постепенно их изначальный импульс
угасал в этих странах и был обновлен германцами
в Средние века. Таким образом, в концепции позд­
него Шпенглера фаустовский дух не возникает из
ниоткуда в эпоху Каролингов, а продолжает старин­
ные индоевропейские традиции, которые он теперь
называет своеобразным героическим протестантиз­
мом: подчеркнуто индивидуалистической формой
религиозного сознания. Духовность одинокого героя,
вступающего в личные отношения с Богом — без
Церкви, без жречества, без догматов, без заупокой­
ного культа, с пантеистической тоской, Weltschmerz:
вот что вдохновляло Шпенглера в его поздние годы.
В разных произведениях он воспевал этос таких вои­
нов, которые усматривали вечную жизнь не в загроб­
ном царстве, а в памяти о деяниях и подвигах героя
(что очень ярко видно в германском эпосе, от «Беовульфа» до Старшей Эдды). В северных культурах,
41

подчеркивал философ, тело правителя могут вовсе
уничтожить или спрятать. На его поминках устраи­
вают тризну, но она не является заупокойным куль­
том: приношения в могилу на Севере играют роль не
«кормления души умершего», как в культурах Запа­
да, а выделения герою его законной доли собствен­
ности, подлежащей уничтожению вместе с ним.
Сейчас, когда исследования ментальное™ древ­
них германцев и скандинавов сделали большой шаг
вперед (достаточно назвать работы А. Я. Гуревича),
шпенглеровские размышления об этом предстают
в новом свете. Несмотря на принципиальную враж­
дебность философа к нацистам и его насмешки над
многочисленными сектами типа «фёлькише», при­
ходится признать, что в данном вопросе Шпенглер
шел в русле господствовавших тогда в Германии
представлений об «исконно арийском» нордиче­
ском индивидуализме, породившем Экхарта, Лю­
тера и Канта и противопоставленном католицизму
(и православию) средиземноморскому христианству.
Корни данных представлений восходят еще к гра­
фу де Гобино (чей классический труд «Опыт о не­
равенстве человеческих рас» во многом перекли­
кается с историческими сочинениями Шпенглера),
Юлиусу Лангбену и «Основаниями XIX столетия»
Х.С. Чемберлена1. Долгое время немецкая фёлькиштеология практически не исследовалась учеными,
однако диссертация A.B. Кондратьева (2009)2 теперь
позволяет всем интересующимся погрузиться в мир
учений о «германском христианстве», «ариохристианстве» и т. п., к чему так или иначе был близок
(пусть и в качестве одинокого мыслителя) Шпен­
глер со своими рассуждениями и даже пьесой про
1
Гобино Ж. А. де. Опыт о неравенстве человеческих рас. М.,
2016; ЧемберленХ.С. Основания XIX столетия: В 2 т. СПб., 2012.
2
Кондратьев А. В. Религиозно-философские идеи движения
фёлькиш. Дис. ... канд. филос. наук. М., 2009.

42

«внеконфессионального» Иисуса1. Однако открыть
для себя этот мир германской, нордической, подчер­
кнуто индивидуалистической духовности, вероятно,
будет полезно даже русскому читателю, представ­
ляющему совершенно противоположный ему рели­
гиозный тип. Это было еще одной важной задачей
данного издания, которое может рассматриваться
как своеобразные пролегомены, подготавливающие
издание «Пра-вопросов» и «Ранней эпохи всемир­
ной истории» — трудов, венчающих философские
и исторические концепции позднего Шпенглера.
Максим Медоваров

1

KoktanekA.M. Oswald Spengler in seiner Zeit. S. 237-238.

Раздел I

ИЗ СБОРНИКА
«ПОЛИТИЧЕСКИЕ СОЧИНЕНИЯ»
(1933)

Предисловие к «Политическим сочинениям»
(Мюнхен, 1933)
Представленные здесь семь работ содержат то,
что в 1919— 1926 годы я должен был сказать немцам,
прежде всего их политическим и экономическим ру­
ководителям, об их собственном положении и о по­
ложении мира, об их задачах и возможном или точ­
ном будущем. Это были годы, когда после низшей
точки позора, несчастья и бесчестного поведения на­
циональное сознание началось и развилось в движе­
ние, которое наконец стало силой, весьма заметной
не только внутри страны, но и из-за рубежа.
Оба сочинения — «Пруссачество и социализм»
и «Воссоздание Германского рейха», равно как
и вюрцбургский доклад, немедленно распространи­
лись среди общественности. Четыре остальных до­
клада стали известны по выдержкам в прессе, три
из них также были распространены отдельными от­
тисками в кругах, для которых они были предназна­
чены. Их все без исключения много читали, много
поносили, и, насколько я вижу, они достигли малого
практического эффекта.
Вопреки или как раз благодаря этому, но сегодня
они никоим образом не устарели. Они указывают на
большие проблемы, которые угрожающе стоят с тех
44

времен и которые сегодня никто не осознает, не го­
воря уже о том, чтобы понять их во всей их тяже­
сти или даже решить их, как никто до сих пор не
делал, не хотел, не осмеливался: факт непрерывно
прогрессирующего империализма, факт классовой
борьбы, поднимающегося цезаризма, наступающей
экономической катастрофы. Я не ошибся ни в одном
существенном пункте, что могу сказать без обиня­
ков. Читатель сегодня волен убедиться в этом сам.
Я не дал никакой общей туманной теории, никакого
идеологического образа желаемого, от которых ди­
летанты могли бы впасть в экстаз, никакой «оптими­
стической» программы, которая изящно игнорирует
и отодвигает в сторону проблему, но лишь картину
фактов и более ничего. Это было тяжело, неумоли­
мо, жестоко, но теперь это зависит только от того,
справедливо это или нет. Поскольку это так, то под­
нялся крик о пессимизме: я установил факты, для
которых иным недоставало мужества, а может быть,
и честности. Что они очень серьезны — это наша
судьба, а не мой способ рассматривать их.
Я видел это давно. В 1911 году, когда с Марок­
канским кризисом и итальянской атакой на Трипо­
ли уже началась мировая война, в которой ясно обо­
значились обе стороны, у меня был план собрать во­
едино мои размышления о Германии под заголовком
«Консервативное и либеральное».1 Меня приводила
в ужас глупость нашей политики, которая спокойно
воспринимала произошедшее окружение Германии,
слепота всех кругов, которые не верили ни в какую
войну, которая в действительности уже началась,
преступный и самоубийственный оптимизм, кото1

Закат западного мира. Полное издание в одном томе / пер.
И. И. Маханькова. М: Альфа-книга, 2014. С. 61 ел. Из этих размыш­
лений тогда возникла моя историко-философская работа. [«Закат
Европы» далее будет цитироваться по данному изданию. — При­
меч. А. Р.].

45

рый после нашего взлета с 1870 года кичился нашей
мнимой, а в действительности давно утраченной по­
зицией силы, нашим кажущимся богатством, лежав­
шим только на витрине, и отвергал любую мысль
о том, что может произойти нечто фундаментально
иное. А за этим я видел неизбежную революцию, ко­
торую ясно предвидели как Меттерних,1 так и Бис­
марк, которая должна была разразиться — и не толь­
ко над Германией, независимо от того, вернулись
ли мы домой как победители или как побежденные.
Сегодня я осмеливаюсь высказать мнение, что та­
кой исход войны с его последствиями для всего мира
и такая революция для нас была самой умеренной
формой, чтобы вынести необходимое, и что она пой­
дет дальше по пути нашей тяжелой судьбы. Было бы
страшно, если бы после быстрой победы царистская
Россия, Франция, Англия, Италия, славянские наро­
ды распавшейся Австрии приготовились ко второй
войне, а на их глазах разразилась революция меж­
ду победоносной, несговорчивой, консервативной
державой и массами, приобретшими опыт в войне
и вернувшимися домой как победители.
Итак, мы пережили самую глупую и трусливую,
бесчестную и безыдейную революцию в мировой
истории. Из отвращения к ней и горечи о ней летом
1919 года появилось «Пруссачество и социализм» со
знаменитым описанием этой революции на ее пике,
которое вызвало крики ярости и которое мне ни­
когда не простили. С этой книги берет исток нацио­
нальное движение. Я обрисовал глубокую этическую
противоположность между английским и прусским
восприятием жизни: там, на острове, не государство,
1

Он писал Кюбеку (Metternich und Kübeck. Ein Briefwechsel.
Wien, 1910. S. 138), что Пруссия, если она распустит Германскую
конфедерацию, нуждается в союзе с демократией. «Часть немец­
ких областей войдет в Пруссию; тогда Пруссии будет предопреде­
лено войти в Германскую Республику».
46

а лишь общество частных лиц, делающих бизнес,
здесь на границе с Востоком, с «Азией», — госу­
дарство в самом строгом и требовательном смысле,
выросшее из традиции рыцарских орденов, требо­
вавшее колонизации; там вместо авторитета го­
сударства — парламентаризм частных групп, здесь
вместо экономического либерализма — дисциплини­
рована экономики политическим авторитетом. Го­
сударство и партия суть противоположности. Партия
и авторитет — тоже.
И я показал, что Маркс с его теорией принад­
лежал Англии, что его концепция классовой борьбы
предполагает концепцию труда как товара, не как
призвания, не как содержания жизни; как товара,
которым человек торгует и повышает на него цену
согласно принципам манчестерского учения. Марк­
сизм — это вариант манчестерства, капитализм
низшего класса, насквозь враждебный государству
и англо-материалистический. То, что «социализм»
есть этос, а не экономический принцип, этого до сих
пор не понимали в тех национальных кругах, кото­
рые подхватили этот лозунг. Идиоты все еще пы­
таются проповедовать «национальный» коммунизм.
Социализм, как я его понимаю, предполагает частное
хозяйство с его древнегерманской радостью в силе
и добыче.
И наконец, я показал, что величайшая победа, ко­
торую Маркс одержал над своими противниками, за­
ключается во всеобщем принятии понятия работода­
теля и работополучателя, в которых содержится об­
винение, что работает только один, а второй — нет,
и что второй живет за счет труда первого. Однако
к государству, где работает каждый, такая этическая
противоположность с ее молчаливым презрением
к труду не относится: из сущности технического
развития я создал выражения «труд руководите­
ля» и «исполнительский труд», и не я виноват, если
47

другие не были достаточно умны, чтобы присвоить
их себе. Но высота, существование [Dasein] нацио­
нальной экономики, самое существование руководя­
щих лиц зависят от качества труда руководителя —
и в их уничтожении из непонимания, из ненависти,
из зависти сегодня возникает большая опасность,
угрожающая экономике целого мира.
Доклад о русскости датируется 1922 годом. Спу­
стя два месяца после доклада Мальцан заключил
договор в Рапалло1 вопреки воле и к ужасу рейхс­
канцлера и министра иностранных дел, которые
как раз были в Генуе заняты тем, чтобы еще раз
«объясниться» с английскими и французскими ми­
нистрами. Это было первое самостоятельное дей­
ствие немецкой внешней политики за несколько лет.
Русскость была тогда, является сейчас и будет яв­
ляться в будущем в любом смысле ближайшей про­
блемой для нас, но я не вижу, чтобы кто-либо дру­
гой до настоящего времени понял ее изнутри. Мы
больше не ведущее государство «Срединной Евро­
пы», а пограничное государство против Азии». Дан­
ная перемена нашего политико-географического по­
ложения таит в себе большие возможности, но она
заставляет нас взглянуть пристальнее, чем сегодня
принято, и не по простой формуле: за или против
большевизма. В 1922 году большевизм был иденти­
чен Ленину. С приходом Сталина произошло ре­
шающее изменение. Но освободится ли постепенно
эта чудовищная масса народа от духовной болезни
западноевропейского коммунизма с помощью ново­
го властителя, или ее освободит крестьянство через
религиозное пробуждение? Вот вопрос на сегодня
и завтра.
В следующей статье о новых формах мировой по­
литики я старался развить мысли, что превосходство
1

16 апреля.
48

Франции — а это было время оккупации Рура и пла­
на Дауэса — было искусственным и возможным лишь
на недолгий срок: это была не новая мысль, не кон­
структивная цель, а только выражение старческой
народности, на которую вопреки заслугам и ожида­
нию свалился громадный успех, которая в обозримом
времени основательно придет к концу. Ее зенит уже
позади: вторжение в Рур. Более того, я показал пере­
мещение власти от «европейского концерта великих
держав» в отдаленные области всего мира, исчезно­
вение преимущества белых народов и прежде всего
фундаментальное изменение формы и факта «управ­
ления»: речь идет не просто о замене верховной вла­
сти частными интересами партий, но в первую оче­
редь о воплощении данного факта и мировой войны
в форму регулярной армии, которая свергла систему.
Я считаю ее отжившей, с тех пор как через вторже­
ние партийной политики в нее авторитет над этими
вооруженными массами был поставлен под вопрос,
и вижу в будущем возникновение еще меньших до­
бровольческих войск, которые без убеждений ставят
себя на службу некоему вождю. Одновременно, по
моему мнению, значение военного флота и вместе
с тем ранговое положение Англии фундаментально
изменяется и уменьшается. Великие силовые линии
над континентами выдвигаются на передний план.
С другой стороны, переходная форма партийного
господства в парламентах как мгновенный способ
править без авторитета моментально приходит к кон­
цу, когда ни одна партия больше не уважает данную
форму, поскольку она работает им в ущерб и прини­
мает во внимание иные средства. Вместе с этим на
горизонте появляется последняя форма цивилизован­
ной власти — цезаризм. Ее предшествующая форма
сегодня обозначается как диктатура.
26 февраля 1924 года я прочитал вюрцбургским
студентам лекцию о политических обязанностях
49

немецкой молодежи. Это был день, в который на­
чался процесс о государственной измене против за­
чинщиков гитлеровского путча в Мюнхене. То, что
я говорил там, относится и к сегодняшнему дню с не
уменьшившейся силой. «Молодое поколение» не по­
няло этого. Спрашивается, можно ли вообще в таком
возрасте понять это, но я надеялся и все еще наде­
юсь сегодня. «Молодой» в этом смысле значит — не
по годам, а по способности суждения и радости от
ответственности. Кто не обладает обеими, всегда
слишком молод для политики. Но я снова увидел
великий порок молодой Германии в полном рас­
цвете, как и после 1815 года: склонность не видеть
и не хотеть овладеть трезвой действительностью,
а маскировать ее идеальными мечтами, романтикой,
партийным театром со знаменами, процессиями
и униформой и фальсифицировать твердые факты
теориями и программами. Воодушевление — опас­
ное приданое на политических путях. Следопыт [ска­
ут] должен быть героем, а не героическим тенором.
Дела на корабле идут скверно, если команда в бурю
пьяна. Политика — противоположность романтике,
очень прозаическая, трезвая и суровая. Молодежь
должна учиться постигать и уважать искусство го­
сударственных людей, его объекты, средства и мето­
ды — жесткое, изящное, холодное искусство пере­
хитрить противника не аргументами, а превосходя­
щими действиями.
Но я обнаружил пренебрежение экономическими
реалиями, которое сегодня является главной пробле­
мой большой политики и которое нельзя излечить
с помощью идеологии. И поэтому я показал, что ре­
шающую перемену в экономике XIX века повлекло
за собой, с одной стороны, господство угля, которое
массово осуществило питание и совершенно изме­
нило народность, общественные слои и политиче­
ский статус ведущих наций; с другой стороны, [ее
50

повлекло за собой] возникновение движущегося,
бездомного финансового капитала вследствие го­
сподства акций над работающими предприятиями.
Эта спекулятивная форма собственности, не строя­
щаяся, а лишь паразитирующая на экономическом
теле нации, бьет не только по «рабочему» и по труду
руководителя, но и по промышленности, крестьян­
ству, вообще по государству. Объявлять войну рабо­
тодателю наравне с биржевиком — это ребячество.
Здесь находится идеология людей незначительной
ценности, которым не нравится вся экономика, по­
тому что они не доросли до нее. Мечтать и набрасы­
вать программы удобнее, но следствием этого явля­
ется бессодержательная и беспроблемная жизнь за
счет партийного жалованья. И наконец, здесь вста­
ет — как тогда, так и сейчас, — этическое требова­
ние воспитывать себя как дружину, пригодную для
будущих вождей. Сегодня я не вижу ни одного. Но
это нечто иное, чем хотеть участвовать в разговоре.
Когда команда хочет поучать генерала, это значит,
что армия прекратила свое существование.
В «Воссоздании Германского рейха» я суммиро­
вал то, что считал задачами будущих государствен­
ных людей. Государственных людей, а не партийных
фюреров и мечтателей о Третьем рейхе. Прежде все­
го, отстроить государство, эту прусскую противопо­
ложность англо-парламентскому выражению остров­
ного национального характера, государство, которое
основывается на авторитете и на нравственном типе
слуги государства в смысле Фридриха Великого, на
типе, который сегодня сам утрачен как понятие. За­
тем воспитание, ныне пребывающее в совершенней­
шем упадке, должно стать воспитанием для такого
государства, а не далекого от жизни гуманизма.
Право, которое я определил как результат обязан­
ностей [по отношению] к государству и нации: новая
основополагающая мысль будущего правотворчества,
51

требующая очень глубоких раздумий и, как я верю,
достойная великого народа. И наконец, я показал,
насколько марксизм, либерализм, демократия — ис­
ключительно не немецкие идеалы — были умышлен­
но испорчены всем этим.
Сюда относится то, что я сказал о налоговом
большевизме, который в его совершенно ужасаю­
щей опасности не осознается даже сегодня, потому
что каждое новое правительство живет за счет при­
пасенных продуктов и перекладывает решение про­
блемы на будущее. Понимает ли сегодня кто-нибудь,
что такое «налог» и что готовы разрушить бессмыс­
ленные методы? Сюда относится разрушение ве­
дущих слоев (не только немецкого народа) путем
прозаичного большевизма в виде налогов, которые
продиктовала зависть подчиненных классов; инфля­
ция как конфискационный налог на унаследованную,
сбереженную, заработанную собственность, которая
предполагалась условием для будущих успехов эко­
номической и культурной природы; экспроприация
домашней собственности, произошедшей из сбере­
жений среднего класса, путем понижения ренты,
короче говоря — коммунизм через налоговую кви­
танцию, который тогда, как и сейчас, делает любое
правительство преступником, ибо оно не находит
мужества продумывать факты до конца и выводить
из них следствия.
И наконец: «Сегодняшние отношения между эко­
номикой и политикой». Это было сказано в первую
очередь для тех, кто сегодня держит судьбу эконо­
мики в своих руках и живет день за днем вместо
того, чтобы осознать трудность своей задачи. Нуж­
но сказать снова и снова: в жизни народов полити­
ка безусловно является первой, а экономика — вто­
рой. Здоровая экономика не может существовать
в стране без сильного внешнеполитического руко­
водства. Когда данное отношение перевернуто, это
52

свидетельствует о болезни народного тела. Сегодня
это происходит по всему миру, последствия чего от­
крыто лежат у нас перед глазами. Вся опасность, ко­
торую тогда — в миг, когда плоский оптимизм, как
и ныне, воображал, что «все идет дальше вперед», —
никто не хотел видеть и которую сегодня каждый
видит, но не постигает и не хочет постигать, заклю­
чается в том, что мы готовимся к экономической ка­
тастрофе, которая до основания преобразует общие
формы последнего столетия и которую необходимо
измерять не месяцами, а десятилетиями. Нарисован­
ная здесь картина взаимосвязи новых форм и поло­
жения большой политики и стремительно изменяю­
щихся форм экономики сегодня является столь же
действительной, как и тогда. Обстоятельства про­
грессировали дальше, но их понимание осталось на
прежней точке.
Вот что я говорил и писал в эти годы — не только
ради текущего момента, но и ради будущего. Я вижу
острее других, потому что мыслю независимо, буду­
чи свободным от партий, направлений и интересов.
Я предвидел обстоятельства [такими], какими они
развивались органично, судьбоносно, и знаю, как
они будут развиваться дальше. Я предвижу и еще
больше, но я чувствую себя еще более одиноким,
чем всегда, не только почти как среди слепых, но как
среди людей, чьи глаза закрыты, чтобы не видеть об­
вала дома, пока они возятся над ним со своими моло­
точками. Но я повторяю вновь и вновь, что я описал
исключительно факты для людей, могущих мыслить
и действовать как государственные деятели, а не для
романтиков. Захотят ли они наконец слышать, а не
только читать? Я жду этого.
Мюнхен, октябрь 1932 г.

53

Политические обязанности
немецкой молодежи
(1924)
Речь, произнесенная 26 февраля 1924 года
перед университетским кружком немецкого искусства
в Вюрцбурге

В настоящее время Германия находится в состо­
янии обманчивого спокойствия. Предприниматель­
ский талант отдельных людей позволил, вопреки
всем ожиданиям извне, не допустить ужасного упад­
ка нашей экономики в той мере, в какой это связано
с обрушением нашей валюты, однако этого было до­
статочно, чтобы в самых широких кругах появилось
мнение, что положение нашего народа действитель­
но улучшилось. Мы с вами стали настолько нищими
и настолько нуждающимися, что в результате краха
нашего государства и наших надежд, а также того,
что заняло их место за последние пять лет, до такой
степени растеряли величие и достоинство, что уже
сам факт того, что незначительная экономическая
жизнь человека начала приобретать более устойчи­
вые формы, вызывает у миллионов чувство, что вот
теперь-то все снова в порядке.
С другой стороны, мы переживаем драму, кото­
рая пока еще является удручающей. Мы с вами от­
выкли и забыли, что еще вчера были народом сре­
ди мировых народов. Мы стали не только жалкими,
но и бесчестными, Право мужчины на свою защиту
с оружием в руках, которое теперь признано за каж­
дым карликовым народом, отнято у нас. Мы больше
не принадлежим к ряду независимых наций. Мы ста­
ли лишь объектом чужой воли, ненависти и жажды
наживы. В то время как сухопутные армии и флоти­
лии по всему миру готовятся к новым завоеваниям,
мы с вами платим французской армии немецкими
54

деньгами на немецкой земле — таков наш антими­
литаризм. И много ли среди нас тех, кто ощущает от
всего этого жгучий стыд? Для бесчисленного множе­
ства людей это то условие, с которым можно и нуж­
но смириться, чтобы построить уголок счастья в его
тени, и, впрочем, им таки это удается. На протяже­
нии пяти лет мы обладаем системой управления,
которая, несмотря на убожество и позор, позволяет
жить превосходно — если вы к ней принадлежите.
Тысячи людей в партийных и государственных уч­
реждениях ведут такую жизнь, кормясь за счет су­
точного пайка и выгодных связей, и тысячи людей
совсем не понимают, что им нужно желать измене­
ний в положении своих частных предприятий.
Немецкая молодежь не разделяет таких взглядов.
Сегодня, пожалуй, самым утешительным является то,
что такое примирение с бесславной участью встре­
чает крайне незначительное одобрение среди всех
слоев населения, в том числе и среди нашей обра­
зованной молодежи, несмотря на глубокую нищету,
в которой вы по большей части живете, и поэтому во
мне живет надежда на то, что немцы, самый моло­
дой и самый сильный народ среди народов Европы,
благодаря подрастающему поколению снова получат
возможность играть историческую роль, соответ­
ствующую их внутренней силе, крепкому (несмотря
на все трудности) здоровью и созидательным каче­
ствам.
Но если данная миссия, которая, по моему сокро­
венному убеждению, предназначена для этих моло­
дых людей, когда-нибудь будет исполнена, тогда им
предстоит понять, насколько бесконечно трудным,
длинным и полным самоотречения является путь,
насколько трудновыполнима эта задача и что нужно
знать и сделать, чтобы найти путь в большое буду­
щее для бедной и невооруженной страны. Госпо­
да, ваш священный долг не только воодушевлять,
55

но и взращивать. Одно лишь желание не приведет
ни к чему. Политика трудна не только как явление,
но и как предмет для изучения.
Тем, кто хочет постичь цели и средства, необхо­
димые для нашей родины, следует сначала уверенно
взглянуть на мир, находящийся в огромном напря­
жении. Война не привела к облегчению ситуации
в мире. Она сместила главные проблемы, изменила
их, но не решила. И судьба Германии при ее неблаго­
приятном географическом положении, ее беспомощ­
ности в военной сфере, а также полной изоляции
зависит от степени развития на внешней арене, но
при этом следует понимать, что любая узость взгля­
да на внутреннее положение и идеалы равносильна
провалу.
Мировая война образует в великом историческом
становлении и исчезновении такой же глубокий пе­
релом, как это было в последний раз во времена На­
полеона. Тогда это определило военно-политические
формы XIX столетия, подобно тому как война за ис­
панское наследство определила формы XVIII века,
а мировая война — XX века. Необходимо знать это,
чтобы понять, что бесконечно многое из того, что
было естественным до 1914 года, сегодня является
невозможным. Попытайтесь представить себе, как
выглядел мир в XVIII веке после штурма Бастилии,
а затем — после битвы при Ватерлоо, когда Венский
конгресс установил новый порядок в Европе на целое
столетие. Государственная система XVIII века сра­
жалась с крайне малыми наемными армиями. 10—20
тысяч человек уже считались войском. Вследствие
этого правительства легко принимали решение за­
действовать армии такой численности, Бои по своей
площади и расходу средств были настолько незна­
чительными, что, за исключением непосредственно
опустошенных районов, в крупных странах фактиче­
ски никто не беспокоился о войне, которая велась на
56

какой-то границе. Ущерб политического и экономи­
ческого характера сам по себе по прошествии лет и в
случае поражения был малозначительным (Семилет­
няя война для Пруссии была исключением), а усло­
вия заключения мира в соответствующее время даже
в самых трудных случаях были настолько необяза­
тельными, что любое правительство при возникно­
вении малейшего важного спорного вопроса решало
обратиться к оружию. Наемное войско практически
не имело личной и духовной связи с остальным на­
родом, так что гибель людей мало влияла на настро­
ение такого народа. Народ вообще не вел войны в то
время. Даже несмотря на то что битва при Росбахе
в значительной степени пробудила немецкий наци­
ональный образ мыслей, она была выиграна не на­
родом.
Затем пришло время революции и Наполеона:
наемная армия становится народной, состоящей из
молодежи одной национальности; из тысячной она
становится стотысячной, а к концу наполеоновской
эпохи массовые армии уже прочно укореняются
в Европе; их численность еще двадцать лет назад ка­
залась бы невероятной. И теперь с момента битвы
при Ватерлоо происходит нечто крайне удивитель­
ное. Когда дипломаты старого порядка заново рас­
чертили карту Европы, эти войска не распустили
по домам, они остались в качестве формирований,
а понятие регулярной армии1 господствовало в по­
литической ситуации и ее формах во всем мире на
протяжении целого столетия.
Войска, в которые в очень скором времени дол­
жен был вступать каждый юноша, годный к во­
инской службе, войска, которые таким образом
оставались связанными с населением за счет тысяч
1
В оригинале здесь и далее в тексте — «постоянного вой­
ска». — Примеч. М.М.

57

родственников солдат, были их самыми дорогими
людьми, их гордостью и заботой и стояли от Испа­
нии до России с общей численностью от сотен ты­
сяч и до миллионов, готовые выступить, не имеющие
собственного мнения, грозные, слепые, являющиеся
постоянно усиливающимся инструментом в руках
правительства; такие армии привели к тому, что от­
ветственная дипломатия все реже и реже и все труд­
нее решалась перейти от этапа переговоров к сомни­
тельному кровавому исходу. Если до 1848 года было
принято объявлять войну в определенных случаях,
то с тех пор решение конгресса или монарха было
направлено скорее на поиск возможных путей обхо­
да военного конфликта. А так как фактические ре­
шения находились крайне редко, а в трудных случа­
ях отсутствовали вообще, то после окончания амери­
канской гражданской войны (1865 год) и битвы при
Седане мы стали свидетелями зрелища, когда все
крупные конфликты, которые накликали неумоли­
мый ход истории, были отсрочены или отодвинуты.
Тем временем войска так изменились благодаря тех­
ническим изобретениям, использованию железной
дороги, телеграфии, благодаря вооружению и воз­
можности перемещения на большие расстояния,
что никто больше не видел ход «войны будущего»,
все расчеты были сомнительны, а ответственность
при этом была настолько огромной, что возник та­
кой дипломатический стиль, который вполне можно
описать как стиль боязни принятия окончательных
решений 1 .
Но вместе с тем, когда эти массовые армии были
испытаны вплоть до высшей границы своей эффек­
тивности во время мировой войны и частично ис­
тощены, произошли глубокие изменения в форме
1
Untergang des Abendlandes. И. S. 524. [Закат западного мира.
С. 893.]

58

политических событий, и сегодня мы стоим перед
фактом, что ситуация прошлого столетия никоим об­
разом не сравнима с будущим. Мы должны привы­
кнуть к мысли, что такое явление, как «регулярная
армия», устаревает. Неважно, имеют ли все госу­
дарства Европы регулярные армии только на бумаге
или нет, отменена ли общая воинская повинность
или нет. Факт в том, что сегодня уже повсюду за
оболочкой регулярной армии старого типа, внутри
или за пределами формирований появляется нечто
новое. Это объединения мужчин, которые только
за увлечение одним делом готовы отдать жизнь,
общества по убеждению, образованные не из-за во­
инского долга, а благодаря общей идее. Это также
было возможным и в XIX веке, и мы пережили это
в 1870 году, и прежде всего в 1914 году, однако такие
формирования не принадлежали к понятию армии
того времени. Теперь мы приближаемся к тому вре­
мени, когда по всей Европе все население, годное
к воинской службе, не будет больше призываться
путем всеобщей мобилизации, и во Франции тоже,
а только путем обращения к людям, готовым добро­
вольно вступить в нее. Повсеместно внутри и за
пределами регулярных войск образуются комитеты,
объединения, союзы, как, например, «Аксьон Франсез» и [итальянские] фашисты, рассматривающие
задачи войска как свои собственные, и поэтому на
территории Европы снова появятся небольшие ар­
мии, однако теперь решающим для них будут соб­
ственные убеждения или почитание одного вождя.
Сущность регулярных армий заключалась в том, что
политические взгляды при несении службы не игра­
ли никакой роли, а к сущности этих будущих боевых
единиц относится то, что политическое мнение вы­
ходит за пределы объединения и оказывает влияние
на политику целой страны. Один взгляд на Италию,
Францию, Россию и другие страны подтверждает,
59

насколько далеко продвинулось развитие этих объе­
динений. Однако ввиду этого в будущем мы должны
будем считаться с совершенно другой формой отно­
шений между государствами, с совершенно новым
и значительно более простым условием устранения
дипломатии и принятия решений о военной кампа­
нии. Это необходимо знать для размышлений о бу­
дущем Германии.
Но изменения продолжаются. Поскольку чис­
ленность регулярных армий на территории Европы
делает принятие решений все более опасным и не­
ясным, наметился такой исход, который под названи­
ем колониальной политики столь хорошо скрывался
до сего дня. Все более быстрый захват больших рас­
стояний на чужих континентах осуществлялся, веро­
ятно, на основании экономических причин, и изна­
чально, несомненно, эти причины были преобладаю­
щими. Однако с середины века жажда колониальных
владений больше не была обусловлена исключитель­
но потребностью в сырье и возможности сбыта, она
была связана с тем фактом, что наряду с регуляр­
ными армиями появились регулярные флоты. Воен­
но-морские флоты сформировались еще во времена
Наполеона из деревянных судов с парусами. Они по
большей части были привязаны к побережью и за­
висели от ветра и погодных условий. Но с момента
американской Гражданской войны (1861—1865) они
стали оснащаться паросиловыми установками, были
бронированы и снабжены орудиями самого боль­
шого калибра: абсолютно новое ужасное оружие,
которое совершенно не было испытано в крупных
масштабах, что служило источником нарастающе­
го дальнейшего страха в дипломатии, касающегося
принятия решения о судьбе страны. И поэтому ко­
лониальная политика стала, вероятно, совершенно
неосознанным средством, чтобы избежать и преду­
предить принятие решения в отношении действий
60

морского флота. Как и на протяжении целых десяти­
летий, война на суше в определенной степени была
заменена увеличением численности армии и изобре­
тением боевых средств, так что превосходство в во­
оружении было равноценно победе и при определен­
ных условиях считалось дипломатическим успехом;
тысячи раз до этого описанная «морская война бу­
дущего» вновь и вновь заменялась гонкой за обла­
дание оперативной сводкой и опорным пунктом для
битвы, на которую никто не решался. Первой это
поняла Англия. В действительности расширяющаяся
колониальная политика в Африке и Азии в конеч­
ном счете была направлена на побережье, имеющее
стратегическое значение. Раздел Китая на сферы
интересов (с 1894 года) в основном касался исклю­
чительно портов и устьев рек, которые могли бы слу­
жить для современных флотов в качестве опорных
пунктов. Огромное значение при этом имели Маль­
та, Аден и Сингапур. И в конце концов выяснилось,
что морской флот выигрывал войну заранее, если он
прочно удерживал в своих руках все принимаемые
во внимание прибрежные точки, так что флот про­
тивника вообще не мог к нему подойти. Вспомните
проблему, когда русский флот в 1905 году каким-то
образом должен был дойти до Японии; эта пробле­
ма образовалась из-за того, что английские порты
оставались закрытыми для приемки угля. Премьерминистр Англии однажды заявил, что границы Ан­
глии простираются до побережья других стран. Это
оставалось несомненно справедливым на протяже­
нии пятидесяти лет. Но благодаря этому английский
флот уже выиграл все будущие морские войны, даже
мировую войну. Впоследствии он мог спокойно про­
сто стоять в портах. Система опорных пунктов побе­
дила за него. Подобным обусловлено теперь уклоне­
ние от принятия решения [путем сражения] между
массовыми армиями на континенте. И в этом также
61

сегодня произошла коренная перемена. Ее невероят­
ная значимость пока еще едва заметна, но, вероятно,
она будет влиять на мировую политику в последу­
ющие десятилетия. Прежнее положение было осно­
вано на том факте, что африканский и азиатский
континенты, а также, собственно, Южная Америка
и Австралия были политически всецело пассивны­
ми: линия береговой обороны стратегически была
выстроена от моря, а не от внутренней области ма­
терика.
Однако в настоящее время в Африке происходит
перемена, которая еще недавно считалась невозмож­
ной. Когда Наполеон совершал экспедицию в Египет,
он полагался на то, что флот не пострадает, но после
его уничтожения был вынужден оставаться в Егип­
те. Сегодня Франция придерживается плана мили­
таризации африканского континента. Сотни тысяч
негров обучаются военному делу в результате вве­
дения воинской повинности от Сенегала до Туниса;
строится сеть стратегических железных дорог между
Алжиром, Суданом и озером Чад, образующая на
сегодняшний день сухопутный мост, позволяющий
проводить переброску сухопутных войск из Марок­
ко на побережье Гвинеи, а через сутки — в Египет
или Конго. После задействования негров в миро­
вой войне они осознали свою силу и сплоченность.
Растущее чувство собственного достоинства напол­
няет их всех, от сенегальцев до кафров, и постоян­
но подпитывается пропагандой от негров Америки.
Таким образом, целая часть света вступила в актив­
ную политику, тем более что негритянское населе­
ние к северу от экватора в значительной степени
обратилось к исламу, и не только в отношении сво­
его мировоззрения; оно также оживилось политиче­
ски и присоединилось к могущественной невидимой
системе, простирающейся от Багдада до Китая и от
Мекки до Атлантического океана. Примкнут ли эти
62

новые силы в критический момент к английской,
французской или какой-либо другой стороне — во­
прос, на который пока нет ответа и от которого
зависит бесконечно многое. В любом случае было
ясно, что к югу от Европы обширная область была
пробуждена ото сна и включена в мировую полити­
ку, так что европейские сражения при определен­
ных условиях могут отойти на задний план.
То же самое касается Азии1. На востоке в XIX сто­
летии господствовал факт, что Россия от Польши
до Амура, по ее и нашему мнению, являлась евро­
пейским государством. Сегодня у нас присутству­
ет ощущение, что по ту сторону Вислы находится
огромная толпа в состоянии душевного возбуждения,
и никто не знает, какие будут последствия. Я хотел
бы привести единственный пример. Приблизительно
в 1920 году в Центральную Азию в качестве пред­
водителя добровольческого отряда прибыл барон
Унгерн-Штернберг, которому в кратчайшие сроки
удалось собрать отряд примерно из 150 тысяч чело­
век, лично ему преданных, превосходно обученных
и вооруженных, способных осуществить любую его
цель. Вскоре этот человек был убит большевиками.
Если бы этого не произошло, то еще неизвестно,
какие бы события разворачивались сегодня в Азии
и как выглядела бы карта мира. Без сомнения, так
называемая национал-азиатская армия, состоящая
из сотен тысяч человек и находящаяся в Туркеста­
не, полностью удерживает в своих руках судьбу
Азии. Независимо от того, выступит ли она против
Индии, Китая или Персии, на каждом шагу продви­
жения она будет встречать тысячи сторонников, а на
всем этом континенте отсутствует сила, которая мог1

S. 122 ff. [Шпенглер О. Двойной лик России и немецкие вос­
точные проблемы / / Шпенглер О. Политические сочинения. М.,
2009. С. 16.]
63

ла бы оказать серьезное сопротивление такого рода
воодушевленному натиску. Но это привело к тому,
что поле боя, которое во времена мировой войны
ограничивалось территорией Европы и западной
границей России, распространилось на весь Старый
свет. Этот континентальный массив в чрезвычайно
короткие сроки может быть вовлечен в события, для
которых прошлое столетие не предлагает никаких
прецедентов.
И отсюда, возможно, следует кардинальное из­
менение для безопасности английской мировой дер­
жавы. Если в XIX веке, несмотря на регулярные
массовые армии, которые непосредственно стали
причиной фактического расцвета господствующих
на море государств, только с помощью одного лишь
флота можно было решиться на борьбу за владение
африканскими и азиатскими странами, то сегодня
развивается факт стратегических наземных линий.
Могущество англичан основывалось на том, что
путь из Англии в их владения в Индийском океане
и южной части Тихого океана являлся исключитель­
но морским. В настоящее время, когда значительные
континентальные массивы пробуждаются от своего
политически безмятежного сна, существуют также
сухопутные коммуникации. Флот, находящий заня­
тую землю, стал неэффективным. Военно-морская
держава, которая посредством прибрежных пунктов
не может оказать никакого влияния на удаленные
от берега районы, перестает быть сильной. Это от­
крывает новые возможности, так как проблема мор­
ского господства в корне изменяется из-за новых
линий военной силы, которые преодолевают колос­
сальные сухопутные участки и представляют собой
совершенно новый тип континентальной блокады1.
Поэтому также возможно, что географическое поло1

В духе Наполеона.
64

жение Германии, являющееся доныне неблагоприят­
ным для нашего народа, получит совершенно новое
измененное значение и что сегодня внешнеполити­
ческие комбинации послебисмарковской эпохи при­
ведут к неожиданно новым точкам зрения.
На данный момент этот политический поворот
в равной степени соответствует экономическому,
что в совокупности изменило экономический стиль
XIX века, подобно тому как наполеоновская эпоха
изменила положение XVIII века. Сегодня мы все еще
придерживаемся мнения, что «марксизм» является
настоящим противником существующего социаль­
ного и экономического строя. Это уже устаревшая
картина в течение последних нескольких лет. Ход
экономического развития демонстрирует порази­
тельный переход, стоит только освободиться от пред­
ставлений насквозь материалистической политэко­
номии прошлого века и объективно проверить фак­
ты за последние двести лет на предмет их глубокого
значения1. Ошибочно, согласно утверждению Марк­
са и остальных, искать наиболее важную эпоху со­
временной экономики в первой половине прошлого
столетия. Однако фактический экономический пере­
лом, вероятно, приходится именно на разгар эпохи
Наполеона, как и переворот в военно-политической
области. Предположим, что кто-то во времена Фри­
дриха Великого, пересекая на самолете любую из
стран Европы, увидел бы сверху движущуюся тол­
пу людей и множество экономически работающих
объектов: имений, фабрик и промышленных пред­
приятий. Было бы просто определить, каким людям
в качестве владельцев принадлежат отдельные объ­
екты. Если сегодня кто-то пролетит над этой же са­
мой местностью, то он едва ли найдет существенные
1
Untergang des Abendlandes. IL S. 599, 627. [Закат западного
мира. С. 947 ел., 967 ел.]

65

изменения: те же люди и те же работающие объ­
екты. Но одна значительная перемена все же про­
изошла. Сегодня обо всем национальном состоянии
можно, вероятно, сказать, что оно все еще является
имуществом нации, но какое существует отношение
собственности между отдельными людьми и отдель­
ными объектами — никто не видит. Этим нечто со­
вершенно новым — тем, что лежит гораздо глубже,
чем все, что когда-либо отмечал Маркс, — является
интеллектуальное отделение владельца от объекта.
Со времени Французской революции в отношения
между людьми и объектами начали проникать цен­
ные бумаги в виде акций, паев, облигаций и банк­
нот. Отношения собственности становятся невиди­
мыми, и в течение XIX века постепенно образуется
то, что раньше вообще было неизвестным: явление
движимого имущества, независимого от места и об­
стоятельств, выраженного исключительно в объек­
тах с возможностью «залога», который можно из­
менить в любое время и который зависит от стоимо­
сти, а не от определенного типа имущества. Сегодня,
как и в прошлом, завод может находиться и работать
в стране, и, несмотря на это, никто не знает, кому он
принадлежит, так как имущество собственника отде­
ляется в форме нескольких тысяч бумажек и склеи­
вается с другими [документами], которые в течение
нескольких часов могут переходить из рук в руки,
из страны в страну, и которые с момента внедре­
ния электрических информационных агентств также
дают возможность отделения права собственности
от ценного объекта в устной форме, позволяя за­
кладывать имущество на чужих континентах таким
образом, что теперь незримо и неосязаемо можно
обмениваться правом собственности на объект по
всей земле, в то время как фабрика, независимо от
этого и не подозревая ни о чем, продолжает рабо­
тать. Из этого вытекает факт, который стоит сегодня
66

во главе угла и влияет не только на экономическую,
но и на политическую ситуацию. Сегодня в Герма­
нии, как и в других экономически развитых странах,
имеется уже больше движимого, чем недвижимого
имущества. Что касается национального имущества,
то, насколько нам известно, больше его половины
находится в руках людей, которые не работают и в
целом не имеют знаний об объектах, которыми они
владеют в форме бумаг или вообще в виде догово­
ренности, и такое владение посредством коммер­
ческой трансформации объекта собственности по­
зволяет получить выгоду независимо от связанного
с ним производительного труда. Национальное иму­
щество, представленное в виде объектов внутри го­
сударства, и национальное имущество, выраженное
в форме денежной суммы, которой владеют гражда­
не, стали двумя различными величинами. Первое по
сравнению со вторым менее распространено в Ан­
глии, но больше в Германии. Какая доля немецкой
промышленности принадлежит Германии — неиз­
вестно. Каждый день этот показатель изменяется на
бирже. Это уже не то, что описывает Маркс, а имен­
но по необходимости для получения теоретических
оснований классовой борьбы, которая заключается
в естественной противоположности работодателей
и работников; такая противоположность существу­
ет сегодня намного более между, [с одной стороны],
людьми, которые, очевидно, занимаются произво­
дительным трудом, будь то наниматели или нани­
маемые, предприниматели, инженеры или рабочие
фабрики, и, [с другой стороны], намного меньшим
изменяющимся числом неизвестных, которые не
являются ни теми, ни другими, но которые владеют
промышленным объектом, на который первые рабо­
тают, несмотря на то что сами такие владельцы со­
вершенно ничего не знают о характере его работы.
Такое отделение владельца от объекта подрывает
67

и отравляет фактическую продуктивную работу со­
временного народа на полях, шахтах, заводах родной
страны. Пока каждый промышленный объект при­
надлежит кому-то, кто заботится о нем как владелец,
то можно говорить о национальном труде. Но дви­
жимое имущество, право собственности на которое
в одно мгновение посредством телеграммы может
быть передано из Берлина в Нью-Йорк, больше не
является национальным. Оно отделяется от земли,
оно парит в воздухе, это непостижимая величина.
И когда развитие в этом направлении достигает кон­
ца таким образом, что даже в крупных экономиче­
ских районах последние остатки национальной соб­
ственности также отделяются от объектов, то воз­
никает такая форма экономики, которая уничтожает
стержень даже самого сильного народа. Уже сегодня
подавляющая часть немцев, англичан и американ­
цев — начиная с предпринимателей и кончая слу­
чайными рабочими — работают на людей, которых
не знают и которые незаметно сменяют друг друга.
Также изобретатель и предприниматель отдают дело
своей жизни незнакомцу, позволяя, таким образом,
небольшой группе людей распоряжаться не только
отдельными объектами национального имущества
в стране, но и самой судьбой наций.
Движимое имущество, находящееся в определен­
ном объеме во владении у банков, концернов и от­
дельных промышленных объектов, о котором не до­
гадывается общественность, оказывало влияние на
политические организации, партии, правительство,
прессу и общественное мнение. Во всех странах
с развитой промышленностью, плантационным хо­
зяйством или широко распространенной торговлей
владельцы такого движимого имущества едва ли не
диктуют законы, которые каким-либо образом отно­
сятся к их прибыли и продажам. Под лозунгом «Бре­
мя сильных плеч» они сделали популярной такую
68

налоговую политику, которая в силу своих мето­
дов облагала налогом недвижимое, то есть видимое
и осязаемое, имущество в пользу не поддающейся
учету движимой собственности; она незаметно на­
правляла хозяйственное законодательство в сторо­
ну еще большего отделения твердого национального
имущества от видимых объектов и его перемещения
в международное имущество, даже в форме креди­
тов, чтобы потом уклониться от уплаты долгов и вы­
полнения обязательств за счет проводимых на месте
работ. Однажды это может зайти так далеко, что це­
лый народ будет работать, не зная, на кого и зачем
он работает.
Это противопоставление бюргерского и бирже­
вого имущества лежит гораздо глубже, чем обще­
принятая борьба капиталистов и пролетариата, де­
лая невозможным использование лозунгов преды­
дущего поколения. Германия, как и другие страны,
имеет родовитую прослойку населения, которая на
протяжении поколений благодаря воспитанию, по­
ложению, духовной и жизненной культуре приоб­
ретала определенные черты, которые никоим обра­
зом невозможно описать материально: внутренний
ранг, величие и свободы интеллектуальной и прак­
тической деятельности, традицию исполнительности,
осознания и желания, на которой основывается ду­
ховное, нравственное, социальное, политическое и,
в конце концов, экономическое положение нации.
Эта прослойка существует только при условии, что
в руках народа сосредоточено достаточно националь­
ного имущества и принесенных им доходов, чтобы
продолжать такое воспитание и традицию, а также
обезопасить себя в будущем. Если такой слой, состо­
ящий из старинных семейств, будет подорван и раз­
рушен, то современный народ потеряет самое луч­
шее, что-то, что вообще нельзя ничем заменить, есте­
ственное главное направление своего исторического
69

пути, прирожденных жизненных лидеров и храните­
лей растущих, медленно развивающихся стремлений
и качеств, которым невозможно обучить. Эта опас­
ность столь же велика в Англии, как и в Германии.
Инициированная в 1908 году тогдашним левым ра­
дикалом Ллойд Джорджем налоговая политика, пре­
жде всего тягостные налоги и пошлины за наслед­
ство, направленные против недвижимого имущества,
привели сегодня в Англии к тому, что большая часть
родовитых семейств, для которых занятие полити­
кой соответствовало аристократической традиции,
вследствие потери своих владений вынуждены были
отказаться от этой традиции. Но таким образом эта
ключевая страна всегда находящейся под угрозой
мировой империи, как выразился один социалист,
не освободится от своих эксплуататоров и крупных
землевладельцев, а [истощит] аристократический
слой, чьи врожденные способности на протяжении
сотен лет обеспечивали успех в мировой полити­
ке. Если он полностью исчезнет, то наступит золо­
тая эпоха дилетантов и карьеристов, которые хотя
и могут прекрасно распоряжаться финансовым иму­
ществом, но не в состоянии управлять современной
великой державой, не говоря уже о реализации бо­
лее глобальных целей. Не одно только истощение,
а полное устранение исторического руководящего
культурного слоя является огромной опасностью для
всех старых культурных народов, а также грозной
опасностью для Германии сегодня.
Тем, кто желает изменить судьбу Германии, необ­
ходимо обладать — без утопических мыслей и фан­
тазий — самым точным и объективным знанием об
экономических взаимосвязях, а также применять об­
ширный опыт, чтобы спасти благосостояние, зарабо­
танное нами с 1870 года, с тех пор, когда мы стали
мировым народом, ведущая часть которого привыкла
трудиться старательно, скромно и честно, народом,
70

который благодаря своему организаторскому талан­
ту, своей изобретательности, своему дисциплиниро­
ванному мышлению и поступкам сформировал пред­
посылки для правительства с высокими притязания­
ми и целями.
И наконец, третье и самого важное: я прошу вас
серьезно и спокойно подумать о том, что должно на­
зываться искусством управления1. Это понятие было
утрачено нами, и не только нами. Мы говорим о на­
родном праве, народном представительстве, народ­
ной воле, и в шуме современной партийной болтовни
мы совершенно забыли о том, что речь здесь должна
идти не о праве на привилегии, а об использовании
крайне сложных и редких способностей. Эти спо­
собности должны быть врожденными или приобре­
тенными вследствие самодисциплины, в противном
случае права приведут к преступлениям. То, что го­
сударство постоянно находится в процессе борьбы
за свое мировое признание, за свое существование,
а не просто за конституцию, предрешает будущее.
Государство XVIII века в действительности или по
видимости находилось под абсолютным управлени­
ем князей и их окружения, использовавших неписа­
ные методы, которые в течение многих десятилетий
развились в высокое, одухотворенное искусство, все
еще применяющееся и сегодня: зовется оно дипло­
матией. Принципу «Все для народа, ничего посред­
ством народа» поворот 1789 года противопоставляет
затем слово о суверенитете народа, которое в зна­
чительном трагическом недоразумении на протя­
жении всего последующего периода искажалось
жирондистами в то [представление], будто люди,
занимающие руководящие должности, не выполня­
ли действительной или предполагаемой воли наро1
Untergang des Abendlandes. II. S. 447, 544. [Закат западного
мира. С. 829 ел., 904 ел.]

71

да, и они должны быть заменены народными пред­
ставителями, независимо от того, разбираются ли
они в политическом управлении или нет. На место
назначенного князьями государственного совета, ко­
торый демонстрировал высокий уровень даже в са­
мых трудных ситуациях, пришли выборные органы,
свобода князей уступила место свободе народа —
великая мысль, которая отбросила свою вдохнов­
ляющую тень на целое последующее столетие. Это
столетие должно было, безусловно, воплотить иде­
ал, но сегодняшний парламентаризм демонстрирует,
как идея продолжает существовать без реальности.
Из групп честных идеалистов в американских бре­
венчатых избах, французских салонах и за немец­
кими пивными столами, которые жили идеалами и в
определенных обстоятельствах умирали за них, раз­
вились группы профессиональных политиков и ка­
рьеристов, самопровозглашенные народные вож­
ди, которые хотели жить не для идеи, а за ее счет.
Партии сначала представляли собой одушевленные
единства мыслей и воль. Сегодня это профсоюзы по
всему миру, объединяющие тысячи человек, возглав­
ляемые рядом партийных чиновников, получающих
зарплату, которые больше не представляют мнения
народа, но направлены на возбуждение, управление
и эксплуатацию своих собственных интересов. Сво­
бода народа, за которую отцы проливали кровь, сме­
нилась тяжкой зависимостью от шайки, которая поамерикански называется кокус1. Княжеский произ­
вол, сладострастие и сумасбродство, хуже которых,
казалось бы, не могло быть ничего, сменились еще
худшими явлениями, и против этих обществ давно
бы вспыхнул новый штурм Бастилии, если бы они
1
Untergang des Abendlandes. IL S. 561. [Закат западного мира.
С. 916 ел.] [Кокус (caucus) — предвыборное собрание политиче­
ских партий в США для первичного выдвижения кандидатов. —
Примеч. М.М.].

72

своевременно не получили средства, чтобы это пре­
дотвратить: контроль общественного мнения, попу­
лярные лозунги, обман избирателей, чтобы управлять
настроением толпы, обеспечивающей им их образ
жизни и прибыль от денежных взяток французских
депутатов и замков до автомобилей и пакетов акций
немецких пролетариев, а также членов наблюдатель­
ного совета в лице немецких обывателей в буржуаз­
ных партиях, которые всегда все узнавали первыми.
Сегодня все народы испытывают растущее разо­
чарование и глубокое страстное желание освобо­
диться от этого давления корыстных и грязных инте­
ресов, от этих закрытых организаций, которые, не­
смотря на жонглирование в виде всеобщих выборов
и свободную прессу1 (умалчивающую о том, кому
в действительности она служит), бесцеремонно ли­
шили самостоятельности подавляющее большинство
людей, как осмеливался это делать князь в эпоху
просвещенного деспотизма; страстное желание уви­
деть на месте этих профсоюзов личность, занимаю­
щуюся не самообогащением, а управлением, благо­
даря своим превосходным способностям, которая, по
словам Фридриха Великого, в конце концов снова
будет востребована, будет слугой государства, а не
его пользователем и руководителем партии.
Это — конец демократии, не ее гибель, но не­
обратимый внутренний распад, который позволит
ее формам в будущем стать настолько незначи­
тельными, что они будут восприниматься все мень­
ше и меньше. До войны мы не понимали этого, но
сегодня такая мысль проникает в головы людей по
всему миру, куда бы мы ни обратили свой взор: как
в Европе, так и в Америке, где фермерское движе­
ние, в сущности, хочет того же, что и итальянский
фашизм. Лучшие представители народа Германии,
1

Ibid. S. 566. [Там же. С. 920 ел.]
73

и не только Германии, ждут появления человека, ко­
торому можно будет доверить судьбу страны с пол­
номочием отклонять любого, кто попытается урезать
эту власть в интересах отдельных групп. XVÎII век
был веком княжеской свободы; XIX век принес сво­
боду народу — в начале как зарю идеала, а в конце,
что безжалостно следует признать, как насмешку
над этим идеалом. В XX веке на место свободы на­
рода придет новая свобода: свобода великой лично­
сти, свобода, которую Бисмарк тщетно пытался от­
воевать у парламента, свобода, которую Роде нашел
только в Южной Африке; вместо партий — дружи­
ны отдельных лиц, вместо управления государством,
которое, как и закон, погрязло в грязи и безрассуд­
стве, — управление как искусство, как задача, как
миссия1.
Это картины, которые послевоенный мир пока­
зывает тем, кто научился видеть факты. Сегодня эти
факты все еще окутаны туманом устаревшего по­
рядка. Завтра они будут утверждены талантливыми
представителями новой мировой политики, предста­
вителями, от бытия или небытия которых при опре­
деленных обстоятельствах будет зависеть судьба це­
лых частей света.
Сейчас мы стоим на рубеже двух эпох: безоруж­
ные, обесчещенные, погрязшие в пучине, с разру­
шенными традициями, обманутые подлой револю­
цией и потерявшие из-за нее все, что нам подарила
судьба, в том числе и труды всех наших великих
государственных деятелей, под насмешки тех, кого
в стране и за ее пределами вскормила эта революция
своими плодами. Все, что за 30 лет было достигнуто
в мировой политике под руководством Бисмарка, раз­
рушено. Авторитет нашей государственной жизни,
развивавшийся со времен Фридриха Вильгельма I,
1

Ibid. S. 534. [Там же. С. 891 ел.]
74

уничтожен. Плоды векового усердия нации уничто­
жены. Нам с вами больше, чем когда-либо любому
другому народу, нужно все начинать сначала, и толь­
ко живущая в нас сила и несломленная воля помогут
нам в этом. Задача для подрастающего поколения та­
кова: выработать новый стиль политических требо­
ваний и действий в соответствии с вновь установив­
шимися условиями XX века; создать новые формы,
методы и идеи, которые, подобно идеям француз­
ской революции и нравам английской нижней пала­
ты парламента, будут переходить из страны в стра­
ну в качестве примера, пока история будущего не
будет развиваться в формах, чья исходная точка не­
когда была найдена в Германии. Здесь открываются
огромные перспективы, и справиться с этой мисси­
ей — задача молодежи, закаленной мировой войной
и революцией, изголодавшейся по созидательному
вмешательству в будущее, рассматривающей буду­
щее как обязанность, как свое поле деятельности.
Справитесь ли вы с таким положением? Осознали
ли вы, что для этого необходимо? Я разделяю ваше
страстное стремление, но знаете ли вы, какие исто­
рические обязанности возложены на вас, благодаря
тому что сегодня вы молоды, что вы станете мужчи­
нами именно тогда, когда [будет] принято решение
о восстановлении Германии?
Безусловно, мы узнали многое из того, что на
протяжении всего XIX века оставалось для нас не­
известным. Мы познакомились с определенным ти­
пом независимого, почти американского подхода
к действиям и решениям, который был чужд нам
до войны, когда все просто ждали чьих-то решений
для воплощения желаемого. Мы утратили значи­
тельную долю сентиментальности — старомодный
идеализм немецкого Михеля, который, несмотря
на получение ударов плеткой от своего врага, все
равно находил в нем хорошие качества и пытался
75

понять его мотивы без предрассудков. Каждый час
нашего немецкого урока мучительно напоминает
нам о том, каково это — во времена битвы при
Йене стоять рядом с этими оторванными от жиз­
ни мечтателями. Мы поздно, но, будем надеяться,
не слишком поздно, открыли в себе национальную
гордость. Образ мышления преклоняющегося, при­
писываемый Бебелем большинству немцев, — перед
вышестоящими, перед заграницей, перед шпицру­
тенами, которые он забыл упомянуть, — перешел
и в партийную верхушку, чья проводимая на про­
тяжении пяти лет внешняя политика заставила бы
стыдиться и побитую собаку. И наконец, мы с вами
научились тому, о чем я вам хочу открыто сказать:
способности ненавидеть. Тот, кто неспособен нена­
видеть, — не мужчина, а историю творят мужчины.
Их решения суровы и жестоки, и тот, кто верит, что
подобный образ принятия решений можно обойти
с помощью понимания и примирения, не создан для
политики. Это приведет лишь к тому, что, несмотря
на самые благородные чувства и намерения, он и его
отечество погрузятся в разруху. То, что мы, немцы,
наконец-то умеем ненавидеть, является одним из
малых достижений этого времени, которое поможет
нам в будущем.
Но, с другой стороны, еще ни одна страна до это­
го не желала спастись так горячо. И когда я спра­
шиваю себя, может ли немецкая молодежь предо­
ставить что-то равноценное вместо политического
мастерства, осознания доступных целей и необхо­
димых для их достижения средств, практических
знаний и практического инстинкта своей страсти,
у меня есть ответ, который я не боюсь здесь озву­
чить: только безоговорочное НЕТ.
Национальная политика в Германии со времен
войны понималась как определенный тип дурма­
на. Молодежь восторгалась множеством красок
76

и эмблем, музыкой и парадами, театральными клят­
вами и дилетантскими призывами и теориями. Без
сомнения, все это приводит к эмоциональному удов­
летворению, но политика представляет собой нечто
иное. Еще никогда успешная политика не осущест­
влялась благодаря лишь одному душевному порыву.
А успех является важной частью политики, иначе вся
деятельность вообще не имеет никакого смысла. Все
большие победы искусных государственных деяте­
лей и мудрого народного чутья были результатом хо­
лодного созерцания, долгого молчания и ожидания,
сильного самообладания и прежде всего принципи­
ального отказа от одурманивания и сцен. Подумайте,
каким несказанно одиноким во время своей жизни
был Бисмарк только потому, что он в одиночку вел
дальновидную, молчаливую и холодную политику
фактов в Германии середины XIX века. «Я признал
в нем политического предпринимателя в самом ши­
роком смысле этого слова. Он, вероятно, считается
только с тем, что способствует практическим реше­
ниям, и равнодушен ко всему, что не приводит к по­
лезной цели», — сказал Жюль Фавр о нем в сен­
тябре 1870 года. «Бывают времена, когда необходим
либеральный стиль управления, и времена, когда
нужно быть диктатором, все меняется, нет ничего
вечного», — сказал он сам в 1881 году в рейхстаге.
Когда в годы старости [Бисмарка] даже ребенок ви­
дел плоды его труда, его с ликованием прославляли
на любой пирушке, но где была молодежь из наших
университетов все те годы, когда он совсем один
пытался построить ту Германию, которая в 1914 году
осмелилась надеяться пережить самую тяжелую во­
йну, с которой когда-либо сталкивалась какая-либо
страна в новейшей истории? Если бы он не зару­
чился поддержкой своего короля и кайзера, который
предоставил ему в распоряжение полное влияние на
государственную деятельность против превосходства
77

врага, то он бы потерпел неудачу еще в самом на­
чале, и по сей день его бы называли дураком и пре­
ступником, как на протяжении многих лет это делали
все партии и все сословия. Студенческая молодежь
того времени в своих патриотических стремлениях
понимала его не лучше, чем кто-либо другой. И осо­
бенно сегодня нужно критически взглянуть на тот
характер воодушевления, который присутствовал
в 1813 году. Мы привыкли смотреть на это время ве­
ликой страсти как на краеугольный камень будуще­
го величия Германии. Но все же надо спросить: что
принес нам политический дурман тех лет? Безуслов­
но, поражение французов, но оно было и без того
обеспечено уничтожением Великой армии 1 и испан­
ским мятежом. Слепое воодушевление — это не то,
что создавало или спасало народы и государства ни
сегодня, ни в германских первобытных лесах. Ради
чего жертвовали собой офицеры Шилля?2 Ради Ан­
глии! Ради чего страдала наша молодежь во время
освободительных войн? Ради Англии! И ради чего се­
годня борется, действует и думает, слепое, какое оно
есть, движение «фёлькише»? Ради Франции! Толь­
ко неподкупный Гёте видел в то время бессмыслен­
ность грез о свободе, и я советую вам снова и снова
перечитывать его потрясающую беседу с Луденом3
в ноябре 1813 года. Великолепная и в такой же сте­
пени безрассудная молодежь, которая впоследствии
была опьянена старонемецкими костюмами, старо­
немецкими поговорками и трубками, романтически­
ми праздниками в Вартбурге и Хамбахе (с польскими
1

Имеется в виду гибель Великой армии Наполеона в России
в 1812 г. — Примеч. М.М.
2
Фердинанд фон Шилль (1773—1809) — прусский майор, герой
войн против Наполеона, самовольно создал партизанский отряд
и погиб в бою. Национальный герой Германии. — Примеч. М.М.
3
Генрих Луден (Luden, 1788—1847) — немецкий историк, про­
фессор в Иене. — Примеч. А. Р.
78

знаменами на вершине, пока свободолюбивые по­
ляки в это время убивали немцев!), в то время как
Англия после уничтожения государства маратхов
окончательно подчинила себе Индию и обратила
свой взгляд на Южную Америку, отделившуюся от
Испании, а британская студенческая молодежь на­
чала обсуждать тактические вопросы мировой поли­
тики и экономики, эта немецкая молодежь оказалась
всего лишь игральной костью в партии великой и
прежде всего английской дипломатии. Ей «развяза­
ли руки», когда это было необходимо, и ее бросили,
когда она выполнила свою задачу для иностранных
держав. От этого не защитят никакая воля, никакая
численность, а только интеллектуальное и тактиче­
ское превосходство. У нас не было настоящих на­
циональных дипломатов, а если бы и были, то они
бы не поняли национального движения и потерпели
неудачу.
Если вы не хотите, чтобы национальное воодушев­
ление этих лет также было всего лишь инструментом
в руках зарубежной дипломатии и ее внутригерманских последователей, то вам не следует воспитывать
себя на политике необузданных, романтических,
слепых страстей. Имеет значение не то, что против
той или иной власти поднимают шум, но то, что ее
превосходят политической ловкостью. Когда сегодня
я хожу по улицам немецких городов и вижу, какие
проходят собрания и демонстрации, какие листовки
клеят на дома, какие значки носят, что поют или вы­
крикивают, какие детские теории подаются вместо
экономических фактов, что представляют и говорят
широкой общественности, — то, что в любой другой
стране сначала с большей сдержанностью продумают
всемирно-политически, а потом скроют, — все это
вызывает во мне отчаяние. Я снова и снова задаю во­
прос о том, какая вражеская сила воспользуется од­
нажды этой слепой, бесцельной, презирающей любые
79

факты мечтательностью и извлечет из этого выгоду.
В отношении всего того, что подрастающее поколе­
ние в течение последних пяти лет желает, говорит,
думает и делает, вновь и вновь приходит на ум ста­
рая поговорка из темных закоулков немецкого про­
шлого: «Горе земле, чей король — дитя».
Мы должны, как бы трудно это нам ни давалось,
прийти к решению, что необходимо заниматься та­
кой политикой, которую мы всегда понимали как
долгое, трудное, одинокое и менее популярное ис­
кусство, а не той политикой, которая выглядит как
дурман или военный спектакль. Большинство из вас
держали в руках оружие. Я хочу напомнить вам
о том, что политика представляет собой не что иное,
как искусство фехтования интеллектуальным ору­
жием. Вы знаете, что для фехтования значат навык,
ловкость и хладнокровие. Вы знаете, что секрет по­
беды заключается в том, чтобы застать противника
врасплох. Если вы хотите применить методы вашей
политической деятельности в поединке или на поле
битвы, при этом с криком размахивая перед глаза­
ми противника оружием, оглашая и подготавливая
у всех на виду свою атаку, то первый удар в этой
битве станет для вас последним. Во всяком случае,
успех не определяется страстью. Страсть одурмани­
вает. И слишком часто наше национальное движе­
ние, как и в рамках сегодняшней партийной борьбы
в Германии, представляет собой картину, изобража­
ющую быка на арене: слепого, яростного, неспособ­
ного понять ситуацию. В конце концов, мы должны
усвоить, что великая политика не исчерпывается
исключительно подготовкой и агитацией, програм­
мами и эмоциональными всплесками, она включа­
ет в себя еще и обычное решение экономических
проблем. Талантливый предприниматель — еще не
политик, хотя политика и является управлением
80

государством, но барабанщики и свистуны — тем
более не полководцы1.
Современная политика требует чрезвычайно вы­
сокого уровня навыков и знаний, а я не замечаю се­
годня у молодежи, которая считает политику своей
задачей и миссией, не только серьезной воли, вос­
питывающей себя для великих задач, но и знания
фактов, сил, направлений современной мировой по­
литики в необходимой степени. Повторюсь еще раз:
все зависит не от желания, а от навыка, а навык
предполагает освоение области, в которой он будет
применяться. Верить, что каждый понимает поли­
тику и может ею заниматься, если имеет правиль­
ные «взгляды», — это роковая ошибка, порождаемая
ежедневным чтением газет и еще больше — множе­
ством плоских и нелепых партийных лозунгов. Пред­
выборный лозунг XIX столетия «Политика — наро­
ду» придумали идеалисты и болтуны, но в результа­
те его стали использовать государственные деятели.
Большинство из них направили значительную часть
своей выдержки не на преданность работе, а на со­
хранение минимальной свободы движений.
Отсюда следует огромная очевидная опасность
для Германии. С 1918 года мы утратили любое вли­
яние на ситуацию за пределами наших границ. Я не
говорю уже о том, что мы не остались господами
и внутри этих границ. Мы, немцы, вступили в ряды
мировых народов всего лишь пятьдесят лет назад,
и нам еще не свойственна привычка обладать соот­
ветствующими политическими взглядами и мысля­
ми, присущими такому положению; одним махом мы
снова становимся провинциалами, что в определен­
ной степени невозможно для любой другой великой
нации вследствие ее географического положения.
1
Намек на известное высказывание Гитлера о себе как о «все­
го лишь барабанщике движения». — Примеч. М.М.

81

Это влияет прежде всего на охват нашей внешней
политики, которая стала всего лишь пограничной по­
литикой, но не только на это. Наше бесславное про­
шлое со своей глупой раздробленностью на малые
государства, со своим филистерским горизонтом,
со своими жалкими ссорами между одной и дру­
гой земелькой пробуждается и угрожает сузить как
кругозор, так и национальное движение до безна­
дежного положения. Выражением унаследованной
провинциальности является не только партикуля­
ризм, но и ставшее опять обычным такое отношение
к вопросам Германии, как будто она одна в [целом]
мире. Нам мало что известно о том, что происходит
в Восточной Азии, Центральной Америке и Южной
Африке, и многие считают, что об этом немногом
не следует заботиться. С того времени, как мы утра­
тили колонии, [что стало] злым роком для полити­
ческих перспектив нашей нации, наш взгляд огра­
ничивается Центральной Европой и чаще лишь ее
небольшой областью. Выросло ограниченное наци­
ональное самомнение, которое считает ниже своего
достоинства принимать во внимание отношение за­
рубежных стран при решении внутригерманских во­
просов, а также относиться всерьез к историческо­
му и экономическому развитию всего мира. Все, что
не лежит в направлении собственной идеологии или
кажется таковым, как, например, сочинения Форда,
воспринимается с насмешкой или пренебрежением
либо планомерно искажается. Никто не прилагает
усилий, чтобы исследовать факты внутренних от­
ношений между Англией и Америкой или развития
ситуации в Тихом океане. Никто не тратит време­
ни на исследование мировых экономических про­
блем, таких как, например, сырьевое обеспечение
или преодоление кризиса сбыта, но вместо этого
предпочитает интересоваться какой-нибудь смехот­
ворной, выдуманной наспех теорией о безденежной
82

экономике. И в положении, когда благосклонная за­
рубежная страна смотрит на такие поступки с со­
жалением или пренебрежением, а влиятельные силы
и личности реальной политики и экономики вынуж­
дены избегать любого контакта с такими движени­
ями, чтобы не компрометировать себя, некоторые
усматривают даже преимущество.
Но, по крайней мере, [итальянский] фашизм по­
нял это и своевременно сумел выстроить правиль­
ные отношения с авторитетными силами экономики,
так как это было важно для его успеха, а не для про­
грамм и парадов. В противном случае это привело
бы к его фактическому краху. Германия с ее 60 мил­
лионами жителей лежит в центре мира с населением
1500 миллионов. Она не имеет естественных границ.
Она не может обойтись без сбыта сырья и без им­
порта продовольствия. Ее судьба не может быть отде­
лена от общей судьбы мира. Она может быть актив­
ной или пассивной, но она ни в коем случае не есть
некая вещь в себе. Вместе с отказом от мирового
политического горизонта, отказом от установления
контакта с всемирными политическими факторами,
который предполагает высокий уровень опыта, обду­
манности и тактики, исчезнут и все перспективы для
национального движения, не сомневайтесь в этом.
После этого вы можете и дальше волочь телегу, ду­
мая, что управляете ею, но на самом деле вы оконча­
тельно скрепите печатью судьбу Германии как про­
винции, как колонии западных держав. Ежедневно
я слышу разговоры, которые пугают меня: наивные
предположения об основополагающих экономиче­
ских реформах от молодых людей, которые никогда
в своей жизни не видели металлургического завода
и никогда не читали трудов о современной кредит­
ной системе; идеи о конституционных реформах без
малейшего представления о том, какой структурой
должно обладать современное министерство, чтобы
83

иметь возможность функционировать и управлять
всеми связанными с ним службами. Никто не ис­
следует опыт великих государственных деятелей,
дела которых составляют целую эпоху в судьбе их
страны: Бисмарка, Гладстона, Чемберлена и даже
Пуанкаре, их образ действий, заключающийся в до­
стижении успеха путем упорного ежедневного тру­
да. Мы имеем боевые задачи, признание которых
не перейдет и за пару тысяч квадратных киломе­
тров, а в каждом уголке Германии их бывает сразу
несколько.
И нам нужно постоянное раздумье нашей моло­
дежи, и не только раздумье, но серьезная и основа­
тельная проработка важных обстоятельств современ­
ной мировой экономики и политики с помощью дат
и фактов. Мы не сможем решить проблемы Герма­
нии, какими бы они ни были, если мы не будем точ­
но знать, в каком отношении к политическим ком­
бинациям в Англии, России и Америке они высту­
пают, и это установление связи должно переходить
от знаний к практическим отношениям, что, в свою
очередь, требует от нас личностей соответствующего
положения и опыта, которыми до сегодняшнего дня
национальное движение пренебрегало. Наш подъ­
ем зависит от того, перерастем ли мы заграницу
в политических методах — подобно тому, как дело
обстоит в области техники и экономической орга­
низации, — а не от нашего пренебрежения этими
методами. То же самое касается и международных
сил внутри Германии, которые скрываются под ло­
зунгами марксизма и биржи. Можно опровергнуть
их точку зрения, но нельзя ее отменить. Для исто­
рии не имеет большого значения правота одного или
неправота другого. Практическое превосходство над
противником имеет решающее значение для успеха.
И повторяю в последний раз: молодежное движение
в том виде, в котором оно сегодня есть, отказывается
84

от успеха, чтобы дурманить себя. Откровенно гово­
ря, этого очень мало для нашего будущего.
И, таким образом, я могу сделать следующий
вывод: мы, немцы, с трудом приучаемся проводить
политику, которая является не выражением чувств
и мнений, а высоким искусством, так как наше про­
шлое не подарило нам случая для [подобного] опы­
та. Но если мы не осознаем этого сейчас, боюсь,
что в будущем нам не представится такого случая.
Воспитать себя для политики — священный долг мо­
лодого поколения. Здесь мы не находимся в счаст­
ливом положении Англии, которая имеет возмож­
ность отправлять молодых людей в юном возрасте
на практические посты на все континенты, так что
нам остается лишь изучать соответствующие вопро­
сы посредством исторических материалов, но это
нужно делать с удвоенным упорством. Я советую
молодежи отложить в сторону все воодушевляющие
программы и партийные труды и планомерно —
в одиночку или сообща — изучать дипломатические
акты последнего столетия, доступные, например,
в публикациях из немецких архивов или в англий­
ских Синих книгах, сравнивать документы, форми­
ровать мнение о целях, средствах и результатах в со­
временной практике государственной деятельности,
изучать выступления и письма великих политиков,
внимательно ознакомиться с очерками самых выда­
ющихся знатоков современной мировой экономики,
таких как Кейнс или Хелфферих, чтобы сначала соз­
дать мнение о положении, методах, значении руко­
водящих личностей, чему, вероятно, тогда индиви­
ды будут посвящать себя, [в зависимости от того,]
как обстоят дела с их собственным способностями
в политической сфере. Сегодня следует занимать­
ся политикой не потому, что вы полны энтузиазма
и можете вдохновить других, а на основании одних
лишь качеств, равноценных качествам оппонента.
85

Даже для самых маленьких найдется задание. Су­
ществуют добродетели для вождей и добродетели
для ведомых. К последним также принадлежит по­
нимание сущности и целей настоящей политики —
в противном случае люди бегут рысью за глупцами,
а прирожденные вожди гибнут в одиночестве. Вос­
питывать себя как материал для великого вождя,
с гордым отречением и сдержанным самопожертво­
ванием — это тоже немецкая добродетель. Предпо­
ложим, что в Германии в трудные времена, которые
предстоят нам, появятся сильные люди, вожди, кото­
рым мы сможем доверить нашу судьбу, тогда у них
должен быть кто-то, на кого можно положиться. Им
нужно поколение, которое так и не нашел Бисмарк,
принимающее их образ действий и не отвергающее
их из-за романтических побуждений; [им нужна]
преданная дружина на основе длительного и ответ­
ственного политического самовоспитания; им нуж­
но осознание людьми необходимого, а не отрицание
всего «не немецкого». В этом самовоспитании для
успеха будущей миссии я вижу политическую обя­
занность подрастающего поколения. Только благода­
ря этому вы сможете духовно преодолеть границу,
которая из-за Версальского договора сегодня отде­
ляет Германию от остального мира. Наше будущее
зависит не от того, что возникает в новых полити­
ческих формах внутри наших границ, а от того, чего
мы достигнем благодаря этим формам, за их преде­
лами.

Соотношение экономики и налоговой
политики с 1750 года (1924)
Доклад, представленный 19 сентября 1924 года
членам союза по защите экономических интересов
Рейнланда и Вестфалии в Дюссельдорфе

Когда представитель финансовой науки или фи­
нансового управления в XIX веке размышлял над
сущностью налогов, то всегда возникали одни и те же
основные тезисы: налоги как принудительное при­
обретение государством имущества за недостатком
собственного; налоги как страховой взнос граждан
государству; налоги как платеж за ожидаемую от­
ветную услугу от государства в форме обеспечения
порядка и безопасности. Несмотря на недостойное,
чисто формальное, но вполне соответствующее рим­
скому праву понимание государства, которое проти­
востояло народу как чужеродное тело, исследование
сводилось лишь к методам государственных закупок,
простому описанию факта или оправданию цели. Та­
ким образом, это понимание всегда происходило из
[некоторой] потребности и, в сущности, оставалось
при ней. Оно, вероятно, способствовало достижению
взаимосвязи между финансовой техникой и ее так
называемыми источниками — доходом или имуще­
ством подданных, н о так и не привело к постижению
находящихся за ними истинных и единственных ис­
точников экономической жизни народа. Имущество
и доход — это всего лишь числа, если рассматривать
экономику исключительно на основании состояния
ее охвата. Это количество перед глазами человека,
управляющего финансами, в том виде, в котором
оно передано, и такое количество может быть увели­
чено или уменьшено. Самообеспеченность экономи­
чески работающих единиц возможна лишь благодаря
работе, а в результате незнания или несоблюдения
87

такой работы жизнь народа может быть потрачена
на ошибочные решения.
Пока налоги не превышали потребности середи­
ны XIX столетия, такие заблуждения были досадны­
ми, но не опасными. Сегодня экономический спрос
вырос во всем мире до неимоверных масштабов, так
что осознание истинных источников благ и их со­
хранение является вопросом жизни и смерти для на­
рода. Взаимосвязь налогов и экономической жизне­
способности угрожающе выступает на первый план.
Экономическая основа, которую можно сохранить,
разграбить или разрушить, не является суммой цен­
ностей; это организм, тело, способное дышать, с чьим
внутренним строением и кровообращением, с чьим
способом бытия и жизнеспособностью необходимо
досконально ознакомиться, прежде чем решиться на
глубокое вмешательство. Сегодня на карту поставле­
но не материальное благосостояние отдельного че­
ловека, группы людей или классов, а существование
единого целого.
XVIII столетие, характеризуемое якобы абсолют­
ной монархией, обладало в данном вопросе, как и в
остальных, четкой точкой зрения, жесткой, но прак­
тичной и без притворства. Налогообложение — это
осуществление суверенных прав. Этот процесс про­
исходил разумно, без сентиментальности и с точки
зрения правительства являлся вполне целесообраз­
ным. Основополагающим был размер спроса, а не
последствия его обеспечения. Это часть концепции
суверенного права, заключающаяся в том, что забо­
та о возмещении экономического дефицита остава­
лась предоставленной подданным. По возможности
практиковалась хищническая эксплуатация. Помимо
осуществления права обнаруживались лишь коммер­
ческие аспекты, например практичная организация
принудительного взыскания крупных сумм налич­
ными, то есть не что иное, как будущее увеличение
88

платежеспособности. Назначение банкира Неккера
незадолго до революции должно было сохранить фи­
нансы, а не спасти французскую экономику. Никто
не задумывался о влиянии методов финансирования
на форму и развитие экономики.
Все большее коммерческое удобство приводило
к сдаче таких прав в аренду (государственные име­
ния, рудники, транспорт, десятины). Но из-за такой
аренды возникло глубокое, абсолютно непреднаме­
ренное влияние на экономику: появилась прослой­
ка богатых откупщиков, всесильная финансовая
аристократия, воздействие которой привело к тому,
что правительство неосознанно влияло на экономи­
ку в ее интересах. Министры финансов ничего не
знали об экономике, но откупщики чувствовали ее
инстинктивно. Уже в последние годы правления Лю­
довика XIV произошли ощутимые перемены: старое
дворянство имело множество долгов и обеднело, су­
ществовало лишь за счет подарков и пенсий; новая
финансовая аристократия значительно превзошла
его по влиянию. В связи с этим следует прочесть
воспоминания герцога Сен-Симона. Такое влияние
отразилось на выборе действующих методов налого­
обложения, которые должны были как можно мень­
ше затрагивать эту новую аристократию. Таким об­
разом, это привело к одностороннему обложению
придворного и поместного дворянства, так как на­
ряду с прямым налогом процветала покупка должно­
стей, являвшаяся в действительности скрытым нало­
гом, который сам по себе оказывал сильное давление
на аристократическое сообщество и приводил к ис­
тощению целого семейного имущества. Существова­
ли должности, продававшиеся за 100 тысяч ливров
и более, требующие, кроме того, княжеских затрат,
которые должны были покрываться за счет частных
средств. Во времена правления Людовика XIV для по­
купки должности необходимо было внести несколько
89

миллиардов. Но это приводило к экономическому
подрыву дворянского сословия, которое в то время
несло [на себе] государство посредством традиций,
воспитания и опыта. Долги, недостаток понимания
денежного дела, скептицизм и насмешки над разо­
рившимися отравляли высшее общество и подгото­
вили почву для революции, которая исходила от них,
а не от среднего класса.
Поскольку всего этого было недостаточно1, было
предпринято быстрое увеличение государственно­
го долга, в значительной степени в пользу вели­
ких финансистов, которые приняли на себя эти
займы и [в итоге] вырастили слой рентополучателей, чьи интеллектуальные способности и матери­
альные средства были отделены от экономической
работы. Государственный долг Франции вырос с 1,7
до 4,7 миллиардов ливров с 1721 по 1789 год; долг Ан­
глии за период с 1739 по 1784 год — с 47 до 257 мил­
лионов фунтов стерлингов — на то время это была
огромная сумма по сравнению с размером нацио­
нального имущества, благодаря чему сократился на­
циональный оборотный капитал, а процентные став­
ки позволили освободить тысячи одаренных людей
от необходимости практической деятельности; имен­
но во Франции при правлении Людовика XVI отчет­
ливо ощущается определенная тупость экономиче­
ского мышления.
Только в качестве остатка старонемецкого фео­
дального права существуют наряду с этим системы
поземельного налога. Все они основаны на мыс­
ли, что земли являются собственностью правителя
и передаются во временное пользование подданным
так же, как по сей день в Англии все земли счита­
ются собственностью короля. Самый давний пример
1
Для покрытия существующего государственного спроса. —
Примеч. А. Р.

90

такого использования завоеванных земель посред­
ством разделения и регулируемого обложения по­
земельным налогом показали норманны с 1000 года
в Нормандии, с 1066 года — с наибольшим размахом
в Англии, позже — на Сицилии. Из счетной палаты
их королей проистекают понятия квитанции, кон­
троля, учета, чека (от сконструированного в виде
шахматной доски стола для подсчетов), казначейства
(Exchequer — название английского казначейства)
и клерка (от clericus — духовный писарь)1. Поэто­
му налог закрепляется за земельным участком и его
возможной, не зависящей от типа ведения хозяйства
и от фактического дохода прибылью, чтобы запре­
тить владельцу спекуляцию или злоупотребление
своим титулом. Такое значение имела «талья»2 во
Франции, что вызвало знаменитый спор об освобож­
дении от налогов французского дворянства и тем
самым привело к революции. Как правило, сегодня
это понимают неправильно: дворянство хотело пла­
тить — партийная историография всегда с большой
самоотверженностью умалчивала об обоих собрани­
ях нотаблей, — но не хотело опускаться по величи­
не обложения до уровня подданных3. За финансовой
борьбой стояло феодальное мировоззрение. С тальей можно сравнить систему поземельного налога
Иосифа II в Австрии и «подол генеральского копы­
та» Фридриха Вильгельма I в Пруссии4. Английский
земельный налог уже в 1700 году стал видом устой­
чивой земельной ренты, в результате чего землевла1

Ср.: Закат западного мира, т. II, гл. IV, § 8 и гл. V, § 4.
Земельный налог в Англии XII—XIV вв. и во Франции XV—
XVIII вв. — Примеч. M M.
3
Wahl A. Die Notabeinversammlung von 1787; Vorgeschichte der
französischen Revolution. Bd. II.
4
«Подол генеральского копыта» (Generalhufenschoß) — назва­
ние сословного поземельного налога в Пруссии XVIII в. — При­
меч. М.М.
2

91

дельца можно было воспринимать как наследствен­
ного арендатора.
Если все эти процессы также оказывали на эконо­
мику перераспределяющий и парализующий эффект,
то этого никто не осознавал и не замечал. Выходящее
за пределы дохода понимание [экономики] не встре­
чалось [в то время]. Но эти методы финансирования
заканчиваются вместе с французской революцией.
Спрос в несколько раз возрастает вместе с массо­
выми войнами и экономическим опустошением во
времена якобинцев и Наполеона. Англия до 1816 года
вынуждена была повышать налог на прибыль, во
Франции с 1792 по 1799 год налогообложение дохо­
дило порой до фактического изъятия всего дохода
и имущества. Половина французских земель была
отобрана у законных владельцев и продана или разба­
зарена; происходило перераспределение националь­
ного имущества и, следовательно, слоев населения,
что, несомненно, повлияло на французский характер
сильнее, чем идеи 1789 года. Впервые с тех пор идеал
французского пенсионера со своим особенным по­
ниманием был введен в концепцию капитала.
Однако теперь понятие налогообложения, прежде
всего как осуществление суверенного права, пошатну­
лось. Пробудилось [общественное] сознание, в боль­
шей степени вследствие новых политических идеалов,
а не [вследствие] размеров и опасности налогообложе­
ния. Но это отдалило нас от изучения как внутренних
условий экономики, так и фактического и единствен­
ного налогоплательщика. Напротив, национальная эко­
номика еще молода и очень абстрактна; до сих пор
никто еще не мыслил, что поддержка экономики явля­
ется первой и важнейшей главой финансовой науки.
Принято следовать политико-философской идеологии
и усматривать сущность налога в определенном типе
взаимного выполнения обязательств свободных лю­
дей, вполне в духе общественного договора Руссо.
92

Идеалы свободы, равенства и братства приводят
сами по себе к сентиментальному налоговому идеа­
лу на основании врожденных достоинств личности:
человек должен самостоятельно оценивать и лично
оплачивать свою долю в общем обязательстве. Но,
таким образом, это отдаляет от предпосылки нако­
пления экономического опыта, а не приближает к ней.
В условиях равенства и справедливости идеальная
форма становится важнее суммы платежа и непосред­
ственного чистого дохода. Чувство зависти начинает
оказывать свое влияние на действующее налоговое
законодательство.
Европейские министры финансов в середине
прошлого столетия думали больше в духе старого
порядка и меньше — коммерции. В немецкой фи­
нансовой науке того времени, бесспорно самой пер­
вой, но зато и самой абстрактной в мире, слишком
много Канта и Гегеля и слишком мало коммерче­
ского опыта. Юрист в качестве советника начинает
вытеснять банкира. Личность плательщика вытес­
няет сам платеж с переднего плана технического
рассуждения в той же степени, что и политические
права вытесняют экономическое положение народа
из интереса народных собраний. Происходит идеа­
лизация налогоплательщика и забывается фактиче­
ский носитель налога, на которого пытаются пере­
ложить бремя повышения цен и изменения уровня
заработной платы, так же как из-за идеала избира­
тельного права забывают о грубом факте обработ­
ки [избирателей во время] процесса выборов. Тот
факт, что налогоплательщик неидентичен носителю
налога, что каждый абстрактный метод налогового
законодательства формирует способы ухода от на­
логообложения, его отрицания и переложения, ко­
торые превращают равенство и справедливость в их
противоположность и парализуют звенья экономики
или способствуют нецелесообразной деятельности,
93

практически не рассматривается нигде, кроме, веро­
ятно, коммерчески управляемой Англии. Но, несмо­
тря на это, идеал общих, прямых, основывающихся
на личной оценке налогов в эпоху восходящей де­
мократии, в качестве выражения этой демократии,
является таким очевидным, что серьезная критика
в отношении его восприятия и целесообразности
практически отсутствует. Никто не осмеливался ре­
комендовать косвенные налоги как честные, более
предпочтительные и дешевые в аспекте уровня за­
трат. Они были непопулярными. Они считались од­
носторонним бременем для неимущих. Теория была
основана на существующем обычае, сам же обычай
был дан. В то время в Пруссии основной принцип
общей налоговой повинности отдельного лица срав­
нивался с всеобщей воинской повинностью.
Необходимость изучения экономического уклада,
который в то время характеризовался быстрыми из­
менениями налогов на землю, жилье, ремесло, наслед­
ство и заработную плату, возникшая как в Германии,
так и во Франции, противоречила одностороннему
обучению ученых-финансистов и финансовых служа­
щих понятиям римского права. [Мысль], что вместо
юриста, не являющегося специалистом в экономи­
ческих вопросах, право первого голоса в качестве
знатока должен был иметь хозяйственный руково­
дитель как знаток, была совершенно чужда государ­
ственно-правовому, а также партийно-политическому
мышлению того времени, и таким образом утверди­
лась концепция налогообложения как права, которое
идет не от правителя, а от народного представитель­
ства, а именно — права на вещи (res в терминологии
римского права). У каждого отдельного гражданина
(persona в римском праве1) забирают часть его иму­
щества или продукта деятельности, а размышлением
1

Ср.: Закат западного мира, т. II, гл. I, § 15.
94

о происхождении имущества или его возмещении за­
нимается другое министерство, с которым министр
финансов, как правило, ведет борьбу. Ведомственная
точка зрения вытеснила коммерческую, формаль­
ная — практическую. Казалось неважным, был ли
взят кусок железа из кучи необработанного металла
или из работающей машины. Тот факт, что подобный
метод мог быть более разрушительным, чем размер
долгового обязательства, до сих пор еще не полно­
стью признан.
Около 1850 года достигается низшая точка: фи­
нансы по всей Европе находятся под управлением
экономических дилетантов, служащих с чисто фор­
мальной, в большинстве случаев юридической под­
готовкой.
В конце концов около 1880 года потребность
[в налогах] повсюду была настолько низкой, что
эта ошибка ограничила мощный подъем экономи­
ческой жизни, но не смогла ему помешать. В то же
время именно тогда произошло решающее изме­
нение в экономической форме. Между структурой
1800 года и структурой 1900 года лежит огромная
пропасть. Все лозунги, такие как «эпоха движения,
машин, кредитов, капитализма», не достигают глу­
бины. Машиностроительная промышленность не яв­
ляется на самом деле новой. Фабричные города су­
ществовали уже в 1750 году. Решающим [фактором],
который изменил весь организм, а не только эконо­
мическую жизнь, стало быстро развивающееся отде­
ление собственности от владельца, движимыми ста­
новились все большие доли национального имуще­
ства1. Не машина, а акция изменила облик рабочего
мира. Процесс производства идет своим путем, но
распределение собственности в одной стране меж­
ду ее жителями становится непрозрачным. Имуще1

Наст. изд. С. 66-68.

95

ство больше не выражается в видимых объектах,
но вкладывается в них с возможностью моменталь­
ного изъятия. Появляются чистое финансовое иму­
щество, фиктивные денежные массы из-за спекуля­
тивных сделок, зависящий от настроения уровень
цен и соответственно порождающая деньги власть
кредита. В то же время ремесло освобождается от
обязательной принадлежности к цеху, и отдельные
ремесленники все больше и больше уклоняются от
проверки их налоговой платежеспособности. Движе­
ние денежных средств между производителем и по­
требителем исключается за счет сделок о поставке
товара и срочных сделок, прибыль от которых вооб­
ще нельзя точно определить, [а] дальние перевозки
грузов и телеграфные агентства дают возможность
получения прибыли за пределами всех государствен­
ных границ. Но это полностью разрушает ключевую
предпосылку для идеала индивидуального и прямо­
го налогообложения. Пока оценка отдельного лица
могла быть проведена общественностью хотя бы
в общих чертах, поскольку владелец нес ответствен­
ность за недвижимое имущество, а работник — за
видимую деятельность, равенство и справедливость
оставались, таким образом, возможными целями. Те­
перь контраст между богатыми и бедными отходит
назад на фоне более важного контраста — между
теми налогоплательщиками, чей доход или имуще­
ство остается открытым, и теми, чью фактическую
платежеспособность можно предположить, но нель­
зя посчитать. К последним относятся лидеры спе­
куляций, зависящие от подвижности всех своих
активов и обладающие невероятными богатствами.
С момента мобилизации значительных частей се­
годняшнего национального имущества посредством
ценных бумаг — от банкнот до акций — налогообло­
жение оказывает давление не на фактических, а на
видимых владельцев. Землевладение несет вместе
96

с собой налог на владение акциями, фиксированные
заработные платы — налог на прибыль от биржевой
спекуляции, которая на бумаге соразмерно облагает­
ся налогом, но не поддается соразмерному определе­
нию1. И в результате этого развивается огромный,
неуклюжий, дорогостоящий и, в сущности, бесполез­
ный аппарат сегодняшнего финансового управления.
Экономика сужается до схемы обязательств, мер
контроля и безопасности. Она натирает себя до кро­
ви, и убытки от этого больше не состоят ни в каком
отношении к действительному доходу по данному
методу. Когда в Германии хотели выделить затраты
на взимание налога на доход и налога на наследство
в 1913 году, которые обеспечили валовую прибыль
в 761 миллион из общих затрат финансового управ­
ления (881 миллион), то, вероятно, обнаружили, что
не осталось никакого чистого дохода. Потребность
государства фактически покрывалась таможенными
пошлинами, косвенными налогами и железнодорож­
ными перевозками, которые приносили миллиарды.
С 1890 года начинается фантастическое повыше­
ние потребности в налогах. Мировая система госу­
дарств вступает в кризис, который ведет к мировой
войне. Машиностроительная промышленность при­
водила к увеличению численности людей, так как
нуждалась в них, и теперь людям необходимо было
жизненное пространство. Мировая политика под це­
лями власти все чаще подразумевает владение обла­
стями сырьевых материалов и рынками сбыта, вы­
теснение иностранных экономических интересов, их
подчинение собственным в условиях их исключения
или уничтожения. Это, а также расходы на вооруже­
ние, исходящие из страха изменения границ своей
страны, требуют налоговых доходов, которые доселе
1
S. 269 ff. [Шпенглер О. Воссоздание Германского рейха. СПб.,
2015. С. 110.]

97

были неслыханными. И именно теперь, когда это
наиболее важно, следует определить проблему совер­
шенно по-новому, помешав организации внутренней
политики всех влиятельных государств воспринимать
налог как необходимость извлечения крови из жи­
вого экономического организма. Поскольку одно­
временно с таким повышением налогового спроса
проявляется парламентаризм, то выбор налогового
управления будет зависеть от политического инте­
реса партий. Запугивание новыми налогами станет
оружием в предвыборной борьбе. Из неосознанной
и необъективной часто происходит осознанная не­
объективная точка зрения. Зависть и ненависть масс
заменяет ведомственное регулирование финансовы­
ми служащими и требует налогообложения полити­
ческих противников с целью надавить на них, даже
если это не принесет никакой выгоды государству. На
таком инстинкте основываются постоянное требова­
ние городских партий на налогообложение сельского
хозяйства и требование крестьян сильнее учитывать
богатство от торговли и промышленности, крики на­
емных работников о тех, кто, рискуя [своим] делом,
получают прибыль, а также — и прежде всего —
склонность к налогу на предметы роскоши, доход от
которого не играет никакой роли и фактически не
касается большинства заинтересованных лиц. Дошло
до того, что некоторым правительствам приходится
покупать свободу государственного управления за
счет налоговых послаблений в отношении партий.
Отсутствие смелости решиться на непопулярные
меры к концу столетия полностью исключает воз­
можность предметного обсуждения проблемы нало­
гообложения. Напротив, именно в интересах сегод­
няшних партий отдалить экономику от такого кон­
структивизма. «Мировоззрение налогоплательщика»
является одним из важнейших средств в борьбе за
обладание правительственной властью.
98

Затем пришла мировая война, и теперь в Герма­
нии быстрее, чем где-либо еще, растет бессмыслен­
ность налоговых требований: чем более разрушена
экономика, тем меньше должен выжиматься чистый
доход сегодняшними методами. Здесь мы сталки­
ваемся с всемирно-исторической опасностью, вы­
ходящей за рамки простого застоя или деградации
экономики. Общепринятая, индивидуальная система,
основанная на самооценке, затрагивает слои населе­
ния неравномерно, и наиболее ценные из них пора­
жены больше всех, поскольку они профессионально
наиболее отдалены от спекуляций и отвергают рас­
ширение методов защиты от них. Чем решительнее
невидимое имущество и прибыль избавляются от на­
логов, чем больше отдельные прослойки населения
вследствие своей политической организации могут
обратить налоговое законодательство в свою поль­
зу, тем сильнее система затрагивает всех остальных.
В Германии сословие рантье и мелкобуржуазные до­
мовладения полностью стали жертвами [спекулян­
тов], так как инфляция и снижение арендной платы
являются скрытыми налогами, увеличение которых
многократно уничтожает чистую прибыль1. Но опас­
ность намного больше: речь идет о родовитом ари­
стократическом слое, который представляет собой
носителя нашей культуры на западноевропейской
земле. Культура немыслима без определенного уров­
ня жизни. Молодое поколение специалистов для на­
уки, искусства и техники требует духовного совер­
шенствования, которое в целом исключает грубую
борьбу за существование для их отцов и матерей.
Если уничтожить эту предпосылку, как это медленно
происходит в Англии с момента появления налогово­
го законодательства 1908 года и в ужасающем темпе
в Германии со времен революции, то произойдет от1

S. 275 ff. [Шпенглер О. Воссоздание Германского рейха. С. 118.]
99

каз от будущего своего народа в пользу сиюминут­
ного мгновения, в пользу «хлеба и зрелищ» для масс
избирателей, введенных в заблуждение своими лиде­
рами. Здесь мы стоим перед фактом, который нельзя
отрицать: западноевропейская налоговая политика
превращается в банальный большевизм, угрожаю­
щий сровнять с землей все, что выделяется, все, что
было взращено и воспитано, все, что в конце концов
также относится к предпосылкам [соответствующе­
го] уровня технического мышления и соответствен­
но уровня нашего экономического положения. Мы
видим в Европе отчуждение собственности из-за на­
логов у самых ценных слоев населения, которые ста­
новятся новыми эмигрантами — но не из отечества,
а из старого имения. Уже уничтожены целые слои,
которые были носителями нашего образования в са­
мом широком смысле этого слова. В 1870 году были
воспитаны спекулянты, наживающиеся на военных
поставках, которые в 1918 году действуют как воспи­
татели уже сами, так как больше нет того общества,
которое могло бы воспитать иначе.
Эта опасность, которая возвращает к идее о не­
обходимости направлять большую часть оборотных
средств от отдельных домохозяйств в государствен­
ный бюджет, без понимания или желания понять,
о чем идет речь, кажется единственным возможным
спасением, и здесь Германия, как страна идей, мо­
жет стать примером для всего мира, над которым
нависает угроза стать жертвой такой же ошибки.
Налоговый вопрос должен быть по-новому постав­
лен и продуман в экономической жизни; вместо
суверенных прав XVIII века и идеологии XIX века
должен прийти экономический опыт XX века. Не­
обходимо созвать международный конгресс, состоя­
щий из специалистов в области экономической жиз­
ни, который на основании опыта исследует форму
передачи размера налога из частных домохозяйств
100

в государственный бюджет, который установит,
при каких обстоятельствах и каким образом можно
снять с учета экономически работающие единицы —
предприятия, а не лиц, обладающих в силу обстоя­
тельств собственностью. Необходимо понимать, что
только вместе с предприятиями можно поставить на
учет владельцев, поскольку в долгосрочной перспек­
тиве не может существовать убыточной собствен­
ности. Чем более «справедливым»1 является налог,
тем более несправедлив он сегодня [на самом деле].
При обсуждении этих понятий [именно] экономи­
ка должна иметь право первого слова, а не юрист,
профессиональный политик или финансовый госслу­
жащий. Если западноевропейскому миру не удастся
освободиться от предрассудков и уязвимости демо­
кратической эпохи, то он опустится до экономиче­
ского уровня, который больше не позволит сохра­
нить подавляющее большинство людей, не говоря
уже о сохранении их культуры2.

Сегодняшние отношения
между мировой экономикой
и мировой политикой (1926)
Доклад, представленный
9 ноября
1926 года членам Промышленного
клуба
в
Дюссельдорфе

Несмотря на то что Германия, во времена правле­
ния Бисмарка являвшаяся важным субъектом и цен­
тром всемирно-политических решений, сегодня по
большей части зависит от решений иностранных сил,
чего никогда ранее не случалось ни с одной большой
1

По мнению большинства. — Примеч. А. Р.
Über Reformvorschlage. S. 277 ff. [Воссоздание Германского
рейха. С. 119-122.]
2

101

страной со времен эпохи Наполеона, причем в эко­
номическом плане не менее чем в военном и полити­
ческом, все еще остаются сложные вопросы эконо­
мического характера, которые требуют правильной
постановки как для Германии, так и для немецкого
экономического управления, чтобы в целом обеспе­
чить возможность надлежащего решения проблем.
Это — судьба, когда на отдельных людей возлагает­
ся такая ответственность, и они должны осознавать:
чтобы судьба вверяла в их руки для управления все
больше и больше областей жизнедеятельности, не­
обходимо обладать определенным типом видения
и умения решать задачи, в этом и заключается не­
посредственно их обязанность — правильно видеть
и принимать правильные решения. Тот, кто не мо­
жет правильно видеть крупную проблему, на прак­
тике добьется лишь губительных результатов. И на
протяжении длительного периода времени я вижу,
как эта опасность настигает немецкую экономику.
Я снова и снова высказываю мнение, что по­
литика и экономика являются разными областями
человеческой жизни, мыслей и деятельности, кото­
рые, однако, как стороны этой самой жизни не мо­
гут быть отделены друг от друга; что политика, без­
условно, является главной, и экономическая жизнь
без надлежащего политического управления страной
должна прийти к упадку. Это то, с чем не хочет сми­
риться гордость экономического управленца.
Он слишком склонен отвергать работу полити­
ков своим образом действий с рьяной надменно­
стью и с ущербом для себя, но немедленно зовет
политику на помощь, как только и до тех пор, пока
она, по его мнению, может быть использована в его
интересах. Он хочет придать ей форму и направле­
ние, которые кажутся ему в настоящий момент са­
мыми целесообразными для нее. Хотя сегодня эта
закономерность во всем мире пока еще является
102

незначительной, поверхностной и ошибочной, она
может стать злым роком, если политика сама по себе
будет слабой и больной, без собственной цели и соб­
ственной гордости, и поэтому будет страдать от слу­
чайных и недальновидных вмешательств экономики.
Экономическая жизнь народа всегда нуждается в са­
мостоятельной, а не в уступчивой и подчиняющейся
политике. Сегодня во всем мире мы видим противо­
положную картину, и в этом причина того, что ни
та, ни другая не могут управляться правильно и без­
опасно. Поэтому необходимо выявить тесную взаи­
мосвязь великих сил политики и экономики, которая
непрерывно продолжается и неизбежно меняется
с течением исторических эпох, чтобы таким образом
установить ее положение сегодня и понять, как она
будет изменяться в определенном направлении в по­
следующие десятилетия.
Время значительных
всемирно-политических
комбинаций с экономической предпосылкой, начав­
шееся во второй половине прошлого столетия, еще
не закончилось. Напротив, эти комбинации утра­
тили [свою прежнюю] форму и стремятся к новой
[форме] иного рода, и мы находимся в центре этого
развития. Без связи с внешней политикой и без ее
поддержки не существует экономической силы и,
вероятно, экономической возможности. Также и в
условиях игнорирования экономических нужд прак­
тически невозможно сформулировать даже самую
незначительную национально-политическую идею.
Когда я говорю о взаимосвязи мировой экономи­
ки и мировой политики, я полностью понимаю, что
еще несколько десятилетий назад их взаимозависи­
мость частично недооценивалась и частично вообще
не замечалась. Не так давно экономика ключевых
индустриальных стран воспринимала политическую
деятельность в отношении себя как нежелательное
вмешательство дилетантов, а занятие политикой
103

самого экономиста в его окружении считалось чуть
ли не подтверждением своей несостоятельности [как
специалиста], доказательством тщеславия и диле­
тантства; во всяком случае, полагалось, что можно
использовать экономическую тактику в широком
масштабе, исключая при этом чисто политические
факторы, которые в то же время непосредственно
использовались в дипломатической игре. Поэтому
необходимо понимание тесной связи двух областей
власти, которая существовала на протяжении мно­
гих лет в прошлом и которая будет сохраняться
в течение многих лет в будущем. [На сегодняшний
день] существенным образом изменилась не только
внутренняя форма самой экономики, не только ми­
ровая политика с ее целями, формами и средствами
воздействия, но прежде всего и отношение между
экономикой и политикой, а именно это является
основной причиной катастроф с 1914 года, так как
такое отношение стало противоположно тому, кото­
рое сформировалось приблизительно в эпоху начала
[правления] Бисмарка.
Теперь, когда я говорю о сегодняшней взаимо­
связи политики и экономики, я не имею в виду этот
или последующие годы. Ошибочно рассматривать
экономику только в перспективе «до следующего ба­
ланса». Кризис, который можно «преодолеть» в те­
чение пары лет, — это вообще не кризис, а лишь
незначительное затруднение. И сейчас заблужда­
ются по поводу степени тяжести кризиса, который
только начался, но еще не закончился. Важные про­
блемы, которые по ходу своего развития затрагивает
мировая экономика, имеют вековую природу. Такие
проблемы требуют десятилетий на свое проявление
и десятилетий не на то, чтобы прийти к их «реше­
нию», а на то, чтобы достичь органической фор­
мы, из которой затем возникнут новые проблемы.
Все значительные расстройства, которыми больна
104

сегодня международная экономика, существовали
еще до войны. Нет ничего действительно нового, что
появилось бы с того времени. Они были преобразова­
ны, смещены и обострены войной и ее последствия­
ми, но никогда нельзя понять их глубокую сущность,
если не знать, насколько они стары. Проще говоря,
речь идет о том, что в течение XIX века народы За­
падной Европы, если так можно выразиться — «бе­
лая раса», сформировали свое политико-экономиче­
ское бытие в соответствующей форме, которая уже
к концу XIX века не могла больше сохраняться. Мы
являемся наследниками этого столетия и должны
принимать и преодолевать его последствия.
Все, что происходило в истории, совершалось не
между группами заинтересованных или отдельных
лиц, а между крупными живыми организмами, ко­
торые мы определяем как государства, т. е. полити­
чески организованные народы. Это также касается
и экономики. Необходимо ясно понимать, что от сто­
летия к столетию важные вопросы и тенденции раз­
вития экономики обладали наличием организованно­
го народного и государственного аппарата, которые
вместе представляют собой тело экономики. Между­
народная экономика — это сумма того, что проис­
ходит в этих телах и прежде всего в каждом из них
отдельно. Она является очень рыхлой структурой,
состоящей из множества экономических субъектов,
и если кто-то верил, что к мировой экономике мож­
но относиться как к индивиду, ведущему единую
внутреннюю и внешнюю жизнь, то в будущем, как
и всегда, это приведет к самым тяжелым экономи­
ко-психологическим просчетам. Мы не только от­
далились от этого, мы вообще никогда к этому не
приходили. Международная экономика всегда со­
стояла и всегда будет состоять из ряда националь­
ных экономик, и история международной экономи­
ки будет по большей части состоять из настроений
105

и событий, которые развиваются между этими те­
лами вследствие их собственной жизни. Но сами
эти тела, которые в течение последних десятилетий
управляли судьбой экономики или пострадали от
нее, сформировались по большей части в эпоху На­
полеона.
Когда с Венским конгрессом политическая фор­
ма «белых государств», включая Россию, в отличие
от государств неевропейских континентов достигла
определенной консолидации, то эта структура отли­
чалась от системы XVIII столетия тем, что династи­
ческие образования — de facto или in spe — превра­
тились в национальные государства. Как известно,
Германия и Италия сначала должны были обрести
эту форму. Она была создана в 1815 году, и если
в ином случае сильная власть, как, например, в Ав­
стрии, в течение XIX столетия пришла в упадок, то
это было связано с тем, что ее форма не являлась
национальным государством и не могла им быть.
Это бесконечно важно, поскольку в течение целого
столетия национальные государства, а именно гео­
графически ограниченные народные объединения
с единым родным языком, были единицами, в ко­
торых развивалась современная экономика. В част­
ности, не было бы крупных портов в Одессе или
Триесте, если бы не было российского или австровенгерского государства. Не было бы никакого пре­
имущества Гамбурга перед Любеком и Бременом,
если бы за ними не находилась Эльба со столицей
70-миллионной страны. В формировании крупных
торговых городов, промышленных центров и транс­
портных путей ключевую роль играет то, где проле­
гают границы государства, внутри которых экономи­
ческая жизнь образует замкнутую единицу. Так как
эти государства уже существовали, то экономика
XIX века, а также промышленность и транспортное
сообщение приспособились к условиям политической
106

географии, а именно образовали такую органиче­
скую форму, что преднамеренное разрушение или
уничтожение такого уже не молодого экономиче­
ского тела является катастрофой (как мы испытали
это на Востоке), которую невозможно восприни­
мать излишне серьезно. Верхняя Силезия являлась
единицей, которая простым пересмотром границ не
могла быть разделена на две жизнеспособные части,
так же как «пан-Европа», если уж называть смехот­
ворные понятия, едва ли может быть преобразована
в экономического индивидуума посредством отмены
границ.
Правительства этих государств вследствие вну­
тренних очень сильных, надпартийных и поэтому
больше дипломатических, чем экономических, раз­
думий почти в течение всего XIX столетия практиче­
ски не обращали внимания на тот факт, что государ­
ства были также и экономическими единицами. То,
что мы называем сегодня «манчестерской школой»,
в сущности, являлось laisser aller1. С одной стороны,
обязанностью правительства, разумеется, являлось
развитие экономики в общем смысле, без каких-ли­
бо конкретных понятий, целей и методов, связанных
с ней. С другой стороны, понятие частного хозяйства
было сформировано в таком смысле, который сегод­
ня утрачен. В частности, в Англии, как и в Герма­
нии первых лет правления Бисмарка, независимость
экономического развития от любого политического
косого взгляда была до такой степени абсолютна, что
мы сегодня едва ли можем себе это представить.
В результате начиная с эпохи Наполеона и в те­
чение целого столетия в мире образовался ряд поли­
тически сильных держав, которые включали в себя
только белое население и которые одновременно
1
Laisser aller (φρ. «разрешите идти») — девиз сторонников
свободной торговли в XVIII —XIX вв. — Примеч. М М

107

являлись единственными и исключительно влиятель­
ными экономическими единицами. Это очень суще­
ственное отличие от XVIII века: ни одно из «цвет­
ных» государств не принималось во внимание — ни
Турция, ни Китай, ни Япония, ни Персия, хотя Тур­
ция в XVIII веке все еще была серьезной, великой
державой, которая также играла роль в Европе. Ве­
ликие державы белой расы полностью преобладали
в это время. Они определили экономическую форму
мира и его разделение на производящие и потребля­
ющие зоны без малейшего противодействия с какойлибо стороны, и они привели формирование полити­
ческой организации мира в этом столетии к опреде­
ленному завершению.
Это — наследие прошлого, которое мы имеем
сегодня и в условиях которого мы находимся. Если
XX век, в котором мы живем и на который работаем,
оставит после себя новые формы, которых, во вся­
ком случае, пока нет, тогда то, что мы переживаем
в больших кризисах и катастрофах — это родовые
муки новых сил и форм, которые будут образованы
из старых по воле человека или против нее, так как
они предопределены для грядущей эпохи.
Так, в первой половине прошлого столетия про­
изошла революция, беспримерная во всемирной
истории, а именно революция в области производ­
ства. Речь идет о масштабном возникновении маши­
ностроительной промышленности. Если бы мы могли
взглянуть глазами историка из отдаленного будуще­
го на то, что тогда происходило, потому что сегодня
прошло еще слишком мало времени, чтобы увидеть
весь невероятный размах этого события, то должна
получиться картина населения, которое собиралось
предпринимать медленное продвижение вперед на
протяжении почти целого тысячелетия, а потом вне­
запно последовал крутой подъем вроде взрыва, кото­
рый, как мы сказали, не имел себе в прошлом ничего
108

равного. Это весьма существенно для экономических
последствий, когда толчок к столь радикальному пе­
ревороту всех экономических отношений исходит
не от практической необходимости или практики
в целом, а от психологического импульса, который
изначально находится за пределами экономического
аспекта.
Эпоха великих технических изобретений началась
уже в XVIII веке. Но в то время, когда речь в основ­
ном шла об изобретениях ученых, чьи знания остава­
лись ограниченными ученым кругом и теоретическим
честолюбием, изобретения сами по себе никогда не
внедрялись в практику в таком большом количестве,
как это происходило в XIX столетии. Это различие
вовсе не являлось следствием нужды или неутолимой
потребности в общем усовершенствовании жизнен­
ного уклада, но было результатом теоретического ми­
ровоззрения, которое мы сегодня, оглядываясь назад,
можем также описать как слепую и даже фанатичную
веру в «прогресс» «человечества». Под «прогрессом»
во времена Вольтера подразумевалось просвещение,
отличное от церковного, во времена романтизма —
нравственно-гуманистическое углубление, в конце
столетия — нечто техническое, ярая борьба с «при­
родой», ее покорение и овладение ею. Во времена
Наполеона в это движение внедряется наполеонов­
ский темп и наполеоновская воля к власти, возвы­
шенная амбициозность, часто превосходящая матери­
альные выгоды, которой крайне недоставало в этой
форме экономике предыдущих столетий. Впервые за
последние несколько десятилетий преобразование
экономики происходит извне, и такая экономика за
одно десятилетие больше, чем ранее за тысячелетие,
в корне изменяет картину во всех частях света.
По веским причинам я хочу провести здесь раз­
личие между натуральным и искусственным произ­
водством. Сегодня принято говорить о производстве
109

и в целом о кризисе производства. Но все-таки сле­
дует осознавать, что «производство» в своей глубо­
чайшей сущности больше не является чем-то еди­
ным. Есть тип производства, существующий с тех
пор, как появились люди, возделывающие землю,
и есть второй тип, которому всего сто лет и не
больше. Не имея возможности провести четкую
границу, следует все же отметить, что нас сегодня
волнует и для нас имеет решающее значение то,
что является «натуральным», сельскохозяйствен­
ным и кустарным производством, производством
неотъемлемых жизненных потребностей: питания,
одежды, жилья — то, что сохраняется в очевидном
балансе между потребностью и производством, тог­
да как промышленная продукция, созданная вслед­
ствие стремления к изобретениям посредством тех­
ники, использующей пар, электричество и химию,
является тем, что сначала планируется, добавляется
и должно создать свою экономическую потребность.
Если крупная промышленность — в самом широком
смысле этого слова — с тех пор как она стала доми­
нирующим фактом в XIX веке, должна обозначаться
как искусственная, то под этим также следует под­
разумевать, что отношение между затратой труда
и питанием не является таким простым и прямым,
как, например, для ремесленника или крестьянина,
которого в буквальном смысле кормили его руки.
В данном случае цикл работы от сбыта до заработ­
ка очень запутан и неясен и в географическом пла­
не также охватывает гораздо большие пространства.
Но речь идет о перспективных решениях, в первую
очередь о рассмотрении того, что натуральное про­
изводство, по крайней мере, защищено от вероят­
ности однажды стать избыточным уже потому, что
производитель и потребитель рассматриваются как
замкнутое население и в значительной степени яв­
ляются идентичными; его даже нельзя отделить от
ПО

живой народности, между тем как во время войны
мы узнали, что население целых стран за короткое
время может освободиться от веры в необходимость
значительной части промышленного производства,
когда его продукты больше не являются доступными,
и может вернуться к «природной» потребности. Это
представляет собой большую опасность для стран,
обладающих преимущественно крупной промыш­
ленностью. Нельзя отказаться от хлеба и одежды
в пользу чего-то более простого. Но снова можно из
автомобилиста стать пешеходом или остаться дома,
вместо телеграммы написать письмо и снова отпра­
вить гонца вместо поезда. В любом случае в момент
серьезных общественных потрясений искусственное
производство не является полностью защищенным,
не говоря уже о его экономической рентабельности.
Теперь к первичному результату возникновения
промышленности в значительной степени относится
тот факт, что она имеет все еще преобладающую се­
годня форму, при которой нельзя отказаться от ис­
пользования угля, а именно уголь, как самое трудно
транспортируемое средство производства, обуслов­
ливает то, что политические образования 1815 года,
которым по случайному стечению обстоятельств
представилась возможность обладать самыми круп­
ными залежами угля, благодаря этой геологической
случайности стали сегодня ведущими промышленны­
ми странами мира. Следует разъяснить, как развива­
лась бы Германия, если бы в Верхней Силезии, в Руре
и Саксонии не оказалось бы месторождений угля.
Если бы, напротив, в районе Средиземноморья нахо­
дились огромные залежи угля, то Испания и Италия
были бы богатыми промышленными странами с на­
селением вдвое большим, а Германия главным обра­
зом представляла бы собой крестьянские земли, как
это сегодня можно наблюдать на юге. По-видимому,
чисто экономический факт, заключающийся в том,
111

что в пределах появившихся во времена Наполеона
государственных и международных границ залежи
угля были распределены по-разному, привел к фор­
мированию системы великих держав, которая в пе­
риод между 1870 годом и Мировой войной опреде­
ляла судьбы мира и была уничтожена этой войной,
которая также являлась результатом несоответствия
экономического и политического положения наций.
Например, такая страна, как Бельгия, была пере­
дана Голландии во время Венского конгресса в ка­
честве провинции, так как была слишком незначи­
тельной, чтобы привлечь к себе большее внимание.
Сегодня отношение полностью изменилось в проти­
воположную сторону именно потому, что месторож­
дения угля находятся на бельгийской, а не на гол­
ландской земле. Отступление [с политической арены]
таких бесспорно великих держав XVII —XVIII веков,
как Испания и Швеция, основывается фактически
на том, что эти страны вследствие отсутствия угля
на своих территориях не могли принимать участия
в политическом развитии. Также не следует забы­
вать, что резкий подъем Германии до уровня миро­
вой державы во времена правления Бисмарка и по­
сле него начался только вместе с формированием
немецкой промышленности, которое стало господ­
ствующим событием наряду с образованием рейха.
Процесс формирования промышленности развивал­
ся в Западной Европе и Северной Америке, и только
здесь с середины XIX столетия началась негласная
борьба за превосходство между землей и углем. Па­
хотная земля еще во времена Наполеона являлась
единственным, что имело значение, и когда шла речь
о богатой и плодородной земле, то подразумевалось
плодородие почвы для крестьян, а не для горняков.
Но сейчас, когда впервые в истории международ­
ной экономики всего мира в целях политической
значимости страны рассматривается нечто другое,
112

отличное от первобытного хозяйства, происходит
внутреннее преобразование процесса формирования
великих культурных наций, которое сегодня пока
еще нельзя осознать.
В 1801 году в Ирландии насчитывалось около
6 миллионов жителей, а в Англии — 9, сегодня
Ирландия насчитывает около 4, а Англия — око­
ло 40 миллионов жителей. Около 1800 года Герма­
ния в пределах своих границ 1914 года имела около
20 миллионов жителей — меньше, чем во Франции.
В областях, которые лежат сегодня за пределами про­
мышленного развития, численность населения с тех
пор не стала значительно больше; остальные области
с трехкратным увеличением численности населения
располагаются в промышленных зонах и в точках
транспортных узлов, и сегодня только на немецком
угле обитает шестая часть немецкой нации. Эффект
угля, способствующий размножению людей, — это
фактор, который начиная с экономики постепенно
влечет на свой путь всю политику большого стиля.
Так как уголь являлся необходимой основой для раз­
вития массовой промышленности, ибо он требовал
огромного количества рабочих рук, он привлекал все
большее число людей из других областей, опусто­
шал сельскую местность и приводил во всех странах
с белым населением к массовой внутренней мигра­
ции, масштаб которой сегодня все еще точно неизве­
стен. Когда «белое» население всего мира, которое,
несмотря на то что «прогресс человечества» зависел
только от белых наций, составляло в 1800 году не бо­
лее 100 миллионов человек (я не учитываю Россию,
так как она занимает особое положение), и когда эта
цифра в 1914 году выросла более чем до полумилли­
арда, что является ростом, не имеющим равных при­
меров в истории, то речь идет о росте исключитель­
но угольных районов, промышленных городов, а так­
же транспортных развязок, которые их соединяли.
ИЗ

Численность «цветного» населения земли в этом сто­
летии осталась практически на том же уровне. Пере­
полненность белой расы является следствием непред­
виденного экономического факта, заключающегося
в том, что уголь и его использование в определенной
степени оказывают эффект размножения, что явля­
ется беспрецедентным. Когда общественное здраво­
охранение стало само собой разумеющейся задачей
для всех государств, когда жизнь каждого отдельно­
го человека — неважно, является ли она ценной или
не очень, — должна сохраняться и по возможности
продлеваться, то в основе этого лежит совершенно
бессознательное чувство, что сегодняшний народ
в борьбе политически организованных великих дер­
жав Европы нуждается в жизни каждого отдельно­
го человека независимо от его качества — значение
имеет лишь количество, и такое планомерное уве­
личение народного тела любой ценой привело к на­
громождению людей, расширению типа массового
народа, о котором не имели представления в эпоху
Наполеона. Если вести речь о современных великих
державах 1914 года, то каждый мысленно представ­
лял народ, чья численность должна была насчитывать
десятки миллионов, если вообще было желание ее
вычислять. Это был такой порядок величин, который
мог развиться только путем экономической револю­
ции посредством машинной индустрии. Но с другой
стороны, что является крайне важным для политики,
существенно изменились сознание и структура этих
народов, внутреннее единство было утрачено. Еще
в период революции 1848 года можно было сказать,
что подавляющая часть европейских наций в значи­
тельной степени демонстрировала гармоничное со­
циальное, общественное разделение на классы. Было
относительно безразлично, называли кого-то бюрге­
ром или крестьянином, городским или сельским жи­
телем. В любом случае страны, как правило, были
114

заселены таким образом, что население в пределах
естественных провинций могло само себя кормить,
образуя органичные единицы от области к области.
В настоящее время появился такой тип наций, ко­
торый существенно отличается от этого. Можно
сказать, что каждый народ, в области проживания
которого возникли крупные промышленные участки,
с тех пор как он подвергся совершенно односторон­
нему росту, в сущности состоит теперь из двух на­
родов, которых объединяет язык и государство, но
которые не обладают едиными взглядами на жизнь,
как раньше. Ибо огромные массы белых, вырван­
ных с корнем людей, которые накопились в про­
мышленных районах Европы, а затем и Северной
Америки, чувствуют себя иначе и думают иначе, чем
оставшиеся в нетронутых слоях и областях. Появи­
лось противопоставление, впервые четко, но оши­
бочно сформулированное Марксом, — «буржуазия
и пролетариат», которое с тех пор во всех странах,
рассматриваемых здесь, все больше и больше опре­
деляло партийную политику, а вместе с ней также
и внешнюю политику и, следовательно, сегодня в не­
мыслимой степени определяет ход мировой полити­
ки. Исходной точкой для этого поразительного раз­
вития является, как уже было сказано, накопление
молодых, слившихся вместе, неорганических масс
людей вокруг месторождений угля; конечным про­
дуктом является расщепление упомянутых наций на
два больших множества, которые едва ли могут по­
нять друг друга вследствие внутренних противоре­
чий жизненного уклада и восприятия.
Присовокупим к этому кое-что еще: впервые со
второй половины XIX столетия страну начали оце­
нивать как великую державу, как прогрессивную
или отсталую, как богатую или бедную и даже как
цивилизованную и нецивилизованную все боль­
ше и больше на основании того, существовали ли
115

такого рода промышленные области в пределах ее
границ или нет. Мы и сегодня едва ли можем это по­
нять, но все же данный фактор был решающим для
исторического развития последующей эпохи. Когда
в 1800 году говорили о богатстве народа, то подраз­
умевали нечто совершенно иное, чем в 1900 году.
Если мы исключим промышленность, то «националь­
ное богатство» страны в сегодняшнем представлении
будет отсутствовать. [Сегодня] «капитал» — это не­
что иное по масштабу и размеру, чем было пятьде­
сят лет назад, так как вся структура экономического
производства исчисляется другими типами и мера­
ми стоимости. Но таким же образом, как богатые
и бедные народы выражают новое различие, миро­
вые народы постепенно, но все более стремительно
распадаются на народы производителей и потреби­
телей, а именно при взгляде на промышленность.
И поскольку с производством в более узком смыс­
ле, а именно «искусственным» [производством], как
я называю его здесь, также каждый раз связана
все более сильная мощь капитала и все более зна­
чительная политическая сила, то в мире примерно
со времен правления Бисмарка нация потребителей
одновременно стала политически более слабой на­
цией: при осложнении международных отношений,
нарушении договоров и национальных войнах такая
страна обречена идти на уступки из-за недостатка
финансовой и военной силы для оказания сопротив­
ления. Едва ли существует ряд торговых договоров,
в которых четко не отмечен этот факт, проявляю­
щийся в наличии промышленного и соответствен­
но политического превосходства, с одной стороны,
и его отсутствии — с другой.
Повторю еще раз: когда все цветные и большая
часть белых стран, имевшие ранее статус великих дер­
жав, утратили его в течение XIX века, когда Соеди­
ненные Штаты в отличие от более важной в прошлом
116

Латинской Америки все больше вступали в круг ве­
ликих держав, когда Германия пережила мощный
подъем, который со всех сторон вызвал потрясение
и враждебные настроения, то это снова и снова ос­
новывается на том, что этот тип производственной
экономики с массовым сбытом в дальние страны на­
шел необходимую опору в виде залежей угля лишь
в некоторых странах. Это первая — положительная —
сторона такого развития.
Опасность, связанная с этим, ранее не ощуща­
лась, так же как не ощущается еще и сегодня, в той
мере, в какой это было необходимо. Так, основопо­
лагающий факт такого типа производства, который
я назвал здесь искусственным, заключается в изме­
нении спроса и предложения. Все начинается с того,
что вследствие теоретического интереса создается
великое техническое изобретение, в котором до того
момента никто не нуждался, так как никто не по­
дозревал о нем; что это изобретение делается фун­
даментом прибыльного практического процесса; что
только тогда для продукта ищется круг клиентов; что
массовое производство снова обусловливает увели­
чение численности людей в области производства,
но по этой причине растет необходимость обеспе­
чения сбыта, чтобы прокормить этих людей, — а это
приводит к все большему усовершенствованию про­
цесса производства, к более прогрессивным мето­
дам, к преодолению конкуренции посредством бо­
лее высокой эффективности, что, в свою очередь,
возвращает нас в начало: к новому техническому
изобретению, очередному увеличению численно­
сти людей, поиску рынков сбыта и необходимо­
сти в большем сбыте. Вследствие этого в течение
XIX века в экономически прогрессирующих стра­
нах, чей производственный темп и напряжение уве­
личивались от десятилетия к десятилетию, развилась
своего рода цикличная лихорадка. Это состояние
117

постепенно распространилось от непосредственно
промышленных кругов на все население. Я хотел
бы напомнить вам о средствах рекламы, о крупных
выставках, об откровенно спортивном интересе
всего общественного мнения в газетах и во время
демонстраций каждого нового изобретения, о вос­
хищении и национальной гордости, которая возрас­
тает с каждым новым рекордом уровня и скорости:
нечто, о чем в XVIII веке не знал никто. Серьезный
исторический факт заключается в том, что понятие
«прогресс человечества» стало лозунгом, под кото­
рым подразумевается исключительно совокупность
технических достижений, в целесообразности кото­
рых не было никаких сомнений, поскольку они все
и при любых обстоятельствах должны и обязаны ис­
пользоваться. Наряду с опьянением статистикой по­
явилось удовлетворение, рядом с этой лихорадкой
появились рекорды, которые одобрялись в каждой
стране в любом количестве и любого типа и каса­
лись всего еще не достигнутого другими странами:
числа крупных городов, доменных печей, самолетов,
протяженности железной дороги и телефонных про­
водов, объема добытого угля и руды. Это явление,
с другой стороны, способствовало психологическому
возбуждению потребления, которое было неизбеж­
ным и которое также постепенно приводило к пере­
напряжению международного экономического по­
ложения. Это следствие чрезмерного возбуждения
спроса, по большей части мнимого спроса, это по­
рождение не через развитие душевного совершен­
ствования, а через навязанную внешнюю роскошь
культурного народа, особенно его низших городских
слоев, так что средний уровень жизни принимает­
ся как нечто само собой разумеющееся, [но] кото­
рый, однако, в долгосрочной перспективе даже без
войны не мог бы быть устойчивым. Мы совершенно
не должны сомневаться в том, что качество жизни
118

населения, которое, например, в течение последних
двадцати лет до войны считалось в Германии нор­
мальным, никогда не будет достигнуто снова; оно
было неестественным и требовало таких затрат тру­
да от отдельного человека, которые он не хотел или
не мог выполнять продолжительное время. То же
самое касается Англии и Америки, не говоря уже
о России и других странах.
Далее, следствием необходимости при любых об­
стоятельствах найти рынок сбыта для сделанного
продукта за пределами промышленной области яви­
лось то, что производители стали обращаться к не­
европейским народам со все более настойчивым
требованием потреблять [европейскую] продукцию.
От простой рекламы и предложения перешли к по­
литическому давлению, подавлению цветной конку­
ренции и даже, при определенных обстоятельствах,
к войне. Это привело к преступлениям. В Индии
случилось так, что с целью препятствования само­
снабжению индийцев собственными ткацкими из­
делиями жителям целых деревень отрезали большие
пальцы. В этом же направлении лежит «открытие»
Китая и раздел Африки с его многочисленными во­
енными экспедициями. На протяжении десятилетий
цветной мир мог поглощать этот усиленный поток
предложений. Но и тогда должен был наступить мо­
мент, когда было бы достигнуто насыщение. И те­
перь проявляется опасность этого искусственного
производства: любая страна, которая, в сущности,
сохранила форму натурального производства, на­
пример страны Скандинавии или Италия, будет в со­
стоянии преодолеть кризис сбыта, так как, по сути,
[там] каждый индивид, несмотря ни на что, может
прокормиться. Но толпы людей, которые неожидан­
но скопились в угледобывающих районах, находятся
между жизнью и смертью и зависят от возможности
как можно быстрее получить в свои руки из дальних
119

стран денежный эквивалент изготовленного продук­
та, благодаря которому они смогут питаться.
Как расстояние до [точки] сбыта постепенно уве­
личивалось на протяжении десятилетий, так и закуп­
ка продовольствия постепенно территориально от­
далялась, и таким образом развивалось облегчение
интенсивного сообщения с областями сбыта, с одной
стороны, и доставки сырьевых материалов и продук­
тов питания — с другой, как непременное условие
для сохранения жизни миллионов людей в этих бит­
ком набитых областях. Естественные народы стали
искусственными.
Такова экономическая сторона этого развития.
Неизбежно, что данный круговорот фактов будет
оказывать возрастающее давление на характер, пути
и цели международной политики. Это также мож­
но наблюдать в течение последнего десятилетия. Но
удивительно, насколько медленно происходил дан­
ный процесс и насколько незначительная часть госу­
дарственных деятелей ведущих стран предвидела по­
следствия такого развития. Прежде всего [отметим]
тот факт, что политике пришлось начать рассматри­
вать остальные континенты как нечто чрезвычайно
важное. Еще в эпоху Наполеона этого практически
не происходило. Африка являлась наиболее мало­
значимым континентом, а Китай — образцом для ба­
лов-маскарадов. Теперь, однако, началось соревнова­
ние промышленно развитых стран за политическую
власть над областями, которые можно рассматривать
и без которых нельзя больше обойтись как без по­
ставщиков сырья и покупателей промышленной про­
дукции.
Исключительно политическая государственная
мысль середины XIX столетия была поддержана толь­
ко тем фактом, что крупная промышленность в стра­
не способствовала богатству, росту численности на­
селения и тем самым также возможности получения
120

в свои руки военных и финансовых средств воздей­
ствия. Уголь служит пушкам, пушки — исторической
традиции. Появление армий с миллионной численно­
стью вместо стотысячной, которая была в 1815 году,
стало возможным лишь благодаря новому масштабу
всего того, что раньше называлось национальным бо­
гатством, военной мощью и потребностью в воору­
жении. Но здесь также произошла перемена в обрат­
ную сторону, как и в отношении спроса и предложе­
ния: к концу столетия политика теряет ведущую роль
в отношении между политикой и экономикой. Из­
начально был уголь, промышленность и ее продукт,
который давал мощные средства для войска и вместе
с тем для политики великих держав. Теперь, когда
проявляется смутное чувство, что эти основания
не являются незыблемыми при любых условиях, по­
литика медленно и незаметно начинает подчиняться
экономической деятельности. Теперь пушки служат
углю. Полная зависимость от экономических потреб­
ностей существует примерно с 1910 года. Полностью
это заметили только в период мировой войны. Эко­
номический и служащий ему политический импери­
ализм — это то, как можно обозначить данный но­
вый тип политики, — ставит перед собой задачу обе­
спечить извне существование массового народа, так
как такой народ не может найти себе пропитание
в пределах собственных границ после того, как его
численность вследствие индустриализации вышла
широко за пределы этих возможностей. Этой цели
служат политика колоний, протектораты и сферы
влияния, освоение Китая, внедрение в тропическую
Америку, знаменитый лозунг «место под солнцем»,
раздел Африки на зоны эксплуатации, ведение ряда
войн: против буров, в Египте и Марокко, в Китае,
Бирме и на Мадагаскаре, на границах Индии и Тур­
кестана, чтобы заполучить экономические возмож­
ности только для одной державы. Результатом этой
121

ранней эпохи империализма стало то, что отдельные
великие державы — «мировые державы» — выкри­
сталлизовались из числа держав среднего уровня
влияния, так как они в какой-либо форме проводили
империалистическую политику, потому что отказ от
нее в противном случае означал бы экономический
упадок для миллионов собственных жителей этих
стран. Империализм, который существовал в ра­
стущем военном вооружении и готовности к войне
мировых держав, чтобы сохранить свое место сре­
ди таких наций высшей категории и иметь возмож­
ность оказывать давление на более слабые страны
во время всех, даже чисто экономических перегово­
ров, в конце концов привел к катастрофе, которую
представляло собой внезапное начало мировой вой­
ны. Высокое напряжение уже давно было достигну­
то. Если взглянуть на вещи с экономической точки
зрения, то точка насыщения всего мирового рынка
продуктами была угрожающе близка к достиже­
нию примерно в период между 1900 и 1910 годами.
Еще тогда звучали предупреждения с призывами
к своевременным переговорам об установлении
ограничений и общем сдерживании роста производ­
ства. Само собой разумеется, что для исторических
фактов, которые сильнее людей, соображения тако­
го рода не увенчались успехом; никто, занимающий
ответственную должность, добровольно не откажет­
ся от полученной власти и связанных с ней выгод
для своей страны, чтобы предоставить выгоду другой
стране. В любом случае угрожающий уровень кон­
куренции ведущих стран, которые полностью стали
промышленными, колониальными и империалисти­
ческими, был близок к взрыву уже во время русскояпонской войны. За то, что в то время его все же
удалось избежать, и перенасыщение рынка сред­
ствами производства еще не проявлялось так ярко,
мы должны быть благодарны исключительно тому
122

обстоятельству, что с момента окончания этой войны
и до начала мировой войны готовность к принятию
такого окончательного решения привела к тому, что
сама по себе подготовка военных запасов для армии
достигла невообразимого размера — достаточного
для избавления от трудностей сбыта на целое деся­
тилетие, и это, к сожалению, стало причиной игно­
рирования фактов. Это, безусловно, является воз­
растанием искусственного характера производства
вплоть до высшего предела.
Затем настала великая война или, если выражать­
ся более точно, первая из великих решающих войн.
Здесь степень политической дальновидности отдель­
ных правительств по поводу экономических аспек­
тов стала совершенно иной. Единственной стра­
ной, которая изначально знала, что эта война также
должна привести к определенному решению эконо­
мических вопросов, была Англия. Известное выска­
зывание Эдуарда VII о том, что Германия слишком
поздно вступила в крут великих наций, а также дру­
гие, которые часто были на слуху, о том, что Англии
однажды придется вести эту войну ради «уикенда»,
обозначают очень четкое понимание фактов, кото­
рые уже за пять десятилетий развились до такой
степени, что, как это является обычным в мире, на
арену выступило насилие. Постоянно изменяющиеся
методы и цели войны также свидетельствуют о мед­
ленно растущем понимании смысла событий. Если
историк однажды в далеком будущем решит прове­
сти исследование вопроса о том, почему в течение
этой войны изменились ее непосредственные и кос­
венные цели, то он с изумлением обнаружит, что из
года в год проблема насильственного ограничения
производства стран с более слабой военной силой
становилась все более отчетливой. От простого нане­
сения ущерба врагу с целью его политического и во­
енного ослабления все более сознательно переходят
123

к цели сделать более слабую нацию экономически
неспособной, а именно неконкурентоспособной на
как можно более длительный срок, по возможности
уничтожить ее промышленный потенциал, и Вер­
сальский «мир» не стремился ни к чему иному, кро­
ме передачи промышленных районов, репараций,
передачи торгового флота, разоружения. Впервые
в течение мировой войны со всей суровостью про­
явилась значительная проблема не только этого года,
но и двух столетий, основывающаяся на том факте,
что на земле слишком много белых людей, что этих
людей скопилось слишком много в Европе, что про­
изводство, которое должно кормить эти людские
массы, необязательно может рассчитывать на сбыт,
и что вследствие этого однажды следует принять
решение либо о насильственном сокращении чис­
ленности населения посредством переселения, либо
о регулировании мирового производства, либо в ка­
честве крайней меры о сокращении производства
тех стран, которые оказались слабее в политическом
состязании и должны смириться с этим фактом. Не
имеет смысла закрывать глаза на этот факт. Никакая
добрая воля к взаимопониманию не может устранить
его из мира. Великая проблема следующих десятиле­
тий заключается в том, что фактически после того,
как идея расширения производства стала идеалом
во всех странах, в повестке дня появился здравый
и честный вопрос о необходимости определенного
сокращения или регулирования — неважно, как это
называть.
Если сейчас этот вопрос не кажется таким без­
отлагательным, то следует четко осознавать, что
в Европе, в которой в настоящее время насчитыва­
ется шесть миллионов безработных, можно говорить
лишь об интермеццо передышки. Следует успеть
сделать еще много вещей, упущенных ранее, кото­
рые не осуществлялись годами или осуществлялись
124

плохо, которые были разрушены, из-за чего в на­
стоящее время, по крайней мере, возможно заблуж­
дение о тяжести данного кризиса — заблуждение,
которое в долгосрочной перспективе исчезнет.
В первую очередь, еще до войны монополия бе­
лых народов в этой области была нарушена. Пер­
вым неевропейским народом, который в наибольшей
степени благодаря сильной военной подготовке вы­
ступил в качестве самостоятельного конкурента на
мировом рынке, вместо того чтобы оставаться всего
лишь потребителем, стали японцы. Я не упомянул
Соединенные Штаты, так как они занимают особое
положение, хотя их переход от преимущественного
потребления европейских продуктов промышленно­
сти к экспорту собственных значительно обострил
ситуацию. Однако далее обнаруживается, что во вре­
мя войны, а также перед ее началом крупные место­
рождения угля во всем мире неожиданно стали все
больше и больше использоваться с целью создания
отраслей промышленности, которые будут находить­
ся к потребителю ближе, чем европейские. Сегодня
у нас есть промышленные районы в Индии, Египте,
Туркестане, Южной Африке, Канаде, Австралии.
Совершенно невозможно предвидеть, сколько вре­
мени понадобится Южной Африке, Китаю и Пер­
сии, чтобы стать в один ряд с крупнейшими промышленно развитыми странами. Как и везде, здесь
также новые обнаруженные месторождения имеют
преимущество перед наполовину выработанными.
Вопрос по-прежнему заключается в том, достаточ­
но ли ввиду такого изобилия одного лишь угольно­
го месторождения для обеспечения своих жителей
возможностями пропитания. Мы идем навстречу
энергичному использованию угля посредством рас­
творения, расплавления и т. д., которые наряду с по­
вышением эффективности также связаны со сниже­
нием потребности в материале. Кроме того, нефть
125

и гидроэнергия также стали самостоятельными кон­
курентами на рынке природных ресурсов.
Однако прежде всего со всей решительностью
выдвигается тот факт, что Европа больше не облада­
ет абсолютной военной монополией для принужде­
ния остальных континентов оставаться в положении
потребителей и отказаться от роли производителей.
В этом я вижу исторически важнейший переворот,
который русско-японская войн инициировала, а ми­
ровая война возвысила: в отличие от предыдущего
столетия великие державы Европы больше не при­
нимают решений только между собой. Цветной мир
сам стал великой силой в Африке, Восточной Азии,
исламских государствах, Центральной Америке. Это
соответствует повороту в римской истории, когда
провинции стали важнее Рима. Россия, некогда са­
мое восточное государство западного мира, являю­
щееся сегодня западным среди восточных держав
вплоть до Японии, благодаря своему духовному со­
юзу с Азией вступила на путь с непредсказуемыми
последствиями. Английские доминионы образуют
союз, и никто не знает, находится ли его центр тя­
жести в Европе или за ее пределами. Ислам продол­
жает внедрение по всей территории африканского
континента. Соединенные Штаты заняли положение,
которое все больше и больше способствует преобра­
зованию американского континента в свой собствен­
ный мир. Это явления, которые были невообразимы
полвека назад.
Таким образом, с одной стороны, имеется факт,
что состояние экономики и, следовательно, сохране­
ние численности белых народов, разросшейся сего­
дня до невероятных размеров, находится под угро­
зой; с другой стороны, второй и не менее важный
факт заключается в том, что народы за пределами Ев­
ропы должны иметь право на участие в обсуждении
вопросов экономико-политического урегулирования.
126

Кроме того, следует отметить и третье: правитель­
ства наций, находящихся под угрозой, изменили
свою форму в течение последних десятилетий. Силь­
ные правительства, например правительства времен
правления Бисмарка, а ранее также Наполеона III,
и английское правительство времен Гладстона, если
не учитывать несколько диктатур, исчезли сегодня,
и в каждой стране существует возможность бросить
всю свою мощь политического влияния, капитала и,
в конце концов, оружия на сохранение существова­
ния нации в ее абсолютной численности, а также на
сохранение или улучшение своего положения, что
в значительной степени зависит от того, получает ли
соответствующее правительство изнутри поддержку
или сопротивление1. Насколько гротескным это по­
кажется будущему наблюдателю — не совсем оче­
видно. Я не собираюсь вдаваться здесь в подробно­
сти. Кажется вполне естественным, что английский
народ вследствие воспитания на почве экономикополитического мышления фактами, несмотря на то
что, как я упоминал ранее, также распался на две
группы — промышленную массу населения и всех
остальных, — все же будет проявлять единство во
всех решающих национальных вопросах. То, что мы
сегодня называем национальным, является, по сути,
лишь практическим эгоизмом одной территории, ко­
торая вследствие своего экономико-политического
развития обречена выстоять или погибнуть как еди­
ное целое и которая вследствие этого должна пола­
гаться на каждого отдельного человека и на каждый
класс. Если вместо национализма говорить о здоро­
вом экономическом эгоизме, то не будет значитель­
ной разницы. И повод к такому типу эгоизма в пер­
вую очередь определенно имела бы та часть народа,
1
S. 180 ff. [Шпенглер О. Политические сочинения. М.г 2009.
С. 42 ел.]

127

чье существование неразрывно связано с углем, пре­
жде всего из-за того, что она первой сталкивается
с последствиями утраты или потери защиты в виде
средств власти великого государства. Так или иначе,
если мы вследствие этого посмотрим, до какой сте­
пени каждая отдельная из ведущих стран мира в слу­
чае обсуждения таких жизненно важных вопросов
сможет рассчитывать на поддержку участников [дис­
куссии], то результат будет печальным для каждой
отдельной страны. Пока речь шла о нациях, вырос­
ших в облачении зрелых форм, освященных силой
традиций, о государствах, которые сформировались
в эпоху Наполеона и оставались непоколебимыми
в эпоху Бисмарка, сила одного отдельного человека,
какой бы бесспорной она ни была, ограничивалась
огромной силой противостоявших ему традицион­
ных форм. Это также верно и для экономики, как
доказывает английская промышленность, состоящая
из традиционных обычаев и методов. Вследствие
этого лидер — будь то экономический лидер, народ­
ный лидер, дипломат или финансист — мог исполь­
зовать свое личное превосходство исключительно
внутри определенных границ. Старое государство,
старая экономика, старая фирма была силой-в-себе.
То, что будет в многообещающей для Германии ве­
ликой борьбе, которая предстоит нам в будущем, —
это, в сущности, неограниченные творческие воз­
можности для людей, которые переросли остальную
массу. В будущем во всех сферах экономики, техни­
ки, финансов, так же как и в политике, дипломатии
и войне, вероятно, что отдельный человек, благода­
ря силе своей личности и высоте своего положения
сможет перевесить все неблагоприятные факторы,
указанные мною здесь. Я должен также упомянуть
здесь имя Муссолини, человека из страны, которая
никогда не сможет стать мировой державой, несмо­
тря на то что за три года она стала чем-то похожим
128

на нее, и, без сомнения, пока жив этот человек, дан­
ная страна в Средиземноморье может играть роль
превосходящей силы; и также возможно, что внутри
самой экономической единицы, сформировавшейся
в самых неблагоприятных условиях войны, все мо­
жет перевесить лишь исключительное превосход­
ство руководящей личности, что, с другой стороны,
направлено на планомерную тактику уничтожения
новых политических методов. В течение XX века
я предвижу историческую эпоху, а именно эконо­
мико-историческую и политико-историческую, в ко­
торой менее важную роль будут играть государства
и конституции, еще менее важную — диктаты и до­
говоры, но все более и более значительными будут
великие имена, звучание которых будет поднимать
силы и выигрывать духовные сражения. Народ, у ко­
торого есть сильные личности, полный сил и мень­
ше всего связанный с сохраняющимися традициями,
в конце концов победит.
Сама ситуация, которая, как было сказано, заклю­
чается в том, что безусловное первенство Европы
утрачено, и это приводит к тому, что народы из сво­
ей формы и численности населения, развившейся во
время процесса индустриализации в Европе, должны
быть преобразованы в новую форму существования
в окружении остального мира, чтобы иметь возмож­
ность продолжить свое бытие, так что необходимо
достичь нового типа связи между европейскими
странами как центром притяжения и каких-либо
отношений с другими частями мира, выступающи­
ми в качестве опоры, которые сегодня входят в ан­
глийскую империю или в круг государств в Азии,
в отношении которых Россия предпринимает по­
пытки восстановить свое влияние, — [эта ситуация]
сейчас едва ли четко обозначена. Если какой-либо
стране не удастся на основании этого относитель­
но удачно построить разветвленную систему своего
129

экономического уклада, а именно — мы хотим про­
яснить это — против других, которые хотят того же,
то останется только тот вариант, который недавно
совершенно серьезно был предложен в Англии: мас­
совое переселение людей, продолжительное время
не имеющих работы, на другие континенты, в дан­
ном случае в доминионы, которые сразу выразили
протест против этого. Безусловно, это было бы сред­
ством, результатом которого стала бы не разгрузка
страны или решение проблемы, а ее обострение, так
как — я считаю, что продемонстрировал это, — что
ход событий за последнее столетие означает, что
один миллион работоспособных и пригодных к во­
енной службе людей является не только произво­
дительной силой, но и национальным богатством,
экономической силой, политической и военной си­
лой и поэтому в конечном итоге чем-то, что можно
бросить на чашу весов, когда речь идет о заключе­
нии экономических сделок на выгодной основе и об
их соблюдении путем принуждения противника. Ибо
сегодня, как и всегда, соглашения, даже экономиче­
ские, гарантируются только для политически более
сильных стран.
Я заканчиваю. Хотя мировая политика вследствие
развития в течение последнего столетия и попа­
ла под давление экономического управления, стала
зависимой от него и его целей, но все же сегодня
возможен экономический успех огромного масшта­
ба, заключающийся в материальном обеспечении
существования большого по численности народа, но
только в том случае, если и политическая сила так­
же будет сопоставима с тем, что имеется на другой
стороне, — с силой, заключающейся не в массе, а в
превосходстве. Путь совершенствования не огра­
ничивается техническими методами и средствами.
Он затрагивает всю культуру. Поэтому в заключе­
ние я повторю: политическая сила, без которой не
130

существует экономического успеха в перспективе,
сегодня заключается не только в деньгах, орудиях
и договоренностях, но и все больше в присутствии
личностей, которые своим превосходством представ­
ляют действительную силу и могут заменить обез­
личенную силу большого количества. Моя надежда
на Германию основывается на том факте, что мы яв­
ляемся народом, который в течение целого столетия
порождал сильных личностей в области техники, на­
уки и организации экономики, армии и управления
и еще до сих пор не исчерпал силу такого произ­
водства.

Р а з д е л II
И З СБОРНИКА «РЕЧИ И СТАТЬИ»
(1937)

Гераклит: Исследование основных
энергетических идей его философии
< Основные метафизические идеи
Гераклитовой философии>
(1904)

Введение
I
При ионийце Гераклите греческая философия
VI и V столетий достигла своей вершины, и это была
не школа, а ряд самостоятельных великих и созрев­
ших для своего времени крайне незаурядных и уди­
вительных творческих мыслителей, которые позже
стали известны в Афинах как философы. Греция
никогда не порождала настолько могущественных
людей, как эти, которые один за другим своими ма­
стерскими штрихами создали картину Вселенной, по
меньшей мере критическую и с намерением удов­
летворить требования строгой науки, а также с вы­
сокой интуицией и обширным видением смысла
мира, охватывая его прошлое и будущее. Судить об
их достижениях следует с пониманием этого. Вместо
холодной строгости различия и разбора, как у Ари­
стотеля, здесь можно найти скорее, как говорил Гёте,
«точную чувственную фантазию», направленность
132

на образы и мысли, а не на абстрактные заключе­
ния, понятия и законы. Гераклит — не только самый
глубокий, но также и самый разносторонний и все­
объемлющий ум среди них. Системы Анаксимандра,
Ксенофана, Пифагора находят свое отражение в его
собственной системе. Великие проблемы греческой
мысли — отношение формы и вещи в себе, понятие
закона, понятие внутреннего единства всего сущего,
источник бытия, источник инобытия, которые были
открыты в то время и сжаты до наивных и смелых
формул, — он объединил в основные идеи своего
учения, которые другие мыслители представляли
по отдельности. Поэтому было бы ошибочно счи­
тать Гераклита последователем или подражателем
этих учений. Существуют ли между Анаксимандром
или Ксенофаном и им какие-либо отношения учите­
ля и ученика или другие более близкие отношения
(что маловероятно, если принимать во внимание ду­
ховную и политическую самостоятельность древне­
греческих городов, а также осознанный и чрезвы­
чайно отличный от общепринятого образ жизни этих
философов) — является вопросом малозначимым.
Однако вероятность косвенного влияния все же
присутствует. Но из многочисленных возможных
побуждений, полученных на основании наблюдения
переживаний, впечатлений, мнений других, оказыва­
ют влияние только те, которые сходятся с близкими,
в сущности уже имеющимися элементами. То, что
независимость Гераклита никогда не ставилась под
сомнение, можно с большой уверенностью заклю­
чить из его характера. Схожее направление мысли
философов того времени (например, тождествен­
ность исходных пунктов и параллельная трактовка
аналогичных вопросов) можно наблюдать вслед­
ствие органического единства духовной жизни вну­
три ограниченной культурной эпохи, как это часто
демонстрирует нам история (атараксия, как основа
133

всех этических учений в III веке, проблема метода
у Бэкона, Декарта, Галилея).
Мысль, в которой Гераклит представил новое по­
нимание вселенского существования, является энер­
гетической — чистым (без материи) закономерным
событием. Отдаленность этой идеи от представления
других, а именно в равной степени ионийцев, элеатов и атомистов, исключительна. Гераклит остается
вместе с ней совершенно обособленным среди дру­
гих греков — второй подобной концепции не суще­
ствует. Все другие системы включают в себя понятие
материальной основы (αρχή, άπειρον, το πλέον, υλη,
το πλήρες, а также физическая природа по Плато­
ну, генезис в противоположность миру идей, αίτια
της γενέσεως [«причина возникновения»]), и стои­
ки, которые позже присвоили себе слова и форму­
лы Гераклита, должны были сначала пропитать их
демократическим духом, чтобы придать соответствие
эпохе. Это прежде всего объясняет частое недопо­
нимание концепции данного учения, не потому что
оно недостаточно хорошо известно нам1, а потому
что оно противоречит общепринятому образу мыш­
ления. История изучения Гераклита демонстрирует,
как для того, чтобы усвоить тяжелую, постороннюю
мысль при отсутствии соответствующего современ­
ного исполнения идеи, человек прибегает к другим
1
Взгляд Т. Гомперца (Gomperz Th. Sitzungsberichte der kai­
serliche Akademie der Wissenschaften. Wien. 1886. Bd. 113. S. 947).
Другие использованные здесь труды: Schleiermacher J. Herakleitos
der dunkle (Werke. Abt! III. Bd. II; Zeller E. Philosophie der Griechen.
Bd. I; Lassalle F. Die Philosophie Herakleitos des Dunklen von Ephesos;
Schuster P. Heraklit von Ephesus; Pfleiderer E. Die Philosophie des
Heraklit von Ephesus; Teichmüller G. Neue Studien zur Geschichte der
Begriffe. Bd. I — II; Schäfer G. Die Philosophie des Heraklit von Ephesus
und die moderne Heraklitforschung; Tannery G. Revue philosophique.
1883. XVI. Heraclite et le concept de Logos [Revue philosophique
de la France et de l'étranger — философский журнал, основанный
Теодюлем Рибо в 1876 году. — Примеч. А. Р.]

134

всевозможным идеям с целью соблюдения знако­
мых понятий и представлений. Можно сомневаться
в том, что какое-либо из возможных толкований еще
не было предпринято. Гераклита считают учеником
Анаксимандра (Лассаль, Гомперц), Ксенофана (Тейхмюллер), персов (Лассаль, Гладиш), египтян (Таннери,
Тейхмюллер), мистиков (Пфлейдерер), гилозоистом
(Целлер), эмпириком и сенсуалистом (Шустер), «те­
ологом» (Таннери), предшественником Гегеля (Лас­
саль). Его великая идея подобна душе Гамлета: каж­
дый понимает ее, но каждый делает это по-своему.
Попытка оценить идеи философа, который не
был знаком с привитым путем длительного упраж­
нения точным выражением высокоразвитого мира
науки, не привела к цели. Тейхмюллер (I, с. 80)
сказал: «Любой, кто ищет у Гераклита точные по­
нятия, тратит силы впустую. Философия Гераклита
представляла собой лишь аллегорическое обобщение
примечательных фактов. Более точное определение
разрушило бы образ мыслей Гераклита». Следстви­
ем такого восприятия является то, что недостаточное
определение понятий и слабые аналогии приводят
к самым сильным заблуждениям. Примером явля­
ется употребление термина αρχή, который Анаксимандр создал для своей философии и который имеет
смысл только в рамках гилозоизма, а в других слу­
чаях — это также касается Гераклита — он совер­
шенно утрачивает свое значение. Следует быть осто­
рожным и даже скептическим не только в толкова­
нии греческих элементов мышления, но и прежде
всего в их разграничении с современными. Мы не
должны забывать о том, что наши основные понятия
являются результатом развития новой философии
начиная с XVI столетия и обладают безусловным
значением только в этом круге идей. Внутри таких
различных культур, как античная и современная,
возникшие комплексы идей, которые уже в целом
135

различаются разным восприятием сущности нау­
ки, в обоих случаях полностью соответствуют свое­
образным понятиям. Даже нечто более близкое,
как понятие материи у Демокрита и в современном
естествознании, не является одним и тем же; там,
например, причина движения находится в природе
материи (τύχη), здесь же она — самостоятельный
фактор, внешний по отношению к энергии, связан­
ной с эфиром.
Другая трудность заключается в том, что Гера­
клит, хотя и был уверен в своем представлении, не
всегда мог подобрать для него языковое выражение.
Важная причина этого заключается не только в не­
достатке научного языка с соответствующими вы­
ражениями, а также в отсутствии подлинной поле­
мики среди этих философов, которая побудила бы
к ясной и осторожной манере высказывания, и в не­
возможности представить новый, противоречивый
взгляд на природу привычными, возникшими среди
других восприятий и мнений, ключевыми словами.
Гёте, чей взгляд на природу был схожим, вероятно,
заметил этот предел. «Все языки развились из есте­
ственных человеческих потребностей, человеческих
занятий, общечеловеческих ощущений и представ­
лений. Если теперь более одаренный человек по­
лучит представление и понимание о таинственном
влиянии и господстве природы, то ему будет недо­
статочно общепринятого языка для выражения всего
этого, совершенно далекого от человеческих вещей.
В своем взгляде на необычные природные явления
он всегда должен прибегать к человеческим выраже­
ниям, в результате чего он почти везде испытывает
недостаток слов, умаляя или совершенно нарушая
и уничтожая свою идею» (Эккерман, Беседы с Гёте,
III, 20 июня 1831 года).
Представление всего учения Гераклита ста­
ло невозможным из-за утраты его трудов. Здесь
136

приводится лишь попытка развития принципа, кото­
рый этот мыслитель сделал основой своей системы
мира и который можно в нескольких словах свести
к краткой формуле: πάντα ρεϊ («все течет»), идея
чистого закономерного становления. В самих словах
заложено, что исполнение должно осуществляться
с двух сторон: самого становления и его закона. Это
разделение является исключительно методическим.
Следует отметить, что оно вовсе не соответствует ду­
алистическому делению гераклитовской вселенной.
Все далее упомянутые мысли являют собой один
и тот же основной принцип, который, понятный как
единство, сохранился во фрагментах (и в афористи­
ческой манере письма Гераклита, вероятно уже в его
книге) только в ряде различных представлений, как
они вытекли из фантазии страстного творческого
человека.
II
Утрата нами знаний о великой и трагической лич­
ности Гераклита была бы помехой для понимания
этого учения. Мы не смогли бы понять, почему этот
философ сделал агон (άγων)1, наиболее благородный
обычай своего времени, обычаем Вселенной и что он
подразумевал под огнем, которому приписывал го­
сподствующую роль в мироздании. Его учение само
по себе для этой эпохи и для грека является в не­
обычайной степени личным, хотя и мало что расска­
зывает о нем самом.
Мы видим человека, все чувства и мысли кото­
рого находились под влиянием необузданного ари­
стократического стремления, заложенного в нем от
самого рождения и окончательно сформированного
воспитанием, а также раздраженного и усиленно­
го сопротивлением и разочарованием. Здесь нужно
Греч, «борьба», «состязание». — Примеч. А. Р.
137

искать весомую причину каждого аспекта его жиз­
ни и каждой особенности его мысли. В энергичной
концентрации системы, в избегании и пренебреже­
нии всеми деталями и малозначимыми вопросами,
в написании кратких, сильных, присущих ему одно­
му выражений мы по-прежнему узнаем руку аристо­
крата.
Древнегреческая знать1, упадок которой происхо­
дил в это время, создала самый значимый и самый
прекрасный период древнегреческой культуры. Сво­
ими обычаями она навсегда определила тип совер­
шенного грека, несравненно высокую и благородную
культуру отдельного человека (καλοκαγαθία [«калокагатия»]); они представляли не только права и инте­
ресы, но и мировоззрение, и привычку (Буркхардт).
Это была гордая, счастливая, любящая господствовать
и привыкшая к этому каста, гордящаяся кровью, ран­
гом, оружием — «антиневежество» [Antibanausie]; она
была единственным обладателем духа и искусства.
Можно понять этическую силу касты и ее взгляд на
духовное развитие отдельного человека. Сама она
могла погибнуть, но тот, кто однажды попал под ее
чары, был не в состоянии вновь [от нее] уклониться.
Гераклит обладал ее совершенным чувством собствен­
ного достоинства, ее гордостью, сильным, неволь­
ным благородством, чуждым любому размышлению
о себе самом; он был страстно предан ее смелым,
здравым, жизнерадостным нравам, борьбе, стремле­
нию к славе2. Этот гордый, непоколебимый человек
1
О знати см.: Wachsmuth W. Hellenische Altertsthumskundee...
I. S. 347 ff.; Burckhardt J. Griechische Kulturgeschichte. I. S. 171 ff.;
IV. S. 86 ff.
2
Φρ. 24: Άρηιφάτους θεοί τιμώσι και άνθρωποι [«Павших на
войне боги почитают и люди». Перевод этого фрагмента и после­
дующих, если не указано иное, цитируется по изданию фрагмен­
тов Гераклита: http://simposium.ru/ru/node/9938. — Примеч. А. Р.]
Фр. 25: Μόροι γαρ μέζονες μέζονας μοίρας λαγχάνουσι [«Чем боль­
ше удел, тем больше и доля достается по жребию»]. Нумерация

138

любил различие между господством и послушанием,
он питал глубокое уважение к старинным обычаям
и институтам1, которые больше не были священны­
ми для демократии. Он слишком хорошо знал людей,
чтобы судить о человеке своего времени отдельно от
его рода и звания. Он верил в гомеровское различие 2
άριστοι, людей великого и благородного мировоззре­
ния и массы (οι πολλοί), у которой он с насмешливой
проницательностью обнаруживал недостаток положе­
ния3. Он не опускался до нападок и споров с демосом,
это запрещали ему его вкус и самообладание, которое
было главным достоинством знатного грека4; без яро­
сти, без выпадов он судил народ свысока, холодно,
злобно, с презрением и отвращением, порой скрывая
нарастающую неприязнь саркастическим замечанием.
Имя плачущего философа, которое дала ему древ­
ность, возникло не без основания, о чем анекдоты 5
фрагментов происходит по: Diels H. Herakleitos von Ephesus:
griechisch und deutsch. Berlin, 1901. [Данная нумерация фрагмен­
тов также содержится в издании досократиков Г. Дильса (5. Aufl.
Berlin, 1934, bearb. von W. Kranz. Text u. Übersetzung. S. 150 ff. —
Примеч. издателя немецкого текста].
1
φρ. 33: Νόμος και βουλή πείθεσθαι ενός [«И воле одного по­
виновение — закон»]. Φρ. 44: Μάχεσθαι χρή τον δήμον υπέρ του
νόμου οκωσπερ τείχεος [«Народ должен сражаться за закон, как
за свои стены»].
2
'Άριστος (χαρίεις) у Гомера в значении дворянства И. VII, 159,
327; XIX, 193 или I, 245. Также у Гераклита фр. 13, 29, 49, 104.
Οι πολλοί во φρ. 2, 17, 29.
3
Среди многого другого, фр. 29: Αιρεϋνται γαρ εν αντί αναντών
οι άριστοι, κλέος άέναον θνητών, οι δέ πολλοί κεκόρηνται οκωσπερ
κτήνεα [«Лучшие люди одно предпочитают всему: вечную сла­
ву — преходящим вещам»]. Фр. 104: Δήμων άοιδοΐσι πείθονται
και διδασκάλωι χρείωνται όμίλωι... [«Народным певцам они верят,
и учитель для них — толпа...»]
4
Фр. 43: Ύβριν χρή σβεννύναι μάλλον ή πυρκαΐην [«Своеволие
следует гасить скорее, чем пожар»]. И фр. 47.
5
Однажды он смотрел на играющих детей, когда его обступи­
ли эфесцы. Он обратился к ним: «Чему дивитесь? Разве не лучше
так играть, чем управлять в вашем государстве?» (Диоген Лаэртский, IX, 3).
139

и некоторые из его афоризмов 1 говорят горьким,
израненным тоном. Связанный происхождением
и глубокой преданностью с жизненным идеалом, он
родился в то время, когда идеал больше не мог суще­
ствовать. Власть и обычаи дворянства исчезли. Нача­
лось господство демократии. Он был слишком непре­
клонным и упрямым, чтобы уступить или предать­
ся бесполезным жалобам. Один из первых и самых
влиятельных титулов в Эфесе, перешедший ему по
наследству (βασιλεύς), больше не был для него тем,
чем должен был быть. Он отказался от него. Жизнь
полиса утратила свою аристократическую форму, на­
чала править толпа.
Так он покинул город, в котором мог оставаться
мелким властителем, и ушел в горы, к доброволь­
ному уединению, к существованию, которое для
общительного грека, связанного с судьбой его горо­
да, казалось ужасным. Он остался там непримири­
мым, претерпевая свою жизнь, что в конце концов
привело его к помешательству, если верить Теофрасту2.
Эллины воздали ему славу, можно сказать, из­
вестность — высочайшую 3 . Вопрос заключается
в том, не должно ли было такое избранное им са­
мим уединение и странные черты, притягивавшие
к нему восторженное внимание, освободить его от
роли знаменитости в Эфесе. Каждый грек желал
быть известным любой ценой. Герострат является
лучшим примером, на что можно пойти ради этой
1
Фр. 121 и 85: Θυμώι μάχεσθαι χαλεπόν о γαρ αν θέληι, ψυχής
ώνεΤται [«С сердцем бороться трудно: всякое желание покупается
ценою психеи»].
2
Из сильного впечатления, которое этот человек произвел на
своих современников, возникли известные рассказы, как, напри­
мер, о том, что он отдал свои труды в храм Артемиды, чтобы они
попали в руки потомков (Диоген Лаэртский, IX, 6).
3
Фр. 24, 25, 29.

140

цели. Но это также можно увидеть в Алкивиаде, Фемистокле и других, кого можно считать истинными
греками. В Гераклите меньше всего можно предать
забвению эту национальную форму тщеславия, ро­
ковую черту греческого характера. Это качество, ка­
жущееся нам неблагородным, является не стремле­
нием, не отказывающим противнику в великодушии
и признании, а необузданной и изнуряющей зави­
стью, даже ненавистью к каждому, кто был счастли­
вее, непереносимостью сознания, доходящей вплоть
до самоуничтожения, что сделало греков с их живым
восприятием глубоко несчастным народом.
Для философии из этого вытекало, что в древ­
ности ни один ряд мыслителей друг за другом не
пришел к обсуждению какой-либо проблемы. Здесь
каждый начинает с самого начала, возможно, как
раз в противоположность мнениям предшественни­
ков; едва ли кто-то с благодарностью принял их от­
крытия. Даже наоборот: каждый знает, как выделить
различия, преувеличить их, и вплоть до Аристотеля
каждый из великих относился к другим достаточно
насмешливо. Мы не можем ожидать от Гераклита,
как от грека, признания чужих заслуг. Напротив, он
обладает склонностью резко подчеркивать противо­
положности в парадоксах и антитезисах, и когда он
упоминает какое-либо известное имя, это, безуслов­
но, всегда делается со злобой (фр. 40, 57, 129; Плу­
тарх, Об Исиде и Осирисе, 48, 370). Неординарность
его судьбы возвысила в нем самооценку незауряд­
ного человека и привела к чрезмерной склонности
к оригинальности, к принципиальному неприятию
любых посторонних мнений, даже к избеганию упо­
требления общепринятых, вероятно казавшихся ему
тривиальными, выражений. Прослеживать генезис
его мыслей, а также измерять степень их зависимо­
сти от параллельных систем следует с учетом этих
условий.
141

Ill

Для каждого думающего человека существует
форма мышления, тесно связанная с ним по тем же
причинам, что и мировоззрение, и умозаключения.
В самом широком смысле не только как инстин­
ктивный вид логического мышления, но также как
неосознанный способ отбора и обработки впечатле­
ний любого рода она является посредником между
личностью и системой, при определенных обстоя­
тельствах даже как самостоятельный повод к идеям
о ценности. Стиль мышления и само учение взаи­
мосвязаны. Это обстоятельство является важным для
философии Гераклита. Гераклит во времена наивно­
го, еще не созревшего для рефлексии о себе мыш­
ления находился в выгодном положении, так как
он мог использовать все возможности, мог отдаться
своим желаниям, не будучи стесненным какой-либо
необходимостью исследования меньших масштабов
вложенных направлений в интересующей его обла­
сти, счастье, которое осознал Гёте, когда однажды
сказал: «Когда мне было восемнадцать, Германии
также было лишь восемнадцать» (Эккерман, Беседы
с Гёте, I, 15 февраля 1824 г.).
Если Гераклит был аристократом по своему миро­
воззрению, то его можно считать психологом в от­
ношении всего способа его мышления. И то и дру­
гое часто находятся в наблюдаемой взаимосвязи.
При этом не следует ничего говорить о предмете
его исследований, следует только обозначить метод
обсуждения. Он не рассматривает природу как са­
мостоятельный объект по проявлению, происхожде­
нию и цели, его способ представляет собою, скорее,
анализ природных явлений, поскольку они являются
процессами и изменениями в соответствии с их за­
кономерными отношениями; его систему можно на­
звать психологией мировых событий. За этой новой
142

философской постановкой вопроса следует откры­
тие новых проблем. Гераклита можно считать пер­
вым социальным философом, первым теоретиком
познания, первым психологом. Его афоризмы о лю­
дях не являются фразами с этической направлен­
ностью, как гномы Бианта или Солона, но впервые
представляют собой действительно наблюдательные,
объективные замечания, лишенные дидактического
тона.
Наконец, не забудем об одном существенном от­
личии, отделяющем Гераклита и всю греческую фи­
лософию от новой философии. Народ, чьими воспи­
тателями были гимнастика, музыка и Гомер, народ,
который изобрел для мира слово «космос», так как
он видел в нем прежде всего смысл порядка и кра­
соты, относился к философии не как к науке (аб­
страктные научные исследования всегда метафизич­
ны), а как к способу создания образа мира, который
поможет окинуть взглядом свое положение во Все­
ленной, а также как к возможности воплотить свою
радость в формах. Было бы неправильным считать
греческое мышление, возникшее под открытым не­
бом в южном, солнечном ландшафте из радостной
и легкой жизни, глубже нашего вследствие чуждого
нам родства с искусством. Эллинам классического
периода принадлежит философия изобразительно­
го искусства, архитектура мысли. Пластичная сила
эллинов, их способность подчинить все, чему они
научились и что создали сами, единому стилю явля­
ется огромной, и этому чувству формы соответству­
ет склонность составлять философские системы как
произведения искусства.
Гераклит — самый важный художник среди
досократиков. Об этом свидетельствует не толь­
ко насыщенный и красочный пафос его стиля, но
прежде всего гениальная пластика его представ­
ления. Он видит свои идеи, а не рассчитывает их.
143

Его интуитивный характер, которому чужда вся диа­
лектика, на которую прежде всего опирается систе­
ма его оппонента Парменида1, всегда подтвержда­
ется удачно выбранными примерами (как гармония
лука и лиры), в которых он пытался передать осяза­
емое неподвижное изображение перед его глазами.
Временами не оставалось никакого другого средства
сообщения, потому что при постановке задачи из-за
проблем с языковыми выражениями у него возника­
ли трудности, которые он не всегда мог преодолеть,
несмотря на энергию мысли, редко встречающуюся
в древней философии. Его основная идея совершен­
но противоречит исследованию визуальных доказа­
тельств и привычному мышлению и требует высокой
степени абстракции, чтобы вообще быть обнаружен­
ной. Он обязан несгибаемому упорству и уверенно­
му взгляду на область своих исследований единству
своей системы, которое, вероятно, никогда не было
достигнуто снова. С большой простотой оно скон­
центрировано на одной идее и неотъемлемо от един­
ства со своей имманентной логикой.
Гераклита можно считать реалистом, хотя его
легко можно принять за противоположность. Лю­
бое понятие, обладающее на первый взгляд симво­
лическим смыслом, при ближайшем рассмотрении
может быть сведено к реальному обоснованию. Он
обладает совершенно здоровым взглядом на осязае­
мо данное 2 и часто большим изяществом в различе­
нии3. Но он нигде не отрекается от аристократов;
1
См. фр. 81, где он утверждает, что риторический способ
κοπίδων αρχηγός [«предводитель/предводительница пустословов»]
ведет к резне. (Предположительно против Пифагора, см. примеч.
фр. 138.)
2
Фр. 55: Όσων όψις ακοή μάθησις, ταύτα εγώ προτιμέω
[«Я предпочитаю то, что можно увидеть, услышать и изучить»].
3
Пример: Ού γαρ φρονέουσι (осознавать сквозь размыш­
ление) τοιαύτα οι πολλοί, όκοίοις έγκυρεϋσιν, ουδέ μαθόντες

144

его мышление представляло собой истинный импе­
раторский стиль, очень обобщенный образ действий
даже для этого времени1. Только великие, основопо­
лагающие идеи стоили его размышлений, при этом
с ярко выраженным неприятием подробного научно­
го анализа. У него определенный, строго ограничен­
ный взгляд на то, как необходимо думать. Не нуж­
но желать познать все, необходимо выбирать лишь
немногое ценное и важное, но глубоко проникать
в него. Он мечтает о глубине, содержании, ясности,
но не об охвате всех знаний. Отсюда и его полемика:
πολυμαθίη νόον εχειν ού διδάσκει. Ήσίοδον γαρ αν
έδίδαξε και Πυθαγόρην αύτίς τε Ξενοφάνεά τε και
Εκαταίο ν [«Многознание не научает быть умным,
иначе бы оно научило Гесиода и Пифагора, а также
Ксенофана и Гекатея»] (фр. 40). Μαθίη — всего лишь
простое принятие вещей к сведению. Он ненави­
дел сбор фактов без их обзора и постижения. Про­
сто узнать недостаточно: χρή γαρ ευ μάλα πολλών
ϊστορας φιλοσόφους άνδρας είναι καθ' Ή. [«Очень
много должны знать мужи-философы, по Геракли­
ту»] (фр. 35). Ίστορίη — глубокое критическое на­
блюдение (а не знания из книг: Гомперц, с. 1002 ел.,
исторический свидетель, критик, судья у Гомера.
См.: Порфирий. Воздержание от животной пищи,
II, 49: "Ιστωρ γαρ πολλών о όντως φιλόσοφος [«ибо
истинный философ — знаток многих вещей»]).
«Научная философия» никогда не возникнет на
такой основе. Но здесь необходимо различать второ­
степенные проблемы и основную идею; это выпол­
нено поистине исчерпывающе. Логику направления
мысли также не следует измерять бессистемным
(воспринимать чувственно), γινώσκουσιν (осознавать), έωυτοίσι
δε δοκέουσι (иметь чувство понимания).
1
Влияние этого способа на более поздних, более педантичных
философов; Диоген Лаэртский, IX, 8: Σαφώς δε ουδέν εκτίθεται
[«Он ничего ясно не объясняет»].
145

представлением. Сочинение Гераклита представляет
собой собрание афоризмов, о чем свидетельствует
Теофраст и сами фрагменты. Гераклит не пытался
в самом скромном смысле действовать дидактиче­
ски, не говоря уже о снискании популярности; это
доказывает совсем непростой для понимания стиль,
который полностью соответствует его мировоззре­
нию, презирающему людей.
А· Чистое движение
I. Первоначальная формулировка: Πάντα ρεΐ
1. Космос как энергетический

процесс

Основная идея, на которой Гераклит основал свое
представление о космосе, полностью содержится
в знаменитом выражении πάντα ρεΐ («все течет»).
Однако одно лишь понятие течения (изменения) яв­
ляется слишком неопределенным, чтобы выразить
тончайшие и глубочайшие оттенки этой мысли, цен­
ность которой заключается вовсе не в том, чтобы
подтвердить простое различие последующих состоя­
ний видимого и осязаемого мира, которое никто не
подвергает сомнению. С самого начала следует под­
черкнуть важное различие между представлением
самого Гераклита о течении и глубинном характере
мировых событий, о котором он сказал, что оно не­
доступно нашему пониманию, и взглядом, препод­
носимым нам миром вещей, воспринимаемым нами
как явление этого события и его влияние на чувства.
Если положить в основу этого кантианское различие,
которое, несомненно, практически содержит учение
Гераклита, несмотря на то что оно в целом не выде­
ляется во фрагментах его трудов, то можно избежать
самой распространенной ошибки в интерпретации
этого учения.
146

При желании проследить природу события до са­
мых первоначальных элементов понятие изменения
может приобрести еще большее число интерпрета­
ций. Можно воспринимать субстрат с единствен­
ным определением постоянства, тогда изменение
проявляется как способ существования постоян­
ства в каждый момент. Исходя из этой осторожной
и неоспоримой точки зрения, Кант определил по­
ложение о постоянстве субстанции как тавтологию.
«Ведь только это постоянство является причиной, по
которой мы относим явление к категории субстан­
ции, и следовало бы обосновать то, что во всех яв­
лениях существует нечто постоянное, в чем измен­
чивость представляет собой нечто иное, как опреде­
ление его существования»1. Чтобы достичь простого
и наглядного представления, зачастую к такому при­
знаку субстрата добавляют также наполнение про­
странства, непроницаемость и качественную стой­
кость, и, таким образом, получается понятие (физи­
чески воображаемой) материи, изменение которой
можно рассматривать только в качестве простран­
ственного мышления. Эта демокритовская концеп­
ция переноса частей массы (περιφορά), которую так­
же содержат современные естественные науки, не
относится к «πάντα ρεϊ». Можно отбросить понятие
субстрата в целом, будь это то, что сохраняется по­
стоянным при смене явлений (то, что можно описать
физически, как неизменное соотношение сил, дей­
ствующих на организм, к последующим ускорениям)
или то, что является подлинной материей, благодаря
чему понятие изменчивости (становления, течения)
обретает новое и более богатое содержание.
Наиболее всеобъемлющие основные понятия,
необходимые для схематического наглядного пред­
ставления явлений природы, к которому склонен
1

Kritik der reinen Vernunft / hrsg. von K. Kehrbach. S. 177.
147

всякий думающий человек, подвергаются на протя­
жении веков развитию, определяемому соответству­
ющей точкой зрения науки; таким образом, с точки
зрения содержания они являются достаточными для
мысли лишь на протяжении ограниченного времени,
но настолько необходимы для нее, что невозможно
без труда освободиться от их влияния для верного
и объективного понимания других понятий более
ранней эпохи (в данном случае эпохи Гераклита).
Когда Платон в «Филебе» определяет мир явлений
как продукт пустого пространства (το μη öv, άπειρον
[апейрон]) и математической формы (πέρας), то мы
едва ли можем образовать из этих понятий соответ­
ствующее представление.
На большинство попыток понять особый ход
мыслей Гераклита влияет взгляд, присущий совре­
менным естественным наукам и очень многим фило­
софам со времен Гоббса — и не только в качестве
«рабочей гипотезы» (Оствальд), который практиче­
ски с необходимостью разделяет данное во взгляде,
вследствие длительной умственной привычки, на
активный и пассивный компоненты. Поэтому здесь
различают две величины: материю и самостоятель­
ную отдельную энергию, объектом которой является
материя. Второе понятие, неизвестное в греческой
философии, является весьма существенным. Вслед­
ствие этого необходимость представить носитель,
связанный с этой энергией, настолько сильна, что
согласно ее принципиальному отделению от материи
волновая теория света привела к предположению
о втором типе материи — эфире — только потому,
что невозможно представить величину с этими при­
знаками, действующую без носителя. (Лорд Кельвин
доказал, что данный гипотетический эфир со свой­
ствами, которые требуются для волнового движения
световых лучей, не существует.)
148

Физический носитель движения не нужен для
представления действия в пространстве, в «дей­
ствительности». Энергетическая теория, создан­
ная Махом и Оствальдом, наиболее близка к идее
Гераклита. После того как критические философы
XVIII века уже объяснили отношение вещей к еди­
ному совокупному восприятию и таким образом
доказали невозможность и ошибочность конечной
цели практически всего философского исследова­
ния, заключающуюся в постижении вещи в себе,
субстанция больше не могла рассматриваться как
материальная. Энергетика признает эту критику,
по крайней мере, в отношении понятия материи
и определяет природу как сумму энергий (однако
при этом данное понятие снова является совершенно
материальным). «Мы приобретаем наши знания об
окружающем мире только благодаря тому, что наши
органы чувств определенным образом возбуждаются
его объектами; характер и силу такого возбуждения
мы приписываем „свойствам" материи. Однако если
мы возьмем у объектов только их свойства, то мы
не будем иметь в остатке ничего другого, доступ­
ного нашему восприятию, и материя исчезнет при
попытке ее осмысления»1. Такой подход энергетики
к Гераклиту важен, так как он впервые дает возмож­
ность привести его мысли в современную, научную
форму. Существующее в пространстве — это лишь
энергия: «Если мы отвлечемся от ее различных видов
материи, то не останется ничего, даже пространства,
которое она занимала. Итак, материя — это не более
чем пространственно совокупно подчиненная груп­
па различных энергий, и все, что мы можем о ней
сказать, можно сказать только об этих энергиях»2.
1

Ostwald W. Chemische Energie. 2. Aufl. S. 5.
Ostwald W. Die Überwindung des wissenschaftlichen Materialismus. S. 28.
2

149

Однако в отношении этой субстанции можно сно­
ва применить уже упомянутое определение Канта
о ее собственном постоянстве (закон Ю. Р. Майера)
и о том, что изменяется лишь ее способ существо­
вания («формы» энергии, света, тепла, электриче­
ства).
Греческое восприятие с самого начала было дру­
гим. Понятие силы впервые было создано Галилеем
и неизвестно грекам. Таким образом, следует раз­
личать движение и энергию. Движение (понятие от­
ношения) требует лишь движимого и ничего более.
Энергия (субстанциально представляемая причина
движения) является сама по себе второй величи­
ной рядом с движимым, даже если ее снова следу­
ет рассматривать как группу энергий. Мы говорим:
«Сила воздействует на точку». В отличие от этого
в монистической греческой философии известны
лишь имманентные и идеальные причины движения
(ανάγκη, φιλία και νεΐκος, λόγος, τύχη); атомы Демо­
крита движутся вследствие τύχη; движение заложе­
но в их природе. Им не нужна никакая воздейству­
ющая [на них] энергия. Тем самым для греческого
монизма отдельная и неразлагаемая субстанция, су­
ществующая в пространстве (лучше всего описанная
Парменидом: το πλέον — заполняющее простран­
ство), была совершенно другой величиной. Именно
это понятие субстанции отрицал Гераклит.
Первая проблема греческой философии, для кото­
рой миф оставил пробел и также не дал направления,
заключается в «происхождении» вещей. Хаос, лежа­
щий в начале мира, который грек определил бы как
качественно неопределимую, беспорядочную в сво­
ем движении массу, породил идею первовещества.
Αρχή — это вещество. По мнению Фалеса и Анаксимена, мир состоит из качественных преобразова­
ний этого первоначально существующего вещества.
Значение, заложенное Анаксимандром, заключается
150

в том, что он исключил чувственные качества для
его определения. Понятие άπειρον, задуманное как
αρχή, является чем-то совершенно оторванным от
восприятия, чье специфическое влияние на чувства
порождает в первую очередь свойства и таким об­
разом вещи. Однако здесь все еще подразумевается
физически воображаемая предпосылка ощущений.
Безусловный скепсис в отношении понятия субстан­
ции затруднителен. Парменид справедливо заметил,
что все мысли связаны с бытием, что все, что заду­
мывается, приобретает в этот момент свойство суб­
станциальности.
Поскольку греческое мышление не знает о раз­
делении движущего и движимого, а Гераклит особо
подчеркивает единство событий в мире — его вы­
сказывание εκ πάντων εν και εξ ενός πάντα 1 [«из
всего — одно, а из одного — все»] является анало­
гичным высказыванию Ксенофана εν και παν [«еди­
ное и все»], — то гипотеза о чистом, едином, бес­
прерывном «становлении», которую отрицали элеаты2, должна исключать понятие субстанции во всех
смыслах.
В изложении мысли встречаются крайние труд­
ности языкового выражения; один из случаев — ког­
да мы замечаем, что сам язык содержит в себе фило­
софские принципы. Вся наша философия является
исправлением словоупотребления, как заметил Лихтенберг; «таким образом, мы учим истинной фило­
софии ложным языком». Мы не можем с помощью
1

Фр. 10. — Примеч. А. Р.
Ксенофан в «Строматах» Климента, V, 109, 714 Ρ (Дильс,
фр. 26):
л ,п
Άιει δ εν ταυτώι μιμνει κινούμενος ουδέν
ουδέ μετέρχεσθαί μιν έπιπρέπει άλλοτε άλλη ι.
[«Всегда на одном месте стоит без движения / И ему не подхо­
дит перемещаться с места на место». См.: КалуЦеровиЬ Ж. Ксенофаново Зедно // Педагошка стварност. Нови Сад. 2010. Бр. 9—10.
С. 709. — Примеч. А. Р.]
2

151

языка точно выразить отрицание существования.
Ουδέν μένει, πάντα χωρεί 1 : создается ощущение,
что субъекты этого предложения уже содержат со­
ответствующее бытие. Язык — это элеатская фило­
софия.
Гераклит объясняет вещи исключительно для
состоявшегося во всех смыслах изменения: λέγει
που Ή., οτι πάντα χωρεί και ουδέν μένει [«Говорит
где-то Гераклит: всё движется и ничто не остает­
ся на месте»] (Платон, Кратил, 402 А). Такое со­
вершенное преобразование (μεταβολή во фр. 91,
ανταμοιβή во фр. 90) Платон разделяет (Теэтет, 181
и ел.) на пространственное (περιφορά) и качествен­
ное (άλλοίωσις). Следует отметить, что для грека
существует лишь действительная величина во внеш­
нем мире, и только с ее помощью можно найти от­
рицание понятия субстанции в этой мысли. Гераклит
никогда не использует понятие субстанции, которое,
вероятно, должно было быть известно ему из фило­
софии того времени (αρχή, άπειρον) 2 . Он также не
знал понятия пустого пространства, следующего из
предположения о подвижной материи. Гераклит пы­
тался найти соответствующее выражение своей но­
вой мысли. В предложениях συνάψιες ολα και ούκ
ολα, συμφερόμενον διαφερόμενον, συναιδον διαιδον,
και εκ πάντων εν και εξ ενός πάντα [«Связи: целое
и нецелое, сходящееся и расходящееся, согласное
и разногласное; и из всего — одно, и из одного —
все»] (фр. 10) и γνώμην, ότέη έκυβέρνησε πάντα δια
πάντων [«разум как то, что управляет всем при по­
мощи всего»] (фр. 41 см.: Псевдо-Лин, 13, Муллах3:
κατ' εριν συνάπαντα κυβερνάται δια παντός [«вся со­
вокупность вещей всегда управляется распрей»]), без
1

«Ничего не остается, все течет». — Примеч. А. Р.
Teichmüller G. Neue Studien... Bd. I. S. 147.
3
Псевдо-Лин — автор IV в., написавший «Страсти святого апо­
стола Павла». — Примеч. М.М.
2

152

сомнения, можно увидеть попытку энергетической
формулы выразить чистое, не связанное с материей
действие в пространстве.
Такое влияние лишает чувственного восприятия.
То, что мы видим и чувствуем, всегда является су­
ществующим, устойчивым состоянием: θάνατος (су­
ществующее, устойчивое)1 έστιν, όκόσα έγερθέντες
όρέομεν [«Смерть — все то, что, бодрствуя, мы
видим»2] (фр. 21). Чувства обманчивы: такое про­
зрение сделало его скептиком познания. Основа
окружающего нас физического мира, действующе­
го в пространстве «становления», неузнаваема. Ге­
раклит говорит о невидимой гармонии по сравне­
нию с видимым в мире явлений (άρμονίη αφανής
φανερής κρειττων [«Скрытая гармония лучше яв­
ной»], фр. 54). То же выражает и фр. 123: φύσις
κρύπτεσθαι φιλεΐ — «природа имеет обыкновение
скрываться»3; в природе более глубокая сущность
распознается не сразу, следует сначала истолковать
впечатление от чувств. Такой облик энергетическо1
Перевод этого фрагмента Шпенглером не совпадает с обще­
принятым. Далее в тексте он открыто переведет этот фрагмент
так: «Внешний мир, кажется, неподвижен». Такой перевод, ве­
роятно, связан с Гераклитовым принципом «все течет» и невоз­
можностью познания и определения жизни без такого течения.
В итоге все, что мы видим, есть нечто застывшее, т. е. в терминах
«Заката Европы» все видимое есть «ставшее», «неживое», «мерт­
вое». Таким образом, устойчивость и неподвижность превращают­
ся в «смерть». — Примеч. А. Р.
2
Из кн.: Гераклит Эфесский: все наследие на языках ориги­
нала и в русском переводе. М.: АдМаргинем Пресс, 2012. Несмо­
тря на то что это издание Гераклита содержит массу неточностей
и даже выдумок, на что обращали внимание критики (см. прило­
жение в книге A.B. Лебедева «Логос Гераклита. Реконструкция
мысли и слова»), этот фрагмент, на наш взгляд, переведен удач­
но. — Примеч. А. Р.
3
Α φιλεΐ нет: оно любит скрываться. Слово не должно звучать
так лично. См. φιλεΐ во фр. 87 по Дильсу: «Дурак любит восторгать­
ся любой речью» [«Неразумный человек способен увлечься любым
учением».]

153

го процесса также отличается от нашего: о θεός...
(= φύσις, κόσμος) άλλοιοϋται δε οκωσπερ [πυρ],
οπόταν συμμιγηι θυώμασιν, ονομάζεται καθ' ήδονήν
εκάστου [«[Бог]... (= природа, космос) изменяется
подобно огню, который, смешиваясь с благовония­
ми, называется различно, как различны удовольствия
от каждого из них»] (фр. 67).
Из этой теории неизбежно следует, что становле­
ние и течение должны быть непрерывны: о κυκεών
διίσταται [μη] κινούμενος [«И кикеон 1 разлагается,
если его оставить без движения»] (фр. 125). Эта кар­
тина гармонии является примером мастерства, с ко­
торым Гераклит придавал удачную образность своим
идеям. (Ницше обращает внимание на меткость вы­
ражения «действительность».) Балансом антагонисти­
ческой деятельности всегда будет покой. Для суще­
ствования космоса необходимо, чтобы непрестанно
различные напряжения противостояли друг другу, со­
противлялись, измеряли друг друга; не должно быть
ни мгновения покоя, в пространстве всегда должна
присутствовать хотя бы доля неуравновешенности 2 .
Мы должны размышлять о вечном воздействии как
о нарастании и ослабевании напряжений (противопо­
ложностей). Попыткой выразить это является фр. 91:
άλλ' όξύτητι και τάχει μεταβολής σκίδνησι και πάλιν
συνάγει και πρόσεισι και άπεισι [«Но он (она, оно)
рассеивается и собирается снова, составляется и убы­
вает, приходит и уходит»3]. В качестве точных фраз
для выражения этих мыслей используются практи­
чески тождественные выражения: συμφερομενον
δ ιαφερό μενο ν
[ « сходящееся-расходящееся » ] (во
1
Кикеон в Древней Греции — священный напиток из ячменя
и мяты, оказывавший психоделическое воздействие на участников
Элевсинских мистерий. — Примеч. М.М.
2
То же самое означает учение об энтропии — основа совре­
менной теоретической физики.
3
Из кн.: Гераклит Эфесский: все наследие... — Примеч. А. Р.

154

φρ. 10: συνάψιες ολα και ούκ όλα, συμφερόμενον
διαφερόμενον, συναιδον διαιδον κτλ [«Связи: це­
лое и нецелое, сходящееся и расходящееся, соглас­
ное и разногласное и т.д.]; Платон, Софист, 242 е:
διαφερόμενον άεί ξυμφέρεται 1 ; Лукиан, Прода­
жа жизней, 14: αιών παις έστι παίζων πεσσεύων
συνδιαφερόμενος [«вечность — ребенок забавляю­
щийся, играющий в кости, состязающийся»]. Пла­
тон, Пир, 187 а: το εν γάρ φησι διαφερόμενον αυτό
αύτω ξυμφέρεσθαι [«единое, расходясь, само с собою
сходится»]) и οδός ανω κάτω [«Путь вверх и вниз»]
(во фр. 60: οδός ανω κάτω μία και ώυτή [«Путь вверх
и вниз — один и тот же»]; Диоген Лаэртский, IX, 8:
καλεΐσθαι μεταβολή ν (см. фр. 91) όδόν άνω κάτω [«пе­
ремена называется путем вверх-вниз»]). Это представ­
ление о том, что действие в пространстве, т. е. нарас­
тание и ослабевание противоположных напряжений,
осуществляется таким образом, что существует не­
прерывное стремление к уравновешиванию, известно
в энергетике как закон Гельма: любая форма энергии
стремится к перемещению из мест, в которых она
обладает более высокой интенсивностью, в места
с более низкой интенсивностью2. Различие заклю­
чается исключительно в несубстанциальном способе
представления Гераклита. Попытка придать этому
абстрактному рассуждению образ, понятный и при­
ятный глазу, — склонность, которой Гераклит под­
давался проще всего и с большим удовольствием, —
привела в конце концов к представлению волнообраз­
ного движения. (Это единственное легко обозримое
представление движения, связанного с местом.)
Иониец, чей взгляд ежедневно был направлен на
море, должен был знать, насколько в его движении
1

«Расходящееся всегда сходится». См.: Платон. Софист. —
Примеч. А. Р.
2
Helm G. Die Lehre von der Energie. S. 59 ff.
155

от едва изогнутой линии до высоких извилистых [меандровых] групп волн отражается волнение желае­
мого объединения, которое никогда не сможет быть
достигнуто. В этом смысле с помощью полуабстрак­
ции и полукритического воззрения можно, вероятно,
понять: παλίντροπος άρμονιη κόσμου, οκωσπερ τόξου
και λύρης [«возвращающаяся [к себе] гармония, как
у лука и лиры»] (φρ. 51)1. Линия древнегреческого
лука схожа с линией лиры (Аристотель, Риторика,
III, гл. 11: τόξον φόρμιγξ αχορδος [«лук — бесструн­
ная лира»]); это симметричная дугообразная кривая,
концы которой сближаются. Чтобы приблизиться
к представлению Гераклита о линиях противопо­
ложностей, ищущих равновесия, следует обратиться
к арсису и тезису метрики, а также к тоновой линии
мелодии. Таким образом, можно избежать ошибочно­
го восприятия колеблющихся частиц. Данное пред­
ставление применимо ко всему космосу: το εν γάρ
φησι διαφερόμενον αυτό αύτω ξυμφέρεσθαι ώσπερ
άρμονίαν τόξου και λύρας [«единое, „расходясь, само
с собою сходится", примером чего служит „гармония
лука и лиры"»] (Платон, Пир, 187 А). Сравнение может
полностью упускать важность этой идеи: ην (ανάγκην)
ειμαρμένη ν οι πολλοί καλουσιν, Εμπεδοκλής δε φιλίαν
όμου και νεΐκος' Ή. δε παλίντροπον αρμονίην κόσμου
οκωσπερ λύρας και τόξου [«большинство называет
необходимость роком, Эмпедокл — разом дружбой
и враждой, а Гераклит — обратно направленной гар­
монией мира наподобие той, какая у лиры и лука»]
(Плутарх, О происхождении души в «Тимее» Платона
1

[Это] воспринималось более всего символически; у Лассаля (I, с. 114) как символ аполлоновского культа, у Пфлейдерера
(с. 90) и Шефера (с. 76) — как символ ясной жизни и смерти, что
для Гераклита было слишком сентиментальным; в противополож­
ность этому — как образ мирового процесса у Бернейса [Bernays J.
Gesamelte Abhandlungen. Bd. I. S. 548] и у Целлера [Zeller Ε. Philo­
sophie der Grienen. Bd. I. S. 548].
156

[27 p. 1026]). Если вспомнить о том, что в представ­
лении грека значит ειμαρμένη, — величина, повсюду
и, безусловно, господствующая в судьбе, то можно
также постичь суть гармонии Гераклита (равнознач­
ной λόγος [логосу] и νόμος [номосу]).
Все эти попытки представить новый взгляд на
события происходят из отрицания устойчивого су­
ществования. Все есть не что-то, воспринимающееся
в движении, — «все» по-прежнему было бы быти­
ем, — но основа явления есть исключительно чи­
стое действие, т. е. может мыслиться как сумма на­
пряжений.
2. Огонь
Гераклит упоминает огонь таким образом, что за­
ставляет нас размышлять о нем как о бытии, о со­
стоянии; следовательно, даже для него в мире яв­
лений существуют состояния (главным образом со­
впадающие с агрегатными состояниями), которые
в этой системе, где отвергается понятие субстан­
ции, бросают вызов [их] объяснению. Факт, заклю­
чающийся в том, что в природе, вероятно, есть по­
кой (из которого впервые возникло предположение
о постоянных субстанциях), неоспорим. Гераклит
упоминает его (θάνατος έστιν, όκόσα έγερθέντες
όρέομεν [«Смерть — все то, что, бодрствуя, мы
видим»1] (фр. 21) и приписывает обману чувств.
Глазу воспрещено видеть становление и течение
(фр. 54 и 123). Это открывается человеку в различ­
ных типичных образах, формах чувственного про­
явления (γη, πυρ, θάλασσα, πρηστήρ; это уже эле­
менты Эмпедокла), являющихся взаимозаменяемыми
и происходящих от переходящего существования.
1
Из книги «Гераклит Эфесский: все наследие...». — При­
меч. А. Р.

157

Они обладают исключительно субъективной реаль­
ностью. Раньше о свете, тепле и электричестве го­
ворили как о природных силах. Сегодня со сходным
намерением их обозначают как формы энергии, при
этом безмолвно предполагая, что их следует рассма­
тривать как формы проявления «энергии в себе»,
которая является непознаваемой причиной собы­
тия. Таким образом, Гераклит размышляет об огне,
море, земле и буре — феноменах, лишь внешне об­
ладающих существованием и продолжительностью,
которые они хотят внушить духу познания; исче­
зая из виду, они являются не чем иным, как веч­
но беспокойным течением и становлением одного
и другого.
Тем самым дается понятие огня: форма прояв­
ления космического процесса, но еще не его зна­
чение. Гераклит описывает это природное явление,
которое само по себе ничем не превосходит прочие,
загадочным образом. Ради этого высокого значения
можно было поверить, что в этом состоит основная
идея всего учения; даже мысль, заключенная здесь,
была подвергнута множеству разногласий. Воспри­
ятие огня исключительно как символа изменения 1
должно быть отвергнуто; неясный символизм боль­
ше не приписывают этому философу. Однако не­
понятно, как представление и обозначение огня
как αρχή у Аристотеля вообще стало возможным 2 .
1
В этом смысле — в особенности Шлейермахер и Целлер, ко­
торые полагали, что Гераклит не мог отделить символ от чувствен­
ной формы.
2
Симпликий, Комментарии к «Физике» Аристотеля», 6 а:
"Ιππασος και Ήρακλ. πυρ έποιήσαντο την αρχήν [«Гиппас и Гера­
клит посчитали начало огнем»]; Целлер: «Материя, в которой сле­
дует искать причину и сущность всех вещей» (Zeller Ε. Philosophie
der Grienen. Bd. I. S. 541); Тейхмюллер: «Основная материя „как
воздух у Анаксимена и вода у Фалеса"» (Teichmüller G. Neue
Studien... Bd. I. S. 135); Пфлейдерер: «Вторичное конкретное к ме­
тафизическим идеям» (Pfleiderer Ε. Die Philosophie des Herakleitos...

158

Αρχή — это крайне специальное понятие, вследствие
множества неотделимых от него предположений оно
может использоваться исключительно ограниченным
образом. Его создали ионийцы; если его правильно
понять, то оно заключает в себе всю систему этих
философов. Прежде всего оно содержит в себе мыс­
ли о развитии и обратном преобразовании в нор­
мальное состояние. Вопрос ионийцев звучал так:
из чего возникли вещи? Из материи, которая явля­
ется первоначальной физически и во времени (так
как αρχή обозначает и то и другое) и обладает каче­
ствами, описанными Анаксимандром, оставаясь при
этом собой. Несмотря на качественную изменчи­
вость, αρχή обладает понятийными признаками ма­
терии. Согласно Анаксимену, из воздуха возникают
другие состояния посредством пространственного
(объемного) изменения такой изначальной материи
(πύκνωσις, μάνωσις) — взгляд, не противоречащий
взгляду Демокрита. Как только могли связать Ге­
раклита с этой проблемой! Ни одно из его выска­
зываний не касается данного вопроса. Гераклит не
знает никакой субстанции, одно это уже является
решающим; но он также не знает об идее развития
из исходного и нормального состояния. Невозможно
задать вопрос о взаимосвязи его мыслей с первич­
ной материей. Его проблема заключалась в следу­
ющем: как осуществляется космический процесс?
Предполагаемые состояния и материи в действи­
тельности являются изменчивой формой его явле­
ния: πυρός τροπαι πρώτον θάλασσα, θαλάσσης δε
το μεν ήμισυ γη, το δε ήμισυ πρηστήρα [«Превра­
щения огня: сначала — море, море же — наполовину
земля и наполовину престер»] (фр. 31). Таким обра­
зом, огонь рассматривается не как материя, а как
S. 119 ff.). Также Гомперц, Лассаль, Хайнце (Heinze M. Die Lehre
vom Logos. S. 4) обозначали огонь как вещество.
159

τροπή (ανταμοιβή во φρ. 90). Это понятие бесцен­
но. Τροπή и αρχή — крайние противоположности,
αρχή — это субстанция, нечто существующее и по­
стоянное, τροπή — метаморфоза, форма. В качестве
αρχή всегда может подразумеваться только одна су­
ществующая материя, которая по каким-либо при­
чинам является исходной; остальные зависят от нее.
Τροπή — огонь и любое другое соразмерное явле­
ние. Интересно, мог ли Анаксимандр использовать
это выражение?
Гераклит среди всех равноправных видов явлений
поставил в центр именно огонь. Причина такого вы­
бора заключается в менее научном и более художе­
ственном характере его мысли. Он руководствовался
здесь тем же чувством, которое во все времена делало
огонь и солнце предметами религиозного почитания.
Это самое таинственное, благородное, чистое явле­
ние природы казалось человеку в далеком прошлом
чем-то священным, и благоговейная и восприимчи­
вая к эстетическому впечатлению природа Гераклита
не была лишена этого. Здесь он видел проявление
характера беспокойного (πυρ άείζωον 1 ). Это отве­
чало его склонности к образности. Огонь — самая
ужасная и самая могущественная из всех природных
сил, которыми в действительности обладает природа.
Поэтому он любил его (τα δε πάντα οιακίζει κεραυνός
[«Всем управляет перун»], φρ. 64; Πάντα γαρ το πυρ
έπελθόν κρίνει και καταλήψεται [«Грядущий огонь
все будет отделять и связывать»], фр. 662). Не уда­
ется найти научную причину такого предпочтения,
и также невероятно, чтобы он хотел или мог опи­
раться на такие причины. Видимый образ космиче­
ского движения непрерывно изменяется. Огонь как
1

«Вечно живой огонь». — Примеч. А. Р.
В России начала XX в. был принят иной перевод: «Всё гряду­
щий огонь будет судить и осудит». — Примеч. М.М.
2

160

одна из возможных форм (τροπαί), хоть и является
наиболее красивой и благородной, все же не может
быть настолько физически важной или первичной
как материя, которая может быть αρχή. Эта форма
проявления, как и любая другая, является переход­
ной: πυρός τε ανταμοιβή τα πάντα και πυρ απάντων
οκωσπερ χρυσού χρήματα και χρημάτων χρυσός [«На
огонь обменивается все, и огонь — на все, как на
золото — товары и на товары — золото»] (фр. 90).
Τροπαί находятся в беспрерывном взаимосвязанном
чередовании; это делает их частью существования.
Гераклит подобрал крайне точные слова для этих че­
редований равноценных явлений: ζήι πυρ τον αέρος
θάνατον και άήρ ζήι τον πυρός θάνατον, ύδωρ ζήι
τον γής θάνατον, γή τον ύδατος [«Огонь живет земли
смертью, и воздух живет огня смертью; вода живет
воздуха смертью, земля — воды (смертью)»] (фр. 76).
Понятен замысел этого выражения: моментальное
преобладание одной формы уже обусловливает уве­
личение влияния другой, которая в конце концов до­
стигает такой степени, что влечет за собой чередова­
ние. В этом случае огонь, как уже было упомянуто,
не физически, а эстетически считается самой совер­
шенной из всех мыслимых форм. «Согласно Гера­
клиту, в элементах существует ценностная градация,
которая определяется их расстоянием от движимого
и саможивущего огня»1. Космос, великий порядок те­
чения и событий в мире, в определенном смысле дей­
ствительно идентичен огню (κόσμον τόνδε, τον αυτόν
απάντων ούτε τις θεών ούτε ανθρώπων έποίησε, άλλ'
ην αίεί και εστί και εσται πυρ άείζωον, άπτόμενον
μέτρα και άποσβεννύμενον μέτρα [«Этот космос,
один и тот же для всего существующего, не создал
никакой бог и никакой человек, но всегда он был,
есть и будет вечно живым огнем, мерами загораю1

Rohde Ε. Psyche. П. S. 146.

161

щимся и мерами потухающим»], фр. 30). По мнению
Гераклита, Вселенная, возвышенная природа, являет­
ся наиболее возвышенной, самой чистой, благород­
ной формой; следовательно, космос находится в со­
стоянии совершенства только тогда, когда перемена
принимает исключительно форму огня, состояние,
которое с течением времени регулярно повторяется
(фр. 30, 66). Все остальные формы (твердые, текучие,
воздушные) кажутся по сравнению с красотой и мо­
гуществом этой формы менее ценными. (Именно на
это направлены слова χρησμοσύνη и κόρος, φρ. 65.
Тейхмюллер [I, с. 136 ел.] справедливо видит здесь
предзнаменование и видоизменение той греческой
идеи, которая, кажется, сформировалась в энтеле­
хии Аристотеля на пути от потенциального к фак­
тическому.)
3. Πάντα ρεΐ как формальный принцип
органической природы
Мы подходим к другой, можно сказать, внешней
сфере применения гераклитовского принципа дви­
жения, к видимым и осязаемым изменениям в при­
роде, которая нас окружает. Основная мысль, содер­
жащаяся в формуле Πάντα ρεΐ, представлена здесь
в качестве формального принципа жизни и собы­
тия любого рода. Таким образом, нам необходимо
различать незаметный фон вещей — фактическое
становление и влияние, а также его внешнее про­
явление — мир чувств. Применение этого принципа
движения в последней из перечисленных областей
является наиболее признанным и легко постижимым
среди прочих, подразумеваемых в основном под по­
нятием πάντα ρεΐ.
Невидимым остается лишь беспокойство энерге­
тического процесса (как, например, эфирные вол­
ны света); изменения физической природы видит
162

каждый, они образуют то, что в обиходе называют
«жизнью природы». Второе отличие более важно.
Событие в природе не имеет видимой закономерно­
сти, строгого, неизменного правила. Во время роста
растения, игры волн прибоя, течения атмосферных
явлений человек, как правило, не получает такого
впечатления. Здесь нельзя говорить о равномерном
и даже о беспрерывном изменении во всех случаях.
В энергетическом процессе движение неизбежно —
это фактически тавтология; здесь же [в природе]
оно, самое большее, лишь правило. До Гераклита
никто не заметил здесь правила. Простая видимость
доказывает, что этой жизни и этим событиям не
хватает ритма. Поэтому художественный взгляд Ге­
раклита меньше связан с гармонией проявления (ко­
торую он все же принимал), чем с другой, возникаю­
щей из метрической воображаемой закономерности
(άρμονίη γαρ αφανής φανερής κρείττων [«Скрытая
гармония лучше явной»]; (фр. 54).
Само преобразование не ускользает ни от кого,
скрыт только его закон. Однако он есть, когда зна­
ешь, как его найти. И он равносилен вечному дей­
ствию1. Это важная идея. Гераклит полагал, что
природа в значительной степени находится под воз­
действием такого преобразования, которое равным
образом является совершенным и общим: ποταμώι
γαρ ούκ εστίν εμβήναι δις τώι αύτώι ουδέ θνητής
ουσίας δις απτεσθαι κατά εξιν [«ибо как нельзя дваж­
ды войти в одну и ту же реку, так нельзя и прика­
саться к смертной природе дважды в [ее прежнем]
состоянии»] (фр. 91). Эта идея в соответствии с об­
щей предрасположенностью Гераклита подверглась
1

Выражение οδός άνω κάτω [«путь вверх-вниз»] относится
к физической природе: μεταβολήν οράς σωμάτων και γενέσεως
αλλαγή ν, όδόν άνω και κάτω, κατά τον Ή... [«ты видишь перемену
тел и очередность возникновения — путь вверх и вниз, согласно
Гераклиту»] (Максим Тирский, XII, 4).
163

морализаторскому толкованию, полностью устраня­
ющему весь простой смысл. Шустер толковал ее так:
«ничто в мире ни избежит в конечном итоге гибели»
(с. 201 ел.), а Лассаль цитирует как дополнение к сти­
ху: «Все, что возникает, стоит того, чтобы погибнуть»
(I, с. 374). Поэтому это самая глубокая неправильно
понятая идея. Гераклит желает возразить телеоло­
гическому восприятию бытия1. Он видит «течение
мира» неизменным, без начала и конца: κόσμον
τον αυτόν απάντων ούτε τις θεών ούτε ανθρώπων
έποίησε, άλλ' ην αίεί και εστίν και έ'σται κτλ... [«Этот
космос, один и тот же для всего существующего, не
создал никакой бог и никакой человек...»] (фр. 30).
Смена явлений всегда одинакова, всегда повторяет­
ся; такое представление укрепилось в учении о веч­
ном возвращении. Здесь совершенно отсутствует
любая идея о развитии, как у Анаксимандра (био­
логическая), как и любое привлечение понятия при­
чинности. Нет лучшей иллюстрации этого представ­
ления, чем та, которую выбрал Гераклит: ποταμοΐσι
τοΐσιν αύτοΐσιν έμβαίνουσιν έτερα και έτερα ύδατα
έπιρρεΐ [«На входящего в одну и ту же реку текут
все новые и новые воды»] (фр. 12). Мы видим тече­
ние мира, будто стоим на берегу реки; оно беспре­
рывно проходит мимо, всегда одинаково, без начала
и конца, без причины или цели. Мы можем осознать
случившееся в космосе только по его характеру, а не
обозреть как событие в целом.
Гераклитово понимание жизни является уди­
вительным примером этой идеи: о της γενέσεως
ποταμός οϋτως ένδελεχώς ρέων ουποτε στήσεται
[«река рождения будет непрерывно течь и никогда

1
Тейхмюллер (Teichuller G. Nene Studien... Bd. I. S. 137) пола­
гает, что можно обнаружить определенную телеологию, однако
нельзя ее доказать.

164

не остановится»1]2. Вместо отдельного живого суще­
ства он принимает в качестве индивидуума целую по­
следовательность событий, чьи фазы (жизнь отдель­
ного человека) представляют собой лишь мгновения
и отрезки большой и непрерывной метаморфозы. Со­
гласно этому скорее морфологическому, нежели фи­
зиологическому представлению, о жизни необходи­
мо размышлять как о чередовании молодости и ста­
рости, о прибавлении и убавлении в силе (νθρωπος,
οκως εν εύφρόνη φάος, άπτεται άποσβέννυται [«Че­
ловек в ночи себе зажигает свет. Умерев, он жив.
Уснув, угаснув очами, он соприкасается с мертвым
и с уснувшим соприкасается, бодрствуя»]; (см. со­
ответственно фр. 773 по Дильсу). Данное представ­
ление прежде всего совершенно ясно представляет
смысл выражения ζην τον θάνατον [«жить смерть»].
1
См.: Псевдо-Плутарх. Утешение к Аполлонию. Переводчик
Julius. Режим доступа: http://simposium.ru/ru/node/13857. — При­
меч. А. Р.
2
Plut. Cons, ad Apoll., 10. (См.: Bernays. Rhein. Mus. [Rheinisches
Museum für Philologie, Geschichte und griechische Philosophie
[«Рейнский музей филологии, истории и греческой философии» —
журнал, основанный в 1827 году. — Примеч. А. P.] Bd. I. S. 50. Пре­
дыдущие предложения содержат идеи Гераклита и подтверждают
вышеупомянутую точку зрения: ταυτό τ'ένι ζών και τεθνηκός
και το έγρηγορός και το καθεϋδον και νέον και γηραιόν τάδε
γαρ μεταπεσόντα εκείνα έστι κάκεΐνα πάλιν μεταπεσόντα ταύτα...
Ούτο ή φύσις εκ της αύτη ς ύλης πάλαι μέν τους προγόνους ημών
άνέσχεν, είτα συγχέασ' αυτούς έγέννησε τους πατέρας, είτα ημάς,
εΐτ' άλλους έπ' άλλοις άνακυκλήσει. και ό της γενέσεως ποταμός
ούτος ένδελεχώς ρέων ούποτε στήσεται... [«Одно и то же в нас —
живое и мертвое, бодрствующее и спящее, молодое и старое, ибо
эти противоположности, перемешавшись, суть те, а те, вновь пере­
мешавшись, суть эти... так и природа из той же самой материи
древле произвела на свет наших предков, потом смяла их, поро­
дила отцов, потом нас, а потом, повторяя одно и то же, породит
одних за другими наших потомков. И эта река рождения будет
непрерывно течь и никогда не остановится...» Перевод Julius, см.
выше. — Примеч. А.Р.].
3
Это нумерация по устаревшей системе. В действительности
это фрагмент 26. — Примеч. А. Р.

165

В другом выражении: γενόμενοι ζώειν έθελουσι
μόρους τ'εχειν. μάλλον δε άναπαύεσθαι και παϊδας
καταλείπουσι μόρους γενέσθαι [«Родившись, они
стремятся жить и тем самым умереть, лучше же
сказать — успокоиться, и оставляют детей, порож­
денных для смерти»] (фр. 20) в качестве поддерж­
ки такой точки зрения является важным слово
άναπαύεσθαι — отдых между двумя периодами наи­
высшей жизнедеятельности.
Следствием постоянного изменения чувствен­
ного мира, которое, следовательно, должно рас­
пространяться на человека познающего, является
сомнение в накопленном знании. До Гераклита ни­
кто не видел здесь проблемы, и это доказательство
великой энергии мышления, преодолевающей нео­
сознанную гордость, которая всегда возникает в то
время, когда философское мышление впервые по­
является. На основании главных черт этого учения
мог развиться совершенный агностицизм, и Протагор действительно предпринял такой шаг, но Гера­
клит был создан слишком сильным и положитель­
ным, чтобы из-за отрицательного настроения своей
философии фактически получить на это право, он
не мог сомневаться в основных вопросах и отри­
цать их (как желает выразиться Лассаль, приводя
ту цитату из «Фауста»). Гносеология не относится
к основным проблемам Гераклита. Она может при­
влечь внимание лишь тем, что выставляет великие
основные идеи в более остром свете, требуя при
этом познания беспокойного, всегда переменчивого
характера мира и преодоления видимости. (Фр. 21:
θάνατος έστιν όκόσα έγερθέντες όρέομεν: «внешний
мир, кажется, неподвижен» 1 . Аристотель, Метафи1

Данный фрагмент, как правило, переводят по-другому:
«Смерть — все то, что, бодрствуя, мы видим» (из кн.: «Гераклит:
все наследие...»). — Примеч. А.Р.
166

зика, I, 6: ώς αισθητών αεί ρεόντων και επιστήμης
περί αυτών ουκ ούσης [«все чувственно воспринима­
емое постоянно течет, а знания о нем нет»]. Данный
скептицизм направлен исключительно против на­
уки, основанной на продолжительных отношениях.
Фр. 107: κακοί μάρτυρες άνθρώποισιν οφθαλμοί και
ωτα βαρβάρους ψυχάς εχόντων [«Плохие свидетели
для людей глаза и уши тех, которые имеют грубые
психеи»], т. е. для людей, остающихся некритичны­
ми при простом чувственном восприятии.)
Все творения культуры, государства, общества,
нравов, представлений являются продуктами при­
роды; они подчиняются тем же условиям существо­
вания, что и остальные, строгому закону о том,
что ничто не вечно и все изменяется. Это одно из
величайших открытий Гераклита, обнаружившее
внутреннее родство культуры и природы. Сопро­
тивление и выравнивание противодействующих на­
пряжений означают для энергетического события
то же самое, что война для существования людей.
(Фр. 8: πάντα κατ' εριν γίνεσθαι [«все происходит
через борьбу»].) Война оправдывает аристократиче­
скую иерархию, которую любил Гераклит. Не могут
существовать вечные и прочные связи, боги и люди;
свободные и рабы подчиняются закону неизбежного
изменения (фр. 53). Гераклит точно знал, что аристо­
кратия в Греции того времени должна была погиб­
нуть.
В этом хаосе преобразований не может быть ни­
каких постоянных ценностей; это последнее след­
ствие такого способа воззрения. Такое осознание,
которому дух противится дольше всего, решительно
представляло Гераклита. Перед нами совершенно за­
конченная система релятивизма. В самом деле, если
отсутствуют состояние покоя и точка неподвижно­
сти, понятия этики и эстетики могут применяться
167

только к отдельному лицу и исключительно в каждом
отдельном случае. То же самое касается и оценок
физической красоты (фр. 82, 83), ума (άνήρ νήπιος
ήκουσε προς δαίμονος οκωσπερ παις προς ανδρός
[«Младенцем слывет муж для божества, как маль­
чик — для мужа»], фр. 79), ценного, приятного, по­
лезного (όνους σύρματ' αν έλέσθαι μάλλον ή χρυσόν
[«Ослы золоту предпочли бы солому»], φρ. 9, φρ. 37,
58, 61, 110—111). Ценность и свойства вещей нахо­
дятся между двумя крайностями и пригодны лишь
для субъективного применения.
П. Вторая формулировка:
борьба противоположностей
Мы познакомились с идеями чистого движения
в формулировке πάντα ρεϊ. Существует еще одна
форма той же идеи, отличающаяся лишь изме­
ненным местонахождением наблюдателя. Можно
представить себе весь процесс происходящего как
единство; тогда создается впечатление отсутствия
начала и конца, неподвижной и отправной точки,
впечатление потока в самом прямом смысле. Затем
мы можем рассмотреть этот же процесс с точки
зрения его отдельных фаз — рядом друг с другом
и последовательно — и сравнить отдельные рядообразующие составляющие в их взаимоотношениях.
Такие фрагменты из непрерывного течения события
(сюда относятся вещи, состояния, свойства вещи) —
субъективно подчеркнутые — бывают разных ви­
дов, исключают друг друга, противоположны друг
другу. В этом умственном акте находится источник
противопоставления; он возникает через сравнение;
противоположность может существовать лишь в от­
ношении равных, предоставленных друг другу фак­
торов. Мы заметили, что фраза πάντα ρεϊ может
168

обладать двойным употреблением. Учение о проти­
воположностях также следует за этим.
Ошибочно утверждается, что Гераклит отрицал
противоположности или объявлял их тождественны­
ми (Лассаль, II, с. 266). Напротив, Гераклит подчерки­
вал противоположности хотя бы потому, что он был
аристократом, в наивысшей степени обладавшим
«пафосом дистанции», и он совершенно не желал
ослаблять различия или отрицать их. Он говорит не
об идентичности противоположностей — contradictio
in adjecto, а об идентичности происхождения и от­
носительной природе противоположностей. Отрица­
ется не противопоставление, а его объективная ре­
альность.
В то же время Гераклит довольно часто неясно
и обманчиво говорит о том, что две крайности явля­
ются «одним и тем же»: ταύτό τ'ένι ζών και τεθνηκός
[«Одно и то же в нас»] (фр. 88), или: ουδέ σκότος
ουδέ φως, ουδέ πονηρόν ουδέ αγαθόν ετερόν φησιν
είναι ό Ή., άλλα εν και το αυτό [«Гераклит говорит,
что ни мрак, ни свет, ни дурное, ни благое не раз­
личаются, но суть одно и то же»] (Ипполит Римский,
Опровержение всех ересей, IX, 10). Наконец, в изре­
чении против Гесиода он говорит: όστις ή μέρη ν και
εύφρόνην ούκ έγίνωσκεν. εστί γαρ εν [«его, который
не разумел, что день и ночь — одно»] (фр. 57). По­
сле всех предыдущих предпосылок речь здесь может
идти только о суждении про форму таких явлений.
Они подобны мгновениям в одном и том же тече­
нии, как контрасты, гармонично существующие при
возбуждении чувств и выделяющиеся из бесконеч­
ности событий лишь благодаря этим взаимным кон­
трастам, и таким образом начинающие существовать
для чувств. В следующем высказывании: ού ξυνιασιν,
όκως διαφερόμενον έωυτώι όμολογέει [«не понима­
ют, как расходящееся само с собой согласуется»]
(фр. 51) последнее выражение, несомненно, было
169

выбрано намеренно, на основании своего сходства
с λόγος [логосом] — словом, которое в этом учении
обозначает формальный закономерный порядок. Та­
ким же образом следует перевести Όμολογεΐν: форма
отношения по соответствию. В этом смысле следует
понимать упомянутые выше изречения. Речь идет
исключительно об идентичности формы. Предложе­
ние о том, что добро и зло являются одним и тем же
(фр. 58, Аристотель, Топика, VIII, 5, 159 b 30: αγαθόν
και κακόν είναι ταύτόν [«благо и зло суть одно
и то же»]), следовательно, не стоит рассматривать
в понимании Ницще. Существует более точное вы­
ражение этой идеи: ώς Ή. το αγαθόν και το κακόν
εις ταύτό λέγειν συνιέναι δίκην τόξου και λύρας [«Ге­
раклит говорит, что благо и зло сходятся воедино,
подобно луку и лире»] (Симпликий, Комментарии
к «Физике» Аристотеля, 11а). Здесь снова появляется
известный образ, в котором превосходно представле­
но течение антагонистического становления. Замысел
Гераклита не следует недооценивать: противополож­
ные факты идентичны в той мере, в которой каждый
из них имеет место только в отношении другого, бла­
годаря существованию другого. Они тождественны
друг другу в этой взаимосвязи. Эта мысль отчетливо
изложена в следующем афоризме: ταύτό τ'έ'νι ζών
και τεθνηκός, και το έγρηγορός και καθεϋδον, και
νέον και γηραιόν. τάδε γαρ μεταπεσοντα εκείνα έστι
κάκεΐνα πάλιν μεταπεσοντα ταϋτα [«Одно и то же
в нас — живое и мертвое, бодрствующее и спящее,
молодое и старое. Ведь это, изменившись, есть то
и обратно то, изменившись, есть это»] (фр. 88). Из­
менение на противоположное возможно лишь при
условии полностью идентичных признаков. Мы ощу­
щаем противоположность во всей силе; Гераклит во­
все не желал опровергать это; для нас противополож­
ности — это самое реальное бытие. Однако сами по
себе они не являются ничем существующим, ничем
170

постоянным и прежде всего ничем, что может быть
без своей противоположности.
Это важное доказательство силы суждения Ге­
раклита, который, несмотря на популярное мнение,
а также сильное и обманчивое суждение чувств,
правильно понял феномен противоположностей.
Противоположные ценности возникают лишь в не­
посредственном взаимодействии друг с другом и из­
мерении нами. Многие антитезы, характеризующие
стиль Гераклита, призваны воплощать лишь эту из­
любленную мысль. Субъективное происхождение по­
нятий ценности приводит к тому, что качества всегда
должны находиться между двумя крайностями, так
как отсутствие одной уже равносильно существова­
нию других. Для этого отношения Гераклит исполь­
зовал выражение ζην τον θάνατον [«жить смертью»]
в предложениях: ζήι πυρ τον αέρος θάνατον και άήρ
ζήι τον πυρός θάνατον, ύδωρ ζήι τον γης θάνατον,
γη τον ύδατος [«Огонь живет земли смертью, и воз­
дух живет огня смертью; вода живет воздуха смер­
тью, земля — воды [смертью]»] (фр. 76); ζην ήμας
τον εκείνων (ψυχών) θάνατον και ζην έκεινας τον
ήμέτερον θάνατον [«Мы живем их [душ] смертью,
и они живут нашей смертью»] (фр. 77). (См.: Плу­
тарх, О «Е» в Дельфах, 18, 392. фр. 76 по Дильсу:
πυρός θάνατος αέρι γένεσις [«Огня смерть — воз­
духа рожденье»]. См. также фр. 62.) В этом смысле
он понимает проблему добра и зла не этически, ре­
гулируя применение этих понятий, а психологиче­
ски, поясняя их происхождение: άνθρώποις γίνεσθαι
όκόσα θέλουσιν ούκ άμεινον νουσος ύγιείην έποιησεν
ηδύ, κακόν αγαθόν, λιμός κόρον, κάματος ανάπαυσιν
[«Не лучше было бы людям, если бы исполнялось все,
чего они желают. Болезнь приятным делает здоровье,
зло — добро, голод — насыщение, усталость — от­
дых»] (фр. 110—111 взаимосвязаны, безосновательно
разделены Дильсом). Не психологическое желание
171

изгнать зло из мира, которое казалось ему крайне
наивным и совершенно недооценивающим действи­
тельность, привело к насмешливому высказыванию
против Гомера. Добро само по себе не является
ключевой ценностью, но контрастом и отражением
смежного зла. Гераклит добавляет, что если бы не
было его противоположности, то не только впечат­
ление от этого качества, а даже само понятие у нас
бы отсутствовало: Δίκης όνομα (понятие) ούκ αν
ήιδεσαν, ει ταύτα (т. e. [seil.] αδικία) μη ην [«Имени
Правды они бы не знали, если бы этого не было»]
(фр.23).
Противоположности необходимы не только для
их обоюдного существования; они имеют решающее
значение для мирового процесса в целом. Без нали­
чествующих различий событие (которое заключается
в стремлении к выравниванию) немыслимо. Одно из
первых положений энергетики гласит: «Для того что­
бы что-то произошло, необходимо и достаточно на­
личие некомпенсируемых различий в интенсивности
энергии»1. Сравните с этим слова Гераклита: είδέναι
δε χρή τον πόλεμον έόντα ξυνόν, και δίκην εριν, και
γινόμενα πάντα κατ' εριν και χρεωμένα [«Следует
знать, что война всеобща и правда — борьба и что
все происходит через борьбу и по необходимости»]
(фр. 80), а также: о κυκεών διίσταται [μη] κινούμενος
[«И кикеон разлагается, если его оставить без движе­
ния] (фр. 125). Пифагореизм, развивающийся в сво­
ем метрически и формально подчеркнутом направ­
лении параллельно Гераклиту, приходит к подобно­
му пониманию: παρά μεν ούν τούτων τοσούτον εστί
λαβείν, οτι τάνάντια άρχαί των όντων [«у них [ = пи­
фагорейцев] понять можно только то, что противо­
положности — это начала существующих вещей»]
(Аристотель, Метафизика, I, 5. 986 Ь. 9).
1

Ostwald W. Über Chemische Energie. S. 48.
172

Противоречие противоположностей кажется ху­
дожественному взору этого эллина агоном [άγων].
Тем самым его склонность к ненаучному образу
мышления снова привела к формированию осязае­
мого, пластичного и благородного образа космоса.
И здесь он мог принимать участие от всего сердца.
Вероятно, ни один из этих древних философов не
представляет тип эллинов благородного происхожде­
ния в своих преимуществах и слабостях так чисто,
как он. Безусловно, никто в развитии своего миро­
воззрения не предавался столь безоговорочно влия­
нию своих склонностей, желаний и чувств. Именно
включение агона в это мыслетворчество является
важнейшим примером того, как великие впечатле­
ния его жизни и тоска по разрушенному идеалу бы­
тия неосознанно воплощаются в философские идеи,
не утрачивая своей совершенной красоты.
Агон1 — одно из самых самобытных и значитель­
ных творений греческой культуры. Без него трудно
представить жизнь греков в древние времена. Гим­
настическое, сформировавшее его первоначальное
значение, сделало его привычной практикой этого
молодого народа, радовавшегося своей силе и лов­
кости. В нем проявились вся полнота жизни, здоро­
вья, чувства силы, выражение истинной греческой
радости красоты и соразмерности формы. В такой
форме он был преимуществом знати (αθλητήρες
у Гомера). Но его значение уходит глубже и связано
с жизненными интересами всего народа. Безмерная,
непреодолимая потребность во славе, которой в та­
кой степени не владел ни один другой народ, нашла
в агоне полное удовлетворение и в то же время за­
щиту от опасных воздействий этой страсти, которые
1

Curtius Ε. Altertum und Gegenwart. I. S. 132 ff.; Schmidt L Ethik
der Griechen. I. S. 190 ff.; Burckhardt J. Griechische Kulturgeschichte.
IV. S. 89 ff.

173

угрожали уничтожением нации и таки уничтожили
ее после исчезновения агона в классической форме.
В этом заключается его великая необходимость для
греков. Этот обычай постепенно овладел всеми кру­
гами и превратился в форму практически всех жиз­
ненных проявлений. Даже война в древние времена
имела агональный характер; сражались заранее об­
говоренным оружием1; у Гомера отряды воинов не
считаются, а великие редко гибнут. Агон проводил­
ся по любому поводу и для всех мыслимых вещей
или преимуществ. Существовали соревнования по
физической красоте2, по творческим достижениям3;
соперничали сказители, певцы, поэты, историки; мы
по-прежнему находим его в политической деятель­
ности демократических Афин, где остракизм дол­
жен был сохранить возможность борьбы благодаря
определенному равенству. Греческому духу были
привычны состязания богов, сил природы, доброде­
телей и даже абстрактных понятий и величин (φιλία
и νεϊκος Эмпедокла).
В Гераклите сочетались художественный вкус
и аристократическое сознание. Он любил эту благо­
родную привычку своей касты за ее красоту и хра­
брость. С наивной уверенностью молодой эпохи он
формирует философскую картину мира в соответ­
ствии со своим идеалом образа жизни. Мир — это
огромный и вечный агон, подчиняющийся строгим
правилам состязания. Борьба в природе — это навяз­
чивый факт, с которым должна считаться каждая на­
турфилософия, соглашаться или с сожалением при­
знавать неизбежность. Для Гераклита не могло быть
никаких сомнений; это состояние соответствовало
его склонности. Борьба создавала эту иерархию,
1

Как в войне между Халкидой и Эретрией (Burckhardt J.
Griechische Kulturgeschichte. I. S. 173).
2
Krause G. Die Gymnastik und Agonistik der Hellenen. S. 357.
3
Плиний. Естественная история. XXXIV, 53; XXXV, 58. 72.
174

которую он любил больше всего: πόλεμος πάντων
μεν πατήρ έστι, πάντων δε βασιλεύς, και τους μεν
θεούς έδειξε τους δε ανθρώπους, τους μεν δούλους
έποίησε τους δε ελευθέρους [«Война — отец всего
и всего царь; одним она определила быть богами,
другим — людьми; одних она сделала рабами, дру­
гих — свободными»] (фр. 53). Она является предпо­
сылкой всех событий: Ή. το άντίξουν συμφέρον και
εκ των διαφερόντων καλλίστην άρμονίαν [και πάντα
κατ' εριν γίνεσθαι] [«Враждующее соединяется, из
расходящихся — прекраснейшая гармония, и все
происходит через борьбу»] (фр. 8) и και γινόμενα
πάντα κατ' εριν [«все происходит через борьбу»]
(из фр. 80). Следовательно, борьба оправданна (και
δίκην εριν [«правда — борьба»] из фр. 801). Исходя
из такого видения важной необходимости борьбы
не только как природного явления, но прежде все­
го в истории, можно понять упрек Гомеру: τον μεν
Όμηρον, εύχόμενον εκ τε θεών εριν εκ τ' ανθρώπων
άπολέσθαι, λανθανειν φησί τη πάντων γενέσει
κατρώμενον, εκ μάχης και αντιπάθειας την γένεσιν
εχόντων [«Гомер, когда он молит: „О, да погибнет
вражда от богов и от смертных", не замечает, что
он проклинает источник всего сущего, ибо источник
этот — в борьбе и противоположности»] (Плутарх,
Об Исиде и Осирисе, 48, 370). В этих предложениях
впервые появляется понимание того, насколько вы­
сока цена и какие страдания и жестокость стоят за
человеческим приобретением лучшего в своей куль­
туре. У храброго духом Гераклита война не вызывает
страхов; он размышляет о ней с радостью и страст­
ным желанием. Следует вспомнить, что в агоне —
а греческая война в то время не представляла собой
1

Фр. 80: «Следует знать, что война всеобща и правда — борьба
и что все происходит через борьбу и по необходимости». — При­
меч. А. Р.
175

ничего другого — наблюдались строгие и размерен­
ные формы, что ему среди греков должно было быть
присуще также визуальное влияние, чтобы понять,
как здесь могло развиваться понятие гармонии. Пра­
вильно измеренное отношение противоположностей
в борьбе открывается зрителю как таковое (εκ των
διαφερόντων καλλίστην άρμονίαν [«из расходящих­
ся — прекраснейшая гармония»]; фр. 8). На его гла­
зах борьба растворилась в гармонии. Гераклит, од­
нако, требует большой эстетической одаренности,
чтобы не только замечать саму гармонию, но и на­
слаждаться ею. (Τώι θεώι καλά πάντα και αγαθά και
δίκαια, άνθρωποι δε α μεν άδικα ύπειλήφασιν, α δε
δίκαια [«У бога прекрасно все, и хорошо, и спра­
ведливо, люди же одно считают несправедливым,
другое — справедливым»], фр. 102. Под словом θεός
Гераклит подразумевает здесь дух с высочайшей
мыслимой одаренностью; только такой может найти
в космосе великую и неделимую гармонию.) Вне за­
висимости от этого он различал градации гармонии:
άρμονίη φανερή αφανής κρείττων [«Скрытая гармо­
ния лучше явной»] (фр. 54).
Метрический принцип уже заложен в этой идее.
Гераклит и пифагорейцы обнаружили и использова­
ли эту истинно эллинскую идею о ценности (матема­
тических) формальных отношений: один — из своего
художественного восприятия, другие — вследствие
математических склонностей. Старейший философпифагореец Филолай дал определение понятию со­
вершенно в стиле Гераклита: πολυμιγέων ενωσις
και δικά φρονεόντων σύμφρασις [«единение переме­
шанного и розно мыслящих единомыслие»1] (фр. 10
по Дильсу), а Аристотель подтверждает это учение
1

У Шпенглера ошибка, на самом деле данный фрагмент выгля­
дит так: πολυμιγέων ενωσις кос! διχζ φρονεόντων συμφρόνησις. —
Примеч. Α. P.
176

пифагорейцев: την αρμονιαν κρασιν και σύνθεσιν
εναντίων είναι [«гармония же есть смешение и со­
четание противоположностей»] (Аристотель, О душе,
I, 4)1.
У Гераклита космос — это чистое и вечное со­
бытие. Единственной постоянной величиной в этом
процессе является мера. Αρμονία [гармония] — то же
самое, что и λόγος. Теория этого понятия образует
вторую часть проблемы.
В. Формальный принцип
I. Идея формы в целом
Общее или, вернее, наивное и изначальное по­
нимание вещей было направлено на постижение
субстанции, ее внутренней сути. Только продвину­
тый анализ процесса познания учит нас тому, что
мир, воспринимаемый нами, — творение сознания,
и представление материи (и энергии) сами по себе
являются образом нашего мышления. Таким обра­
зом, большую ценность приобретает другой элемент
явления — форма или математическая связь. Посред­
ством идеи субстанции и приписываемых ей свойств
человек пытается получить полное представление
о внутренней структуре вещей, чтобы объяснить без
остатка природные процессы. Однако после осоз­
нания того, что невозможно и даже бессмысленно
раскрывать подобным образом суть природы, мож­
но вообще отказаться от видимого представления ее
внутреннего характера. Тогда появляется смысл на­
хождения важного и характерного аспекта явлений
в математической мере, в их отношениях формы.
Можно даже количественно определить природные
1
См.: Bauer W. Der ältere Pythagoräismus. S. 23 ff.; Zeller Ε.
Philosophie der Griechen. I. S. 401 ff.

177

явления без включения гипотезы об их «сущности»,
и тем самым также будет исчерпано все, что может
быть с уверенностью обнаружено вследствие огра­
ничений познавательной деятельности посредством
анализа отношений объектов между собой и к субъ­
екту. (Примером является электромагнитная теория
света Максвелла, определяемая исключительно неко­
торым количеством дифференциальных уравнений.)
Пифагорейцы и Гераклит обнаружили эту ценную
и плодотворную сторону явлений и сначала подверг­
ли ее наблюдению. При этом выделении формаль­
ного по отношению к материальному необходимо
снова сослаться на важное различие в разложении
данного в восприятии на его компоненты. Материа­
листические естественные науки и большинство но­
вых философов различают массу и энергию как рядоположенные величины, как субстанции у Декарта
и атрибуты у Спинозы. Гераклит, большинство гре­
ческих философов, а также современная энергетика
различают субстанцию и форму. Субстанцию здесь
следует воспринимать как сумму наблюдаемых нами
явлений (масса + энергия, если угодно, в то время
как сумма всех законов природы принимается за
«форму». Аристотель проводил подобное различие
между ϋλη и μορφή, Гераклит рассматривал «ста­
новление» как данность, a λόγος — как его форму).
Субстанция не разделяется на части или функции;
более того, кроме этого абсолютного данного инте­
рес представляет лишь его форма, выражаемая ря­
дом (количественных) отношений.
В этом понимании не может быть никаких со­
мнений в ценности формы. Закономерное соот­
ношение — это единственная константа в природ­
ных процессах. «Если бы можно было измерить все
чувственные элементы, то можно было бы сказать,
что физическое тело заключается в выполнении
определенных уравнений, существующих между
178

чувственными элементами. Эти уравнения или отно­
шения являются, таким образом, устойчивыми»1. Чем
глубже мышление проникает в природу, тем большую
важность приобретают цифры по отношению к обра­
зам. Форма обладает познавательной ценностью. В та­
ком аспекте ее научились ценить пифагорейцы. Филолай учил: και πάντα μάν τα γιγνωσκόμενα αριθμόν
εχοντι. ου γαρ ότιών οίον τε ουδέν ούτε νοηθήμεν
ούτε γνωσθήμεν άνευ τούτω [«и действительно, все
познаваемые вещи имеют число: ведь ничто нельзя
ни помыслить, ни познать без него»]2. Для Геракли­
та, чьи стремления были направлены на совершенно
иной путь и чей вкус к событиям мира прежде всего
восхищался гармонией отношений, принималась во
внимание эстетическая ценность формы, также от­
носящаяся к «становлению», к его ритму.
Понятие Λόγος идентично для Гераклита понятию
μέτρον. Данное понятие обозначает не силу или тем
более не интеллект, а отношение. Эта идея, утра­
ченная в поздней греческой философии под вли­
янием стоических, христианско-эллинистических
и особенно наших дуалистических представлений,
чаще всего понималась неправильно. Современный
дуализм происходит из христианского мировоззре­
ния, из которого и против которого развилась новая
философия. Естественно, что вера в определенный
мировой порядок влияет на формирование метафи­
зических идей. Христианская антитеза «мир — Бог»,
господствовавшая в средневековой натурфилосо­
фии, продолжила свое влияние на ряд последую­
щих антитез: мышление и протяженность, интеллект
и субстанцию, материю и энергию. Несмотря на ра­
стущую абстракцию, основное разделение осталось
неизменным. Грек находился под влиянием иного
1
2

Mach Ε. Die Prinzipien der Wärmelehre. S. 423.
Stob. Ecl. 22. 7.
179

мировоззрения. Он не воспринимал богов как вла­
дык. Они — любезные и готовые оказать помощь
спутники человека со своими достоинствами, недо­
статками, болью, невезением, страстями, слабостя­
ми, с которыми они также находятся в руках судь­
бы. Концепция ειμαρμένη имеет ключевое значение
для греческой философии. Понятие ειμαρμένη совер­
шенно безличное, оно никогда не было представлено
в изобразительном искусстве — неумолимый закон
на все времена, неизменный и неизбежный. Эллин
мог с радостью и удовлетворением говорить о богах,
но о ειμαρμένη он рассуждал с жутью. Это понятие
известно из греческой трагедии, последним смыслом
которой было покорное признание этой ужасной
силы. В этом убеждении обнаружена тайная уверен­
ность в том, что в конце концов нечто определяет
ход событий, нечто, в чем нет ничего человеческо­
го, никакой души, что не руководствуется волей,
разумом или чувством и не поддается просьбе; его
выражением является та же самая вера, известная
в философии как ανάγκη («λόγος») — закон мира, не
допускающий исключений. Нечто, не допускающее
исключения, — это раннее великое достижение Ге­
раклита, которым он обязан своей вере. До Сократа
ни один из греческих философов не знал личного
Бога; θεός в их устах — это физическое понятие;
Олимп никогда не рассматривался для научного по­
знания природы. Таким образом, известен лишь ви­
димый мир, в котором живет человек, космос и ни­
чего более. Ничто не заставило предположить суще­
ствование субстанциальной энергии или сверхдуши.
Закон существует в мире как отношение, назови его
θεός, λόγος, ανάγκη или τύχη. Важно отметить, что
все эти понятия нормы и закономерные причины
изменения восходят по прямой линии от понятия
судьбы. Λόγος — это ειμαρμένη, имманентная судьба,
а не личная причина, которая не была недооценена
180

в древности: ην (= ανάγκην) ειμαρμενην οι πολλοί
καλουσιν Εμπεδοκλής δε φιλίαν ομού και νεΐκος·
Ή. δε παλίντροπον αρμονίην κόσμου οκωσπερ λύρας
και τόξου [«большинство называет необходимость
роком, Эмпедокл — разом дружбой и враждой, а Ге­
раклит — обратно направленной гармонией мира на­
подобие той, какая у лиры и лука»]1.
Гераклит воспринимал мир как чистое движе­
ние. Λόγος, следовательно, его ритм, такт движения.
В этой системе, не знающей устойчивого существо­
вания, оценочное суждение метрического находит­
ся еще ближе. Давайте еще раз вспомним, в какой
степени тонкое чутье форм было развито у греков;
оно не ограничивалось только лишь изобразитель­
ным искусством; все жизненные проявления неволь­
но происходят в границах определенной меры (это
смысл καλοκαγαθία, σωφροσύνη, αυτάρκεια и всех
схожих идеалов эллинского образа жизни). Сегодня
мы воспринимаем всю эту культуру как совершен­
ное произведение искусства. Гераклит выделял гар­
монию в борьбе противоположностей. Эта гармония
метрическая. Сохранились некоторые высказывания
подобного рода: Κόσμον τόνδε τον αυτόν αναντών,
ούτε τις θεών ούτε ανθρώπων έτοίησεν, άλλ' ην αίει
και εστί και εσται πυρ αείζωον, απτομενον μέτρα
και άποσβεννύμενον μέτρα [«Этот космос, один
и тот же для всего существующего, не создан ника­
ким богом и никаким человеком, но всегда он был,
есть и будет вечно живым огнем, мерами загораю­
щимся и мерами потухающим»] (фр. 30). "Ηλιος γαρ
ούκ ύπερβήσεται μέτρα' ει δε μη, Ερινύες μιν Δίκης
επίκουροι έξευρήσουσιν [«Солнце не перейдет своей
меры, иначе его бы настигли Эриннии, помощницы
Правды»] (фр. 94). Θάλασσα διαχέεται και μετρέεται
είς τον αυτόν λόγον όκοΐος πρόσθεν ην ή γενέσθαι γη
1

Plut, de anim. ргосг. 27. P. 1026.
181

[«Море мерами разлагается по тому же логосу, ка­
кой и прежде был до возникновения земли»] (фр. 31:
«Преобразование воды происходит в том же ма­
тематическом отношении»1). Это объясняет, что
в космических процессах любого типа содержится
μέτρον. Можно предположить, что неоднократное
упоминание Δίκη должно подчеркнуть строгую зако­
номерность этого отношения. Во всяком случае, для
Гераклита ценность математической формы явлений
природы очень высока.
Следовало бы выявить родство этой идеи Геракли­
та с соответствующей мыслью пифагореизма. Сам
Пифагор, в собственном учении которого нет ниче­
го определенного и который, согласно общему пред­
положению, не был писателем, однажды упоминался
Гераклитом и притом из-за его научного метода2. От­
ношение зависимости [между ними] никогда не будет
доказано. Это так же маловероятно, как и неважно.
Лишь фактический параллелизм обеих систем пред­
ставляет интерес. Самый старый пифагореизм начи­
нается с наблюдения наличия математических отно­
шений во всех формах и процессах природы. Теория
чисел — лишь следствие этого факта3. Следует исхо­
дить из различия материи и формы (απειρον-πέρας)
совершенно в духе Гераклита (τα πάντα, κόσμος —
λόγος, μέτρον [«всё, мир — логос, мера»]). В от­
рывке Филолая ясно выражается этот параллелизм:
1

Перевод этой фразы принадлежит самому Шпенглеру. —
Примеч. А. Р.
2
Фр. 40, а также фр. 129. Последний Дильс считал неподлин­
ным, однако с точки зрения содержания он подтверждается фр. 40
и 80.
3
См.: Bauer W. Der ältere Pythagoräismus. S. 200 ff. Аристотель
представил противоречивую и, конечно, ошибочную теорию чи­
сел. Филолай — самый древний и надежный автор (Ibid. S. 181 ff.).
Идея числа, как αρχή των όντων (Аристотель, Метафизика, I, 5.
985 b. 23), является искажением первоначального учения поздних
пифагорейцев.
182

Ανάγκα τα έόντα εΐμεν πάντα ή περαίνοντα ή άπειρα
ή περαίνοντα τε και άπειρα' — έπεί τοίνυν φαίνεται
ούτ' εκ περαινοντων πάντων έόντα ούτ' εξ απείρων
πάντων, δήλόν τ' άρα, οτι εκ περαινοντων τε και
άτείρων ο τε κόσμος και τα έν αύτω συναρμόχθη
[«Необходимо, чтобы все существующие вещи были
либо граничащими, либо безграничными, либо гра­
ничащими и безграничными; поскольку, стало быть,
видно, что существующие вещи [состоят] не исклю­
чительно из граничащих и не исключительно из без­
граничных, то ясно, что мир и те вещи, что в нем,
сладились из вещей как граничащих, так и безгра­
ничных»] (гармонически упорядоченно). Можно рас­
познать сходство обоих восприятий, которое, однако,
ограничено самой общей основой: формальное у Филолая, воспринимаемое как геометрически-арифме­
тическая определимость вещей, стало впоследствии
чем-то совершенно отличным от понятия μέτρον
у Гераклита, которое следует рассматривать как меру
времени движения. Сама проблема в целом является
эллинской; однако ее оформление в частности — на­
сквозь индивидуально.
П. Форма как условие движения
Идея о ценности меры имеет у Гераклита особен­
ное значение. В мире безо всякого материального
качества, который представляет собой не что иное,
как беспрерывное устремление к различиям вну­
три процесса движения, не остается ничего, кроме
меры. Если мы попытаемся точно определить отно­
шение меры к движению, то получим ее характер
как форму движения. Это явно выражает ее без­
условную необходимость для движения. Движение
трудно представить без формы, так же как и тело
без фигуры. Для данного принципа, учитывающего
такт становления, слово «ритм» является наиболее
183

подходящим, так как очевидно, что Гераклит прежде
всего хотел ощутить и сохранить художественный
и музыкальный аспекты такого представления. Грек
требовал красоты измерений во всем, что было соз­
дано для глаза. В этом нет исключений. Анаксагор
приписывал понятию νους красоту (эстетико-этическую) и совершенство; у новых философов это были
любовь и сострадание. «Мудрость», т. е. совершен­
ная логика и ясность во всех поступках, относилась
к одному из первых признаков греческой красоты.
Гераклит однажды напрямую использует выраже­
ние το σοφόν для принципа: Έν το σοφόν μουνον
λέγεσθαι ουκ έθέλει και έθέλει Ζηνός όνομα [«Единое,
единственно мудрое не желает и желает называть­
ся именем Зевса»] (фр. 32). Όδός ανω κάτω [«путь
вверх-вниз»] определенно следует рассматривать
ритмически; это арсис и тесис греческой метрики.
Чтобы погрузиться в идею Гераклита о ритмиче­
ском течении, можно, например, представить себе
рапсодическое чтение стихов Гомера. Άρμονίη — это
λόγος, если он красив (отсюда и καλλίστη αρμονία
[«прекраснейшая гармония»], фр. 8), и действитель­
но, невидимый ритм великого события в мире, обла­
дающий безукоризненной, более красивой гармони­
ей. (Фр. 54. Важный отрывок звучит целиком следу­
ющим образом: Αρμονίη αφανής φανερής κρείττων,
έν η τας διαφοράς και τας ετερότητας ό μιγνύων θεός
έκρυψε και κατέδυσεν [«Неявная гармония лучше яв­
ной, в которой Бог спрятал и сокрыл, перемешивая,
различия и инаковости»].)1
Ритм движения подчиняется закону. Указание
на закономерность в природе является в греческой
философии новой мыслью (идеей). Анаксимандр
и Ксенофан еще не знали о ней. Выражение νόμος
1
Плутарх. О происхождении души в «Тимее» Платона.
27 р. 1026.

184

для άρμονίη, λόγος, таким образом, характерно для Ге­
раклита: ξύν νόωι λέγοντας ίσχυριζεσθαι χρή τώι ξυνώι
πάντων, οκωσπερ νόμωι πόλις και πολύ ίσχυροτέρως,
τρέφονται γαρ πάντες οι ανθρώπειοι νόμοι ύπό ενός
του θείου' κρατεί γαρ τοσούτον όκόσον έθέλει και
έξαρκεΐ πασι και περιγίνεται [«Тем, кто желает гово­
рить умно, должно укрепить себя этим для всех об­
щим, как город, законом и много крепче. Ведь все
человеческие законы питаются единым божествен­
ным, который простирает свою власть, насколько же­
лает, всему довлеет и над всем одерживает верх»]
(фр. 114). Следует отметить, что понятие νόμος явля­
ется более развернутым, чем наш «закон», оно ох­
ватывает не только сами законы, но и всю совокуп­
ность институтов, обычаев, устройства и управления
полиса, т. е. правила и формы общественной жизни
в целом. Таким образом, применение понятия νόμος
следует понимать как способ становления. Различие
человеческого и божественного, т. е. физические за­
коны, в приведенном афоризме совпадают с разли­
чием видимой и невидимой гармонии (фр. 54).
Вначале это было необычным и дало повод для
неверной трактовки, так как Гераклит для своих
идей закона движения использует большое количе­
ство обозначений (λόγος, νόμος, άρμονίη, το σοφόν,
μέτρον, γνώμη, ειμαρμένη, δίκη, θεός, Ζευς)1, которые
можно заменить удачным и исчерпывающим выра­
жением. Безусловно, к этому привел лишь недоста­
ток выражения такой самобытной новосозданной
идеи. Λόγος — самое соразмерно полное выражение;
оно содержит в себе свойства этого принципа, кото­
рые могут быть представлены лишь по-отдельности
понятиями νόμος или άρμονίη. Не существует
1

Выражение δόγμα, встречающееся аналогичным образом, яв­
ляется поддельным (Bernays J. Rheinisches Museum für Philologie.
IX. S. 248).

185

идентичности этих понятий, наличествует лишь иден­
тичность представленных ими идей. Они призваны
заменить такое не наличествующее выражение и по­
этому используются попеременно в зависимости от
отношения, которое принимается во внимание и ко­
торое они отражают наиболее точно.
Также однажды появляется γνώμη: Είναι γαρ
εν το σοφόν, έπίστασθαι γνώμην, ότέι έκυβέρνησε
πάνδα δια πάντον [«Мудрость заключается только
в одном: признать разум как то, что управляет всем
при помощи всего»] (фр. 41). Весьма важным являет­
ся слово κόσμος для выражения общего впечатления
от окружающего нас мира. Κόσμος у Гераклита еще
не имел широкого субстанционального смысла —
«Вселенная»; это слово впервые было использовано
им и пифагорейцами исключительно с философским
умыслом и обладает значением расположения в со­
ответствии со своим происхождением. Выражение
κόσμος о αυτός αναντών (фр. 30 в переводе Гомперца: это порядок вещей = мир. Шустер: единый мир,
заключающий в себе все) наиболее идентично види­
мой гармонии у Гераклита: порядок со строгостью
форм в течение события, который виден и равен для
всех (фр. 89: τοϊς έγρηγορόσι ενα και κοινόν κόσμον
είναι [«Для бодрствующих существует единый и все­
общий космос»]). Таким образом, космос может быть
лишь восприятием физической природы, общей кар­
тиной природы, развертывающейся перед нашими
чувствами, а не мира как массы.
Самым важным понятием, согласно Хайнце1,
впервые использованным в этом смысле Гераклитом,
является λόγος. Ранее уже упоминалось стремление
искать в Гераклите пантеиста и мистика2. Нигде это
1
Heinze M. Die Lehre vom Logos. S. 9. Также см.: Lassalle J. Die
Philosophie Herakleitos... II. S. 264.
2
Дальше всех пошел Таннери (Tannery G. Revue philosophique.
1883. XVI. S. 292): Au milieu des „physiologies" ioniens, Heraclite a une

186

не было более роковым, чем при оценке данного
понятия. Целлер (I, с. 555) находит здесь «ярко вы­
раженный пантеизм», Пфлейдерер (с. 132 и ел.) под­
черкивает связь с мистерией, Тейхмюллер вообще
воспринимает Гераклита как религиозного фантаста.
Понятие λόγος всегда приближено к понятию Бога.
Пфлейдерер переводит его как «сознательный ра­
зум» (с. 234 и ел.), Бернейс аналогично — как «дей­
ствующий разум» (Rhein. Mus. IX. S. 252), Тейхмюл­
лер — как «сверхдуша» (I, с. 198), Шустер — как
«разум, проявляющийся в разжигаемом пламени»
(с. 345), и напротив, совершенно противоположно,
но верно — «закон движения» (с. 93), Шефер —
«мировой разум» и «всеподчиняющая сила» (с. 55).
Чтобы избежать этих совершенно неясных понятий
сущности, не подходит и выражение Лассаля «объ­
ективный закон разума», крайне напоминающее по­
нятие νους Анаксагора1.
Следует отказаться от перевода; весь смысл это­
го понятия не может быть исчерпан никакой но­
вой философией. Хайнце (с. 19) установил идентич­
ность понятий λόγος и ειμαρμένη; из этого следует
position tout spéciale, ou plutôt il n'est rien moins que physiologue,
c'est un „théologue" [«Среди ионийских „физиологов" Гераклит за­
нимает особое положение, точнее, он не только физиолог, он —
„богослов"». — Пер. ред.].
1
Тейхмюллер (Teichmüller G'. Neue Studien... S. 167—181) дает
подробный перечень значений понятия λόγος в период до Гера­
клита. Здесь нельзя найти значение «разума», но можно обнару­
жить смысл и содержание мыслей. Гераклит употребляет слово
очень разнообразно. Фр. 45: ψυχής πειρατα ιών ουκ αν έξεύροιο,
πασαν έπιπορευόμενος ό δ ό ν ούτω βασύν λόγον έχει [«По какому
бы пути ты ни шел, границ психеи [души] ты не найдешь; столь
глубок ее логос»] (например, объект, формирование, организация);
фр. 108: οκόσων λόγους ήκουσα [«...чьи учения я слышал...»]... (дис­
куссия); фр: 87: βλαξ άνθρωπος επί παντί λόγωι έπτοησθαι φιλεΐ
[«Неразумный человек способен увлечься любым учением»] (сло­
во); фр. 139: ου πλέων λόγος ή των άλλον [«чей разум больше, чем
у других»] (то, о чем идет речь). В любом случае из этого следует,
что понятие разума [Intelligenz] здесь невозможно.
187

совершенно обезличенное и механическое в поня­
тии λόγος. Также определенной является идентич­
ность понятий νόμος, μέτρον и άρμονίη. В соседстве
с этими словами λόγος и отдаленно не может иметь
того значения, которое он позже получит в эллинистическо-христианской философии. Это преобразо­
вание было осуществлено стоиками, которые ото­
ждествляли λόγος Гераклита (как πνεύμα) с актив­
ным принципом философии со времен Анаксагора
(νους, δημιουργός) и вместе с Гераклитовым огнем
(в память об огненных атомах души у Демокрита)
возвысили λόγος σπερματικός до трансцендентной,
действующей, субстанциональной сверхдуши, кото­
рая противостоит другим пассивно существующим
субстанциям. Таким образом, гераклитское станов­
ление (πάντα ρεΐ) преобразовалось в материальное
движение (ποιεΐν και πάσχειν), и вся система стала
материалистической.
Хайнце, предлагающий ддя понятия λόγος вы­
ражения «закон разума», «разумный мировой про­
цесс», «разумное отношение» (с. 35), добавляет: «Мы
узнали этот закон как господствующий во всем Logos
в его ближайших определениях и должны лишь под­
черкнуть, что это понятие не должно считаться ни
имманентным в мире, ни трансцендентным; оно ма­
териально охватывает огонь, а огонь одухотворяет
Логос» (с. 24). Это неверно. Существует становление
и закон этого становления; идентичность понятий
πυρ (тип проявления становления) и λόγος принци­
пиально невозможна. Отметим, что речь идет о за­
коне, в соответствии с которым осуществляется
движение: γινομένων γαρ πάντων κατά τον λόγον
τόνδε άπείροισιν έοίκασι [«Хотя этот логос существу­
ет вечно...»] (φρ. 1). Θάλασσα μετρέεται εις τον αυτόν
λόγον [«Море мерится до той же меры [буквально:
до того же логоса]»] (фр. 31). Выражение κατά τον
λόγον [«сообразно логосу»] передает смысл с полной
188

достоверностью. Обозначения θεός и Ζευς1 должны
напоминать о безусловной необходимости и силе
понятия νόμος (см. фр. 114: κρατεί γαρ τοσούτον
όκόσον έθέλει και έξαρκεΐ πασι και περιγίνεται [«ко­
торый [единый божественный закон] простирает
свою власть, насколько желает, всему довлеет и над
всем одерживает верх»]). Аналогичной цели служит
и понятие «штурвал», употребляемое плавающим по
морю народом, которое должно выражать здесь не­
обходимость и в то же время — целесообразность
(фр. 64: τα δε πάντα οίακίζει κεραυνός [«Всем управ­
ляет перун»]; φρ. 41: γνώμην, ότέη εκυβερνησε πάντα
δια πάντον [«Разум как то, что управляет всем при
помощи всего»]; см. к этому Псевдо-Лин, 13, Мул­
лах: κατ' εριν συναπαντα κυβερνάται δια παντός
[«Вся совокупность вещей всегда управляется ра­
спрей»]. Сюда же относится фр. 94: "Ηλιος γαρ
ούκ ύπερβήσεται μέτρα ει δε μη, Ερινύες μιν Δίκης
επίκουροι έξευρήσουσιν [«Солнце не перейдет своей
меры, иначе его бы настигли Эриннии, помощницы
Правды»]).
Λόγος есть формальный закон становления и как
таковой необходим для его представления. Движе­
ние немыслимо без формы.
III. Идея единства и необходимости
Идея закономерности в природе была нова. Ге­
раклит пошел еще дальше и обнаружил, что единый
закон управляет совокупностью всех процессов.
1

Фр. 32: Έν το σοφόν μουνον λέγεσθαι ούκ έθέλει και έθέλει
Ζηνός όνομα [«Единое, единственно мудрое не желает и жела­
ет называться именем Зевса»]. Согласно Дильсу и другим, речь
идет о различии общеупотребительной идеи личного Бога и фи­
лософского (физического) применения имени. Согласно Бернайсу
(Bernays J. Rhein. Mus. IX. S. 257), имя Ζευς было выбрано вслед­
ствие созвучности с ζην.
189

Ксенофан также открыл идею внутреннего единства
мира и сделал ее ключевой для своего учения. Его
выражение εν και παν обозначало единство сущего
в чистом виде без определения содержания данного
понятия. Это нечто совершенно иное и неполное.
Ксенофану неизвестны ни норма, ни образ или каче­
ство сущего, только мир и «Бог», которые являются
одним целым. Его единство является качественным
и абстрактным одновременно, совершенно общим
и пантеистическим представлением. Поскольку тут
субстанция не подразумевается, то для Гераклита
данное понятие может относиться лишь к форме
энергетического процесса и делать его непрерыв­
ным и регулируемым. Можно заметить значительное
различие. Идея Гераклита конкретна и ясна; един­
ство — это λόγος внутри движения. Все перемены,
осуществляющиеся в космосе, подчиняются одному
и тому же правилу. Мы сталкиваемся с влияниями
этого единого и вечного закона в незримом станов­
лении, в видимой природе, в жизни, в культуре. За­
кон вечного возвращения — это, в общем, то же са­
мое, что и чередование жизни и смерти, и перемена
в развитии государств, обычаев, культурных состоя­
ний в малом масштабе. Поэтому Гераклит называет
λόγος (φρ. 2) и πόλεμος (φρ. 80) — ξυνός (см. также εν
το σοφόν, φρ. 32). Здесь еще раз следует вспомнить
о гармонии, основанной на предположении о рав­
ном ритме во всех процессах. Из этого допущения,
которое уже заключает в себе общее правило чере­
дования всех событий и, таким образом, уже исклю­
чает конец мира, следует согласованность всех фи­
зических, этических, социальных и других законов
и одновременно с этим их необходимость и после­
довательность. Предложение τρέφονται γαρ πάντες
οι ανθρώπειοι νόμοι ύπό ενός του θείου [«Ведь все
человеческие законы питаются единым божествен­
ным»] (фр. 114) может служить доказательством этих
190

обширных заключений: все обстоятельства и усло­
вия, от которых зависит жизнь отдельного индиви­
да и целого общества, являются законами космоса,
господствующими здесь в другой форме и, следо­
вательно, также безусловными, неотвратимыми, не­
смотря на любую попытку избежать их; это глубокое
и необычайное познание, соответствовавшее этой
несгибаемой и смелой личности. В этом заключается
сильный фатализм. Это не противоречит эллинскому
восприятию; понятие ειμαρμένη является единствен­
ной догмой, в которой не сомневался ни один из их
мыслителей. Эллины любили ειμαρμένη, со скры­
той радостью в ужасе представляя себе ее, подобно
грозовому облаку, которое безмолвно нависало над
людьми и богами и в любой момент могло ниспос­
лать внезапную и сокрушительную молнию. Из этого
возникла трагедия. На самом деле сложно подобрать
более удачное понятие для закона, управляющего
космосом, к примеру, взяв для сравнения судьбу,
господствующую в жизни Эдипа. Незримая и неот­
вратимая, она безмолвна, и тем более впечатляюще
ее присутствие. В идее λόγος Гераклит глубоко за­
печатлел убежденность в существовании ειμαρμένη
в своем учении. Вероятно, он использовал выраже­
ние ειμαρμένη непосредственно для λόγος. В любом
случае оба понятия, как можно увидеть, являются
одним и тем же; ощущается общая тождественность
этих понятий: Ή. ούσίαν ειμαρμένης άπεφήνατο λόγον
τον δια ουσίας της του παντός διήκοντα" αύτη δ'έστι
το αίθέριον σώμα, σπέρμα της του παντός γενέσεως'
και περιόδου μέτρον τετραγμένης* πάντα δε καθ'
ειμαρμένη, την δ'αύτήν ύπάρχειν και ανάγκην γράφει
γ ο υ ν Έ σ τ ι γ α ρ ειμαρμένη πάντως [«Гераклит объявил
сущность рока логосом, проходящим сквозь сущность
всего; она есть эфирное тело, семя возникновения
всего и мера установленного кругообращения; все
сообразно року, он же является и необходимостью;
191

Гераклит, к примеру, пишет: «ибо всяко роком
суждено...»]1. Также отмечает о его учении и Дио­
ген Лаэртский: πάντα τε γίνεσθαι καθ' ειμαρμένη ν
[«и всё происходит сообразно року»] (IX, 7) и τούτο
( = τροπαί) δε γίνεσθαι καθ' είμαρμένην [«кругообо­
роты происходят сообразно року»] (IX, 8). Наконец,
выражение трижды упоминается Аэцием как Гераклитово (Дильс, Приложение В. 8). Поэтому вполне
вероятно, что Гераклит также использовал это сло­
во для соответствующей идеи. Такое сходство λόγος
и ειμαρμένη должно сделать невозможным мнение
о том, что λόγος — это личный или, по меньшей
мере, интеллектуальный принцип. Любой мыслимый
разум [Intelligenz], будь то бог, сверхдуша или нечто
иное, тем самым уже подчинен ειμαρμένη. Этого тре­
бует эллинская вера, которая безоговорочно ставит
судьбу на первое место. В этой системе не остает­
ся больше места для малейшей случайности. Гесиод,
который верил в предзнаменование определенных
дней, тем самым бросал вызов насмешке Гераклита,
который воспринимал предположение о таинствен­
ных «силах» как наивность (фр. 57). По его убежде­
нию, любая вероятность отклонения от закономер­
ного течения событий немыслима.
Мир идей Гераклита, рассматриваемый как целое,
предстает грандиозной поэзией, трагедией космоса,
равной трагедиям Эсхила в их могучей возвышенно­
сти. Среди греческих философов, вероятно лишь за
исключением Платона, он самый выдающийся поэт.
Мысль о вечно длящейся и никогда не прекращаю­
щейся борьбе, образующей смысл жизни в космосе,
в котором властный закон царит и сохраняет гармо­
ничную симметрию, является высоким творением
греческого искусства, к которому этот мыслитель
1
Stob. Eel. I, 5. Φρ. 137 ставится под сомнение Дильсом как
цитата. Это зависит здесь лишь от общих идей.

192

стоял значительно ближе, чем к собственно есте­
ствознанию. Последняя мысль, в которой он обозре­
вал мир и радовался его становлению и действию —
нетрудному, невинному, безгорестному во взгляде,
была сохранена: αιών παις έστι παίζων πεσσεύων
παιδός ή βασιληΐη [«вечность — ребенок забавля­
ющийся, играющий в кости; ребенку принадлежит
царствование » ] 1 .

Победитель
(1910)
I
В последний день сражения при Ляояне отряды
японской пехоты, только что прибывшие из глубо­
кого тыла, наступали на грозную русскую батарею.
Желтая равнина пылала. С наполненного пылью
утра борьба вовсю бушевала в медленно нарастаю­
щем зное дня середины лета. Вновь и вновь насту­
пали колонны крохотных, бравых существ, демон­
стрирующих упорную волю к почти уже завоеван­
ной победе, на ревущие, окутанные дымом орудия,
в которых сосредоточился весь русский гнев.
Слепой перст судьбы усеял равнину холмами обез­
движенных и подергивающихся тел. Глубокие тран­
шеи как будто бы безмолвно заполнились, хотя и со­
трясалась окровавленная земля, и воздух был напол­
нен криками. И в угасающем сознании поверженного
1

Фр. 52 у Лукиана, Продажа жизней, 14: παις παίζων πεσσεύων,
συνδιαφερόμενος [«ребенок забавляющийся, играющий в кости,
состязающийся»]. Целлер видит в этом картину бесцельности
силы, образующей мир (Zeller Ε. Philosophie der Griechen. I. S. 536),
Бернайс — картину мироустройства и разрушения (Bernays J.
Rhein. Mus. VIII. S. 112), Тейхмюллер (Teichmüller G. Neue Studien...
II. S. 191 ff.) узнает нетрудное, легкое в этом представлении.
193

возникла мысль сделать мост из своего тела, чтобы
пусть немного, но приблизиться к цели.
Был полдень. Равнина пылала. Солнце безжиз­
ненным глазом стояло высоко в дыму. Но внизу по
растоптанным полям всюду грохотало, сверкало, не­
слось и кричало, как и раньше. Маленьких бойцов
стало меньше. Тогда еще раз выступили толпы рус­
ских, мрачные и суровые. Высокий офицер, с без­
отрадной строгостью в каждом движении рук и вы­
ражении лица, взглянув туда, где павшие лежали бо­
лее плотно, внезапно увидел перед собой маленького
солдата — всего в пыли до самой фуражки, запыхав­
шегося, с испариной, но яростнее всех других мчав­
шегося вперед. Он не был силен, и ружье дрожало
в его тощих руках, но что-то сверкало в его глазах,
что-то непостижимое и пугающее. Полная отчаяния
боль искривила морщинистое лицо, когда они вы­
нуждены были отступать назад, и грохочущая пушка
вновь удалилась. Он увидел высокого офицера. Каза­
лось, в нем сконцентрировался весь враг, вся Россия,
вся другая половина человечества. Это было похоже
на дуэль издалека, между ними двумя, никогда рань­
ше не видевшими друг друга и стоявшими теперь
один на один, сабля против штыка, в то время как
равнина под глубоким синим и безоблачным небом,
будто зритель, ожидала их чудовищной битвы. И в
сознании каждого из них нарастало чувство, что по­
ражение другого решит судьбу всего мира. У высо­
кого шла кровь, но он медленно шел вперед, увлекая
за собой густые, темные толпы. Они уже достигли
первой траншеи, которую маленькие герои наполня­
ли своими телами с раннего утра; здесь измученных
до смерти солдат охватил жгучий страх, страх за все,
что в глубине их души и повсюду было поставлено
на карту. С дикими криками малый собрал осталь­
ных, которые уже давно потеряли всех офицеров.
Он разбудил их, он встряхнул их.
194

И настолько яростной была атака, что линия на
той стороне разорвалась и отодвинулась назад. Ма­
лый же шел вперед так, что никто этому не удив­
лялся, и он чувствовал гордость от того, что взгляд
каждого был прикован к его шагам.
II
Он жил в доме близ Осаки, сады которой весной
утопали под грезами о вишневом цвете, и там он, за­
быв обо всем на свете, находясь в уединении, писал
незначительные картины, заполнявшие весь смысл
его существования. Несколько недель назад он был
призван на службу. Его обмундировали и переправи­
ли с бесчисленным множеством других солдат.
Вчера вечером он прибыл на это необъятное
поле, которое после ужасных боев растянулось еще
дальше, и ощущал в себе предчувствие последнего,
решающего сражения. Он все еще был оглушен но­
вым миром, внезапно ворвавшимся к нему, — бед­
ная, робкая душа, затерявшаяся в толпе. Неподготов­
ленные руки стерлись в кровь. Другие — рабочие
с рисовых полей и носильщики паланкина — по­
смеивались над ним. Дом под вишневым цветом, вся
прежняя жизнь с ее важностью, мягкая и сладкая,
исчезла, тускнея, как сон, будто бы ее никогда и не
было.
В прохладе взошла луна. Безоблачная ночь рас­
кинулась над измученной землей, заполненной для
тяжелой участи тысячами костров, звонкими возгла­
сами, отдаленным громом орудий и маршем прохо­
дящих мимо колонн. Он сидел там, тихий худощавый
человек, которого не замечал никто, и впервые услы­
шал, как в других говорило могучее сознание того,
что надо быть сильным народом перед лицом смер­
ти, перед усеянной мертвецами землей, простираю­
щейся под ногами, и что вдалеке открывается цель
славного пути. Он молчал. Это стремление сдавило
195

все его тело, в то время как бесшумный ветер гладил
его пульсирующие виски.
И медленно в нем проснулось горячее желание
тоже быть таким, оно захватило его под затаившим
дыхание, умиротворенно-сладким трепетом востор­
га, когда он сидел там, в бледном лунном свете, кро­
хотный, одинокий во всей Вселенной, и никто не за­
метил великой перемены, которая произошла у него
внутри.
Прежняя жизнь унеслась вдаль. Может быть, ее
вообще никогда и не было, как это казалось ему те­
перь с его картинами и красками и дружелюбными
лицами тех, кто стоял перед ним и унес их с собой.
Он удивленно глядел в огонь и на раскраснев­
шиеся лица вокруг, когда серебряный край облака,
проплывавшего мимо луны, странно сверкнул. Он
медленно отражался в блестящем оружии. Раздался
шум и хохот. Неподалеку пели, и тихое продолже­
ние этой песни терялось в ночи. Никто не обращал
на него внимания. Горячий луч желания миллионов
погрузился в него. Чувство долга наполнило его и от­
няло все, что когда-либо пребывало в нем маленьки­
ми желаниями. Его плечи расправились, грудь глу­
боко дышала, глаза блестели, но только он, и никто
больше, чувствовал, как растет, как раскрывается
в нем это чувство.
III
Следующим утром он бросился по вытоптанной
траве и взрытому полю вперед, навстречу первой
опасности в своей жизни, и все постепенно ощу­
тили, насколько пленило их это слабое тело, — он
снова мчался к высокому офицеру. Что-то неземное
подняло его в воздух и непреодолимо несло дальше.
Рядом с ним сверкали штыки и падали люди. Сверху
кружились дикие клубы дыма, и перед ним снова
появилось лицо русского, угрюмое, с подавляющей
196

серьезностью. Он понимал это, он видел это на­
сквозь, словно облик измученной земли, которая
теперь лежала перед ним длинными тенями полу­
дня. Равнодушный, приведенный сюда злым роком,
чтобы убивать и умирать, с чувством собственного
достоинства он сопротивлялся где-то в чужих кра­
ях против того, что он ненавидел и что, возможно,
даже не осознавал. А позади русского вновь появи­
лось огромное, все еще блистающее и грохочущее
орудие, единственное из всех, которое ему удалось
повидать. Весь мир давил на него в этой открытой
горячей трубе среди дико шевелящегося клубка вра­
жеских существ.
Рядом с ним шипели гранаты, бежали и падали
люди. Он споткнулся и упал, смертельно уставший
и измученный, на тела и комья оторванной земли.
Его грудь сдавило глухое чувство, которого он рань­
ше никогда не ощущал, о котором ничего и не знал,
был ли то глубочайший страх или неотложная бли­
зость священной цели.
Все ближе и ближе... Он узнал колеса, форму,
грязные и окровавленные сапоги, яростно трепыха­
ющиеся руки раненых. Волна ликующей гордости
высоко вздымалась в нем. Предназначение тысяче­
летий исполнилось. Земля поднялась, чтобы нести
его, его одного. Вокруг него кружил горизонт. На
него смотрел заходящий солнечный шар. Даже длин­
ные тени скользили рядом и указывали ему путь. Он
больше не слышал бушующей битвы. Он больше не
видел сражающиеся толпы. Вечность была заклята
в этот момент. Он достиг последней, уже засыпан­
ной траншеи. Он поднял руку и помахал назад. Он
почувствовал, что его сейчас должны увидеть все, по
всему огромному миру, однако что-то надвигалось
все ближе и ближе, а затем разорвалось под ним,
и в оглушительном шуме он обрушился на других,
упавших вместе с ним.
197

IV
Он лежал под ногами штурмующего войска, с ди­
кой болью, но ужасающе ясным сознанием. Путь
был окончен. Перед ним стояла пушка и, ухмыляясь,
глядела на него. Она ждала, она громко хвалилась.
Вокруг все бушевало, но его бедное познание
сомкнулось здесь, в последнем месте его жизни,
до безжалостно узкого круга. Он попытался поднять
плечи, но его тело больше не слушалось и не двига­
лось. Было слишком поздно. Мгновение прошло.
В нем словно взошло священное сияние. Улыб­
ка прорвала безумную боль. Он придвинул к себе
рюкзак уже слабо сжимающимися руками. Он стя­
нул лоскут белой, пропитанной кровью гамаши
с жалкого остатка своей ноги. Спиной прислонился
к мертвому телу другого. Он вытащил листок и стал
торопливо рисовать. Широкими красными мазками
собственной крови он изобразил пушку на холме, он
стоял рядом с ней, один, положив на нее руку.
Так его увидел русский, который снова прибли­
зился к нему в неистовой борьбе. Он нашел его
сжавшимся в бледном вечернем свете, пустом, почти
неподвижном. Малый пристально посмотрел на него.
Он больше не мог говорить, но его рука продолжа­
ла непрерывно рисовать кровавые линии. Русский
понял это, и на его лице отразилась болезненная
улыбка. Он дал художнику выпить глоток воды. Тот
открыл рот и, с трудом кивнув, продолжил. Картина
победы была завершена, когда исчез последний враг
и над пушкой появилось японское знамя.
И высокий также пал, и душа, говорящая из этого
скорбного тела, ушла, безымянная и безутешная, под
холмом других безымянных тел. Бой ушел вдаль. Ист­
лел дневной свет, в котором одиноко развевался флаг.
На горизонт опустилась полоса сумрачной вечерней
зари. Простерлось великое безмолвие. Прохладный
198

ветер дул над равниной и сбросил фуражку с головы
мертвого солдата. Но он сидел там, желтый и холод­
ный, его глаза с ликующей усмешкой смотрели на
ужасный рисунок, который он держал на своих раз­
мозженных коленях.
Введение в «Поэмы» Эрнста Дрёма
< Мысли о лирической поэзии >
(1920)
С ранней весны эпохи династии Каролингов мо­
лодая душа Западной Европы стремится к полному
расцвету готического ощущения жизни. Повсюду
в этом краю это ощущение манит, звучит и слива­
ется воедино, чтобы в конце концов выплеснуться
в сильную поэзию. Открылся новый мир. Это боль­
ше не то воплощенное мироздание красивых и близ­
ких вещей, тихо окружавшее античных людей. Здесь
естество простирается на неимоверные дали и без­
граничные влияния в пространстве и времени, рас­
крывающиеся в бескрайних морях и горах, парящих
облаках, исчезающих горизонтах, в глубокой ночи,
высоком эфире и, наконец, во всеобъемлющем име­
ни — Господь. Новая жизнь требует нового языково­
го духа, после того как в латинском стихосложении
уже давным-давно ослабли долгота и краткость сло­
гов, их размер и ударение.
Рифма становится преобладающей как знак того,
что этот восходящий мир желает и должен выражать
единственный смысл своего существования в музы­
ке, а не в скульптуре. Сама латынь наполняется но­
вым духом, неосознанно проникается им изнутри.
Лишь в эпоху Возрождения эта живая готическая
латынь была убита снова.
Язык — это подлинное чудо человечества.
В этих нескольких звуках скрывается неизмеримое
199

богатство потрясающих глубин, непостижимых тайн,
внезапных озарений, сокровище тысячелетий, в ко­
тором хранится накопленный опыт бесчисленных
поколений. Но об этом никто «не знает». В повсе­
дневной беседе это — обиходные слова, для рядового
поэта — «поэтические обороты» и ничего более.
Только для немногих людей и в редкие часы язык
раскрывается: то, что тогда происходит, — неопису­
емо. Язык превращается в демона, он охватывает
человека, он переполняет его. Он предлагает ему
ритм и звучание, свои воплощенные, высвобожден­
ные, напористые, целеустремленные, беглые гласные
и слоги, все сокровища давно забытых смыслов, что­
бы создать из этого нечто, остающееся единствен­
ным свидетелем такого часа наивысшей наполнен­
ности.
В духовных моментах подобного рода чувство вре­
мени распространяется на осознание пространства:
там, в Элладе, где человек сам является подлинной
сущностью как наполненная телесность, как изо­
билие совершенно физического ощущения счастья,
здесь — как дрожь пространства, в котором, изли­
ваясь, проходя, пролетая и отступая, утопает душа.
Таким образом, дух фаустовской лирики строго
противоположен аполлоническои, на которой он был
воспитан. Там были близкие уловимые образы, рядоположенные друг другу, чувственно близкий ритм,
никакой неопределенности в линии, цвете и звуке,
ничего противоположного и взаимосвязанного, что
наконец в высшей степени возможного показал мра­
морный язык Горация.
Однако в языках Западной Европы искусство
рифмы расцветает из другой жизненной силы, чьи
чары сплетаются во множество линий невидимой
тонкой сети; появляется полифоничность звука
и такта, тени и света, смысла слов и образов, при­
ходящих издалека, переплетающихся, струящихся,
200

текущих и манящих, и в неуловимых, но строго
упорядоченных натяжениях образующих нечто, что
не предназначено для глаза, не может быть очерче­
но, осмыслено: чудесная трансцендентность, совер­
шенное пространство, совершенная бесконечность.
В поздней прозе Жан-Поля [Рихтера], Гофмана и Раабе кажется, что будто лишь тонкий слой образного
содержания слов отделяет душу от пропасти глуби­
ны мира. Нужно исходить из этого, если желаешь
постичь динамику такта, язык образов, словесное
искусство западноевропейской лирики. Каждое ан­
тичное стихотворение — статуя, каждое западноев­
ропейское — соната.
Именно таким образом оно сплетается с наро­
дом и концентрируется в отдельных людях. Это то­
ска жизни, стремящейся к наполненности и само­
реализации, к охвату мира и в противоположность
этому — глубокий страх перед ставшим, перед
смертью, вокруг которого вращается все человече­
ское мышление, вся наука, вся религия: панический,
физический ужас посреди древнего естества и дро­
жи в пространстве, который был воплощен для нас
в мифических существах древних преданий и тех
чудовищных фигурах, которые гнездятся в уголках
старинных католических соборов.
Однако из «Жизни плуга» [«Leben des Pfluges»]
возносится, как говорится у Фрейданка1, жизнь меча
и рясы — символические стадии жизни и смер­
ти, дворянства и духовенства, каждая из которых
поет на свой лад, — возвышенная поэзия томления
и страха, произрастающая из народных песен про­
сторной земли, — героическая песнь и гимн:
Героическая песнь, окрыленная, воодушевляю­
щая, шагающая, штурмующая, — это выражение
ликующего чувства переполнения молодой силой.
1

Поэт XIII века. — Примеч. М. М.

201

Это чувство тихо вкладывает в эпос и миннезанг
все великие образы жизни, возникающие перед ним:
битву и любовь — два оружия необузданной муж­
ской силы, верность, возмездие, приключение, смех
за трапезой и льющуюся кровь из открытых ран.
И как самый ранний предвестник интеллектуаль­
ной творческой силы зарождается уверенное в себе
искусство трубадуров на далеком юге, опьяняющая
радость от искусного становления и формального
воспитания, настоящее искусство для знатоков и це­
нителей, очень личное, благородное, высшая школа
искусства рифмования, музыки слов и выбора об­
разов, открывшая за одно столетие практически все
сокровища форм западноевропейской лирики вплоть
до ее последних ответвлений.
Однако вдали от этого — от Эбро до Эльбы,
в монастырских кельях и под сводами высоких со­
боров — возник духовный гимн, песнь о боязни
мира в душе, не метавшейся в потоке становления,
но содрогавшейся перед тем, что стало, и тем, что
необратимо, — перед смертью; одинокая, ничтож­
ная перед величием Вселенной, которую называла
Богом, она падала на колени, моляще, клятвенно, ча­
сто с горьким упрямством и внутренней твердостью.
Этот страх воплотился в могущественных образах,
призванных преодолеть, устранить, отразить случив­
шееся в железной последовательности слов, в тихой
канонаде; он прижал поэтические слова к тайне бы­
тия как магическую печать. Он держал свою песнь
против ужасов мироздания как щит, выкованный из
металла священного мертвого языка.
Поэзия жизни возникла из народных языков, по­
эзия смерти — из латыни, которая, как камень того
собора, была одухотворена до невозможности и пре­
вращена в звук. Отсюда душа перенесла эту новую
латынь в народные языки. В великом хорале Люте­
ра в последний раз проявляется образ готического
202

страха, чтобы медленно затихнуть в протестантской
церковной песне; его перевод Библии — последнее
деяние готической немецкой культуры, его язык —
завет этого раннего периода, зачавшего род Гёте.
Ведь теперь город побеждает почву. Он охватывает
бюргерскую душу, закрывает внутренний горизонт
своими улочками, занятиями, привычками, сужает
небосвод своими острыми фронтонами и понятия­
ми. Душа оторвалась от Вселенной. Твердый слой со­
знания покрывает былые дали. Барокко — это время
редких первозданных звуков, пустословной и фаль­
шивой лирики, аллегории, маринизма, всей прелести
сознательной и умной игры слов. Чем более зрелым
оказывается городской житель, чем с большим высо­
комерием смотрит он на крестьян, поместное дворян­
ство и монастырь, тем с большей необходимостью его
слова будут простыми понятиями. Просвещенный ра­
зум — это разум молодого господства, столь молодого,
что в своем торжестве он не способен воздержаться
от самого себя. Создание коперниканской системы
и ньютоновского мировоззрения кажутся ему настоль­
ко великими, что он ощущает живой мир как скудное
сказание глубоко внутри себя.
Таким образом, в век сентиментальности, Оссиана, английских парков, «возвращения к природе»,
которого в конце концов жаждала обедневшая душа,
происходит возвращение к сияющей вершине завер­
шенной культуры, за которой скрывается глубокая
бездна. Приближается время, когда города-гиганты
цивилизации все больше будут поглощать окраины
страны, в то время как обездушенные крестьяне,
утратившие все силы к такой первозданной поэзии,
будут беспомощно глазеть у ворот на подобный спо­
соб существования, становясь все более искусствен­
ными в каменеющем, окаменевающем мире.
Но именно здесь, когда разум наконец утомляется
от себя самого и начинает терять веру в собственные
203

смысл и ценность, снова появляется возможность
истинной поэзии, которая не только рождается из
отвращения ко всему этому, из сомнения, безысход­
ной тоски по глубокому существованию прежних
времен, но которая также получает силу от этого
отвращения и сомнения, чтобы преодолеть их с по­
мощью развитой до крайности творческой силы.
Таким образом, существует великая лирика на
рассвете и закате культуры, песнь людской весны
и осени, прорыв темной древности и угасание пу­
стой цивилизации, взгляд в будущее, полное надежд,
и другой взгляд — обратно в навсегда утраченное.
Снова эта запоздалая, измученная и разбитая
творческая душа погружается в магию бесконечно­
го пространства, однако чистота тех прежних дней
утрачена. Больше не существует ничего вынужден­
ного и очевидного, нет всенародного резонанса;
среди бесформенной и бездушной массы есть лишь
отдельные поэты и отдельные знатоки, а сила пре­
одоления вечно бодрствующего духа, будь то соб­
ственный внутренний или окружающий его мир,
настолько велика, что эти последние поэтические со­
стояния жестко граничат с тем опасным рубежом, от
которого разум, как у Гёльдерлина, не сможет найти
дорогу назад.
Эта «вторая волна лирики» называется роман­
тизмом, и уже само название говорит о том, в ка­
кое время приятнее всего возвращаться назад, так
как чувствуется и подозревается его неисчерпаемая
творческая сила без фактического обладания ею. То­
ска не только по утраченному счастью, но и боль­
ше по этой утраченной творческой энергии лежит
превыше всего истинного, что воспевают и создают
здесь, а также о чем мечтают, как в поэмах Оссиана,
Бернса, Шелли и Китса в Англии или как в Герма­
нии, где некоторые поэты несли в себе так много
от настоящей сельской жизни, что жили в городах
204

как запертые, — любезные провинциалы, грезившие
о продолжении чистой народной песни.
Это не был народ, который неосознанно и с ни­
когда не иссякающим чувством порождал все новые
и новые песни. Вопреки всему это были поэты го­
рода, которые воссоздавали подобное в одиночестве
или в небольших кругах, в честной простоте или
чаще в искусственном подражании; тем самым за­
падноевропейский романтизм указывает на поэзию
античных «современников» — александрийцев, же­
лавших и добившихся того же, начиная от косской
школы Феокрита и заканчивая поэтами Римской им­
перии. Романтизм — это александризм нашей куль­
туры.
Нигде романтизм не проявлялся так сильно и глу­
боко, как в Германии, чья современная литерату­
ра от Клопштока до Геббеля и Ницше может быть
разделена на предромантическую, романтическую
и постромантическую, так что Гёте со своим ранним
«Фаустом» стоит практически в начале, а отдельны­
ми частями второго «Фауста» — уже в конце, в то
время как целый ряд истинных лириков (едва ли не
все великие имена) принадлежит середине.
Только здесь барокко, в отличие от западной ли­
тературы, сберегло поэтические силы, и теперь во
внезапном и неполном вторичном цветении, в при­
чудливом смешении примитивных и самых современ­
ных черт за одно столетие проносится целая череда
стадий, которые медленно развивались во Франции
от Вийона до Верлена.
Даже сегодня немецкий язык дошел до преде­
ла своих средств выражения столь же мало в про­
зе романа, сколь и в лирике. Гёте и Гёльдерлин все
еще находили эти средства там, где их оставил Лю­
тер. На протяжении эпохи барокко наши средства
выражения спали; ни одна общественная культура,
ни одна великая социальная поэзия не просеяла,
205

не упорядочила, не укрепила их и тем самым не рас­
крыла их истинную глубину. Только немецкий язык
сохранил сегодня черту все еще неисчерпаемой готи­
ки, безграничное богатство душевных возможностей,
в котором заблудится даже самый одаренный языко­
вым талантом, невообразимую массу слов и связей,
вынуждающую каждого поэта самостоятельно опре­
делять и решать проблему овладения. И в то время
как впоследствии француз Бодлер нашел в своем
языке препятствие, возбудившее и окрылившее его
силу, здесь язык именно благодаря своему готиче­
скому характеру чаще более изобретателен, чем сам
поэт, заманивая его от одной возможности к другой
и ошеломляя внезапными предложениями, о кото­
рых он сам не задумывался.
Но по ту сторону такого сегодняшнего давно уе­
диненного романтизма появление настоящего поэта
становится все более неправдоподобным. С одной
стороны, утрачивается сила полностью растворять
городскую напряженность духа в поэтических мгно­
вениях, с другой стороны, немецкий язык также
стал жестким языком ежедневности, и неустанное
движение в этом повседневном порядке делает прак­
тически невозможным в такие мгновения восприя­
тие его в другом порядке, которому знакомы лишь
образы и смысл слов, а также прочное единство рит­
мов, красок и звуков.
Большинство мудрых александрийцев только под­
водят к ощущению того, каково это — быть поэтом,
и они принуждают себя к зрелой привычке творить
поэзию вплоть до полного самообмана через сильней­
шее духовное превосходство, в котором слова постав­
лены, а не найдены, краски совершецно полностью
правильно подобраны, образы продуманы, все распре­
делено, построено и уравновешено вплоть до самого
полного представления подлинности. Таким образом,
они подчиняют себя и других вере в новый расцвет,
206

в молодые школы, эпохи и подходы. Но история ли­
рики завершилась для нас. Лирики больше нет. Су­
ществуют лишь немногие становящиеся все более
редкими запоздавшие последователи завершенной
лирики, подвергающиеся опасным состояниям, самым
опасным нагрузкам, заблуждениям и рискам, чтобы
прийти сквозь них к художественному оформлению.
Возникает напряжение внутри личности, и тем самым
раскрывается проникновенность образов, трансценденция слов, логика красок и звуков, которая огромна
и которая в конце концов идет навстречу безумию.
Вспоминаются два примера: дифирамб Ницше «Солн­
це садится» или [написанные] до него некоторые стро­
ки Гёльдерлина времен его помешательства, подобные
этим:
Но ужасно неприветливо изгибается
Через сад безумец,
Безглазый, ибо выход с незапятнанными
руками едва ли
Придумал человек.
Или:
Первопредок, однако,
Пролетал над морем,
Размышляя, и удивлялся
Золотой голове короля
Или тайне воды,
Когда красные облака парили
Над кораблем, и животные, безмолвно
Глядя друг на друга,
Думали о пище.
Чего-то подобного достигал Вагнер в некоторые
моменты своей музыки, и это также прослеживается
у Бодлера, Верлена, Стефана Георге и Дрёма.
Здесь больше нет осязаемых пейзажей. Здесь
больше нет рисунка в романтическом смысле. Го­
ризонты, небеса, колонны, улицы, фигуры — лишь
207

воплощения самых острых внутренних переживаний
через чувственные признаки. Они там не существу­
ют на самом деле. Образы используются как звуки;
никакое насилие не сдерживается; часто возникают
спорные, зачастую намеренные и недостижимые
или недостигнутые в своем замысле детали, но ча­
сто также и нечто совершенное, что дает немногим,
кто может проникнуть в это искусство, понимание
того, насколько они отдалились от минувшего роман­
тизма. Я имею в виду такие поэмы, как «Душа на
небосводе» [«Seele am Firmament»] или ту стаю фла­
минго в «Африканском горизонте» [«Afrikanischen
Horizont»], где время становится пространством, или
отдельные строки, например:
На ковре в нашей спальне —
Пятна блуждающих узоров
Цветочной клумбы Вавилонии.
Если бы их можно было оживить...1
Немногие сумеют понять эти поэмы с их до кон­
ца нарастающей трансцендентностью. Они требуют
второго глаза, перед взором которого самые осязае­
мые вещи будут лишь мнимыми. За этой природой,
как за маской, лежит другая, в которой такая поте­
рянная и захваченная душа торжествует над миром
этих дней. То, что достигается вновь часто в виде
образа нескольких слов, часто в коротком и очевид­
ном выражении, — это та спокойная высота отре­
шенности, в которой в конце концов растворяется
все собственное («лишь сморщился твой маленький
язык пламени» — момент, очень близкий к угасанию
и утопанию навсегда) и в которой бессознательное
1

В оригинале:
Unsres Schlafgemachs Tapete
Flecken irre Ornamente
Babyloniens Blumenbeete
Wenn man sie beseelen könnte. — Примеч. M. M.
208

часто полностью объединено с тем, что находится за
пределами сознания, как в символе Доброй Луны,
сопровождающем последний цикл; эта та внутрен­
няя свобода в пространстве, которая, вероятно, обо­
значает границу лирически возможного; это то ис­
кусство, которое в этом столетии еще даст созреть
одному или нескольким последователям, хотя, может
быть, наследство не достанется тем, кому поэзия та­
кого рода будет доступна.

Франция и Европа
(1924)
Факт, который полностью управляет сегодня си­
туацией в мире, заключается в невероятном взлете
Франции до уровня абсолютной ведущей державы.
У нее больше не осталось противников на континен­
те. Англия служит интересам французских планов
благодаря мудрой тактике [французов], колеблющей­
ся между уговорами и угрозами. Американские же­
лания холодно отклоняются, а другие — вообще иг­
норируются.
Французский народ численностью 39 миллионов
марширует за великими нациями последним. В этой
стране десятилетиями наблюдается низкая рожда­
емость. Французская нация очень стара духовно,
очень истощена и измотана. Она также устарела по­
литически. В течение 50 лет она питала только одну
мысль: о возмездии за проигранную войну1. Другие
формировали колониальные империи, создавали
промышленные отрасли, строили мир социальных
институтов. Вместо этого Франция в 1894 году ор­
ганизовала культ Орлеанской девы — символа во­
енного возмездия. «Мы, французы, больше никогда
Франко-прусская война 1870—1871 годов. — Примеч. А.Р.
209

не будем ничего завоевывать», — сказал в те време­
на Золя одному посетителю. И что теперь? Народ,
который был на пути к тому, чтобы, как испанцы,
обрести мир и покой после стольких доблестных
столетий, народ, спасенный только англосаксонски­
ми штыками и миллиардами, сегодня играет с судь­
бой этих держав. Он, а вместе с ним и мир, забыл,
кто тогда [в Первую мировую] в конце концов до­
бился успеха. Он забыл о сотнях тысяч чужих смер­
тей в своих окопах. Он убежден, что одержал победу
в одиночестве, и поэтому пользуется правом на со­
вершенно иные успехи.
Франция сегодня является единственной стра­
ной, чьи правящие круги всегда руководствовались
честолюбием, пробужденным Робеспьером и Данто­
ном и в значительной степени привитым Наполео­
ном, — подчинить себе чужие народы. Эта тради­
ция, не терпящая возражений, всегда будет отдавать
предпочтение громкой славе вместо материальной
выгоды, упоению военным триумфом вместо эко­
номического благоразумия, блистательному мигу
вместо менее блистательного, но более значимого
будущего. Во Франции заблуждаются в отношении
серьезности своих социальных и экономических на­
мерений. Франция — единственная страна, которая
со времен битвы при Маренго готова примириться
с последствиями крайней нужды и кровавой граж­
данской войны, ради того чтобы иметь возможность
продолжить властвовать любым способом. Образ
француза XVIII века — эпохи рококо — был унич­
тожен победами якобинских армий.
Позволить процветать завоеванным странам, сде­
лать вчерашнего противника завтрашним союзни­
ком — это выходит за рамки французского харак­
тера и даже за рамки французского вкуса. В Африке
и Индокитае французов считают худшими колониза­
торами, которых только можно представить. Начиная
210

с войн Людовика XIV, оставивших выжженные зем­
ли вдоль Рейна, и до истязаний европейских народов
армиями Наполеона, что в конечном итоге и привело
к гибели его империю, французы неизменно ощу­
щали себя победителями. Ни один народ, за исклю­
чением русского, не заканчивал свои революции
с такой безграничной жаждой разрушения и с та­
ким ужасающим кровопролитием. Вспомним плано­
мерное истребление населения в Вандее с 1792 года,
разрушение Лиона в 1793 году, поджоги обществен­
ных зданий в Париже в 1871 году. Сегодня широки­
ми кругами населения снова овладевает подобное
опьянение, которое вопреки всем ожиданиям стоит
во главе событий.
И, как и все прочее, устарели характер, дух, че­
столюбие, выражение чувства власти, а также се­
годняшние цели их власти. Вся политика [Франции]
все более отчетливо представляет собой возрожде­
ние наполеоновских планов. Эти 39 миллионов хотят
быть хозяевами Европы и мира. То, что в 1919 году
под воздействием внезапных и неожиданных со­
бытий все еще было весьма расплывчатым стрем­
лением, сегодня является планом, осуществляемым
с предельной четкостью и энергией французского
духа. С изумлением можно увидеть, как линия Рейна
обустраивается в качестве крепости, перед которой,
подобно гласису, должна лежать в руинах Германия,
например, в форме Рейнского союза, в то время как
наружные форты Рурской области должны прикры­
вать подход к Северному морю, Малая Антанта —
сухопутные мосты вдоль Дуная к востоку, а гигант­
ские владения в Северо-Западной Африке — путь
к Нилу, пока воздушные и подводные силы будут
охранять сторону моря.
С момента победы в Рурской области, которая не
могла не быть одержана в полностью обезоруженной
и разрушенной стране, существующей в изоляции,
211

следующий противник был четко обозначен. Речь
идет о выступлении против всего англосаксонского
и вместе с тем о триумфе романского мира над гер­
манским. Это заложено как в историческом аспекте,
так и в деловой жизни: в случае успеха вчерашний
союзник становится завтрашним противником. От
исхода французских выборов следующей весной
в определенных обстоятельствах зависит судьба мира.
Нынешняя палата возникла из определенной надеж­
ды. Как только успех на Рейне и Руре будет оконча­
тельно гарантирован, на что направлена сегодня вся
энергия французской политики, новые выборы соз­
дадут палату громкого триумфа и тем самым станут
центральной точкой решительной, агрессивной поли­
тики. Эта палата голосами своих избирателей будет
крепко связана с обязательством двигаться в данном
направлении и в будущем также возложит это обя­
зательство на своего лидера. Ибо в данном вопросе
нет иллюзий: если французская нация в свете таких
ожиданий передаст власть некоему человеку, то тем
самым она наложит на него обязательство своим не­
двусмысленным приказом. Наполеон I прекрасно по­
нимал, что первый шаг назад с пути воинской славы
означал бы конец его правления. Поэтому после от­
ступления от Москвы он больше был не в состоянии
вступать в серьезные мирные переговоры, которые
снова и снова инициировались в 1813 и 1814 годах.
В сентябре 1813 года он открыто заявил об этом кня­
зю фон Меттерниху в Дрездене. По той же самой
причине Бурбонам в 1816 году была необходима вой­
на в Испании, а Орлеанам — в 1832 году в Алжире.
И когда Наполеон III взошел на трон с лозунгом:
«Империя — это мир», он точно так же знал, что
Вторая империя, если он хочет ее сохранить, должна
означать войну. Экспедиция в Мексику в 1861 году
состоялась только потому, что в то время в Европе
отсутствовали любые перспективы большой войны.
212

Когда в 1886 году Буланже стоял на грани государ­
ственного переворота, то речь шла прежде всего об
объявлении войны против Германии, что позволяло
его последователям укрепить свои перспективы. По
этой же причине новые выборы, если они будут про­
водиться под давлением значительного политическо­
го успеха, во Франции будут означать войну, а имен­
но — вследствие всемирно-политического развития
с 1918 года — войну против положения Англии в ка­
честве мировой державы.
Сегодня Франция больше не оставляет сомнений
в том, что она в первую очередь желает получить от
Германии не деньги, а Рурскую область и, кроме того,
Рейнский союз под французским протекторатом.
Это — незаменимый этап на старом наполеоновском
пути. Рурская область расположена — что, очевидно,
совершенно неясно в Англии — именно там, где На­
полеон в 1806 году основал Великое герцогство Берг,
которое передал своему зятю Мюрату и в военной
цели которого не оставлял сомнения с самого нача­
ла. Ибо в последующие годы к северу от него об­
разовалось Королевство Вестфалия, чье управление
было полностью сосредоточено в руках французов
и чьи войска составляли часть французской армии.
И кроме того, в 1810 году немецкое западное побе­
режье наконец было присоединено к Франции. В Vie
Maritime — националистическом журнале француз­
ского военно-морского флота — уже летом 1923 года
был выражен призыв к захвату Бремена и Гамбурга,
и эта мысль с тех пор озвучивается все чаще. В Гер­
мании, ставшей полностью безоружной, больше нет
ничего, что могло бы предотвратить внезапный за­
хват ее портов в Северном море и сооружение там
совершенно неприступных опорных пунктов для
французских воздушных эскадрилий и подводных
лодок. Сегодня все должны понимать, что полное
обладание этим побережьем представляет угрозу
213

для английского восточного берега. Это позволяет
в любой момент возобновить континентальную бло­
каду 1806 года, но только на этот раз со всеми сред­
ствами наступления, используемыми в современной
войне на море и в воздухе, а также со всеми знани­
ями о влиянии блокады с этой стороны, полученны­
ми опытным путем. Расстояние от Рурской области
до устья рек Эмс и Везер составляет 200 километров.
Для современного, оснащенного автомобилями и со­
провождаемого кавалерией ударного подразделения
его преодоление займет не более двух дней. Герма­
ния не заинтересована в том, чтобы препятствовать
никак не касающемуся ее наступлению Франции
непомерной ценой собственных жертв и без малей­
ших шансов на успех, но она также не хочет, как
и ранее, выступать англо-французским полем сра­
жений — наряду с Голландией, которая в 1809 году
однажды по той же самой причине была свидетель­
ницей английской экспедиции — и она не хочет,
чтобы обездоленное, отчаявшееся и оставшееся без
средств к существованию население на Рейне и Руре
массово вербовалось в ряды Иностранного легиона,
который под защитой Версальского договора будет
эксплуатироваться с особой силой для образования
в Африке ядра армии белой расы. Ибо колоссальные
закрытые владения Франции в Северо-Западной Аф­
рике являются новым фактором, которого не было
во время экспедиции Наполеона в Египет, и это по­
зволяет сегодня повторить подобное наступление
с более высокими шансами на успех. Здесь готовится
новый Фашодский кризис. С тех пор как Германию
исключили из Африки, у нее больше не осталось
там интересов относительно распределения власти.
Но с нарастающим беспокойством она наблюдает за
тем, как оттуда черная миллионная армия угрожа­
ет всей Европе. В Судане Франция проводит круп­
номасштабную принудительную мобилизацию. Она
214

приучает негра к подготовке и тактике современной
армии и одновременно с этим учит его размышлять
о границах власти белого населения. Французское
расовое чувство, в отличие от германского, не про­
тивится равенству с чернокожими людьми. Генерал
Манжен публично заявил — настолько громко, что
его можно было услышать даже в Африке, — что
в военном аспекте Франция представляет собой на­
цию не из 40, а из 100 миллионов человек, а колони­
альный министр Сарро открыто назвал негров frères
de couleur — цветными братьями. Известно, что во
Франции нет никакой неприязни к смешанным бра­
кам. Эта армия черных французов уже сегодня, как
только захочет, станет госпожой Африки. Именно
сейчас французское правительство одобрило стро­
ительство железной дороги через Сахару, которая
не имеет ни малейшего экономического значения,
но является исключительно стратегической и тесно
объединяет Судан с неисчерпаемым человеческим
ресурсом в Марокко и Алжире. Разработка богатых
месторождений полезных ископаемых позволяет
уже сегодня в большом объеме производить военную
технику на африканской земле. Сближение Италии
и Испании в этом отношении происходит слишком
поздно, и кроме того, Франция, как владелица вну­
тренних районов материка, благодаря захвату Тан­
жера в любой момент может закрыть Средиземное
море и, отрезав путь для поставок угля и продуктов
питания, поставить Италию в крайне тяжелое поло­
жение. Готовится новый поход на Нил — но с ар­
мией, которая в Африке не имеет себе равной, и с
линиями наступления из Западной Африки, которым
там вообще ничего не угрожает. На Ниле, где насе­
ление только и ждет этого момента, решается судьба
Индии. Это знал еще Наполеон.
И третье: осуществляются все более неприкрытые
попытки раздробить Западную и Южную Германию
215

на ряд зависимых отдельных областей, что также со­
ответствует замыслу Наполеона: построить сухопут­
ный мост вдоль Дуная на восток. Это позволит пол­
ностью окружить Средиземное море с севера и юга
и подчинить французскому контролю все подступы
к Передней Азии. Для достижения этой цели Напо­
леон породнился с семьями южнонемецких князей.
Сегодня Франция поддерживает там любые движе­
ния, направленные на раздробление Германии, не­
зависимо от того, имеют ли они коммунистический
или монархический характер. То, что сегодня на­
зывается Югославией, было раньше Иллирийски­
ми провинциями. И тогда и сейчас их целью было
задушить Италию, контролировать Адриатическое
море и сдерживать Вену. В качестве последней, но
очень старой цели [Францию] манит взаимопонима­
ние с Россией, чьи руководящие деятели в данном
случае, без сомнения, предпочтут союз с сильней­
шей державой Западной Европы, а не войну с ней.
Это сформировало бы северный путь в Индию, путь,
который Советская Республика открыла бы с куда
большей готовностью, чем некогда царь Александр I.
А теперь что касается экономико-технического
аспекта: в 1923 году Франция добыла 5,3 миллиона
тонн железной руды, Англия — только 1, а Герма­
ния — 0,77 миллионов тонн. Вместе с Рурской об­
ластью Франция контролирует 35 процентов общей
добычи угля в Европе. Если учитывать при этом
Бельгию и Малую Антанту, а также Польшу, которая
сегодня, как и во времена Наполеона, представляет
собой не более чем французскую провинцию, воен­
ными и промышленными ресурсами которой Париж
может свободно распоряжаться, то получится не ме­
нее 60 процентов европейской добычи угля в пользу
французской стороны по сравнению с 25 процента­
ми для Англии и 4 процентами для Германии, причем
следует обратить внимание на то, что оставшейся
216

части силезских шахт постоянно угрожают поляки,
и не стоит забывать, что запасов угольных место­
рождений на континенте при таком же темпе добы­
чи, как в последние годы перед войной, хватит еще
на 800 лет, а английских — едва ли на 150. Аналогич­
ным образом обстоит дело и с нефтью. Это означает,
что Франция обладает крупнейшими оружейными
заводами и гораздо более крупными сырьевыми за­
пасами в Европе.
Таково положение Европы в «эпоху репараций»,
и не имеет смысла продолжать сегодня вести речь
о вопросе репараций как о проблеме возмещения
ущерба, который в мирном договоре был прописан
как ущерб, нанесенный войной. Безусловно, в Па­
риже говорят о необходимости приведения государ­
ственного бюджета в порядок, но этот бюджет пре­
жде всего не сбалансирован, так как доходы расхо­
дуются на все более масштабные военные цели. На
основании соглашения о перемирии и Версальского
договора Германия, без учета материальной ценности
утраченных земель, возместила в различной форме
более 2 миллиардов фунтов, в том числе огромные
расходы на оккупацию Рейна и за вывод из строя во­
енной техники и транспортных средств. Но за счет
сумм, которые под давлением Англии были выплаче­
ны Германией, Франция построила свой воздушный
флот. Немецкий саарский уголь, благодаря которому
Франция заключает превосходные сделки с Итали­
ей, Бельгией и Швейцарией (она повсюду создала
конторы для продажи немецкого угля), способству­
ет дальнейшему укреплению армии и выдаче креди­
тов Малой Антанте на вооружение в размере сотен
миллионов франков. Каждый новый миллиард озна­
чает новые воздушные эскадрильи, подводные лодки
и африканские полки.
Если бы целью этих выплат было восстановле­
ние французской экономики, то было бы непонятно,
217

зачем Франция стремится к революции в Германии
со всеми ее экономическими последствиями. Но
Франция нуждается в этой революции, чтобы по­
средством раздробления Центральной Европы полу­
чить свободный фланг, а также оперативное поле
деятельности для дальнейших целей. Коммунисти­
ческое движение получает инструкции из России
и поддержку и з франции по самым разным причи­
нам, но, без сомнения, с видом на одинаковый ре­
зультат. И кроме того, как недавно продемонстри­
ровал судебный процесс над Фуксом в Мюнхене, не
существует ни одного движения — независимо от
того, является ли оно коммунистическим или монар­
хическим, проводится ли оно сепаратистами на Рей­
не или поляками в Верхней Силезии, — в которое
бы Франция не вкладывала денег, пока существует
надежда на возможность преобразования Германии
согласно французским желаниям.
Историк вновь и вновь изумляется, насколько
мало учится человек на историческом опыте и поче­
му руководящие государственные деятели распозна­
ют цели других только после того, как те их достиг­
ли. Таким образом был возможен взлет Наполеона,
равно как и взлет Японии до уровня ведущих ми­
ровых держав Востока. Сегодня Франция находится
в таком положении, что ей больше не стоит бояться
равных противников. Через два года, вероятно, вооб­
ще не останется ни одного противника, который бы
еще думал о сопротивлении. И даже если такое ми­
ровое господство, без внутренней подготовки и без
сущностного основания, всего лишь эпизод, оно все
равно может повергнуть целое поколение в беспре­
рывные войны и погрузить в хаос Европу, Африку
и Азию еще до того, как оно рухнет. Победа револю­
ции и Наполеона стоила двадцати лет, двух миллио­
нов человеческих жизней и миллиардов националь­
ного имущества. Победа европейско-африканской
218

Франции, которая снова взяла на себя эту [наполе­
оновскую] роль, может потребовать жертв, которые
Европа, вероятно, больше не сможет вынести.

Задачи дворянства
(1924)
Речь, представленная 16 мая 1924 года
ко дню немецкого дворянства в г. Бреслау (Вроцлав)
Если с вашего позволения я скажу кое-что о сего­
дняшних задачах немецкого дворянства, то вслед­
ствие ограниченности времени должен остановиться
лишь на их политическом аспекте.
Революция разрушила практически все, что явля­
лось предпосылкой для успешной политики. Прежде
всего сюда относится общественная и политическая
структура дворянства как органического слоя вну­
три нации. Каждая великая страна должна уметь
решать свои внутри- и внешнеполитические задачи,
что требует наличия слоя общества с единообрази­
ем мыслей, чувств и действий, — без этого после­
довательное решение подобных задач невозможно.
Зачастую если такой прослойки населения нет, боль­
шая политика полностью зависит от присутствия от­
дельных талантливых личностей. В Германии данная
верхушка до глубины потрясена революцией — это
абсолютно трагический результат переворота. Если
революция разрушит армию, ее можно будет вос­
становить; утраченное могущество можно отвоевать
вновь; но раненное изнутри тело народа очень слож­
но вылечить, даже если такое потрясение общества
не привело к полному уничтожению ведущего слоя.
Мировая история демонстрирует нам, что ядром
такого слоя, служащего опорой, взращивающего
и воспитывающего, было, как правило, потомственное
219

дворянство. Один из известных примеров — Рим, где
расовые качества народа были сформированы в ряде
великих семей до [уровня] чистой культуры. Каждый
потомственный дворянин внутри народа — «раса»
в чистой культуре — является не просто таковым по
происхождению, но воплощением определенных ин­
стинктов в управлении, организации, умении вести
переговоры, обладает чувством собственной ответ­
ственности, то есть, иначе говоря, превосходством
во всех областях практической национальной жиз­
ни. Дворянин благодаря своей полной вовлеченности
в политическую жизнь понимает политику как войну
с арсеналом интеллектуальных и общественных так­
тических приемов, а дипломатию по ее внутренней
и внешней форме — как дуэль с использованием бес­
кровного оружия; от способностей дворянства часто
зависит судьба целой нации. Но и политические не­
удачи также в первую очередь задевают дворянство
и выбивают его из колеи. Сегодня в значительной
степени так обстоит дело в Германии. Но именно
Германия, которая вследствие своего жалкого раз­
вития со времен Тридцатилетней войны не взрасти­
ла благородного буржуазного общества английского
или французского типа, не может обойтись без дво­
рянства как без центральной точки своих ведущих
слоев общества. Поэтому дворянство должно — не
только ради себя самого — вернуть свою былую
значимость, но не посредством попытки завоевать
старое преимущество, которая не увенчается успе­
хом, а благодаря воспитанию внутреннего превос­
ходства, — воспитанию, действенность которого
продемонстрировал собой сам Фридрих Вильгельм I,
а также его подчиненные и офицеры. В нашем поли­
тическом и экономическом положении мы не можем
оставаться зависимыми от случайного появления но­
вого Бисмарка или Наполеона. Англия преподносит
нам в этом вопросе большой урок. За последние
220

200 лет в этой стране довольно редко появлялись ге­
ниальные лидеры, достойные Питта. Но все лидеры
среднего уровня смогли окружить себя помощника­
ми, которые инстинктивно понимали необходимые
цели и средства и управляли ими; они смогли поло­
житься на инстинкты английского высшего класса,
состоявшего из семей потомственных дворян, взра­
стивших и воспитавших джентри. Только это позво­
лило Англии продолжить свое развитие, несмотря на
отсутствие великих премьер-министров, на протяже­
нии десятилетий.
Этот инстинкт соответствующей прослойки об­
щества нельзя заменить патриотическими програм­
мами и убеждениями. Убеждения основываются на
мотивах, но ход мировой истории не зависит от про­
грамм, и самые благие мотивы никогда не гаранти­
руют наилучшего исхода. Политический инстинкт
нельзя изучить в университете, по книгам или газе­
там, но его можно пробудить, — так, как, например,
[это происходило] в более ранние века путем воспи­
тания пажей или в современной Англии посредством
общественной дисциплины и личных связей между
молодыми людьми и политически опытными мужчи­
нами в аристократических клубах. Для достижения
практического успеха в первую очередь важен не
рациональный анализ значимых фактов и положе­
ния, а быстрое ощущение того, какие в них заклю­
чаются возможности и какие средства необходимо
применить. Любая дуэль с использованием холодно­
го оружия, любая соответствующая правилам охота,
любая игра — все имеет свою интуитивную логику,
и это логика не философии, а политического успе­
ха. Именно Англия показала, насколько опасно не­
дооценивать эти факты. За последние несколько лет
в Англии было два государственных руководителя,
которые вышли из сферы внутренней политики,
если говорить прямо — из профсоюзного движения,
221

и которые под давлением событий смогли получить
в свои руки управление внешней политикой, —
Ллойд Джордж и Рамсей Макдональд. Оба ухудшили
положение Англии настолько невероятным образом,
что это вело к явному поражению, но Англия долж­
на благодарить инстинкты своего общества, которые
сохраняли общий ход политики на высоте даже про­
тив воли правящих деятелей. Если существует такой
правильно направленный слой, то подобные неудачи
смягчаются его устойчивостью, что часто называют
«волей страны», действующей совершенно обезли­
ченно и без осознания многими отдельными людьми.
Если посмотреть на сегодняшнюю ситуацию
в мире, которая со времен мировой войны мучи­
тельно [управляется] с нарастающей скоростью по­
следних решений, то можно заметить, что в конце
концов среди всех народов в этой гонке победит тот,
чей ведущий слой общества обладает превосходящи­
ми способностями. Разбита ли армия, разрушена ли
экономика, являются утраченными или уменьшен­
ными внешние владения — все это неважно по срав­
нению с вопросом, остался ли ведущий слой — ко­
стяк нации — эффективным. Когда римляне наконец
смогли победить всех своих противников, и Римская
империя была только римской, они были обязаны
этому не интеллигенции на форуме, не простому
обучению своих легионов, а прослойке старинных
семейств, которые после битвы при Каннах и после
гражданской войны Мария и Суллы сохранили поли­
тические традиции и превзошли карфагенян и гре­
ков в дальновидности.
Мы, немцы, за последнее столетие пережили то,
чего не перенесла бы ни одна другая страна. Мы
живем изолированно, как на острове; мы больше не
хозяева своей собственной страны; мы должны со­
держать французскую армию за счет немецких де­
нег на немецкой земле. И все же, несмотря на это,
222

благодаря превосходной политике мы сможем за­
воевать для себя позицию, которая превратит наше
географическое положение из недостатка в преиму­
щество: в центре между приближающейся Россией
и английскими военно-морскими силами, охвачен­
ными внутренним кризисом. Но для этого мы долж­
ны воспитывать людей, которые, кроме старопрус­
ских качеств дисциплины, ответственности и само­
отверженности, также должны обладать подлинными
политическими достоинствами, — достоинствами,
которые до настоящего времени были результата­
ми редкого случая, а не общественной дисциплины.
В этом и заключается подлинная задача немецкого
дворянства. Именно поэтому следует с особым вни­
манием наблюдать за определенными чертами, ко­
торые еще в начале мировой войны были присущи
практически всем слоям населения. С тех пор как
мы утратили колонии и больше практически не име­
ем немцев, живущих за границей, мы рассуждаем
о политических вопросах все больше внутри стра­
ны и мыслим все более провинциально. «Родной кло­
чок земли» хотя и является основой здоровой нации
и в особенности здорового дворянства, все же не
должен представлять собой горизонт политических
соображений. Германия со своими 60 миллионами
жителей является очень маленькой страной на по­
верхности земли и поэтому также политической еди­
ницей, которую можно и нужно рассматривать толь­
ко в рамках мировой политики. Именно вследствие
нашей сегодняшней слабости сейчас еще важнее,
чем до войны, чтобы каждый политический деятель
обладал постоянным общим представлением ό поло­
жении и событиях в районе Тихого океана, в Юж­
ной Африке, в Северной Америке, чтобы он благо­
даря газетам и личным контактам был постоянно ос­
ведомлен о настроениях и мнениях, царящих в мире.
Мы сможем изменить нашу судьбу только тогда,
223

когда будем постоянно учитывать аспекты мировой
политики, в противном случае данный расчет не бу­
дет иметь успеха. Но сейчас этого не хватает повсюду.
Мы слишком быстро стали большим народом.
Всего 50 лет назад во времена наших дедов все
еще существовала горстка немецких земель и по­
селений, которые вели только местную политику
и едва ли знали о мировой политике в том смысле,
в котором понимала ее Англия. Мы далеки от того,
чтобы преодолеть эту устаревшую ограниченность.
Бесконечно многое из того, что скрывается за сло­
вами «народный» и «национальный», основывается
на полном отсутствии осведомленности о политиче­
ских мыслях и воле за пределами Германии, а также
трагической недооценке превосходства противника
в политических средствах, умениях и приемах. Мы
стали народом мировой промышленности, мировой
торговли и морской мощи за одну ночь, так что еще
существует огромное число немцев, которые воспри­
нимают цели и интересы экономических кругов как
антинациональные, так как горизонт последних про­
стирается за пределы местных интересов. Но немец­
кая политика со времен Бисмарка возможна только
при условии, что она полностью будет связана со
всем сегодняшним миром и что ведущий слой сочтет
расширение горизонтов этой политики и привива­
ние превосходящих методов своим аристократиче­
ским долгом. В этом я вижу сегодняшнюю великую
миссию немецкого дворянства и прежде всего его
молодежи. Ей приходится нелегко в этом отноше­
нии. Каждый молодой англичанин из высшего обще­
ства посещал колонии и благодаря личным связям
с кругами, ведущими там управление или экономи­
ческую деятельность, воспитал в себе чувство для
понимания истинного смысла политического дела.
Наша молодежь практически не выезжала за гра­
ницу в предвоенный период. Вместо Индии, Египта
224

и Америки это означало: лекционный зал, корпус,
ассессор. [В Британии] первое близкое соприкосно­
вение с мировой политикой по ту сторону границы
происходит тогда, когда человек в качестве личного
секретаря губернатора или посланника отправляет­
ся в страны, с которыми должна взаимодействовать
Англия, у нас же — что следует открыто признать —
это происходит, как правило, через книги, фестивали
и лекции, на основании которых подготовка успеха
является трудной и неблагодарной работой, так как
они мало что открывают и еще меньшему обучают.
Сегодня для нашей молодежи по политическим
и экономическим причинам заграница почти за­
крыта. Поэтому тем более необходимо использовать
любую возможность, чтобы познакомиться с ее се­
годняшними настроениями посредством изучения
иностранных газет, собраний, экономической ор­
ганизации, статистики, законов и установить лич­
ный контакт с выдающимися личностями из круга
деятелей, принимающих решения; такие научно-оз­
накомительные поездки должны предприниматься,
готовиться и использоваться как можно чаще и вос­
приниматься как работа, а не как «отдых», как по­
нимали это у нас японцы. Однако дома необходимо
осознанное воспитание, чтобы точно ознакомиться
с сегодняшним духом зарубежных великих держав,
что даст возможность иначе взглянуть на положение
дел в собственной стране.
Способность переместиться в дух чужой эпохи
и поставить себя на место других людей является
хорошей немецкой чертой, которую непременно
необходимо использовать. В корне неверно навязы­
вать справедливое чувство побежденного победите­
лю, так как это приводит к отказу изменять свой
мир и вообще заниматься его проблемами. Имен­
но для молодого дворянства должно стать ежеднев­
ной привычкой постоянно читать ведущие газеты
225

зарубежных держав и, тщательно сравнивая, с ка­
рандашом в руке прорабатывать важнейшие выпу­
ски, быть в курсе политического и общественного
мнения благодаря ведущим журналам и перепискам.
Только таким образом можно интеллектуально пре­
одолеть немецкую замкнутость. Возвращение к так
называемым старым идеалам, играющим роковую
роль для нашей национальной прочности и ставши­
ми в XX веке ограниченными, провинциальными,
безнадежными, не приведет нас в будущее. Англий­
ский консерватор как политик всегда отличался тем,
что в своих средствах и целях он был еще более со­
временен, чем большинство либералов.
Поэтому в заключение я напомню следующее:
мысленно удалите все преграды, которые отделяют
вас от главной идеи мировой политики. Мировая
политика уничтожает страны, которые духовно не
созрели для нее. Английское дворянство, чье по­
ложение в стране без крестьян было крайне тяже­
лым, учит нас тому, что для внутреннего превосход­
ства не существует помех, а для успеха нет границ.
Отбросьте остатки провинциального образа мыш­
ления и неприятия мировых горизонтов, мировой
торговли и мировой промышленности. В Германии
повсюду, где планомерно были взращены талантли­
вые люди, проявлялись превосходные результаты —
в военной, технической, промышленной сферах,
а также мировой торговле. Мы могли бы добиться
того же и в политике. Но нам нужно осознавать,
что политика сегодня отличается от консервативной
политики 1860 года и даже от политики 1900 года;
и дворянство прежде всего должно понимать свою
задачу, заключающуюся в том, чтобы перерасти на­
род в своем политическом горизонте, дабы с помо­
щью неизрасходованных сил этого народа снова за­
воевать для Германии решающее положение в миро­
вой политике.
226

План нового атласа Древнего мира
(1924)
Доклад, представленный 2 октября 1924 года
ко Дню востоковедов в Мюнхене

Следующий проект предназначен не для пред­
ставления чего-то окончательного и полноценного,
но в первую очередь исключительно для дискуссии
в научных кругах. Кроме научной возможности осу­
ществления, которую я, судя по первому впечатле­
нию, уже сейчас рассматриваю как гарантирован­
ную, план включает в себя также очень серьезные
технический и экономический аспекты, которые не
следует обсуждать здесь.
Так как историческая география в Германии,
равно как и в других местах, практически вымерла,
внутри историографии сложилось бедственное поло­
жение, которое вкупе с его последствиями мы едва
ли можем осознать. Результатом каждого историче­
ского исследования является историческая картина,
которая, согласно определенным замыслам, должна
быть представлена перед глазами в картографиче­
ской форме. Карта, как правило, отказывается от
индивидуального и исключительного, но она направ­
лена на ясное обозначение общей формы, чтобы тем
самым позволить всего лишь при одном взгляде уви­
деть и прочувствовать то, что невозможно так четко
передать письменным докладом. В какой-то степени
это существенно зависит от картографической тех­
ники, которая также обладает своими основами, иде­
ями и гениальными замыслами, как и любая техника
в принципе.
На сегодняшний день факт заключается в том,
что картографическое изображение, сопровожда­
ющее нашу историографию, фактически и фор­
мально остается почти неизменным уже в течение
50 лет. Для древних областей, например греческой
227

и римской истории, карта, как правило, прилагаемая
к книге, на два поколения отстает от [текущего] со­
стояния исследований. Для более молодых — индий­
ской, китайской, догомеровской, новоперсидской
истории и т. д. — вообще отсутствуют соответствую­
щие картографические изображения. Для Эгейского
мира у нас сегодня нет ничего лучшего, чем карта,
которая рассматривает границы греческого диалекта
как политические и которая также возникла в то вре­
мя, когда история Древнего мира являлась второсте­
пенной задачей классической филологии. Раскопки,
исследования захоронений, сравнительная керамика
не оставили и следа на этой картинке. Устарели гра­
ницы карт, устарели подписи, устарели имена.
Мы уже давно привыкли к тому, что читаем на­
учные работы об этрусках, хеттах, додинастическом
Египте без знаний о том, как связаны друг с другом
называемые места и имена. Бывает так, что книги
подобного рода практически непонятны большин­
ству читателей, потому что они содержат карты
старого стиля, на которых упоминаемые объекты
вообще не встречаются, или нарисованные от руки
наброски, в которых трудно разобраться. Часто бы­
вает так, что сам автор заблуждается и делает оши­
бочные выводы, комбинируя исторические факты
без географического «пребывания на картинке», или
вообще не замечает ключевых взаимосвязей. Не­
обходимо посчитать, для скольких областей совре­
менного исторического исследования нам в целом
не хватает технически проработанной карты: для
Индии ведийского периода, для гомеровской эпохи,
для Италии времен основания Рима, для Древнего
Египта и Вавилонии, а также карты распростране­
ния религий и культур времен Римской империи.
Я считаю крайне неотложной задачей немецкой нау­
ки создание нового картографического изображения
на базисе общих результатов научных исследований
228

за последние 50 лет, которое будет равномерно вы­
ражать историю.
Но это изображение должно быть составлено
на основании совершенно иных точек зрения. Нам
нужны новые идеи в картографии, так как мы полу­
чили новый взгляд на ход и смысл истории. Для про­
шлого столетия было достаточно нанести на карту
реки, города, политические границы и названия на­
родов. Сегодня в пределах возможностей нам в пер­
вую очередь необходимо изображение рельефа, по­
скольку ранее он способствовал или препятствовал
сельскому хозяйству, поселению и перемещению;
кроме оросительных каналов и возвышенностей,
иногда также необходимо изображение слоев почвы,
указывающих на наличие металлов и редких горных
пород; морских течений и направлений ветра, спо­
собствующих перемещению по морю и движению
народов по определенным дорогам в период ран­
ней истории. Далее по возможности — обозначение
растительного мира во время отдельных историче­
ских периодов. Обширные лесные массивы в период
ранней истории являлись единственным серьезным
препятствием для транспорта и пеших перемещений.
Равнины во всех северных языках назывались «про­
светами». Море всегда было связано с ранними куль­
турами и народами, в то время как первобытный лес
отделился от них. Кроме того, к необходимым пред­
посылкам исторического картографического изо­
бражения относится то, что засуха, последовавшая
за северным ледниковым периодом и последующим
лесным и болотным периодом юга, все больше де­
лалась основанием для политической картины. Со­
гласно петроглифам, Сахара возникла едва ли ранее
IV тысячелетия до н.э. Во времена Римской импе­
рии она впервые распространяется на Мавританию.
Испания тогда была страной непроходимых лесов.
Лишь спустя тысячелетие мавры смогли остановить
229

превращение степи в пустыню путем искусственно­
го орошения. Но то же самое касается и Аравии, Ва­
вилонии и Центральной Азии. Доисторическая эпоха
двух древнейших культур еще не развивалась под
воздействием изоляции двух речных долин. Но без
этого нельзя понять политическую доисторическую
эпоху. В древние времена Египет еще не имел есте­
ственной западной границы в пустыне.
Изображение на карте также должно включать
в себя важнейшие результаты зоогеографии: соот­
ветствующее распространение лошадей, крупного
рогатого скота, львов. Недавно была предпринята по­
пытка на основании распространения африканской
породы крупного рогатого скота определить преж­
ние маршруты перемещения хамитов. Кроме того,
на карту следует нанести находки, обнаруженные
в земле: типы захоронений, керамики, виды поселе­
ний, способы обработки бронзы. Без этих сведений
карта древней Италии является сегодня бесполезной.
Пока речь идет только об этрусках, и на карте нель­
зя увидеть разделение так называемых этрусских
городов по возрасту и положению, а также формы
захоронений, нельзя найти вообще никакого смысла
в этрусском вопросе. Карта является единственным
средством, предоставляющим исследователю в од­
ной области результаты всех прочих наук в полез­
ном или значимом порядке в той мере, в которой
они ее касаются.
Далее — вопрос о расах. Уже недостаточно про­
сто печатать одни над другими или рядом друг с дру­
гом общепринятые названия народов совершенно
разных исторических периодов. К примеру, карта
древней Италии или Малой Азии наряду с распро­
странением языков и диалектов также должна ука­
зывать типы людей (размеры тела, конституцию,
череп, строение лица), так как распространение тех
или иных типов никогда не совпадает с языковыми
230

границами, и только после и независимо от этого
[следует указывать] исторические названия народов,
а именно с обозначениями их продолжительного
перемещения, смены и смешения. Сегодня это мож­
но сделать уже с гораздо большей точностью после
того, как последние расовые исследования откры­
ли такой важнейший факт, что многие физические
признаки очень жестко привязаны к определенной
территории и, несмотря на все перемещения со вре­
мен каменного века, продолжали проявляться снова
и снова.
Очевидно, что карты подобного стиля могут быть
созданы только благодаря сотрудничеству предста­
вителей самых разных областей науки. Один чело­
век больше не может справиться с этой задачей. Но
если геолог, зоограф и географ растительного мира
сначала создадут основу, в которую смогут внести
свои записи антропологи и историки, изучающие
Древний мир, чтобы наконец освободить место по­
литической и экономической истории, то вследствие
этого получится наглядное пособие, которое благода­
ря одному лишь своему присутствию перед глазами
приведет к открытиям, остававшимся недоступны­
ми для чисто книжных работ. Нечто подобное воз­
можно сегодня только в Германии. Ни одна другая
страна в мире не обладает такой разносторонней,
усовершенствованной наукой и такими зрелыми
методами, которые должны существовать для реше­
ний этой задачи. Если какие-либо внутренние или
внешние причины в Германии нарушат такой план,
то он никогда и нигде не будет реализован. И на­
конец, историческое исследование столкнется на
своем пути с препятствием, которое представляет
собой недостаток географической базы. Единствен­
ное объективное возражение заключается в том, что
исследование в настоящее время еще не может про­
демонстрировать исчерпывающую картину. Но этого
231

никогда нельзя будет достичь, картина меняется от
поколения к поколению, и если не будет составлен
предварительный план с необходимыми пробелами,
то более полную картину невозможно будет полу­
чить вообще.
Охват такой работы следует измерять совершен­
но иначе, чем 50 лет назад. Первобытные культуры
охватывали всю землю, использовали в качестве
промежуточных пунктов для своего перемещения
все моря вдоль побережья и цепи островов и своими
круговыми движениями и течениями образовывали
живое целое, без чего нельзя рассматривать станов­
ление и первобытную историю великих культур. Се­
годня больше невозможно найти восточную границу
для так называемой науки о Древнем мире. Вопросы
гомеровского периода простираются до Балтийского
моря и реки Нигер; мир форм великого переселения
народов нельзя больше представить без историче­
ской картины Центральной Азии и непосредствен­
но Китая; для Египта и Вавилонии каменный век
охватывает северную границу Индийского океана.
С другой стороны, верхнюю историческую границу
легко установить на эпохе крестовых походов и мон­
гольского завоевания. С тех пор историческое кар­
тографическое изображение не имеет больше вну­
треннего значения, но имеет иной смысл для наших
практических целей, а выбор и методика отображе­
ния в связи с этим имеют иную тенденцию. Из этой
предпосылки следует естественная классификация
картографического материала приблизительно на
следующие типы.
1. Группа карт о первобытном мире, а именно
в полной мере о всех континентах, с основными
сведениями об ископаемых находках любого типа,
об источниках металла и вследствие этого о про­
стирающихся транспортных путях древней торгов­
ли, а также о последующем великом переселении
232

народов с областями распространения религиозных,
социальных, экономических и политических основ­
ных форм. Такая карта упрощает и благодаря одно­
му лишь своему наличию решает целый ряд проблем
древнейшей истории. Отдельные искатели приклю­
чений попадали туда, куда они хотели, но целое пле­
мя всегда следовало по известному пути, который
благодаря живущим рядом людям гарантировал про­
довольствие и трофеи, и этот путь соответственно
является географически определяемым на основании
растительного мира и типа поселения.
2. Общая группа карт должна рассматривать
судьбу Египта и Вавилонии, а также окружающего
их мира, начиная с древнейших времен обработки
камня и еще покрытой растительностью Сахары
и заканчивая серединой II тысячелетия до н. э. Здесь
нам необходимы сведения об этнографическом раз­
делении, районах Египта и шумерских княжествах,
географическом распространении культов и божеств,
смещении политического акцента с течением време­
ни и о глубоких взаимосвязях от Индийского океана
до глуби северных континентальных массивов.
3. Ближневосточный мир между Киреной и Ира­
ном, Черным морем и Южной Аравией с 1500 года
до н. э. и до персидской эпохи. Сюда попадают боль­
шие массы народов из обширных внутренних земель
севера, которые как материально, так и духовно ко­
ренным образом изменили облик этой территории.
Сегодня у нас есть результаты раскопок из Богазкёя
и Амарны, Трои и древнейшей Италии, а также ре­
зультаты сравнительного исследования ономастики,
клинописи и иероглифической литературы, но у нас
нет ничего, что можно было бы назвать отображе­
нием этих результатов на картографическом изо­
бражении. И именно из-за недостатка наглядного
представления итогов мы идем неуверенным ша­
гом в темноте, проходим мимо очевидных открытий
233

и позволяем вырастать и устаревать таким ошибкам,
которые никогда бы не позволили возникнуть перво­
му лучшему картографическому образу.
4. Индийский мир. Здесь следует ожидать клю­
чевых открытий, как только результат исключитель­
но литературного исследования, проводившегося
до этого, будет объединен с быстрорастущим коли­
чеством археологических находок. Как только рас­
пределение захоронений, оружия, формы сосудов
будут представлены индологу на картине, это изме­
нит целую концепцию индийской истории, даст по­
нятие о дравидской культуре и тем самым впервые
осветит судьбу древнейшего арийского мира. Но мне
никогда не приходилось слышать даже о намеках на
карту Древней Индии.
5. Что касается древнекитайской культуры, то
в последнее время предпринимались некоторые по­
пытки географически определить самый ранний мир
государств на реке Хуанхэ, основываясь на истори­
ческих источниках. Если бы это произошло ранее, то
сегодня бы еще не было представления о Китае того
времени, с которым сейчас интуитивно ассоциирует­
ся называемая так страна, и тем самым вся его исто­
рия воспринималась бы в неправильном свете. Мир
государств эпохи Раннего Чжоу был таким же ма­
леньким и запутанным, как и гомеровский. Все эти
крошечные государства можно объединить в одно
пространство размером с Южную Германию, и кня­
жества древнего ведийского периода также не были
значительно большими.
6. Картографическое отображение обеих древнеамериканских культур, для которых пока что суще­
ствуют первые несостоятельные попытки.
7. Доантичный мир всей территории Средизем­
номорья во II тысячелетии до н.э., вплоть до Гомера,
с путями «народов моря», которые в XIV и XIII сто­
летиях вели наступление на Египет, с кругами
234

и слоями иберийских (частично происходящих из
глубин Африки), сардских, этрусских, ливийских,
минойских, микенских форм общества. Взаимосвя­
зи ведут к петроглифам в Скандинавии и находкам
в Судане, Нубии и Южной Аравии. Здесь находят­
ся предпосылки для более позднего формирования
Древнего мира, который до сих пор изучался в об­
ратном направлении по письменным источникам,
то есть сначала филологически.
8. Непосредственно античный мир до Велико­
го переселения народов, географическая картина
которого должна быть нарисована по-новому. Мы
должны наконец увидеть, как изменяются не толь­
ко физические признаки народа, но и его плотность
и политическая значимость; как некоторые основ­
ные области гомеровской культуры, например Фес­
салия, отступают назад, а другим — Лацию, напри­
мер, — удается стать во главе; как важные города
становились деревнями, а деревни — городами. Мы
должны, наконец, — и не только здесь! — нагляд­
но обозначить глубокое внутреннее различие между
крепостью, поселением, центральной площадью, го­
родом, торговой площадью, провинциальным, круп­
ным городом и городом мирового значения; между
племенем, народностью, нацией; между террито­
рией, областью и государством. Этноним этрусков,
а также этнонимы эллинов, римлян, ионийцев, ита­
ликов обозначают что-то новое в каждом веке. Эпо­
ха образования городов около 800 года до н. э. и рас­
ширение городов-государств до великих держав око­
ло 300 года до н. э. должны быть представлены на
картине в соответствии с историческим развитием;
также должны быть представлены расовые отноше­
ния вплоть до императорского периода, примени­
тельно к которому население отдельных провинций
сегодня все еще просто обозначается одним лишь
названием, а не диалектом, принятием или отказом
235

от определенного культа, исчезновением или ро­
стом сельского населения, увеличением или умень­
шением количества средних городов. Это можно
более точно определить там, где долинные области
имеют отличный от гористой местности тип людей,
где доиндоевропейское население массово остава­
лось жить. Лишь это опять-таки объясняет движе­
ние германских племен: где они массово поселяются
и вытесняют коренных жителей, где они в качестве
крупных землевладельцев преобладают над слоем
крепостных, где они осуществляют только формаль­
ное господство. Лишь в этом случае можно понять
строение новых наций и их языков, длинную про­
должительность или стремительный крах германских
империй — готское господство в Италии не укоре­
нилось, потому что к югу от Апеннин ему не хвата­
ло широких устьев рек, в то время как вестготское
королевство в Испании находилось на возвышенной
равнине, как в крепости.
9. Самой темной областью истории с географи­
ческой точки зрения является Передняя Азия от
времени Александра Великого до эпохи монголь­
ского завоевания. У нас нет ничего, что давало бы
нам четкую картину Византии, например, языково­
го, социального, религиозного деления Малой Азии,
Сирии, Египта во время правления Юстиниана;
Сасанидская империя, совершенно решающее тво­
рение в точке пересечения четырех развитых куль­
тур, рассматривается сегодня нами как бесформен­
ное понятие. Если не принимать во внимание рас­
пространение христианства по территории Римской
империи, то мы никогда не предпринимали попытку
изобразить распространение новых религий со вре­
мен рождения Христа: иудейско-талмудистской, парсийской [зороастрийской], манихейской, а позднее
несторианской, распространение так называемых
позднеантичных культов [Непобедимого] Солнца
236

и Митры вплоть до Португалии и Центральной Азии.
Мы не видим на картинке, как эти религиозные
объединения становятся нациями, разрушающими
более древние государства; как эти нации частично
сосредоточены на определенных территориях, где
они впитывают в себя соответствующие им расовые
черты, пока буря ислама, распространение которого
также не пытались представить на карте, не поглоти­
ла большинство этих наций, а вместе с ними и рели­
гий. Группа этих карт показала бы, что пути, вдоль
которых сегодня движется распространение великих
миссионерских религий, — это древние торговые
пути и пути перемещения народов, которые уже на­
метились благодаря находкам каменного века.
10. В качестве заключения необходима группа
карт, обобщенно представляющих Азию и Европу
около 1000 года н.э. в качестве единой области: они
должны начинаться с Великого переселения наро­
дов, которое всколыхнуло все страны от китайской
границы до Испании и Северной Африки, распро­
странило таким образом на большие расстояния
новый ряд политических форм, и завершилось на
крайнем Западе в эпоху крестовых походов, благо­
даря которой произошло формирование государств
новой культуры, и оттуда1 вдоль огромной древней
южной границы Северного круга эпохи каменного
века, которая теперь образует границу между лесом
и пустыней, через монгольское завоевание, превра­
тившее всю Азию, а вместе с ней и Россию, в об­
ласть, где наслаиваются друг на друга руины древ­
них культур вследствие смены зон власти различных
завоевателей и племен. С этого момента значимой
становится созидательная история западноевропей­
ского мира, то есть наша собственная история.
1
То есть от зоны влияния Великого переселения народов. —
Примеч. А. Р.

237

Древняя Азия: задачи и методы
(1924)
Цель данной книги заключается в открытии серии
работ, в которых рассматриваются исторические про­
блемы Азии. Вследствие этого я считаю правильным
не обобщать здесь полученные ранее результаты, что
следует приберечь для других трудов, но развить це­
лый комплекс частично или полностью неразрешен­
ных вопросов, новых методов, неожиданных взглядов
таким образом, чтобы будущее исследование могло,
по крайней мере, обозначить свое очертание. По этой
причине я отступлю от изложения своего собственно­
го мнения, чтобы передать полный смысл множества
господствующих точек зрения.
А. В первой главе будет подробно описана перво­
бытная культура Древней Азии. Такие понятия, как
«древние времена», «средневековье» и «новое время»,
при этом полностью исчезают за западным горизон­
том. В эту эпоху медленно начинают свое становление
некоторые великие культуры.
1. Пранордическая линия от Скандинавии до Ко­
реи, которая давно мысленно проявляется в индогерманских и алтайских вопросах и внутреннее единство
которой кажется большим, чем принято считать се­
годня. Если выйти за рамки смены языка, изменений
расы и географического смещения народов и перейти
к внутренним культурным формам, то из раскопанных
находок, захоронений, орнаментов и обычаев возни­
кает стойкое и характерное единство.
2. Юго-восточный регион, который простирает­
ся от центральной части Китая и Бирмы до Полине­
зии и прочно связан с морем, так же как Китай —
с материковой частью, не имеющей выхода к морю.
Здесь всплывают вопросы о доисторических мор­
ских путях в Восточную Африку (Мадагаскар, через
Южную Аравию) и Америку (Перу, Гуанакасте),
238

связанных с морскими течениями и пассатами. Мы
также приближаемся здесь к моменту, когда индий­
ские исследования, которые до сих пор ограничи­
вались филологией и анализом литературы, могут
и должны сравнить свои результаты со слоями архе­
ологических находок каменного и бронзового веков.
Только в этом случае индийская история II тысяче­
летия до н.э. могла бы получить прочную и совер­
шенно новую основу.
3. Западный район, охватывающий области от
Нила и до Инда, как кажется, в IV тысячелетии де­
монстрирует великое единство, которое начинает
проливать свет на общее южное происхождение еги­
петской и вавилонской культуры.
Во всех трех районах должны быть исследованы
древние, вечные транспортные пути, частично про­
ходящие вдоль побережий (происхождение судоход­
ства), частично — через опушки внутренних лесных
массивов и гор (возникновение повозки). Эти дороги
возникали в качестве торговых путей, прежде все­
го для металлов, янтаря и дорогостоящего оружия;
после их обнаружения и начала использования они
также направляли великие переселения народов, ко­
торые должны были пробираться вперед на ощупь
таким образом, чтобы избежать опасности умереть
с голоду или заблудиться.
В. К концу IV тысячелетия образуются две самые
древние развитые культуры на Ниле и Евфрате, ве­
роятно на почве общего фундамента, заложенного
в каменном веке, с аналогичным направлением раз­
вития, и они, как представляется, в течение длитель­
ного периода времени продолжали оказывать свое
влияние на территории с Юга до Средиземноморья
и Черного моря. С конца III тысячелетия становит­
ся заметным распространение воздействия зрелых
форм (мифы, астрономия, техника, экономика, во­
оружение, искусство?) вдоль старых торговых путей,
239

несомненно, с одной стороны, до Судана, с другой
стороны — до Крайнего Севера и Востока.
C. Вместе со старением этих двух культур при­
близительно в середине II тысячелетия до н. э. Азия
вступает в эпоху великих перемен. Происходит ве­
ликое движение от Северного полярного круга на
юг: лошадь; совершенно новая возможность для
перемещения малых воинствующих племен; жаж­
да приключений, рыцарская доблесть, мировоззре­
ние владык, которые в старых кланах одновременно
в значительной степени развились до уровня индо­
иранского рыцарства и гомеровского героизма.
1. В западном мире могущество двух древней­
ших культур исчезло в эпоху касситов и гиксосов;
морские народы, завоеватели с индийскими митаннийскими именами; крах малоазиатского мира, Минойской империи. Новый тип войн и новые военные
цели: переворот, подобный Великому переселению
народов на пашню Римской империи.
2. На Юге в это же время происходит аналогич­
ное событие: вторжение ведийских племен в драви­
дийский мир, еще относящийся к бронзовому веку.
3. На Востоке начинается эпоха Чжоу в неболь­
шом районе северного Китая в стиле событий, со­
вершенно сходном с двумя предыдущими пунктами.
Чжоу также берет свое начало глубоко из внутриматериковой территории, и она также ознаменовы­
вает начало феодального периода. Я придерживаюсь
рассмотрения всей предполагаемой истории Китая
до 1500 года для построения будущей конструкции.
«Императорские династии» с подлинными именами
владык, без сомнения, как и в Вавилонии, и в Егип­
те, были заменены из правящих рядом друг с другом
домов правителей на цепочку династий.
D. Подобные события должны были сойти на нет
примерно к 300 году до н. э. Между ними все же со­
храняется мост среднеазиатско-скифского населения,
240

а также остается без ответа ряд вопросов о судь­
бе этой огромной территории от Дуная до Амура
и Брахмапутры. Какие расы? Какие языки? Какие
переменчивые объединения народностей? Скифы,
киммерийцы (татары?), тохары, гунны?
Е. С IV столетия до н. э. три великие цивилизации,
широко излучающие свое очарование, а также вос­
приимчивые к чужеземному (картина эллинистиче­
ских, индийских, китайских крупных городов). При
этом преобладают западно-восточные направления.
1. Мир поздней античности, наводнивший руины
Древнего Египта и Вавилонии; Александр; искусство
Гандхары, эллинистические империи в Бактрии; со­
творение пластичного типа Будды. Влияние до само­
го Китая.
2. На сирийско-арабской земле — новая культу­
ра магического стиля с народными формами рели­
гиозного проявления и оттенком эллинистической
формы. Распространение христианских, иудейских,
манихейских, маздеитских учений и народов (един­
ство народа и учения!) преимущественно на Восток;
снова и снова древние пути захоронений норди­
ческого каменного века, вдоль которых китайские
императоры тянут свою великую стену, которую
римские императоры в некотором роде продолжили
в Европе. Это изолировало старые северные терри­
тории на целые столетия.
3. В соответствии с эллинизмом из Индии стали
распространяться менее пластические и оптические
и более мягкие ритмические волны форм под руко­
водством буддизма. Влияние индийской орнаменти­
ки, в том числе духовное, на восток и юго-восток
вплоть до Японии и Явы.
4. Одновременно с этим распространение китай­
ской цивилизации из места зарождения на р. Хуанхэ
через Янцзы вплоть до Полинезии со следами, веро­
ятно, даже внутри Америки.
241

5. Но теперь противоположная волна: Китайская
империя оказалась сильнее Римской. Вдоль дорог, по
пути захоронений каменного века люди из Северно­
го круга пытались прорваться на богатые земли юга.
Начатое гуннами алтайско-германское Великое пере­
селение народов, остановленное на границах Китая,
продолжило свое движение на запад и прорвало по­
граничный вал римского мира. Проникновение при­
митивных форм и мировоззрений в Сасанидскую
империю (уже при парфянах?) и далее в Восточную
Римскую империю, в конце — широкой волной через
смешанные с азиатами германские племена до Испа­
нии и Марокко. Движение, частично подготовленное
магической религиозной пропагандой (манихеи на
юге Франции, монтанисты в Северной Африке, ариане через живущих на Дону остготов — в Италию).
Неотделимость германской и среднеазиатской форм
в так называемом искусстве Великого переселения
народов, а также внутреннее сходство деревянных
построек от Скандинавии и России до Северного Ки­
тая и Кореи. Это — древние формы Северного круга.
F. Заключение. Формирование новой культуры
на крайнем Западе вследствие великого переселения
народов. Завершение магической культуры в Пе­
редней Азии за счет значительного влияния ислама
в его окончательной форме VIII и IX веков. Новые
могущественные религиозные бури, несущие ислам
в Испанию, Судан, Индию и Китай, а также в зна­
чительной степени поглощающие древние религии.
Завершение в империи халифа.
Последним великим событием, сформировавшим
сегодняшний образ Азии, стало монгольское завоева­
ние под управлением Чингисхана, событие, которому,
вероятно, предшествовали похожие события тысяче­
летий; мы можем судить только о его последствиях,
но не знаем о его причинах (киммерийцы, средне­
азиатские племена, которые привели в движение
242

индоарийские и микенские народы?). Монгольское
завоевание приводит к развитию монгольского прав­
ления в Индии, чужестранных династий в Восточной
Азии, султаната на Западе, каганата в России. Азия
окончательно становится областью, усеянной куль­
турными руинами, под правлением меняющихся
властителей, в то время как на отдаленном Западе
готовится великое историческое событие.
Этот обзор в запланированной краткой форме
имеет смысл только тогда, когда на основании наших
знаний будут освещены также все отдельные вопро­
сы, затронутые в следующих томах. Кроме того, все
отдельные проблемы должны быть разъяснены здесь
с помощью небольшого целесообразного подбора ил­
люстраций и карт.

Ницше и его столетие
(1924)
Речь, произнесенная 15 октября 1924 года,
в 80-ю годовщину рождения Ницше,
в Архиве Ницше в Веймаре

Тот, кто оглянется сегодня на XIX век и вспомнит
о выдающихся личностях той эпохи, найдет нечто
удивительное в образе Ницше, то, что едва ли вос­
принималось в его время. Все остальные, в том чис­
ле Вагнер, Стриндберг, Толстой, все же несли в себе
какие-то краски и форму тех лет, были скованы пло­
ским оптимизмом философов прогресса, их обще­
ственно-полезной этикой, их мировоззрением силы
и материи, заключающемся в силе и всем материаль­
ном, в приспособленчестве и практичности, и прино­
сили духу времени жертву за жертвой. Решительное
исключение из этого представлял собой только один
человек, и если слово «несвоевременный», которое
243

он сам выдумал, сегодня еще и могло бы к кому-то
примениться, то это был бы сам Ницше. Ведь во всей
его жизни и образе мыслей тщетно пытаются найти
хоть что-то, в чем он внутренне поддался бы веянию
моды.
Тем самым он противопоставлен и все же нахо­
дится в глубочайшей близости со вторым немецким
деятелем новейшей истории, чья жизнь стала одним
великим символом, — Гёте. Они — два неповтори­
мых представителя немецкой культуры такого уров­
ня, чье существование и труды выходят далеко за
рамки общепринятого понимания, так как они оба
с самого начала так чувствовали и относились к это­
му с большой ответственностью,1 став впоследствии
достоянием своей нации и неотъемлемой частью ее
духовной истории.
Но Гёте повезло родиться на пике расцвета запад­
ной культуры в окружении зрелой и насыщенной
духовности, которую он представлял собой, и ему
не нужно было ничего, кроме как быть человеком
своей эпохи, чтобы добиться абсолютной проясненности, подразумевавшейся впоследствии, когда его
стали называть олимпийцем. Ницше жил столетием
позже, когда произошла большая перемена, которую
мы можем осознать только сегодня. Это был его злой
рок — стоять по ту сторону рококо посреди полного
отсутствия культуры в шестидесятые и восьмидеся­
тые годы. На каких улицах и в каких домах он дол­
жен был жить! Какие манеры, какая одежда и мебель
должны были окружать его! В каких формах двигал­
ся исторический процесс того времени; как думали,
1
«Образ» Гёте представляет известный сборник «Молодой
Гёте» [«Der junge Goethe»], письма и беседы, что следует сравни­
вать с «Поэзией и правдой»; автобиографические заметки из дет­
ства Ницше не так давно издала его сестра: «Становление Ницше»
[«Der Werdende Nietzsche»], с чем снова в качестве обращения
к прошлому следует сравнивать «Ессе Homo».

244

писали, чувствовали! Гёте жил в эпоху полной фор­
мы; Ницше изнывал от жажды форм, которые были
безвозвратно разрушены и утрачены; и если одному
необходимо было лишь одобрение того, что он видит
и переживает, другому не оставалось ничего другого,
кроме пылкого протеста против всего современного,
когда он хотел спасти то, что по-прежнему остава­
лось культурным наследием его предков. Они оба
всю жизнь стремились к строгой внутренней фор­
ме и оформлению. Но XVIII век и так имел свою
форму. Он обладал всем самым великим, что когдалибо было известно обществу в Западной Европе.
XIX век не имел ни благородного общества, ни форм
в принципе. За исключением манер столичного выс­
шего класса, только в некоторых местах с усилием
сохранялась придворная и буржуазная традиция.
И подобно тому как Гёте, признанный член обще­
ства, смог осмыслить и решить все существенные
вопросы своего времени, как учат «Вильгельм Мейстер» и «Избирательное сродство», Ницше смог со­
хранить в себе свое призвание только в полной от­
решенности от общества. Его ужасное одиночество
является противоположным символом жизнерадост­
ной общительности Гёте. Один совершенствует су­
ществующее, другой размышляет о несуществую­
щем — преобладающая форма против преобладаю­
щего бесформия.
Но, кроме того, они понимали форму по-разному.
Ницше был единственным прирожденным музыкан­
том среди великих интеллектуальных представите­
лей Германии. Все прочие были либо скульпторами,
либо аналитиками человеческого разума, они хоте­
ли мыслить, сочинять стихи, писать картины. А он
жил, чувствовал и думал ухом. Глаза ему практи­
чески не были нужны. Его проза слышится, почти
поется, но не «пишется». Мелодичность и каден­
ция в ней важнее сравнений. И поэтому то, что он
245

чувствовал, было мелодией тех времен, их тактом.
Он обнаружил тональность иностранных культур.
До него никто не знал ничего о темпе истории. Це­
лый ряд введенных им понятий — дионисийское
[«das Dionysische»], пафос расстояния, вечное воз­
вращение — можно понять вполне музыкально. Он
чувствовал такт в том, что называли дворянством,
обычаем, доблестью, благородством, господской мо­
ралью. Сначала в своей картине истории, которую
научные исследования того времени основывали на
датах и числах, он открыл ритмическую последова­
тельность эпох, нравов и мышлений, рас и отдель­
ных выдающихся личностей, подобную симфонии.
И его всегда сопровождала музыка, когда он шел,
говорил, одевался, принимал других людей, форму­
лировал проблемы и находил решения. То, что для
Гёте было картиной, для него было тактом в са­
мом широком смысле этого слова: общественным,
моральным, историческим, языковым тактом, отто­
ченным в то время, которое его не имело. Тассо был
рожден из страдания, как и Заратустра, но Тассо
изводился от чувства своего бессилия перед насто­
ящим, которое он так любил и которым восхищал­
ся. Заратустра презирает свое настоящее и прячется
в глубинах прошлого или будущего.
Не идти в ногу со временем — это злой рок не­
мецкого народа. По вине нашего прошлого мы стали
расцветать слишком поздно, а затем слишком бы­
стро. Нам пришлось проделать путь от Клопштока
и Лессинга едва ли не за восемьдесят лет, в то время
как другие народы имели на это столетия. Поэтому
наше развитие не привело к образованию внутрен­
ней формальной традиции и общества соответству­
ющего уровня в качестве хранителя этой традиции.
Мы перенимаем формы, мотивы, задачи, решения со
всех сторон и боремся с ними, в то время как дру­
гие развиваются вместе с ними и внутри них. Рядом
246

с началом находится и конец. Клейст обнаружил эту
традицию первым, а затем и Ибсен пытался овладеть
характерными чертами Шекспира. Благодаря этой
трагичности немецкая духовность получила плотную
череду характерных личностей, в то время как Фран­
ция и Англия уже обладали «писателями», для кото­
рых поэзия и мысль были не судьбой, а профессией,
которая также была фрагментарной, неискупленной,
исключающей последние цели и обобщения.
Сегодня мы можем охватить противоположность,
проявившуюся примерно в 1800 году во всей Запад­
ной Европе, а также в литературном Петербурге,
выраженную словами «классицизм» и «романтизм».
Гёте являлся классицистом в той же степени, что
и Ницше — романтиком, но это выражает только
преобладающую окраску их бытия. Каждый из них
обладал в себе также другой способностью, которая
временами выходила на передний план; как и Гёте,
чей монолог Фауста и «Западно-восточный диван»
являются наивысшими точками романтического ми­
роощущения и который всегда стремился подчинить
свою склонность к отдаленному и безграничному
четкой традиционной форме, Ницше обладал при­
витой склонностью к классически-рациональному,
что было ему вдвойне ближе по темпераменту и как
языковеду, по крайней мере в своих оценках того,
что он называл дионисийским. Они оба стояли на
грани. Гёте был также последним классицистом, как
Ницше и Вагнер — последними романтиками. Они
исчерпали круг этих возможностей, живя и творя.
Они полагали, что суть эпохи больше не может быть
передана словами и картинами, — это доказали по­
томки классической драмы и последователи «Заратустры» и «Кольца Нибелунов». И также больше невоз­
можно открыть подобный им новый способ видеть
и говорить. Какие бы сильные творцы ни появля­
лись в Германии, как отдельные и исключительные
247

случайности, так как эпоха великих людей подошла
к концу, они всегда будут находиться в тени этих
двух личностей.
К сущности западноевропейского классицизма
относится то, что он полностью попадает под го­
сподство противоположных порывов современности
и стремится растворить в этом прошлое и будущее.
Высказывание Гёте о «требовании сегодняшнего
дня», его «жизнерадостное настоящее» все же озна­
чают, что он перенял черты каждой прошлой эпо­
хи — греков, Ренессанса, также Гёца, и Фауста,
и Эгмонта, чтобы полностью воплотить в них дух
близости, так что у нас в «Тассо» и «Ифигении»
даже не возникает мысли об исторической основе.
В противоположность этому даль является подлин­
ным домом всех романтиков. Их взгляд направлен на
то, что является далеким и чужим, на прошлое и бу­
дущее истории; никому из них не удавалось сформи­
ровать глубокую связь с тем, что их окружало.
Человека-романтика манит то, что ему чуждо,
а классициста — то, что соответствует его сущности.
Благородные мечтатели и благородные покорители
мечтаний: так одни идеализируют завоевателей, бун­
товщиков и преступников прошлого или идеальные
государства, будущие империи и сверхлюдей, а дру­
гие понимают искусство управления государством
как практику и соответствующие методы или так­
же занимаются им, как Гёте или Гумбольдт. Диалог
между Эгмонтом и Оранским является шедевром
Гёте. Он восхищался Наполеоном как явлением, ког­
да видел его влияние вблизи. Он никогда не знал,
что делать с жестокими людьми, когда воображал
себе их, — его Цезарь остался недописанным. Но
Ницше любил таких людей только издалека. Вбли­
зи — как Бисмарка — он их не переносил. Он так­
же не терпел Наполеона. Он казался ему незрелым,
пустым и плоским, как и люди с наполеоновской
248

натурой, жившие вокруг него, великие политики
Европы и экономические деятели, которых он даже
никогда не видел, не говоря уже о том, что понимал.
Ему необходимо было большое расстояние между
прошедшим и настоящим, чтобы ощутить близость
с действительностью, и поэтому он создал сверхлю­
дей и едва ли менее свободный образ Чезаре Борджиа. Обе тенденции трагическим образом проходят
сквозь историю новейшего времени. Бисмарк был
классицистом в политике. Он считался только с тем,
что есть, с вещами, которые видел и мог изменить,
и поэтому его не могли понять и полюбить патрио­
тические мечтатели, пока его работа не была завер­
шена, и он не смог романтически преобразиться, как
почти мифический персонаж: «старец в Саксонском
лесу». Но Людвиг II, который утопал в своем роман­
тизме, никогда ничего не создавал, да и не мог соз­
дать ничего, что обещало бы постоянство, нашел эту
любовь, не ценя ее, и не только в народе, но и в мыс­
лителях и деятелях искусства, которые могли бы ви­
деть острее. Клейст воспринимается нами в лучшем
случае с робким уважением, которое равносильно
неприятию, именно там, где ему удалось побороть
в себе романтика. Внутренне он бесконечно далек от
большинства в противоположность Ницше, чей об­
раз и судьба все же близки баварскому королю тем,
что его, вопреки желанию, почитают те, кто никогда
не читал его работ.
Склонностью ко всему далекому также объясня­
ется аристократический вкус Ницше, который был
совершенно уединенным и мечтательным. Зарожда­
ющийся классицизм XVIII века, возникший на Тем­
зе и перенесенный оттуда на материк, так же как
и оссиановский романтизм, берущий свое начало
в Шотландии, нельзя отделить от современного ему
рационализма. Этот рационализм имеет осознанную
и обдуманную форму; он заменяет свободную силу
249

воображения знанием, эрудированностью — поня­
тые греки, понятый Ренессанс и поэтому в конце
концов понятые современники. Эти английские
классицисты, которые все были в курсе дела, помог­
ли создать либерализм как мировоззрение, так же
как и XVIII век, и в таком виде, в каком понимал
его Фридрих Великий: отказ от различий, который
на практике и так уже ощущался, разумный ответ
на истины общественного мнения, что сделало бы
их менее опасными, но не позволило бы устранить
полностью или умолчать. Классицизм аристократи­
ческого общества породил английскую демократию,
выдающуюся тактику без доктринерской программы.
Она основывается на продолжительном и глубоком
опыте слоя, который привык считаться и обходиться
с действительным и возможным и поэтому никогда
не подвергался риску стать оскорбительным вместо
приветливого. Гёте, который также знал о своем по­
ложении в обществе, никогда не был аристократом
в восторженном теоретическом смысле, подобно
Ницше, который не обладал привычкой получения
практического опыта из окружения. В конце концов,
он так никогда в действительности и не ознакомился
с демократией своего времени в аспекте ее силы или
бессилия. Если с яростью душевно восприимчивого
человека он и восставал против стадного инстинкта,
то причина этого крылась в историческом прошлом.
Без сомнения, в первую очередь он видел в этой не­
умолимой форме, как и во всех великих культурах
и эпохах прошлого, что основная масса — это ничто,
что она переживает историю, но не творит ее, что
она является неизменной жертвой и объектом лич­
ной воли рожденных к правлению отдельных лично­
стей и классов. Это чувствовалось достаточно часто,
но до него это чувство не разрушало традиционного
образа «человечества», чей процесс развития, каза­
лось, представляет собой прогрессивное решение
250

идеальной задачи и чей лидер является носителем
этой задачи. В этом состоит большая разница между
историографией Нибура и Ранке, которая как идея
все же имела романтический корень, и способом
Ницше смотреть на историю. Его взгляд, проникав­
ший в душу эпох и народов, выходил за рамки про­
стого прагматического порядка фактов.
Но для этого взгляда требовалось расстояние.
Английский классицизм, который также проявлял­
ся у Грота — первого современного историографа
Греции, экономиста и практического политического
деятеля, присутствовал во всем избранном обществе.
Древних греков облагораживали, что позволяло вос­
принимать их подобными себе, в буквальном смысле
их «воображали» ухоженными, изящными, духовно
утонченными людьми, которые делали все со вку­
сом, включая Гомера и Пиндара, которым англий­
ская классическая филология поначалу предпочитала
Горация и Вергилия. Из английского общества этот
классицизм проник в то, что может встретиться вам
только в Германии, — в маленькие дворы, чьи воспи­
татели принцев и проповедники были посредниками,
а придворный круг Веймара был, в конце концов,
миром, внутри которого жизнь Гёте стала символом
оживленной близости и гармоничного настоящего:
общительный очаг, образовавший центр интеллек­
туальной Германии, наполненность, которую вы не
сможете найти ни в одной другой биографии не­
мецкого поэта, гармония восхождения, созревания
и угасания, являющаяся классической в особом не­
мецком смысле.
Жизненный путь Гёте находится рядом с другим
путем, который также закончился в Веймаре, начи­
ная от связи с евангелическим домом пастора, из
которого происходит большая, а может быть, самая
большая часть немецкой духовности, и до озарен­
ного солнцем одиночества Энгадина. Нет ни одного
251

другого человека в Германии [кроме Ницше], кото­
рый бы настолько страстно вел уединенный образ
жизни вдалеке от всего, что можно назвать публич­
ностью и обществом, хотя все имеют к этому склон­
ность, даже являясь публичными людьми. Его меч­
тательная тоска по друзьям в конечном итоге была
всего лишь неспособностью жить в обществе, духов­
ным видом уединения. Вместо радушного дома Гёте
на Фрауэнплане — маленький серый домик в ЗильсМарии, уединение среди гор, уединение у озера и
в конце концов одинокое угасание в Турине — чи­
стейший романтический жизненный путь, продемон­
стрированный нам в XIX веке.
Вопреки этому его потребность в откровении
была сильнее, чем он сам представлял, и значитель­
но сильнее, чем у Гёте, который, несмотря на всю
свою общительность, оставался одним из самых
скрытных людей. «Избирательное сродство» Гёте
является скрытной книгой, умалчивающей о годах
странствий и втором Фаусте; его глубочайшие по­
эмы — это размышления наедине с самим собой,
а в то же время афоризмы Ницше, включая также
«Ночную песнь» и «Дифирамбы Дионису», никогда
таковыми не являлись. В них всегда присутствует не­
видимый свидетель, чей взгляд направлен на него;
в этом он все же остался протестантом и верующим.
Все эти романтики существовали в кружках и шко­
лах. Он придумал нечто подобное, где он превратил
своих друзей в равноценных слушателей или создал
круг компаньонов в далеком прошлом и будущем,
чтобы снова выплакивать им свое одиночество, как
Новалис и Гёльдерлин. Вся его жизнь была наполне­
на блаженством и мукой отречения от желания по­
свящать себя чему-то и овладеть собой, везде и в лю­
бой форме связать свою жизнь с чем-то, однако это
все же не было присуще его характеру. Но благодаря
этому он развил взор, позволяющий увидеть души
252

времен и культур, которые не открывают своих се­
кретов классическому, уверенному в себе человеку.
Органическим пессимизмом его бытия теперь
объясняются его труды и тот порядок, в котором они
выходили. Мы, уже отдалившиеся от рассвета мате­
риализма, должны вновь и вновь изумляться тому,
что кто-то в такую эпоху и при таком состоянии на­
уки написал в 1870 году книгу «Рождение трагедии».
Знаменитая формула Аполлона и Диониса таит в себе
намного больше, чем кажется даже сегодня. Самым
важным было не то, что он обнаружил внутренний
конфликт в «классическом» эллинизме, который яв­
лялся чистейшим проявлением общечеловеческого
для всех, кроме Бахофена и Буркхардта, а то, что
он обладал превосходством взгляда, уже тогда видел
внутреннюю сущность целых культур как живых
индивидов. Для сравнения достаточно всего лишь
прочесть Моммзена и Курциуса. Другие понимали
под «эллинизмом» только сумму условий и событий,
происходивших внутри определенной эпохи и про­
странства. Сегодняшний способ видеть историю обя­
зан романтизму исключительно происхождением, но
не глубиной. Раньше она была не более чем приклад­
ной филологией, когда занималась изучением греков
и римлян, и не более чем прикладным архивоведени­
ем, когда занималась западными народами. Она раз­
вила мнение, что история начинается с письменных
традиций. Освобождение произошло из духа музы­
ки. От музыканта Ницше происходит искусство про­
никаться стилем и тактом чужих культур, выходя за
рамки и часто противореча источникам, но что из
этого выходило! Со словом «Дионис» Ницше обна­
ружил то, что также тридцать лет спустя в конце
концов открыли раскопки, — загробный мир и душу
античной культуры, а вместе с тем и само сердце,
которое стоит за великой историей. Из историче­
ского описания развилась историческая психология.
253

XVIII век и классицизм, а также Гёте верили в «един­
ственную» культуру, являющуюся истинной, нрав­
ственно-духовной задачей человечества. Ницше
с самого начала с очевидностью говорил о культуре
как о спектакле природы, который начинается безо
всякой причины, задачи, здравого смысла или как
бы по-другому ни звучали все человеческие интер­
претации. Так как все эти культуры, истины, обра­
зы мыслей, искусства принадлежат к виду и форме
бытия, то единожды они проявляются, а затем снова
навсегда исчезают, — это с такой ясностью впервые
признается в этой книге [«Рождение трагедии»]. То,
что каждый исторический факт является выражени­
ем определенного душевного побуждения, что куль­
туры, эпохи, сословия, расы обладают душой, как от­
дельные люди, было таким огромным шагом вперед
в историческом углублении, последствия которого
в то время Ницше не мог предвидеть и сам.
И все же, с одной стороны, это снова относится
к стремлению романтика вырваться из собственной
сущности, а с другой стороны — к злому року ро­
диться в такое время, что своей второй книгой «Че­
ловеческое, слишком человеческое», подобно героль­
ду, он заставил себя служить плоскому реализму.
Это были годы, когда западный рационализм завер­
шался как фарс, начавшись с размахом при Руссо,
Вольтере и Лессинге. Учение Дарвина, а также вера
в силу и материю, стали религией городов; душа ста­
ла химическим процессом в белке, а цель мира со­
средоточилась в социальной этике свободомыслящих
филистеров. Никакой нитью своей души не был бли­
зок Ницше к подобным вещам. Он дал волю своему
отвращению еще в первых «Несвоевременных раз­
мышлениях», но ученый в нем завидовал Шамфору
и Вовенаргу и легкой, слегка циничной манере рас­
суждать о серьезных вещах в высшем обществе; че­
ловек искусства и энтузиаст был смущен массивной
254

прозаичностью, например, Дюринга, которую он
считал великой и, будучи полностью проповедни­
ческим человеком, будучи более христианским, чем
его время, и более христианским, чем любая цер­
ковь, он пришел к тому, чтобы разоблачать религию
как предрассудок. Теперь смыслом жизни было по­
знание, а целью истории — развитие кругозора. Так
он сказал в насмешливой форме (ибо это причиня­
ло ему боль), которой он бичевал свои пристрастия,
и с неисполнимой потребностью посреди той эпохи
получить соблазнительную картину будущего. Такая
позиция противоречила его врожденному естеству.
Хотя дарвинистский дурман целесообразности
был настолько далек от Ницше, насколько это воз­
можно, он все же познал секрет, о котором не по­
дозревал ни один истинный дарвинист. В «Утренней
заре» и «Веселой науке» наряду с его способом ви­
деть вещи, который должен был быть прозаическим
и даже пренебрежительным, тихо проявляется дру­
гой, робкий, восторженный, проникающий глубже,
чем когда-либо, любой реалист. Кто говорил до него
о душе времени, положении, профессии, священни­
ке, герое, мужчине, женщине так, как делал это он?
Кто свел психологию целого столетия к почти ме­
тафизической формуле? Кто в этой истории вместо
фактов или «вечных истин» представил типы герои­
ческой, смиренной, созерцающей, сильной, больной
жизни как подлинную субстанцию происходящего?
Это был совершенно новый тип живых форм, кото­
рые мог отыскать только прирожденный музыкант
со своим чувством ритма и мелодии, и теперь он вы­
ходит за пределы физиогномики исторической эпохи,
чьим творцом он является и останется, к горизонту
своего созерцания, все еще могущественного симво­
ла его будущего, в котором он нуждался, чтобы со­
вершенно очиститься от шлаков мыслящего настоя­
щего, на один возвышенный час прозреть картину
255

вечного возвращения, почти как немецкий мистик
в готическое время; увидеть круг в бесконечном,
в ночи неисчислимых времен, способ совершенно
утратить свою душу в таинственной глубине миро­
здания, независимо от того, являются ли эти вещи
научно обоснованными или нет. И посреди этого
видения сверхчеловека и его провозвестника Заратустры как олицетворенного смысла недалекой исто­
рии человечества на Земле, на которой прозябал он
сам, — все три образа 1 из абсолютной дали, которая
не может иметь ничего общего с настоящим и кото­
рая именно поэтому касается загадочной немецкой
души. Ведь в душе каждого есть укромное место,
где дремлют народные идеалы и мечты о будущем
с куда более прекрасным человечеством. Гёте едва
ли нуждался в этом, поэтому он не мог стать дей­
ствительно всенародным. Это было то, чего в нем не
хватало, за что его называли холодным и легкомыс­
ленным. Мы никогда полностью не освободимся от
этой склонности — она представляет в нас неживую
часть великого прошлого.
Достигнув этой высоты, Ницше ставит вопрос
о ценности мира, который уже был готов у него
с самого детства. Вместе с этим полностью заверша­
ется период западноевропейской философии, в цен­
тре которой стоял вопрос о форме познания. Здесь
также был классический, или романтический, или,
если говорить непосредственно с учетом времени,
социальный либо аристократический ответ. Жизнь
ценна настолько, насколько она в целом приносит
пользу, — это было ответом образованных англичан,
которых в Оксфорде учили различать то, что пре­
подносили как благопристойное воззрение, и то, что
необходимо делать в решающий момент, например,
1
То есть сверхчеловек, Заратустра и образ самого Ницше. —
Примеч. А. Р.

256

экономическому деятелю или политику. Чем сильнее
инстинкты жизни, тем больше ее ценность, — это
ответ Ницше, чья собственная жизнь была нежной
и легко уязвимой. Все же, поскольку ему была чуж­
да активная жизнь, он понял ее тайну. Тот факт,
что воля к власти сильнее всех правил и учений,
что она все равно творила историю и будет творить
ее в будущем, что бы ни доказывали или ни вну­
шали против нее, является окончательным понима­
нием действительной истории. Понятийный разбор
«воли» ему безразличен. Образ действующей, твор­
ческой, сокрушительной воли в истории — это все
для него. Понятие стало аспектом. Он не учит, он
устанавливает. Так было и так будет. И даже если
в тысячный раз теоретики и проповедники захотят
по-другому, природные инстинкты жизни все равно
останутся сильнее. Какая пропасть между мировоз­
зрением Шопенгауэра и этим, между современника­
ми Ницше с их сентиментальными планами по усо­
вершенствованию мира и этим выявлением горького
факта! То, что ему удалось это открыть, ставит этого
последнего романтического мыслителя во главе его
столетия. В этом мы — все его ученики, хотим мы
того или нет, подозреваем ли мы об этом или нет.
Этот взгляд незаметно уже завоевал мир. Никто
больше не пишет сегодня историю без того, чтобы
видеть вещи таким образом.
И поскольку жизнь была признана единственным
мерилом фактов, а факты учат, что более сильная
или более слабая воля к победе делает жизнь ценной
или обесценивает ее, что достоинство и успех прак­
тически исключают друг друга, то таким образом его
мировоззрение достигает высшей точки грандиозной
критики морали, в которой он не проповедует мо­
раль, а соизмеряет понятие действительного успеха
с исторически возникшими моралями, а не с какойлибо «истинной» моралью. Это была фактически
257

переоценка ценностей, и если мы сегодня знаем,
что он ошибочно воспринимал противоположность
морали господ и христианской морали вследствие
личного недуга в восьмидесятые годы, то все равно
за этим стояла последняя противоположность чело­
веческого бытия, которую он предчувствовал и ис­
кал и наконец понял в этой формуле. Если вместо
морали господ мы поставим инстинктивную жиз­
ненную практику человека, готового к действиям,
а вместо христианской морали — теоретическую
оценку созерцательной натуры, то перед нами пред­
станет трагедия человечества, чьи преобладающие
типы индивидов никогда не понимают друг друга,
всегда сражаются, всегда вредят друг другу. Посту­
пок и мысль, действительность и идеал, успех и ис­
купление, могущество и достоинство — это те силы,
которые будут всегда противостоять друг другу. Но
в исторической действительности господствует не
идеал, достоинство и мораль (их царство не от мира
сего!), а решительность, энергия, присутствие духа,
практическая одаренность. Этот факт не отменить
жалобами и нравственными судами. Таков человек,
такова жизнь, такова история.
Именно потому, что он был далек от всех дей­
ствий и умел только мыслить, он понимал мотивы
действий лучше любого самого большого деятеля на
земле. И чем больше он понимал, тем более робко
он удалялся от любого контакта. Так воплотилась его
романтическая судьба. Под тяжестью этих последних
наблюдений сформировалась последняя часть его
жизненного пути в сильнейшем противопоставлении
с судьбой Гёте, которому не было чуждо действие,
но при этом он понимал свое истинное предназначе­
ние как поэта и потому радостно себя ограничивал.
Гёте, тайный советник и министр, знаменитый
ключевой деятель европейской духовности, все же
смог на последнем году своей жизни, в последнем
258

акте своего «Фауста» признать, что считает свою
жизнь полностью удавшейся. «Остановись, мгнове­
нье, ты прекрасно!» — слова блаженного удовлет­
ворения, сказанные к моменту, когда работа под
руководством Фауста приближалась к завершению,
чтобы сохраниться в будущем. Это был величайший
и заключительный символ классицизма, которому
была посвящена эта жизнь и который из сдержан­
ного образования XVIII века перенесся в сдержан­
ное знание века XIX.
Но даль нельзя создать, ее можно только про­
возгласить. И как смерть Фауста завершила класси­
ческую биографию, так и теперь рассеивается дух
самого одинокого из всех странников с окончатель­
ным проклятием его эпохи в те таинственные дни
в Турине, когда в образе его мира исчез последний
туман и он отчетливо увидел самые далекие верши­
ны. Именно поэтому бытие Ницше оказывает более
сильное влияние на потомков. В полноте жизни Гёте
уже кроется то, что нечто закончилось. Многочислен­
ные немцы будут чтить Гёте, жить с ним, тянуться
к нему, но он не преобразит их. Влияние Ницше яв­
ляется изменчивым, так как мелодия его созерцания
не завершилась в нем самом. Романтические раз­
мышления бесконечны, временами в форме мыслей,
которые никогда не исчерпываются. Они всегда за­
хватывают новые области, разделяют их и переплав­
ляют. Его способ видеть переходит дальше к друзьям
и врагам, а от них — ко все новым и новым после­
дователям или противникам, и даже если однажды
никто больше не будет читать его трудов, этот взор
останется вечным и созидательным. Труд Ницше —
это не часть прошлого, предназначенная для наслаж­
дения, а задача, которая подчиняет. Она не зависит
ни от его сочинений, ни от их содержания, и именно
поэтому она является сегодня вопросом, решающим
судьбу Германии. Если мы не научимся действовать,
259

как предполагает фактическая история, в разгар эпо­
хи, которая не терпит оторванных от жизни идеа­
лов и мстит их создателям, где значение имеет лишь
твердый образ действий, который Ницше окрестил
именем Чезаре Борджиа, где мораль идеологов и меч­
тателей об усовершенствовании мира будет еще бо­
лее ограничена бесполезными и безрезультатными
речами и писаниями, чем обычно, то мы прекратим
свое существование как народ. Мы не можем жить
без житейской мудрости, которая не утешит в самом
бедственном положении, а поможет найти выход,
и эта мудрость своей твердостью внутри немецкой
мысли впервые проявляется у Ницше, хоть и завуа­
лированная впечатлениями и мыслями, пришедшими
к нему из других источников. Он показал историю
самому изголодавшемуся по ней народу такой, какая
она есть. Его завет является задачей — прожить эту
историю именно так.
К истории развития немецкой прессы
(1926)
В географическом распространении крупных не­
мецких газет сегодня по-прежнему отображается
давно завершенное политическое прошлое. К запад­
ным державам это относится только в той степени,
что во Франции в эпоху Наполеона централизация
уже была настолько завершенной, что серьезная,
принимаемая во внимание пресса могла развивать­
ся только в Париже, и лишь несколько газет по­
добного уровня появились в Англии за пределами
Лондона. Тем самым было обеспечено раннее вли­
яние прессы на ход политики, с которой она разде­
ляла общее место и находилась в личном контакте.
В Германии в 1800 году, то есть тогда, когда газеты
осторожно стали выходить из роли обозревателей
260

науки и прошлого, их количество и распростране­
ние определялось княжествами, имперскими горо­
дами и епископствами. В XIX веке по всей Европе
наблюдалось преобразование газет в политические
силы и экономические предприятия большого стиля,
которые как распространители и конечные вырази­
тели общественного мнения уже не могли быть отмыслены из государственно-экономической жизни.
Несмотря на это, в Германии мало что изменилось,
даже когда в 1870 году основание рейха приблизило
к нам современные задачи мировой политики и эко­
номики, которые сами по себе концентрировали все
решения в одной точке. Тогда, вероятно, появились
новые газеты, однако также повсюду остались и ста­
рые, тем более, что политическое руководство рейха
не привлекало и не воспитывало прессу для сотруд­
ничества и общей ответственности, как это происхо­
дило в других странах. Оно, в сущности, оставило ей
роль общественного критика, которую также можно
было выполнять на расстоянии от ключевых полити­
ческих событий.
Результатом было медленное и непрерывное раз­
витие, отличающееся от остальной Европы и пред­
ставляющее сегодня особый немецкий результат —
большую «провинциальную прессу» с ее ярко
выраженной локальной любовью к Родине и потреб­
ностью во внутренней независимости. Вследствие
своего пространственного отдаления от политиче­
ских событий она привыкла к деятельности крити­
чески одобряющего или отвергающего зрителя, так
как в сегодняшней форме текущей политики дела
завершаются еще до того, как доходят до внима­
ния провинции; с другой стороны, к концу столе­
тия была достигнута серьезность в вопросах интел­
лектуальной деятельности, искусства и образования,
и это, возможно, больше, чем школа, способствова­
ло тяге немецкого среднего класса к образованию.
261

Это было чем-то вроде превосходства, без которого
никто не хотел обойтись, но оно было уравновешено
недостатком суждений о жизненно важных вопро­
сах страны, которые были ограничены партийными
переписками, информацией из третьих рук, пред­
ставителями без влияния и связи, информационны­
ми агентствами; и оно учило недооценивать важные
взаимосвязи мировой политики, так как они были
слишком далекими от соответствующего круга его
распространения и оттого труднообозримыми. На
этом основывается провал прессы в начале войны,
когда она принесла с собой добрую волю, но не так­
тические методы планомерного совокупного воздей­
ствия за пределами наших границ, — методы, кото­
рые уже давно применялись другими силами и их
прессой.
Затем наступил 1919 год и в одно мгновенье по­
ставил немецкие газеты перед огромным кругом
задач в тот момент, когда их экономический фун­
дамент угрожал погрузиться на дно. Объявленный
самым долгим по продолжительности мировой кри­
зис политического и экономического характера рас­
ширил необходимое освещение событий в прессе
далеко за пределы сугубо финансовой сферы, не
говоря уже о том, что огромное количество новост­
ных материалов в провинции едва ли можно было
считать самостоятельными; и в связи с новыми фор­
мами парламентского управления провинциальной
прессе, таким образом, было практически невоз­
можно продолжать получать информацию издале­
ка, так чтобы столичные газеты не превзошли ее на
местах. Таково текущее положение немецкой про­
винциальной прессы, в которой сохраняется значи­
тельная доля доброй традиции; несмотря на мнимое
и временное улучшение экономического положения,
которое позволило осуществить незначительное вос­
становление, оно неустойчиво. Значительная часть
262

прежних образовательных обязательств была прине­
сена в жертву — частично новостям спорта, частич­
но вообще без какой-либо замены, однако новостная
служба больше не может быть никакой другой, кро­
ме как несостоятельной, и не может не привести от­
дельную газету к незаметной, но тем более сильной
фактической зависимости. Без сомнения, современ­
ная система такой прессы прежде всего вследствие
своей раздробленности больше не соответствует
времени, а в будущем будет соответствовать еще
меньше. Так или иначе, общая картина будет иметь
совершенно другой вид к 1950 году. Вопрос заклю­
чается в том, можно ли будет управлять этим разви­
тием или придется только лишь принимать его как
неизбежное.
Внутри экономики, как мировой, так и отдель­
ных стран, происходит неудержимый процесс цен­
трализации — в данный момент можно применить
словосочетание «рационализация предприятий»,
чтобы посредством согласования распределения за­
дач и методов комплексной работы по крайней мере
сохранить существование предприятий. Потеря са­
мостоятельности при этом является мнимой. Она
и без этого была практически заключена в опреде­
ленные границы законодательством, коллективными
договорами и картельным характером. Невозможно
представить, чтобы газетные предприятия могли из­
бежать такого развития. Путь лежит через унифика­
цию: характер новостей и заготовка бумаги, напри­
мер, давно предписаны, и вопрос заключается только
в том, будут ли владельцы самостоятельно контроли­
ровать внутреннее содержание или оно будет осу­
ществляться само под давлением фактов. Например,
речь идет о том, чтобы посредством объединения по­
литической службы на месте принятия политических
решений не только в Берлине, но и за границей,
создать влиятельную связь для компенсации ущерба
263

из-за расстояния или для совместного решения куль­
турных задач, с которыми больше не может спра­
виться ни одна газета. Ибо уже сегодня примитивная
корреспонденция в значительной степени вытесняет
прежние совместные труды ученых и экспертов.
Речь идет о чем-то большем, чем просто о суще­
ствовании отдельных частных предприятий. Речь
идет об опасности того, что Германия за предела­
ми Берлина превратится в провинцию, в том самом
смысле, как это происходит во Франции, то есть ту­
пую, плоскую и скучную. При сегодняшнем влиянии
прессы на общественную, духовную и политическую
жизнь это абсолютно полностью зависит от суще­
ствования не остановившихся в развитии провинци­
альных газет. Исчезнут такие газеты или нет — это
зависит от их уровня. Если они не смогут вытеснить
столичные газеты из провинции, то будут вытеснены
сами. Это — одна из величайших проблем духовного
уровня немецкого народа, решение которой больше
нельзя откладывать.

Проект для юридического конкурса
(1927)
В ближайшие десятилетия Германия вынуждена
будет коренным образом преобразовать содержание
своего законодательства. Это следствие не только
мировой войны и условий послевоенного времени,
но и прежде всего прогрессирующего изменения
экономических и социальных форм во всем мире,
которые могут придать совершенно новый облик как
жизни отдельного человека, так и ходу, и целям жиз­
ни общественной. Решающее влияние на эти ново­
введения для немецкого законодательства, с одной
стороны, будут оказывать политические и экономи­
ческие лидеры, а с другой стороны — современное
264

поколение юристов. Таким образом, речь идет
о дальнейшей судьбе немецкого народа, которая за­
висит от того, какое восприятие законодательства
и его развитие предусмотрят эти круги, как они
представят себе отношение законодательства к се­
годняшней жизни и отношение законотворчества
к действующей правовой теории. В настоящее вре­
мя отсутствует общее видение фактической истории
права: как право в определенное время возникает
из утверждения или отрицания экономических и по­
литических отношений; кто руководил формирова­
нием права — судья, как в Англии, юрист-ученый,
как в Германии, или человек практической жизни,
в качестве которого действовал римский претор;
каким образом формирование права остается жи­
вым — посредством действующего обычного права,
как в Англии, или посредством случайного зако­
нопроекта, как в Германии. Прежде всего из этой
формы, в которой проявляются исторические силы,
возникает соответствующий смысл действующего
законодательства.
Таким образом, следует написать историю запад­
ноевропейского права, которая даст возможность
каждому немцу увидеть за пределами своего соб­
ственного законодательства, как другие народы в ус­
ловиях аналогичного исходного положения все же
пришли к другим законодательным нормам, сравнить
свое законодательство с другими и тем самым полу­
чить независимое представление о задачах на бли­
жайшее время в этой области. Эта история должна
начинаться с германского права эпохи Великого пе­
реселения народов: с вопроса о том, как собственное
правосознание на основании фактических обстоя­
тельств с помощью латинского права переросло в са­
мые ранние законы. Затем следует продемонстриро­
вать, что представляло собой на практике латинское
право в то время и что предполагало обычное право
265

наряду с ним. С этого момента необходимо показать
развитие права возникающих западноевропейских
наций при Карле Великом, во времена крестовых
походов, Реформации и Контрреформации, абсо­
лютизма и революции вплоть до XIX века, прежде
всего принимая во внимание тот факт, что только
в Англии право развивалось непрерывно еще с нор­
мандской эпохи, тогда как право романских народов
в эпоху Наполеона получило новый фундамент. За­
тем в XIX веке следует в сравнительной форме по­
казать, как крупные народы Западной Европы пы­
тались с правовой точки зрения разрешить новые
вопросы машиностроительной промышленности, ка­
питализма, мировой экономики, транспорта и вза­
имодействия с другими континентами, в то время
как социальная структура отдельных народов отдала
право законотворчества в весьма различные руки.
Объем этой сравнительной истории права должен
составлять не менее 500, но и не более 1500 страниц.
Изложение должно быть строго научным, следует
избегать ученого балласта и отдавать предпочтение
немецким выражениям, чтобы вследствие этого не
пострадала легкость восприятия.

О немецком национальном характере
(1927)
Характер народа — это следствие его судьбы.
Не земля, климат, небо и море, и даже не раса и не
кровь в конечном итоге порождают его. Это всего
лишь тот материал, из которого удары исторической
действительности выковывают форму. Меньше все­
го в нем того, что привито речью, письмом и чтени­
ем, — его образования. Это даже не костюм.
С точки зрения истории речь идет скорее
о страданиях, чем об успехах, которые формируют
266

характер. Римский характер является не следстви­
ем победы в великую эпоху со времен битвы при
Сентинуме,1 — победы, которая, скорее, была об­
условлена им самим, — а следствием бедственного
положения столетиями ранее, когда народ находился
на грани уничтожения.
Современным белым народам, даже самым древ­
ним из них, не более тысячелетия. Они появились
во времена Карла Великого, когда из германских
племен и народностей образовалась горстка новых
народов. То, что произошло с ними с тех пор, чита­
ется сегодня в их характере с его сильными и сла­
быми, величественными или смешными, глубокими
или плоскими чертами, чувствуют ли они себя на
этой земле как дома или чужими, гонятся ли за сча­
стьем или страдают. Но даже в самых радостных
регионах, на самых веселых народных гуляньях и в
трактирах все еще говорят о потоках крови и слез,
бесчисленных битвах, душераздирающих разочаро­
ваниях, целых семьях, принесенных в жертву, и сно­
ва и снова повторяют: «тщетно» и «все равно». «Все­
мирная история», наделяющая эти народы характе­
ром героев, страдальцев или глупцов, является самой
большой трагедией и останется ею до конца своего
существования. Многие из нас слишком уж образо­
ванны, чтобы поверить в это.
Есть народы, чей характер так же прост, как
и ружейный ствол; есть и другие, которые даже не
могут понять самих себя, не говоря уже о том, что­
бы их понял кто-то другой. Англичанин не являет­
ся ни для кого загадкой. Английская история идет
по прямому пути, очень кровавому, но без изломов,
без выходок, без неожиданностей. У англичанина
нет проблем внутри себя. Все его проблемы лежат
1
В битве при Сентинуме (295 г. до н.э.) римляне победили умбров. — Примеч. М М

267

на географической карте. Куда более загадочными
являются немцы. С незапамятных времен они про­
водили время в размышлениях — каждый о себе
и многие о других. Обнаружили ли они что-нибудь?
Утверждали, что немецкий народ вообще не имеет
характера. Возможно, это верно. У него нет какого-то
одного характера, их у него множество, столько,
сколько и людей, а возможно, и более. Все другие
характеры отражены в нем. В нас присутствует ан­
тичная, индийская, английская, испанская, древняя
северная природа, а также непрекращающаяся тяга
к истинной родине в какой-то дали. Почему? Посмо­
трим на историю. У всех прочих народов есть путь от
начала до конца. Наша история подразумевает нечто
иное — непрекращающуюся попытку найти нача­
ло. Судьба англичан начинается ясно и решительно
с норманнов, французов — с франков, испанцев —
с вестготов; немецкая же судьба неопределенно на­
чинается с объединения под мистической короной
Саксонии, Швабии, Баварии, Франконии, Тюрингии.
И какова географическая карта 1400 или 1700 года,
таково и немецкое «лицо».
Что же, у нас слишком много характеров? Да,
и это тоже. Нас можно характеризовать до безумия,
в высших духовных слоях мы — коллекция оригина­
лов. Что за образ мышления, что за мировоззрения,
что за политические идеи! Каждый пишет на своем
немецком, каждый одевается по-своему, каждый ду­
мает иначе, каждый желает иного. Но является ли
это нашей сущностью или ролью, которую мы игра­
ем в ожидании истинного для самих себя? Немецкий
народ обладает душой из неожиданных и удивитель­
ных возможностей превосходств или провалов. Тот,
кто считал, что знает ее хорошо, ошибался. Оттого
и недоверие к нам со стороны, и еще более сильное
недоверие — между нами. Мы чувствуем себя не­
удобно в мире, где каждый хочет быть уверенным
268

друг в друге. Древние черты характера, которые
были стерты и утрачены у других в ходе их истории,
все еще остались живыми в нас из-за недостатка
истории. У нас есть что-то из остатков древнескан­
динавских инстинктов — нелюдимое существование,
замкнутость, желание находиться наедине с собой,
своенравие, упрямство; [среди нас] больше переча­
щих, чем покорных. Смогли бы мы как народ при
большой удаче в политике действительно сформиро­
вать светское общество XVIII века? Форма как зада­
ча, как высокое обязательство, как стимул — все это
противоречит нашему существу. Мы подчеркнуто
бесформенны. Мы позволяем себе идти лирически,
духовно, социально, перед собой и перед другими.
Меньше всего пока — в музыке; но мы пробовали
себя в стихотворных формах всех народов и вре­
мен, вольная фантазия является нашей собственной
роскошью. Ни один народ не нуждался больше нас
в воспитании большого стиля посредством благород­
ного общества. Но тогда [нужны] серьезность, вы­
носливость, безмолвная, терпеливая приверженность
однажды приобретенному обязательству во всем,
чего мы добились из-за недостатка уверенности
в себе. Никто не подражает нашей работе, прежде
всего работе наших экономических и политических
лидеров. Будущие поколения недоверчиво будут по­
ражаться нашему возрождению за четыре года после
подобной катастрофы.
И затем решающее: наша безграничная потреб­
ность служить, следовать за кем-то или поклоняться
чему-либо преданно, как собака, слепо верить на­
перекор всем возражениям. Это также сохраненная
черта из первобытных времен, которая в отношении
сегодняшних обстоятельств может казаться великой
или до отчаяния смешной, однако она управляет
историей наших вождей, церквей и партий. Никакое
«дело», никакой вождь, а также никакая карикатура
269

на него в любой другой стране с безусловным по­
виновением не будут в такой безопасности — скры­
тое сокровище невероятной силы для тех, кто знает,
как его использовать. С исторической точки зрения
мы пережили слишком мало, чтобы быть скептика­
ми в данном вопросе. Любой крестьянин с Балкан,
любой носильщик из американского порта быстрее
раскроет тайны политики. Возможно, [это сделают]
дети. Не раз история смещалась со своего пути под
ударами больших детей.
Но все же есть и другое: леность крови, нрав,
недостаток решительности. Ницше сказал: «Немец
способен на великие дела, но маловероятно, что он
их совершит». Нас сложно привести в движение, мы
мало полагаемся на себя, мы не расположены к па­
фосу и определенно находимся дальше всех от поли­
тической театральности Южной Европы, где знают,
как поставить пьесу даже после провала. В целом
сегодня в мире нет ни одного другого народа, кото­
рый нуждался бы в вожде, чтобы стать чем-то, чтобы
только поверить в себя, и также нет ни одного друго­
го народа, который может быть настолько же вели­
ким для великого вождя. В правильных руках почти
все изъяны нашего народа станут преимуществами.
Все, что можно было бы в нашем народе привести
в движение, выходит далеко за пределы привычного
политического расчета.
Во времена строгих традиций управления, на­
пример дипломатических манер XVIII века, такой
характер был обречен на долгий сон. О немцах за­
были как о политической возможности, и Наполеон
был крайне изумлен, внезапно встретив их на сво­
ем пути. Сегодня от почтенных форм политического
существования, древность которых является прак­
тически неприступной силой, в мире не осталось
ничего. Могущество проявляется таким, какое оно
есть, в возможности его применения нет недостатка.
270

История возвращается к свободе своих первобыт­
ных инстинктов, добычей которых являются страны
и моря.
Итак, являемся ли мы современным народом?
Введение к статье Ричарда Корхерра
о снижении рождаемости
(1927)
Следующий трактат с его четкими, неопровер­
жимыми и потрясающими заключениями не требу­
ет предисловия. Он говорит сам за себя. Хотя его
подробности давно уже известны и оценены, никто
еще, по моим достоверным сведениям, не предпри­
нимал попытки сделать обобщение. Лишь принимая
во внимание будущее Германии, можно сказать еще
несколько слов.
Тот, кто еще не понял, что все наши большие
проблемы послевоенного периода — кризис сель­
ского хозяйства, который сопровождается все воз­
растающим переселением из деревни в город, не­
хватка жилья, налоговая политика, колониальный
вопрос, вопрос о восточных границах, репарации
и т. д. — возвращают нас к ключевой проблеме —
внутреннему здоровью живого организма немецкого
народа, а в данном случае под здоровьем народа под­
разумевается плодовитость, — тот не знает ничего
об истории и о судьбе великих народов и поэтому
должен молчать о политических делах.
Немецкий народ — самый нерастраченный из
всех народов белой расы. Это — ключевой факт, на
котором основываются все политические ситуации
и перспективы будущего. На протяжении веков нем­
цы, в отличие от народов Испании, Голландии и Ан­
глии, не отдавали свою лучшую кровь заморским
колониальным империям, а в XVIII и XIX столетиях
271

не истощили свои лучшие семьи в большой политике
и революциях. Немецкий народ в 1914 году с точки
зрения расового здоровья находился впереди всех.
В мировой войне все народы потеряли столько сво­
ей лучшей крови, что преимущество как таковое
осталось неизменным. Это известно, и это по боль­
шей части является причиной неустанной ненависти
и недоверия к нам. У нашей политики есть только
одна задача: сохранить это преимущество. Все поли­
тические проблемы нашего времени являются лишь
следствием этого.
Здоровье живого организма — плодовитость.
Плодовитость — политическая сила. Это касается
как крестьянского рода, так и великого народа. В Ев­
ропе до сего дня в полной мере это понял и выразил
только Муссолини, — ради своей страны, которая
не имеет ни угля, ни капитала и вследствие своего
географического положения не способна выступать
в роли действительно великой державы, пока другие
великие державы господствуют на море. Плодови­
тость итальянского народа — его единственное ору­
жие, против которого в долгосрочной перспективе
едва ли существует защита.
В то же время Германия, напротив, находится
под управлением партий, то есть, как у нас говорят,
толпы профессиональных политиков, которые по
меньшей мере корыстно пытаются эксплуатировать
самую трусливую и бессмысленную из всех рево­
люций. Именно поэтому сельское хозяйство оста­
ется нерентабельным, и все больше крестьян бегут
в город, так как городские массы избирателей тре­
буют дешевого хлеба, неважно — американского
или с родной земли. Поэтому Германия — послед­
няя страна, в которой нехватка жилья, отравляющая
семейную жизнь, все еще сохраняется, так как это
превращает квартиросъемщиков в радикальных из­
бирателей и сеет среди них недовольство. Борьба
272

за отмену статьи об абортах, толпа писателей, изла­
гающих в романах, драмах и фильмах эротику без
последствий, культура для девушек [Girlkultur], ко­
торая развивает женское тело не для материнства,
а для спортивных достижений, — все это предвест­
ники клича panem et circenses1, поднимающегося как
единогласный зов из римской цивилизации.
Тем не менее в Германии все это еще не явля­
ется таким же физически обоснованным и поэтому
может быть преодолено, в отличие от Америки, Ан­
глии и Франции, где то же самое укоренено глубже.
Здесь идет речь о Германии и только о Германии,
которая должна исполнить свою историческую мис­
сию, основанную на том, что она созрела позже всех
среди белых народов и даже сегодня все еще не про­
будилась.
Но это не вопрос политики в том смысле, в ко­
тором мы понимаем это слово сегодня; это вопрос
великого политика, чей образ мы уже практически
забыли. Парламентская болтовня и политика партий
не справятся с этой задачей, такой, какая она есть;
с ней смогут совладать только личности, которые
знают, как добиться успеха для себя и своих целей.

Возраст американских культур
(1933)
Самой трудной проблемой в исследовании древнеамериканских культур является их абсолютная
хронология. Без такого определения хода истории
по темпу и продолжительности, внешние признаки
которого заключаются только в летоисчислении, не
существует фактического исторического познания.
Мы всегда должны стремиться достичь того, чтобы
Лат. «хлеба и зрелищ». — Примеч. М.М.
273

утраченная история этих людей и государств с их
событиями, поступками и руководящими лидера­
ми вновь оживала перед нашим взором, а именно
в естественной последовательности поколений, несу­
щих в себе и представляющих собой развитие. И та­
кое развитие американских культур не обособлено,
а образует своего рода элемент всемирной истории,
в котором события отдельных культур переплетают­
ся в пространстве и во времени. Сможем ли мы хотя
бы отдаленно достичь той точки, которая позволит
нам восстановить необходимый органический по­
рядок, неизвестно. Но цель определена. Это — цель
всей высшей историографии, определяющая отдель­
ные задачи исторического исследования, независимо
от того, разрешимы они или нет.
Ведь в конечном итоге речь идет не о том, что­
бы определять, разграничивать и сравнивать «слои»
культуры, отслеживать формы утвари и орнаменты
«на их пути» или выявлять, как существовали, жили
и были погребены люди определенного времени, —
все это лишь сбор и систематизация материала для
того, что на самом деле должно быть сделано. До­
история и археология являются подготовительными
науками для историка, а история — это то, что од­
нажды действительно случилось.
Не существует культуры бронзы, матриархальной
культуры или культуры колоколовидных кубков; есть
лишь человеческие культуры, постоянно развиваю­
щиеся и завершающиеся в течение всего нескольких
поколений, чьи остатки представляют собой только
слои и орнаментальные формы. Мы с вами должны
ясно понимать, о чем они не говорят. Если бы исто­
рик в далеком будущем пожелал описать XIX век
как слой медной проволоки и консервных банок, то
он определенно бы забыл, ради чего также прово­
дится исследование прошлого — ради самих чело­
веческих событий. Определение последовательности
274

слоев — это средство, но не цель. Не орнаменты
и формы сосудов перемещаются, а люди живут и ра­
ботают в определенных, едва ли осознаваемых ими
или вообще неосознаваемых формах. Остатки гово­
рят об этом; они когда-то содержали в себе живую
историю, и вопрос состоит только в том, как много
из этого языка форм мы все еще способны понять.
Если мы не обладаем хронологией, чтобы упорядо­
чить последовательность поколений, то этого будет
мало. Столь же мало информации можно получить
из телесных останков или характера и распростра­
нения живых языков. Языки точно так же перехо­
дят от народа к народу, распространяются или уми­
рают вследствие исторических событий, о которых
мы уже должны знать, чтобы связать последующее
состояние с более ранним. Что можно было бы вы­
явить на основании сегодняшнего распространения
романских языков в Америке, Европе и Юго-Восточ­
ной Азии, если бы ничего не было известно о рим­
ской истории и родине латинского языка в укром­
ном уголке Средней Италии? Хронологический по­
рядок значит больше, чем схема. Дата рассказывает
о жизни, которая действительно существовала. Толь­
ко в таком порядке открытие обретает свой более
глубокий смысл. Непонимание этого являлось основ­
ным недостатком изучения культурной сферы, ко­
торый преобладал в исследованиях 20 лет тому на­
зад, так как с «новым» и «старым» не связывались
никакие абсолютные понятия, и более старые слои
сравнивались независимо от того, представляли ли
они одно и то же время. То, что является старым на
Фиджи, очень молодо в Китае.
Пока мы, западноевропейцы, ничего не знали,
кроме Библии, античных авторов и западных лето­
писей, мы использовали библейское летосчисление
от сотворения мира. В эти 6000 лет можно было легко
уместить все известные события. Однако с тех пор,
275

как столетие назад начались раскопки и расшифров­
ка оригинальных надписей в Египте, Вавилонии, Гре­
ции, Китае, Индии и, кроме того, повсюду начался
поиск доисторических находок, такой принцип упо­
рядочивания был уже недостаточным.
В то время из-за отсутствия истинных, обосно­
ванных величин времени и немецкой склонности
к бесконечному появилась устремленность к бес­
численному количеству дат, в достоверности кото­
рых никто не был уверен. Ученые погружались в ты­
сячи лет истории и миллионы лет доисторического
периода, как только находили некоторые признаки
развития. Этому способствовало негласное стремле­
ние уничтожить теологический смысл христианско­
го летосчисления, равно как и отчаянная попытка
школы Дарвина установить воображаемое разви­
тие видов животных и растений, несмотря на то
что в рассматриваемые периоды времени его никто
не видел.
Наслаждение большими числами подошло сегод­
ня к концу. Как только были найдены фактические
доказательства, ряд тысячелетий сжался до челове­
ческих, естественных и ничтожно малых размеров.
Речь больше не идет о том, что пирамида Хеопса,
первые легендарные китайские императоры и ва­
вилонские цари существовали за много тысяч лет
до нашей эры, или о том, что испанские наскаль­
ные рисунки создавались в течение десятков ты­
сяч лет. Даже египетская хронология, выстроен­
ная Эдуардом Мейером, была сначала сокращена
А. Шарффом 1 на несколько столетий на основании
дат жизни людей, облаченных в придворные одеж­
ды времен первых династий, а также на основании
древних погребений, открыватели которых с опре­
деленной жаждой сенсации отнесли их к 4000 году,
1

Grundzüge der ägyptischen Vorgeschichte. 1927.
276

что справедливо было отнесено Вейднером и Кри­
стианом1 ко времени около 2600 года до н.э. Наход­
ки надписей оракулов на костях и панцирях чере­
пах в Китае, а также раскопки Андерссона доказы­
вают, что действительная история с обоснованными
датами и числами не может превышать 1400 лет.2
А метод де Геера по вычислению абсолютной про­
должительности ледникового периода на основании
годичных слоев шведской ленточной глины привел
к значительному сокращению общепринятых фан­
тастических разграничений. Наконец сложились
временные промежутки, соответствующие по темпу
и продолжительности характеру человеческой жиз­
ни. Нужно было давно пройти через исторический
опыт. Все без исключения великие эпохи всемирной
истории свершаются за короткий промежуток вре­
мени. Абсолютные преобразования художественно­
го языка форм, для которых историки, как правило,
насчитывали десятки поколений с учетом уже уста­
новленных периодов, всегда происходили за две-три
человеческие жизни. С психологической точки зре­
ния невозможно, чтобы между Рафаэлем и Бернини
или между Лессингом и Гёльдерлином могла прой­
ти пара столетий. Путь от романского к готическо­
му стилю и от рококо к классицизму занял мень­
ше столетия. Неимоверное распространение ислама
осуществилось с момента переселения Мухаммеда
в Медину и до завоевания Испании и Восточной
Персии, [то есть] менее чем за три поколения. Боль­
шие города, как, например, египетские Эль-Амарна
и Самарра халифов, были построены и покинуты
за одно поколение. Только на основании органиче­
ского развития стиля является самоочевидным, что
Эдуард Мейер был прав в своей оценке времен1
2

Archiv für Orientforschung. 1929. V. S. 139 ff.
Franke. Geschichte des chinesischen Reiches. 1930 S. 77 ff.

277

ного промежутка приблизительно в 200 лет между
VI и XII и также XII и XVIII династиями в Египте,
а не Флиндерс Питри, предполагавший промежуток
в 1700 лет. Таким образом, действительная мировая
история — история высоких культур — разделяется
небольшим промежутком с 3000 года до н. э. Впер­
вые с того времени она приобретает форму и вну­
треннюю органическую необходимость. Впервые
с того времени проявляется огромная сила и мощь
такого развития событий с полной безжалостной яс­
ностью. Античная, индийская, китайская культуры
начинаются одновременно с середины II тысячеле­
тия до н.э.; об этом уже свидетельствует тот факт,
что боевая колесница, как превосходящее оружие,
внезапно и решительно появляется в самом начале
их истории. Древнеамериканские культуры должны
быть значительно моложе.
Сегодня существует только один тип фантазеров,
более или менее являющихся дилетантами в данной
области, которые не хотят перестать наслаждаться
большими числами. Это группа ученых и едва ли
ученых, которые видят смысл первобытного челове­
ка в неустанном поклонении Солнцу, Луне и всем
звездам, и полагают, что он не думал ни о чем дру­
гом, кроме сооружения «обсерваторий». На основа­
нии этого определяется, что они происходят с тех
времен, когда Солнце все еще восходило в созвез­
дии Быка, то есть до впечатляющего числа тысяче­
летий назад. Но сегодня ни один разумный человек
не считает, что Стоунхендж в Англии был древнегерманской обсерваторией. Это могильное сооруже­
ние, как кромлехи в Бретани, датируемые примерно
2000 г. до н.э., когда германцев еще не существовало.
И также утрачена вера в древнюю астрономию ва­
вилонян и китайцев, научное наблюдение которых
за небесными объектами является относительно мо­
лодым.
278

Но насколько древними являются тогда амери­
канские культуры? Здесь отсутствует собственная
историография, и, наверное, она утрачена для нас.
В Мексике, где майя и ацтеки образуют единство
исторического развития, Шпинден и другие амери­
канские ученые на основании хронологических дат
на стелах майя пытались установить связь с запад­
ноевропейским летосчислением, что, на мой взгляд,
удалось1. Это позволяет нам говорить о том, что
история данной культуры определенно относится
к периоду нашей эры. Но подобного не хватает всем
другим народам далеко на юге, и поэтому остается
надежда только на то, что датируемые записи из­
вне, то есть из Восточной Азии, позволят определить
временные величины истории этого мира. Если эта
возможность также не оправдает ожиданий, то мы
должны будем навсегда отказаться от исторического
упорядочивания, за исключением последних времен
инков. То, что испанские монахи записывали в ряды
королевских имен и династических цифр, является
абсолютной фантазией.
Сейчас подозревают о давних связях какого-либо
вида между Китаем и западным побережьем Амери­
ки, однако доказательств этому все еще нет. Напро­
тив, китайская культура была чисто внутриконтинентальной. Она не знала о существовании Японии
до начала периода Хань (200 год до н.э.). Поэтому
непосредственная связь с Мексикой исключается.
Кроме того, китайская культура значительно древ­
нее мексиканской. К началу нашей эры ее живое
развитие уже завершилось, в то время как мекси­
канская культура только начала восхождение. И ки­
тайские исторические труды не содержат никаких
следов хотя бы поверхностного знания о большом
континенте на Востоке. Кроме того, сюда относится
1

Закат западного мира. Т. II.
279

также то, что в Южной Америке, вероятно, вооб­
ще отсутствовало образование высокой культуры
с единообразным историческим развитием на про­
тяжении тысячи лет [до н.э.]. Мы видим повсюду
лишь формальные образования, лежащие рядом друг
с другом и одно над другим. Невозможно раскрыть
на их основании самостоятельные абсолютные дан­
ные. А последовательность слоев, как было сказано,
не является историей.
И все же я считаю, что существует последняя
слабая возможность. Если она не окажется успеш­
ной, то мы должны будем отказаться от подлинной
цели исторического познания этих культур. Я хочу
привести здесь отнюдь не доводы. Я даже отдаленно
не обладаю знаниями в области южноамериканской
археологии, чтобы доказывать определенные вза­
имосвязи. Я могу лишь кратко намекнуть, в каком
направлении, вероятно, можно достичь хронологиче­
ской связи с устоявшейся историей Древнего мира,
и ждать, последуют ли другие по такому пути и при­
дут ли они к полезным результатам.
Вокруг Тихого океана и на его островах суще­
ствуют «культуры» с большим родством внутрен­
ней формы, которые необходимо проанализировать:
в северо-западной Америке, там, где [течение] Куросио из Японии подходит к побережью, — культуры
народов хайда, тлинкитов и цимшианов; в Запад­
ной Мексике — сапотеки; в западной части Ника­
рагуа — чоротеги; на побережье Южной Америки
среди различных более мелких — наска. Среди про­
чих островов на Юге необходимо рассмотреть также
Новую Зеландию, Новую Ирландию, части острова
Новая Гвинея, Фиджи и острова Адмиралтейства. То,
что их раса и язык очень различаются, не должно
сегодня вызывать какого-либо смущения. Мы знаем
или должны знать о том, что «раса» переселенцев
быстро ассимилируется среди коренного населения,
280

а также о том (и это более важно), что каждый ланд­
шафт благодаря своим геологическим, климатиче­
ским и биологическим условиям обладает силами,
непреодолимо уподобляющими каждую расу устой­
чивому коренному типу. А что касается языка, то
филологи слишком легко забывают, что имеющееся
сегодня совсем не доказывает того, что было тут ра­
нее. Безусловно, все американские племена сегодня
говорят «по-индейски», но на каком языке говорили
эти переселенцы, когда они высадились после пла­
вания по морю?
Родство форм распространяется на все, что се­
годня еще можно сравнить: строительство жилищ
и прежде всего на формы крыш, тотемные столбы,
орнаментику в целом, на сказания и мифы, обычай
татуирования, из чего давно уже было установле­
но, что они по смыслу и типу от Юго-Восточной
Индии и до Перу и Японии образуют единство;
в конце концов, такое родство распространяется
даже на формы судов для мореходства, которые,
очевидно, берут свое начало от определенного ос­
новного типа.
Мне кажется, что однажды должно было про­
изойти «тихоокеанское распространение». Повсюду
вокруг Тихого океана встречаются эти «культуры».
Мы можем наблюдать определенное их развитие,
которое, вероятно, представляет собой не более чем
постепенную акклиматизацию, однако исток этих
«культур» остается неизвестным. В юго-западной
части Тихого океана, вероятно, должны были про­
изойти какие-то события, которые привели к этому
величайшему расширению с помощью морских пу­
тей, о которых нам известно из более ранних вре­
мен. Очевидно, глупо рассуждать о тысячелетиях
и затонувших континентах. Полинезийские остров­
ные культуры очень молоды по сравнению с куль­
турами Индии и Китая. Но можно ли выяснить хотя
281

бы что-то об абсолютном возрасте такого распро­
странения, которое должно было начаться повсюду
приблизительно в одно время?
Я думаю, что это возможно. Основная область
этой «тихоокеанской культуры» еще не была на­
звана — это Древняя Япония. Здесь находятся
те же самые типы полинезийских свайных жилищ
и форм крыш, которые строго сохранялись в япон­
ских храмовых сооружениях, существенно отлича­
лись от северокитайских и издавна были произво­
димы от «малайцев», тот же обычай татуирования,
который китайские путешественники с III столетия
н.э. определяли как странный обычай [народа] «ва»,
глубокое сходство мифов и сказаний, прежде всего
в эпическом цикле южного острова Кюсю, сформи­
рованном вокруг богини солнца Аматэрасу в про­
тивоположность богу солнца Идзумо на севере, что
указывает на связь с Кореей и далее. Океанское
судоходство до начала нашей эры было полностью
неизвестно китайской культуре и до сегодняшнего
дня осталось иностранным и несимволичным. До
начала периода Хань (200 год до н.э.) никто не по­
дозревал о существовании Японии, и впервые хотя
бы что-то о ней узнали несколькими столетиями
позже по пути через вассальные государства Ко­
реи. В то время японцы все еще находились в со­
стоянии культуры, которое соответствовало культуре
островитян южных морей времен Кука. Японское
мореплавание, которое уже в III столетии н.э. было
достаточно развитым для совершения военных экс­
педиций в Корею и Хайнань, имеет, таким обра­
зом, связь только с югом и юго-востоком. В самой
Японии — в этой расовой смеси, представляющей
сегодняшнюю нацию, — южный тип Сацума, на ко­
торый мог повлиять «малайский», отличается от бо­
лее северных форм, а в языке, причудливом и из­
ношенном продукте исторической судьбы, наряду
282

с предполагаемыми североазиатскими (алтайскомонгольскими) элементами подозревают также
очень сильный «малайский», который, вероятно,
вследствие передачи древнеяпонских слов китайски­
ми иероглифами никогда не будет точно установлен.
Очевидно только то, что некоторые имена и обозна­
чения отчетливо воспринимаются как иностранные.
Термин «малайский» при этом выражает скорее
направление исследований, нежели нечто опреде­
ленно установленное. Вместо него также можно ис­
пользовать термин «океанийский» или какой-либо
другой.
Сегодня в японской истории раннего периода
действительно представлена возможность хронологи­
ческого определения. Традиционные рассказы о на­
чале империи в «Кодзики» и «Нихонги» (обе кни­
ги приблизительно 720 года) теряются, как и везде,
в мифическом тумане, а хронология, начинающаяся
с легендарного Дзимму приблизительно в 700 году
до н.э., ошибочна. Но, несмотря на это, было воз­
можно из этих, а также других источников восста­
новить прежде всего родословные древних знатных
родов, целый ряд достоверных дат на основании по­
лезных чисел нашей эры и сопоставить их с корей­
скими и китайскими историческими трудами. Это то,
что прежде всего сделал Ёсида Того и, кроме того,
Ведемейер в своем труде «Ранняя японская история»
[«Japanischen Frühgeschichte»] (Токио, 1900 год).
Очевидно, что истоки империи Ямато (сегодня рай­
он Осаки) находятся в начале нашей эры, что на
юге Кюсю еще в III веке существовала империя ца­
рицы Химико, вероятно состоявшая из представи­
телей «малайской» расы, и что отсюда оказывалось
значительное влияние на формирование японской
культуры. То, что Япония переняла от Кореи в исто­
рический период значительно меньше, чем приня­
то предполагать, исходит уже из того, что конница
283

и боевые колесницы оставались ей неизвестными
в острейшей противоположности китайскому спо­
собу ведения войны. Именно средства ведения вой­
ны в исследовании раннего исторического периода,
остававшиеся незамеченными до сих пор, представ­
ляют собой значительно более достоверный «лейт­
мотив», чем формы сосудов и орудия труда. Если
гипотезы Ведемейера будут доказаны и мое предпо­
ложение о тихоокеанском распространении подтвер­
дится, то обнаружится, что ранняя японская история
представляет собой достоверное средство для хро­
нологического сравнения с Южной Америкой. По
крайней мере, здесь были бы представлены даты,
ранее которых определенные формы слоев в Перу
не могут быть распознаны.
Исходя из этих взаимосвязей, следует еще одна
возможность определенного исторического сопо­
ставления. Как оказывалось давление с запада на
племена этих берегов и островов? Здесь историче­
ские труды древних яванских государств (бабады1),
которые все еще были мало проработаны, могли бы
представить поразительные открытия. История этих
государств началась со дня неизвестного события,
имевшего место в 78 году н.э., которое должно быть
каким-то образом связано с морскими завоеваниями
Южной Индии. Индийская цивилизация через столе­
тия после Будды завоевала весь неарийский Декан
и, кроме того, привела к мощной боевой деятель­
ности на Индокитае и архипелаге. В историческом
восприятии поздних периодов на острове Ява она
продолжала жить в образе буддийской, брахманской
и, возможно, дравидской «языческой» миссий, при­
ведших к образованию могущественных яванских
империй с их величественными храмами. Насколь­
ко далеко продвинулась эта волна на восток? Сле1

Бабады — яванские хроники. — Примеч. М.М.
284

ды индийских мифов, вероятно, более дравидских,
чем арийских (религия Вишну больше не обладала
какими-либо чертами Вед), обнаруживаются глубо­
ко в Полинезии, так же как и обычаи, орнаменты,
оружие и, возможно, даже слова индийских языков,
как и португальские слова, оставшиеся последним
напоминанием о прежней великой державе во мно­
жестве языков Юго-Восточной Азии. Может быть,
отсюда началось развитие полинезийско-японского судостроения? То, что это судостроение своим
существованием обязано чужеродному импульсу,
представляется мне исходя из того, что увиденное
испанскими завоевателями и англичанами со времен
Кука в Перу и Полинезии определенно представляло
собой последние остатки пришедшего в упадок ис­
кусства. Полинезийские лодки с выносными уклю­
чинами встречаются в двусмысленной неразборчи­
вой форме в качестве орнамента на бронзовых бара­
банах в Южном Китае и Аннаме предположительно
с первых столетий нашей эры.
Если все это подтвердится, то появится средство
для получения хотя бы приблизительных хронологи­
ческих величин древних культурных районов Перу,
Эквадора и Колумбии, и тем самым, вероятно, будет
положено начало историческому упорядочиванию
«культурных слоев». Кроме того, непременно было
бы доказано, что здесь, так же как и в Мексике, фак­
тическое развитие охватило не более тысячелетия
и преимущественно принадлежало первому тысяче­
летию нашей эры.
Но я снова повторюсь: я хочу всего лишь обозна­
чить возможности, будучи убежденным, что хроно­
логические сопоставления являются последним клю­
чом к порядку и пониманию истории, которая од­
нажды произошла здесь. Может быть, данный путь
позволит достичь какой-либо достоверности.
285

Боевая колесница и ее влияние
на ход всемирной истории
(1934)
Доклад, представленный 6 февраля 1934 года
Обществу любителей азиатской культуры
и искусства в Мюнхене

Суть исторического исследования направлена на
то, чтобы наглядно представить судьбу людей в той
мере, в которой она свершалась в поступках и лич­
ностях. Раньше единственным источником такого
исследования была литература, и Ранке мог сказать,
что история впервые начинается там, где для нас
открываются исторические источники. С тех пор
раскопки сформировали иную точку зрения и иные
методы. Однако не следует забывать о том, что опре­
деление слоев и упорядочивание находок на осно­
вании формальных взаимосвязей таит в себе опас­
ность, заключающуюся в отклонении от сущности
истории. Керамические изделия молчат о событиях.
Мы ничего не знали бы о великом переселении гер­
манских народов, о его формах и битвах, если бы
полагались исключительно на археологические на­
ходки. Среди них всегда не замечается и недооцени­
вается группа, обладающая истинным историческим
значением, — оружие. Оно находится ближе к исто­
рии, чем глиняные сосуды и ювелирные украшения.
Однако его рассматривают очень поверхностно, об­
ращая внимание только на орнаментику или тех­
нику изготовления. Не хватает психологии оружия.
Каждое оружие также рассказывает о стиле борь­
бы и тем самым о жизненных принципах носите­
ля. В изобретении, распространении или отказе от
определенного вида оружия заключается этос. Лук,
например, является первым оружием дальнего дей­
ствия, которое инстинктивно отвергалось группой
286

европейских племен как неблагородное. Сюда вхо­
дят также и другие, а именно римляне, греки метро­
полии и большинство германских племен. По этой
причине в ионическом сказании об Одиссее на ко­
ринфских и аттических вазах лук, необходимый для
обозначения сцены, отводится в сторону, и Одиссей
получает меч — оружие рукопашного боя.
Ни одно оружие, даже огнестрельное, не изменило
мир так сильно, как боевая колесница. Она является
ключом к всемирной истории II тысячелетия до н. э.,
которое наиболее преобразовало ход истории. Это
первое сложное оружие, представляющее собой со­
четание повозки, управления прирученным животным
и длительного обучения профессиональных воинов,
чьим смыслом жизни была эта борьба сверху вниз.
Прежде всего в мировую историю здесь впервые
входит темп как тактическое средство. Появление
конницы в тот же самый момент — это всего лишь
следствие борьбы с боевой колесницей. Речь идет об
уникальном изобретении, возникшем из глубочайше­
го стремления жизни до того момента, когда возник
совершенно новый тип человека.
Вопрос заключается в том, как, где и когда это
произошло. Наивные понятия, такие как «изобре­
тение повозки» и «знакомство с лошадью», не ка­
саются проблемы даже отдаленно. Речь идет о трех
вещах: о быстрой езде, разведении лошадей для дан­
ной цели, а также о ведении боя с использованием
ручного оружия в данных условиях. Только все эти
три фактора вместе образуют тактические мысли.
В сущности, речь идет не о телегах, а о повозках.
Четырехколесная телега — это грузовое средство,
медленное и прочное. Она развилась либо из земле­
делия, либо из культа. Однако двухколесная повоз­
ка — легкая и быстрая. Упряжное животное идет
перед ней рысью или галопом, а не шагом. При этом
всегда забывают рассмотреть проблему дороги.
287

Грузовая телега должна касаться земли всеми че­
тырьмя колесами, требуя ровной дороги или моще­
ного двора. Здесь речь идет о коротких дистанциях,
священной дороге или пути от поля к деревне. Бо­
евая повозка требует свободной, сухой, равнинной
местности, где есть возможность развернуться в лю­
бое время. Таким образом, эта область ее боевых
действий исключает зоны с горами, лесами и боло­
тами, то есть почти всю Европу и Переднюю Азию
как место возникновения и применения.
В дополнение к этому — выбор упряжки. Грузо­
вую телегу тянет крупный рогатый скот или осел —
медлительные, спокойные, сильные, терпеливые
животные, которые бредут, словно на культовой
процессии. Лошадь, напротив, сама по себе очень
быстра и энергична. Было смелой мыслью обнару­
жить в ней тактические возможности. Разговоры
о «знакомстве с лошадью» — это чепуха. Дикие ло­
шади были в Азии и Европе повсюду. На них охоти­
лись и их ели; ничего другого не выявляют древние
западноевропейские находки. Однако для данной
цели лошадь необходимо поймать и приручить, бо­
лее того, ее необходимо дрессировать и разводить
в качестве скакуна. Это самый старый, специально
облагороженный вид животных, который нам изве­
стен. Разведение верховых лошадей примерно тыся­
челетием позже — всего лишь конечный итог. Кроме
того, появляется цель полностью подтвердить превос­
ходство подобного оружия. Таким образом, темп как
оружие входит в военную историю, а вместе с ним
и мысль о том, что обученный обращению с оружи­
ем профессиональный воин принадлежит к знатно­
му сословию в обществе. К этому оружию также
относится новый тип человека. Приобретают значе­
ние жажда риска и приключений, личная храбрость
и нравственная этика. Образуются господствующие
классы, воспринимающие войну как смысл жизни
288

и с гордостью и пренебрежением смотрящие вниз
на народы и племена, занимающиеся земледелием
и скотоводством. Так во II тысячелетии появляется
человечество, которого еще не было до этого. Рож­
дается новый тип души. С тех пор существует со­
знательный героизм.
Пятьдесят лет назад о боевой колеснице можно
было узнать только из произведений Гомера. Се­
годня мы знаем, что племя, оставившее после себя
шахтовые гробницы в Микенах, сражалось прежде
всего этим оружием. Это было в XVI столетии до на­
шей эры. В то же время началось движение гиксосов в Передней Азии. Это было имя, полное ужасов,
отчеканенное египтянами, которое они никогда не
забудут: «владыки чужих стран». Их язык и раса не­
известны. Они пришли с севера, но не из Сирии,
а из Армении и еще более отдаленных местностей,
за ними не было единого народа, а только толпы ув­
леченных завоеваниями, находящихся в союзе или
воюющих друг с другом, считающих господство и ма­
родерство смыслом жизни и позволяющих завоеван­
ным работать на себя. Далее на востоке примерно
в 1700 г. до н.э. касситы обрушились на Вавилонию,
а еще восточнее — арии на индийскую культуру,
с которой мы познакомились уже несколько лет на­
зад благодаря находкам в Мохенджо-Даро и Хараппе.
В древних подлинных частях индийского эпоса нам
встречается нравственный характер этих завоевате­
лей, так же как и в «Илиаде». Но вот что, насколько
мне известно, вообще не рассматривалось: в Китае
было то же самое. Сегодня мы знаем, что картина
древнекитайской истории вплоть до династий Шан
является вымыслом конфуцианских ученых. Археоло­
гические находки в Хэнани с совершенно неразвитой
письменностью свидетельствуют о том, что в то время
еще не могло идти и речи о политических записях.
Фактическая история появляется здесь не раньше,
289

чем в Индии и Греции, то есть со второй половины
II тысячелетия до н. э. Но с самого начала здесь со­
хранилась прочная традиция, заключающаяся в том,
что господствующие племена совершали завоевание
с помощью боевых колесниц. К таковым относятся
племена Чжоу. С тех пор боевая колесница, как и на
западе, являлась ключевым и аристократическим ору­
жием, которое еще с начала эпохи Хань решало исход
сражений. Эта более обширная взаимосвязь помогает
лучше понять историю Китая с 1200 года до н. э: она
основывается на тех же духовных предпосылках, что
и в Индии, и в античности.
Таким образом, боевая колесница и группа на­
родов, использующих боевую колесницу, возникли
на обширной равнине, простирающейся от южной
России и до Монголии, которая в то время еще не
имела пустынного характера. Отсюда позже на тер­
риторию всей Европы и Азии вторглись кочевые
племена. Это — древняя дорога народов: скифов,
киммерийцев и гуннов, болгар, тюрков, а также
монголов Чингисхана; она была проложена на за­
пад, восток и юг. Мы ничего не знаем о языке и расе
народов, использовавших боевые колесницы. Они
могли быть довольно разнообразными, так как та­
кие нашествия приводили к миграции и увлечению
за собой других народов. Однако ключевой фактор
заключается в том, что речь идет не о перемещении
народов вследствие изъятия территорий для земле­
делия и пастбищ, а о наслаивании друг на друга вы­
соких культур посредством героического варварства.
Вместе с боевой колесницей по всему Древнему
миру начался дикий беспорядок из блеска и заката,
водоворот всевозможных рас и языков, возникали
эфемерные государства, внезапно появлялись и ис­
чезали великие вожди; искатели приключений и ма­
ленькие князья дружин сокрушительно вмешивались
в ход истории. Результат для мировой истории был
290

громадным. Она получила новый стиль и смысл. Гиксосы и касситы низвергли древние южные культуры;
едва ли некоторые фараоны и ассирийские влады­
ки, сами, вероятно, кровнородственные своим заво­
евателям, успешно перенимали их стиль на протя­
жении своей жизни. Возникли три новые культуры
господ рыцарской чеканки над завоеванным, более
цивилизованным населением: греко-римская над минойско-микенской, арийская над древнеиндийской
культурой, «китайская» над более южной, название
которой неизвестно. Вместо египетских чиновников
и вавилонских жрецов здесь формируется вооружен­
ная знать. Война является смыслом жизни правяще­
го слоя. Эти северные культуры более мужественны
и энергичны, чем культуры Евфрата и Нила. Они
обладают другим чувством дали и судьбы. Но слой
господ раннего времени ослабевает в южной жаре;
первым ослаб самый основательный и южный —
индийский. Начинается борьба коренного нижне­
го слоя против культурной аристократии, которая
в конце концов была поглощена его чувствами, мыс­
лями и желаниями. В этом и заключается трагизм
трех данных исторических исходов.
Поэзия и письмо
(1935)
Памяти

Вилли

Шмида1

Неправильно говорить о «лирике» так, как говорят
о драме или эпосе. Сегодня, по крайней мере, это мане­
ра исполнения. Внутренне ничего бы не изменилось,
1

Вильгельм Эдуард Шмид (12 апреля 1893 — 30 июня 1934),
более известный как Вилли Шмид, был немецким музыкальным
критиком и стал случайной жертвой Ночи длинных ножей: эсэ­
совцы перепутали его с тезкой, группенфюрером СА Вильгельмом
Шмидтом. — Примеч. А. Р.
291

если бы Ибсен продолжил свою пьесу «Бранд»
в первоначальной эпической форме, вместо того что­
бы сделать из нее драму. Однако существует очень
много способов лирического выражения, в том числе
и в прозе, которые редко или никогда не считаются
лирикой, как, например, многочисленные афоризмы
Ницше. Есть способы, осознанно рассматривающие
язык как средство искусства, а краткое стихотворе­
ние — как художественное произведение. Наиболее
ранним представителем западноевропейской поэзии
является Петрарка, а сонет остается одной из самых
важных форм, вплоть до Платена и английских пре­
рафаэлитов. В немецком языке на самой вершине,
которую вообще можно достичь, находится Стефан
Георге, сочинявший целые книги стихов как худо­
жественные единицы, тщательно отбирая стихотвор­
ный размер, а затем составляя отдельный стих с за­
ведомой строгостью.
Здесь ничего не оставлено на случай творческого
мгновения. Как и во флорентийском цикле фресок,
каждый даже незначительный штрих важен для об­
щего плана. Происходит ли это для того, чтобы обу­
здать внутреннюю полноту, как часто бывало у Гёте,
или для защиты бережливого пыла от натиска окру­
жающего мира — у каждого из данных поэтов это
вопрос к самому себе.
Но наряду с этим с незапамятных времен суще­
ствует беззаботная лирика душевного выражения,
первозданные отголоски мгновения, языковая наив­
ность вместо языкового искусства. Здесь нет худо­
жественного честолюбия l'art pour l'art1. Отсутству­
ет расчет. Человек ведет беседу сам с собой, не за­
ботясь о том, услышит ли его кто-нибудь и что он
услышит. Так появилось множество народных песен
и песен вагантов, созданных отдельными поэтами,
Фр. «искусство ради искусства». — Примеч.

292

М.М.

которым не хватало осознания творческой деятель­
ности и собственного стиля. То «художественное»,
что есть в них, — это невольное, неосознанное фор­
мирование времени и положения, а не разборчивое
понимание средств выражения.
С XVIII века такой тип беседы наедине с собой
в стихах стал литературным, прежде всего в Герма­
нии и Англии. В Испании, Италии, а также во Фран­
ции он практически отсутствовал. Леопарди ставит
себя на сцену. Верлен не был французом. Гёте в дан­
ном случае является самым выдающимся примером.
Это отличие чисто северной души, которая оди­
нока и остается одинокой даже в окружении южно­
го света, которая постоянно видит и чувствует чу­
жое, близкое Ты — богов или людей — в прозрач­
ном окружающем мире и нигде не может обрести
сама себя. Это северное одиночество в мире также
часто переживается с гордостью и воспринимается
как мука, но оно не дает глубоким людям выстроить
мост от Я к Мы. Это — судьба, и собственный голос
затихает как вызов или вопль в бесконечном про­
странстве. Это истинная противоположность проте­
стантизма и католицизма как исторических фактов,
которую нельзя обдумать, которая существовала еще
до христианства, так как эти два мировоззрения,
за исключением всего догматического, заключают
в себе тоску одинокой и наполненность общитель­
ной души. Это контраст двух пейзажей и принад­
лежащего к ним человека. Истинный протестант,
независимо от того, является ли он согласно свое­
му теоретическому вероисповеданию христианином,
пантеистом, атеистом или еще кем-то, или думает,
что является (вероисповедание Лютера не совпада­
ло с его глубочайшим восприятием мира), — говорит
со своим Богом, звездами, далями, целым миром как
с самим собой. «Бог находится в его сердце». Разница
лишь в том, осознает ли он свое Я — божественную
293

искорку Майстера Экхарта — как покоящееся зерно
или как слабое и эфемерное выражение мироздания.
Человек, исповедующий католическую веру, обла­
дает в себе собственной средой, чужим Ты или Вы,
вместе с которым его Я образует мир. Его поэзия
в глубочайшей глубине диалогическая, а не моноло­
гическая. Немцы такого «южного» типа встречаются
редко. Эйхендорф, хотя и принадлежал к католиче­
скому вероисповеданию, но не был одним из католи­
ков. Немец на Рейне и Дунае находится посередине
между севером и югом. Как и ландшафт Больцано
и Бингена, он сочетает в себе и то и другое, порой
как прекрасный компромисс, чаще как гложущую
проблему.
Совсем необязательно, чтобы человек нуждался
в одиночестве. Кто-то одинок и в обществе, кото­
рое он ищет и находит, и именно в нем «единствен­
ная чувствующая грудь под лярвами». Кто-то дру­
гой охотно испытывает одиночество в лесу и горах,
в своей комнате, но он также осознает себя в кру­
гу близких людей, воспринимая себя как элемент
Мы. Его монологи в действительности суть диалоги;
у другого же — наоборот.
Одинокий человек вопреки своей воле обладает
препятствиями для выражения, сопротивлением сты­
да, неприязни к слушателю и читателю вплоть до не­
нависти, — препятствиями, которые непрестанно
возрастали со времен романтизма вплоть до неспо­
собности владеть языком и до утраты откровенности.
Это было внутренним злым роком Клейста. Поэтому
он не мог писать настоящие стихи, не раскрывался
в письмах, никогда по-настоящему не любил. Душев­
ный стыд нарастает у человека с подобным харак­
тером до такой степени, что уничтожает все чело­
веческие отношения. Почему у Шекспира, несмотря
на то что его сонеты «выполнены» художественно,
нет ни одного настоящего стиха, письма, слова из
294

беседы, только временами в драмах — мгновения от­
чаянных воплей, которые сегодня едва ли кто-то уз­
нает? Это было бы непостижимо для Сервантеса или
Мольера. В музыке XIX века — это различие между
Верди и Вагнером, о котором время от времени еще
пойдет речь в следующих статьях, в живописи —
между Коро, чьи пейзажи никогда не передавали
уединение, и Бёклином или — порой — ван Гогом.
В немецкой поэзии время жизни Гёте охваты­
вает расцвет письменной лирики подобного вида.
Она начинается с Гюнтера; Эйхендорф стоит уже
в конце гордого поэтического ряда. Затем по мере
нарастания обездушенное™ грядущих поколений
все реже встречаются люди, которым было дарова­
но счастье познать моменты совершенной глубины
переживания и способность выразить это языковы­
ми средствами, как иногда это делал Ницше, Вагнер
в «Тристане» или немного в другом виде, например,
К. Ф. Мейер. Большая часть такой лирики теперь
создается без надобности и необходимости, только
повторяется, как об этом уже было сказано прежде,
или вырисовывается в ложных тонах, чтобы придать
новое звучание, плоское и пустое. В XX веке под­
земный поток, волны которого подняли отдельные
души на высоту чистых непроизвольных форм, дав­
но иссяк. Только очень редко тут и там звучит тихий
голос запоздало родившегося без связи, без влияния,
слышимый только немногими ушами. Таким был Пе­
тер Хилле и несколько других, имен которых публи­
ка даже не знает.
Важным примером такого последнего, затихаю­
щего вида являются простые и чистые стихи, немец­
кие и южнокатолические одновременно. Их душа
покоится в своем ландшафте, гармоничном в самом
себе, с равным внутренним родством Италии и се­
веронемецкой равнины, северной и южной музыки,
живописи и архитектуры. Большие неразрешимые
295

проблемы не проникают внутрь, тревожные и ле­
жащие на сердце тяжким грузом, они просто суще­
ствуют как данность, принадлежащая гармоничному
миру, как легкие облака на летнем небе, как попут­
чики, присутствие которых мимоходом благословен­
но ощущается в жизни.
Это также касается и писем. По крайней мере
с XVIII века письмо и поэзия являются родственны­
ми видами душевного выражения. Существует лири­
ка в письмах, как и лирика в стихах. И такое же раз­
личие между севером и югом царит в способе лири­
ческого и письменного высказывания — ведется ли
беседа с самим собой или с другим, безмолвно или
громко. Если бы однажды были напечатаны письма
Георге, то, без сомнения, было бы очевидно то, что
они являются «сочинениями», такими же разрабо­
танными, стилизованными, как и письма Петрарки.
Северный сочинитель писем, так же как Ницше, же­
лает услышать свое эхо, но это удается ему редко
или не удается никогда. Ницше всегда тщетно ис­
кал этого «другого» — альтер эго. Глубокий Вагнер,
создавший Тристана, мог писать настоящие письма
только г-же Везендонк. Даже Гёте лирика в пись­
мах давалась нелегко. Он диктовал их. Госпожа фон
Штейн [его] писем — не настоящий человек, но все­
го лишь еще одна сторона его Я, дополнение его лич­
ности, ее не существовало, она была невозможна как
адресат [в то время], когда южная тяга его сущности
дошла до Рима из-за тоски по действительности.
Чем для «католических» людей является письмо,
тем для протестантов намного раньше стали дневник,
монолог образов в произведениях, тайное признание
через музыку и живопись, как это было у Геббеля,
Бёклина, Бетховена.
Ряд великих немецких писателей писем безвоз­
вратно завершается Ницше. Так же как и со сти­
хами: сегодня возможны лишь немногие и редкие
296

запоздавшие личности, однако этот вид сокровенно­
сти, тоскливо ищущей общества или существующей
в глубокой самоочевидности, уже почти полностью
угас.
Стихи и письма Вилли Шмида принадлежат к по­
следним подлинным произведениям.
Возможен ли мир во всем мире?
(1936)
Телеграфный ответ на американский опрос
На вопрос о том, возможен ли когда-нибудь мир
во всем мире, может ответить только знаток все­
мирной истории. Однако быть знатоком всемирной
истории означает знать людей такими, какими они
были и какими они будут всегда. Огромная разница,
которую большинство людей никогда не смогут по­
нять, рассматривая историю будущего такой, какой
она будет, или такой, какой ее хотят видеть: мир —
это желание, война — это факт, а история человече­
ства никогда не заботилась о человеческих желани­
ях и идеалах. Жизнь — это борьба между растения­
ми, животными и людьми, борьба между отдельными
людьми, классами общества, народами и государ­
ствами, независимо от того, разворачивается ли она
в экономической, социальной, политической или во­
енной форме. Это борьба за власть с целью навязать
свою волю, преимущество или мнение о полезном
или справедливом, и когда не помогают другие сред­
ства, снова и снова хватаются за последнее — на­
силие. Того, кто применяет насилие, можно назвать
преступником, классовым революционером или из­
менником родины, народ — кровожадным, однако
это не меняет самого факта. Сегодняшний мировой
коммунизм называет свои войны восстаниями, коло­
ниальные империи — освобождением иностранных
297

народов, а если бы земля была единым государством,
то войны называли бы мятежами. Это все лишь раз­
личия в словах. Опасный факт заключается в том,
что сегодня о всеобщем мире говорят только белые
народы, а ненамного более многочисленные цвет­
ные. Пока над этим вопросом бьются отдельные
мыслители и идеалисты, а они занимались этим во
все времена, результата не будет. Но когда все на­
роды станут пацифистами, это будет признаком
старческой немощи. Сильные и неизрасходованные
расы больше не будут существовать. Это будет от­
каз от будущего, так как пацифистский идеал оз­
начает конечную стадию, противоречащую фактам
жизни. До тех пор пока существует людское разви­
тие, будут существовать и войны. Но когда белые
народы настолько устанут от войны, что правитель­
ства больше ни при каких обстоятельствах не смо­
гут подтолкнуть их к ней, тогда мир падет жертвой
цветных, как Римская империя пала перед герман­
цами. Пацифизм означает передачу господства при­
рожденным не-пацифистам, среди которых всегда
будут белые — искатели приключений, завоеватели,
властолюбцы, которые будут приходить до тех пор,
пока не добьются успеха. Если бы в Азии сегодня
произошло великое восстание против белых, бесчис­
ленные белые присоединились бы к нему, так как
они устали от мирной жизни. Пацифизм останет­
ся идеалом, война — фактом, и если белые народы
решат больше не начинать ее, это сделают цветные
и станут властителями мира.

Р а з д е л III
К ВСЕМИРНОЙ ИСТОРИИ
ВТОРОГО ДОХРИСТИАНСКОГО
ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ

<Введение>
Следующие наброски являются результатом де­
сятилетней подготовительной работы к всемир­
ной истории «с самого начала», то есть с тех пор,
когда душа человека начала внутренне отрываться
от души животного, становилась все более многооб­
разной и страдающей и вместе с этим человеческая
жизнь и ее влияние на окружающий мир приобрели
собственное, углубленное значение. После того как
в своей книге «Закат Европы» я изложил морфоло­
гию высоких и конечных культур, я хотел отследить
исторические предпосылки для этого, примитивные
культурные формы и их этапы вплоть до самого ран­
него зачатка. Однако эти исследования стали обшир­
ными и привели к результатам, хотя бы малую часть
которых справедливо предать гласности.
Кроме того, обнаружилось, что второе тысячеле­
тие до Рождества Христова стало решающим в судь­
бе всемирно-исторического человека. Старые, жар­
кие южные культуры — Египет и Вавилон — пришли
к концу. Фокус великих событий сместился к холод­
ному, суровому и одухотворенному, воинствующе­
му Северу, и это движение продолжалось. Здесь, на
огромном протяжении от Западной Европы до Вос­
точной Азии, появляются внутренне схожие, новые
типы духовности, которым чуждо непринужденное
299

южное мироощущение. Здесь жизнь начинает вос­
приниматься как загадка, ибо становится нелегкой
и больше не является самоочевидной. Мышление,
отворачивающееся от близости и мгновения и от
непосредственного действия, только здесь впервые
обретает большую форму. Содержание жизни, по­
ступок становятся важнее, чем простое жизненное
существование. И теперь чувства и мысли отдельно­
го человека направлены на деяние. Вследствие это­
го в борьбе со старым мироощущением рядом друг
с другом возникают три высокие культуры: античная,
индийская и китайская — все три полунордические,
личные, господствующие, сражающиеся с тяжелы­
ми переживаниями, гордящиеся ими, вместо того
чтобы избегать их, однако изнуряющиеся на юге
и к югу.
И это могущественное становление и упадок
опять основываются на духовных предпосылках тре­
тьего, четвертого и пятого тысячелетий, повсеместно
проявляясь в стиле жизни и его влиянии на окружа­
ющий мир. Независимо от того, известны они нам
или нет, они там присутствовали. Невозможно на­
чинать историю с того момента, с которого мы чтото знаем о ней.
Все, что было сказано до сегодняшнего дня, по
большей части неверно, «метафизически» недоста­
точно обозримо, слишком узко, слишком опирается
на поверхностные черты, часто вообще не рассмо­
трено, а лишь объединено по содержанию. Средне­
статистический ученый не поднимается выше груды
фактов. Он ее раб, а не хозяин. Образ мировой исто­
рии, возникшей лишь сотни лет назад, еще не достиг
своего возможного пика. Только огромный поздний
кризис, представший в XIX и XX веках перед запад­
ноевропейской культурой, самой северной и, вероят­
но, самой последней, создал подходящий для этого
взгляд. Размышление о всемирной истории — это
300

истинная философия времени1, глубокий скепти­
цизм по отношению к факту «человека», на который
нужно смотреть сверху вниз вместе со всеми его
мыслями, поступками, творениями и всеми «буду­
щими» трудами, чтобы понять его, увидеть насквозь.
Вначале появились специальные науки, великой
эпохой которых было прошлое столетие2. Сюда так­
же относятся специальные истории отдельных эпох,
народов, религий, видов искусства, традиций, кото­
рые владеют лишь ограниченным материалом, пред­
ставляющим горизонт этой области. Искусственно
изолированный материал, развитый на основании
своих условий метода размышления над этим во­
просом и уже содержащий полноценный метод, сам
по себе уже является результатом. Он не раскры­
вает, а подменяет взгляд на действительность. Его
строгость определяет ранг специалиста. Но сегодня
речь больше идет не о том или ином, а обо всем,
и не о сборе и классификации отдельных фактов,
а об общем взгляде на великое единство событий.
Филология, археология, доистория, этнография,
психология являются подготовительными науками
историографии. Необходимо знать их все, но никто
не воображает себе, что хотя бы одна из них каса­
ется сути человеческих событий. Их знание — это
материал и средство последнего воззрения, а не
себя самого. Однако великая историография вообще
не является «наукой» — столь же мало, как истин1
Поэтому философия истории стала последней живой обла­
стью философии; история искусства сменила системы эстетики;
даже история естественнонаучного построения теории со своим
великим скепсисом по поводу результатов абстрактного мышления
стала важнее отдельной теории, в которую необязательно верит
ее создатель. Она является рабочей гипотезой, но не «правдой».
2
В будущем больше не будет великих ученых, таких как Моммзен и Гельмгольц, как их не было и прежде. То, что в будущем
будет определять ранг ученого-специалиста, — это способность не
только видеть, но и мыслить за пределами собственной области.

301

ная философия является наукой, — а представляет
собой искусство, творческую поэзию, слияние души
зрителя с душой мира. Своей глубиной она подобна
великой эпической поэзии и трагедии, а также вели­
кой философии. Она есть метафизика.
Даже то, что создает историк частной истории,
например истории Египта, Японии, ислама, Рефор­
мации, без такого взгляда является лишь подготови­
тельной работой, отчетом о находках в литературе,
архивах, музеях, языковых остатках и руинах, упо­
рядоченных «причинно» или хронологически, а не
картиной жизни, текущей по земле, в которой ощу­
щаются ее последние тайны.
Лишь немногие исследователи, такие как Ранке
и Эдуард Мейеры, попытались освободить себя от
рабства научных частных методов и предприняли
шаги в более обширной области, о которой здесь
идет речь. Большинство осталось во власти узкого
горизонта своего предмета и амбиций в своей специ­
альности. Любой, кто писал богатую свидетельства­
ми главу об истории Египта, Китая или античности,
придерживался данных и свидетельств без глубокого
сравнения более отдаленных и более ранних культур
соответствующих эпох. Однако начиная со второго
тысячелетия до нашей эры, например, Западная Ев­
ропа и Восточная Азия находятся в постоянной вза­
имосвязи, которая является более тесной и лежит
глубже, чем довольствуются случайные упоминания.
Малоизвестные эпохи с литературной точки зрения
рассматривались через призму филологии и архео­
логии и видели лишь людей, употреблявших в речи
определенные грамматические формы, строивших
определенные дома и орудия и, наконец, захоро­
ненных определенным образом. Но это не история.
Это то, что относится к «предыстории», то есть, со­
гласно распространенному мнению, к всемирной
истории из нелитературных источников, которая
302

даже сегодня есть нечто не намного большее, чем
хронологически упорядоченный комментарий к му­
зейному экспонату. [В ней] речь идет о вытесняю­
щих друг друга слоях, в которых сделаны находки,
о расширяющихся и сужающихся областях распро­
странения, о блуждающих орнаментах, вербальных
формах и типах горшков, как будто о медузах или
гусеницах. Но странствуют не согласные [звуки]
и не ручки горшков, а люди, которые чего-то хотят;
и истинную историю читают не со слоя черепков
или остатков стены. Вся эта ученость — это в основе
своей систематика. Однако история сама по себе —
несистематичная, однократная, личностная, непред­
виденная. История — это судьба.
Это исследование века собрало огромное коли­
чество часто незначительного и излишнего матери­
ала, который все еще множится. Он лежит тут, сно­
ва позабытый после всех прежних узких попыток
разъяснения, но не раскрытый, и ждет, удастся ли
извлечь его тайны. Все, что когда-либо было обнару­
жено, рассказывает о жизни, которая была когда-то.
Но в жизни, пусть самой незначительной, заключа­
ется целая метафизика действительного мира.
Следующие попытки призваны показать лишь то,
как можно и нужно видеть, и как можно увидеть
бесконечно больше, если иметь для этого взгляд.

I. Тартесс и Алашия
(1935)
1
Чем был Тартесс? Где располагалось и как дол­
го существовало то, что обозначало это название?
В последнее время этот вопрос по праву задается
вновь и вновь. Ибо освещение тайн, витающих над
ним, еще более познавательно, чем предполагали
303

вопрошающие. То, что Тартесс находился в Испа­
нии, — это еще греческая традиция со времен иони­
ческого мореплавания по западному Средиземномо­
рью, — сегодня на равно убедительных основаниях
доказано и опровергнуто. Но его, вероятно, не видел
ни один грек. Они все лишь слышали о нем, и из­
вестно, что греческая фантазия, особенно у моряков,
может породить из подобных слухов.
Однако также значение названия Алашия не яв­
ляется достоверным, хотя сейчас его повсеместно
связывают с островом Кипр1. Еще не было замечено,
что оба названия изначально связаны друг с другом
и образуют пару географических противоположно­
стей. Они появляются уже в таблице народов в кни­
ге Бытия2. Здесь находятся «Таршиш и Элисса»3, оче­
видно, устойчивое выражение в языковой практике
тирских моряков, затем два множественных числа
«Киттим и Роданим», то есть жители Кипра и Родоса,
все вместе именуемые «сыновьями Явана», ионийца1

W.M. Müller (Asien und Europa. S. 261 f.)r H.R.Hall (Journal
of Manchester Egiptian and Oriental Society. 1912/13. P. 33 ff.r Wainwright (Klio. 14. S. 1 ff.) и другие оспаривали это. Последний ищет
Алашию на северно-сирийском побережье, Бодиссен [Baudissin]
и другие теологи принимали за нее Карфаген.
2
Список потомков Иафета (Быт. 10:2 ел.), от Π [Ρ], не от Й [J],
предполагает положение VII в. до н. э. Уже существуют киммерий­
цы и скифы, персы еще не названы. Составитель, житель госу­
дарства, не имеющего выхода к морю, сохранил все свои знания,
состоящие по большей части из простых имен, которые, вероятно,
происходят в значительной степени от тирских купцов, зачастую
не зная их значения. В отдельных случаях он даже слышал и запи­
сывал их неверно, например Магог и Рифат, так что больше нельзя
определить, что имелось в виду. [У немецких библеистов принято
обозначать буквами D, Ρ и J теоретически предполагаемых трех
составителей текста Пятикнижия Моисеева. Название «Алашия»
(в русском Синодальном переводе — «Елиса») содержится в спи­
ске Быт. 10:2 лишь в греческом Ветхом Завете (перевод 70-ти) и от­
сутствует в еврейском масоретском тексте. — Примеч. М М ]
3
В русском Синодальном переводе Библии — испорченное на­
писание «Фарсис и Елисса». — Примеч. М.М.
304

ми. То есть это ошибочно интерпретированные выра­
жения из морской речи, обозначавшие направления
поездки] торговый горизонт портового города, а не
этнографический набросок. Точно такой же смысл
передает хвастливая надпись Асархаддона из Ашшура того же времени1: «Все цари посреди моря — от
Яднана (Кипр) и Явана (здесь — Киликия) до страны
Тарсиси — подчинялись ему». Здесь также в основе
лежит выражение «Таршиш и Элисса», которое его
писарь слышал в Тире. Он также мало понимал его
значение.
Однако мне открылся абсолютно неожиданный
результат, когда во время исследования ранних гре­
ческих представлений о смерти и жизни после смер­
ти я обнаружил, что Тартар и Элизий — доантичные
слова, которые точно так же образуют пару проти­
воположностей, находящихся в очень близкой связи
друг к другу. Значение слова должно быть связано
не только с языком, из которого оно происходит, но
также и с одинаковым крутом мировоззрения.
Северные господствующие племена, основавшие
античную культуру, презирали подобное воззре­
ние. В той мере, в которой они вообще интересо­
вались подобным представлением, они привнесли
достаточно пустую идею Аида — скорее понятие,
нежели образ2, — в котором человек бездеятельно
и слабо ведет сонное существование, после того как
жизнь, полная деяний, подошла к концу. Для них
лишь действительная жизнь имела ценность. Вот
почему у Гомера это расплывчато, и его герои, оче­
видно, воплощали собой то, что подразумевали под
Тартаром и Элизием. Они принадлежали к миро­
воззрению и языку покоренных, к тем, кем не за1

Meißner. DLZ. 1917. 410.
Аналогичное германское понятие «Хель» [«Не1»]г вероятно,
появилось лишь на основании поздних античных или даже хри­
стианских представлений и учений.
2

305

нимаются господа. Лишь после того как этот ниж­
ний слой и его демократия снова появились в более
поздних городах, возник орфизм в VI столетии, сно­
ва воплотивший в жизнь «дионисийское», заключен­
ное в старых словах и идеях. В поэзии Эсхила это
едва обуздывается аполлоновски-нордическим. Но
в «Илиаде» Япет (8, 479 и далее) — титан, то есть
один из догреческих героев, сидит на самом крайнем
западе, куда не проникает солнце, окруженный Тар­
таром, и здесь Страбон (III, 2, 12), кажется, прочел
или понял Тартесс. Североевразийский человек — от
германцев до самых первобытных китайских племен
посреди реки Хуанхэ — особо не заботился о том,
что станет с ним после смерти. Ему было очевидно,
что с прекращением дыхания и разложением тела
жизнь — душа, Я, отдельная сущность и т. п. — за­
канчивается, сила воли и сила совершать поступки
гаснет. Идея пустой жизни без этой силы, то есть
«вечное блаженство», показалась бы ему бессмыс­
ленной и презренной. То, что покойник еще может
являться, бродить и вредить1, является общеприня­
тым опытом первобытных людей и даже животных,
например собак и лошадей, чей вид на протяжении
столетий сосуществует с человеком; и от него стре­
мятся каким-либо образом добиться упокоения. Од­
нако действительная жизнь мертвеца после смерти
заключается в его потомстве, в котором продолжа­
ется его кровь, то есть душа предка, и кроме того,
в памяти последующих поколений и во славе свер­
шенных дел. То, что ошибочно и обобщенно назы­
вают культом мертвых, является на севере исключи1
Вотан, несущийся ночью по воздуху во главе мертвецов, —
а одержимое [wütende] войско — это войско Вотана, — изначально
не что иное, как демоническая сила раздора среди людей, лично
понятый как большой вредитель, не вызывающий сомнений возбу­
дитель перебранок и ссор, радующийся массе павших. Лишь позже
он был облагорожен до бога войны.

306

тельно почитанием предков посредством поминания,
годовщин, праздничных игр, сказаний и песен либо
памятника, который необязательно должен стоять
на могиле, но также может быть воздвигнут в родо­
вых владениях или в центре поселения, или перед
святилищем дома, как в Китае или Риме. В римских
семьях нордического патрициата хранили память
только о parentes, родителях. Призраки умерших,
лемуры и лярвы держались в стороне1. Так же мало
знали хетты о «жизни после смерти» и роскошном
захоронении как обители мертвеца2, и ничем не от­
личались [от них] ведийские арии и персы, кроме
заратустровской теологии.
Само собой разумеется, что наряду с идеальным
образом благородного человека стоял образ обычно­
го — лучше быть живым псом, чем мертвым львом.
Эта дистанция между высоким и низким мышлени­
ем принадлежит к сущности господствующей расы.
Однако нигде мы не находим веру в «жизнь» после
смерти. Вальхалла, как и Олимп, — поэтический об­
раз, созданный скальдами эпохи викингов, которым
любовались, однако не воспринимали как настоящий.
Там, где среди поздних греков и римлян, китайцев,
индусов и персов проявлялись представления о цар­
стве мертвых, они были принесены извне, с юга, под
влиянием выдающейся мифологии или теологии, как
образы рая и ада через христианских священников
к германцам, однако не приобретая той же степени
достоверной реальности.
В сильнейшей противоположности этой северной
уверенности в быстром угасании умершего суще­
ства на юго-западе от Ирландии до Египта в тече­
ние тысячелетий формировался мир представлений,
1

Wissowa G. Religion der Römer. S. 238 ff.
Götze A. Kleinasien. Kulturgeschichter des alten Orients. 1933.
S. 160.
2

307

полностью вращающихся вокруг идеи о действитель­
ном продолжении жизни покойника. Здесь и только
здесь проявляется наглядная противоположность
«посюстороннего» и «потустороннего». Жизнь не
как сложная задача, не как борьба с судьбой, ценная
лишь благодаря твердости своих решений и своей на­
полненности, а как простая данность, которой хочет­
ся наслаждаться радостно и непринужденно, прини­
мается как господином, так и рабом такой, какая она
есть; и как простонародное, так и метафизическое
размышление вследствие этого сливаются на своих
границах с радостью от акта зачатия и со страхом
смерти, которую никто не хочет воспринимать как
конец. Отсутствует жажда славы, почести и величия.
Война — не более чем опасность, которую пытаются
преодолеть хитростью или чужеземными наемника­
ми. Сладость жизни, прежде всего также половой
жизни, наполняет фантазию образами, но вдали от
этого всегда возвышается неизменная мысль о жиз­
ни после смерти, через которую будет увековечена
жизнь земная. На нее теперь направлены всё более
глубокие страх и надежда от разочарования в по­
сюстороннем. Последнее воспринимается все чаще
и чаще как тщательная подготовка. Через заклина­
ния, жертвоприношения, аскетизм и благочестивый
образ жизни, прежде всего через возведение буду­
щей гробницы и завещательное обеспечение средств
для заботы за умершим она служит великой цели
преодоления смерти. Так продолжалось со времен
мегалитических гробниц, образующих единство идеи
от Ирландии и Бретани через Испанию и до пира­
мид, и уже с начала третьего тысячелетия создает­
ся великая теология египетской высокой культуры,
пока католическая церковь еще раз могущественно
не объединила всю область этого мировоззрения
и во второй раз не создала в готике теологию высо­
кой культуры на ту же самую тему. Вот почему обе
308

эти мыслительные системы так глубоко родственны,
и именно поэтому мироощущение Севера восстает
в Реформации против этого.
Здесь лежит исток монументального каменного
сооружения, воздвигнутого как надгробие, которое
в своем кропотливом труде и в своих огромных за­
тратах было жертвой и обеспечивало право на более
прекрасную потустороннюю жизнь. Здесь зародились
матери-богини — от Исиды и Танит и иберского бо­
жества Эльче до католических Мадонн в древних
языческих капищах — и направляющий, вознаграж­
дающий и карающий владыка смерти, каким предстал
«Крист» еще у северных германцев. И здесь, наконец,
формируется представление о самом мире мертвых,
в который умерший навсегда вступает телесно1.
Однако здесь мы не знаем, начиная с какого вре­
мени произошло слишком человеческое разделение;
люди верят, не всегда ясно осознавая это, в два мира
мертвых: один желают для себя, другой — для своих
врагов. Изначально любое морализирующее толкова­
ние этого противопоставления находилось за преде­
лами мышления таких не очень склонных к размыш­
лению народов. Оба мира просто существуют, и нуж­
но накапливать заслуги, молить или перехитрить
силы, чтобы попасть в лучший мир, а своего врага
отправить в другой. Сладострастно-творческая фан­
тазия мести, на которую не отваживались в жизни,
вступала в свои права в картинах ада. Лишь позже
догматические понятия преступления и наказания,
возмездия и кары, искупления и осуждения смеши­
вались уже у жрецов Гелиополя в начале III тысяче­
летия до н.э., однако образы рая и ада возникли из
гораздо более первобытного мироощущения и в то
время уже давно находились в зародыше.
1
Воскресение плоти εκ σαρκών, как гласит христианская фор­
мула веры.

309

Здесь, в Египте Древнего царства, развился ряд
неясных, осмысленных, противоречивых1 представ­
лений о земле мертвых на западе, там, где заходит
дневное солнце, чтобы идти по ночному пути на вос­
ток2. В противоположность этому теология Гелиополя пытается внедрить учение о царстве блаженных
на востоке, в краю восходящего солнца (Ра Хорахте),
и к этому приходит догматическое переосмысление
западного горизонта в подземном мире, потусторон­
нем мире Дуат3. Но представление о покойнике как
о «западном» всегда оставалось господствующим
и народным, а переправа на барке мертвых всегда
происходила «навстречу закату». Осирис, старинный
мифический царь Бусириса в восточной Дельте, раз­
вился до образа страдающего бога-властителя, по­
добно Иисусу, и дальше — до судьи мертвых. Одна­
ко прежде всего наряду с описанием осирисовских
Полей Блаженных порождения панического страха
используются в литературе для описания пути в по­
тусторонний мир, как они представлены в сбор­
нике текстов, известном как «Книга двух путей»4.
Там находятся фантастические препятствия. Стра­
жи у ворот и угрожающие чудища, огненное озеро
и т. д. — все это может преодолеть лишь проверен­
ный в тяжелом испытании, пока он не попадет на
«жертвенные поля» к Осирису, чтобы затем вновь
обрести рассвет восточного горизонта. Образы ада,
состоящего из трех частей, оставались основопола­
гающими до Данте едва ли благодаря литературной
1
Даже католическая догматика не сумела преодолеть проти­
воречия между всеобщим воскрешением плоти в день Страшного
суда, духовным бессмертием души и немедленным попаданием че­
ловека в чистилище, ад или рай.
2
Далее у Кееса: Kees H. Totenglauben und Jenseitsvorstellungen
der alten Ägypter. 1926.
3
Ibid. S. 91 ff.
4
Ebendort. S. 427 ff.

310

традиции, но на основании устойчивого мироощуще­
ния западных рас, которое вновь и вновь стремилось
к выражению в подобных образах.
Подобные представления вследствие превосход­
ства египетской цивилизации со времен XVIII дина­
стии должны были стать широко известными и удиви­
тельными. Уже позднее они перенимались греческими
орфиками, финикийскими и этрусскими жрецами
и народами по всему миру, о которых мы вообще
ничего не знаем и посредством которых египетские
тайные учения времен Римской империи использова­
лись в позднеантичном синкретизме, иудео-христи­
анской апокалиптике и даже в раннем христианстве.
Однако прежде всего кровнородственные выс­
шие слои минойского Крита должны были думать
подобным образом, и, несомненно, представления
о потустороннем мире от Этрурии до Кипра в зна­
чительной степени происходят от них.
Поэтому я полагаю, что «минойскую» религию
сегодня рассматривают в главном неверно. Слишком
много рассуждают о раннегреческой религии вместо
«догреческой» орфики и мелких находок культово­
го характера, которые все же в большей степени,
например в культовых пещерах гор, принадлежат
намного более древнему крестьянскому населению
Крита. Однако здесь речь идет о мировоззрении го­
сподствующего слоя мореплавателей, более молодого
и не селившегося в нагорных деревнях.
Внутреннее родство минойского мировоззрения
указывает не на Элладу и на север1, а на юг, на Аф­
рику, вероятно на побережье Западного Средизем­
номорья. Не похоже, чтобы оно полностью зависело
1

Тог что оказывается малоазиатским, например двусторонняя
секира [лабрис. — Примеч. М.М.], проникло до минойского рас­
цвета; то, что кажется северным, проникло после 1400 года до н.э.
Слишком мало внимания уделяется возможности духовных насло­
ений.
311

от Египта; для этого его самобытный характер слиш­
ком силен. Тем не менее духовное направление было
таким же, и это могло привести к поездкам минойских жрецов в Египет и египетских на Крит1, к зна­
комству с иероглифическими текстами и, вероятно,
к подражанию высокоразвитым ритуалам. Кносс,
весьма вероятно, мог быть таким же теологическим
центром, как и Гелиополь2. И даже если основные
идеи там скорее переживали, нежели продумы­
вали систематически, результат должен был быть
схожим.
Согласно моему убеждению, наряду с [мыслью]
и превыше мысли о таинстве зачатия и рождения
стояла очень сильная вера в царство мертвых. Судьи
мертвых Минос и Радамант были близки Осирису по
характеру. Богиня смерти Фере-фасса 3 имеет в име­
ни определенную сходную основу слова с именем
богини рождения А-фро(пор)-диты, критско-памфилийской Афреи. А кто тогда восседал на «троне
Миноса» в малом зале, который Эванс совершенно
неуместно окрестил тронным залом?4 Сиденье тро­
на создавало впечатление, будто там восседал куль­
товый образ, возможно даже мумия жреца. Был ли
это «Минос»? Ведь что мы знаем о темных обрядах
данного места? В обломках вокруг трона были най­
дены многочисленные осколки золота, кристаллов
и лазурита, как они и остались лежать после разру1

Если в Кноссе была найдена статуя египетского чиновника,
изготовленная из египетского камня, то из этого следует, что этот
человек являлся государственным служащим и долго здесь пробыл.
2
Даже греки получали пророков и мистиков преимущественно
с Крита.
3
Пере-фония и т. д. (Wilamowitz. Glaube der Hellenen, I. S. 108 f.).
Форма «Персефона», вероятно, возникла лишь благодаря созвучию
с именем микенского полубога Персея, которое, впрочем, также
писалось как «Perreys».
4
Под влиянием греческого представления о царе Миносе. Но
кого в греческом мифе хотя бы раз не изображали царем?
312

шения драгоценного предмета. Однако если это был
образ божества смерти или, возможно, мумии в ма­
ске животного с двумя фантастическими грифонами
на настенных фресках сбоку, то это крайне напоми­
нало трон духа из «Книги двух путей»1 со спинкой
сиденья в виде вздымающейся «змеи», на котором
восседал звероголовый бог, «место блаженного, ко­
торый никогда не умрет. Нет ни одного бога, кото­
рый знает свое начало».
Были ли таинственные «рога освящения», кото­
рые размещены повсюду в качестве символов, упро­
щенным представлением барки мертвых, совершен­
но аналогичным образом отмеченной на саркофа­
ге из Каира? 2 На саркофаге из Агиа-Триады жрец
держит в руке корабль мертвых египетского стиля.
Были ли «дворцы» в Кноссе и Фесте храмами-гроб­
ницами, святынями могущественного потусторон­
него культа1? Я не хочу ничего утверждать, так как
не могу ничего доказать, однако мне кажется, что
данный вопрос заслуживает серьезного внимания.
Эти великие сооружения, в которых господство­
вало и, вероятно, жило жречество, а разумеется, во­
все не царь в привычном смысле, находились под
защитой божественного мира, о чем свидетельству­
ет недостаток всякой охраны3. Были ли знаменитые
«игры с быками» празднествами жертвоприноше1

Kees H. Totenglauben... S. 446.
Ibid. S. 426.
3
Ошибочно полагать, что силы морской мощи избавили [кри­
тян] от [необходимости] укрепления. Именно в период наивысшего
расцвета сооружения были дважды разрушены до основания. Но
ни Дидимейон, ни храм Пафоса, ни храмы Дельфы и Олимпии не
были обнесены стеной, как крепость. Они были «священными»,
табу: божество само защищало их. Этого было достаточно для
благочестивого сознания, когда в то же время этого было недо­
статочно в мире фактов. И если в этих сооружениях не хватало
культовых залов, то могло ли это быть потому, что все строение
являлось огромным сооружением культового назначения с путем
для процессий внутри и адитоном?
2

313

ния, приносили ли людей в жертву богам, как, ка­
жется, обозначает более позднее сказание о жерт­
воприношении юношей и девушек в честь бога
мертвых или самого покойника? Вокруг образов
сказания о Миносе царит мрачная тайна, в которую
мы никогда больше не сможем проникнуть.
Что означает странный костюм дев, жриц, ко­
торый определенно не принадлежал к «критской
моде»? Были ли это иеродулы? И откуда происхо­
дят негреческие названия греческих рек потусто­
роннего мира, например Стикс и Ахерон1, а также
имя и образ собакоголового стража ворот Цербера,
подобного Анубису? Нам следует признать, что мы
знаем о минойских представлениях гораздо меньше,
чем нам кажется сегодня.
Однако, несомненно, Тартар и Элизий принад­
лежат к кругу культовых имен, происходящих из
господствующего языка минойского мира, и они до­
казывают, что к этой религии относилось представ­
ление о двух царствах мертвых: Полях Блаженных,
где вечно царит солнечное утро, и мрачной Пропа­
сти Проклятых на дальнем западе, где угасает солн­
це. В такие периоды метафизическое все еще пере­
живается и созерцается физически и только после
этого, насколько это возможно, определяется поня­
тийно. Здесь смешиваются картины дня и ночи, утра
и вечера, рождения и смерти, пробуждения и сна
и одно выступает вместо другого, как и сегодня мы
все еще говорим «закат» вместо «запада».
Слова с корнем «Тартар» и «Тартесс» больше не
встречаются в греческой религии, если не считать
Аполлона Тарсиоса из одной надписи аттических
моряков2, имя которого, вероятно, схоже с именем
1

Которому раньше приписывали египетское происхождение
и значение «Река Запада».
2
CIA 236.
314

Аполлона Аласиота из Тамассоса на Кипре. Однако
уже давно было замечено, что слово «Элизий» схоже
с названием знаменитого средоточия древнего таин­
ства рождения — Элевсиса, а также с догреческой
богиней рождения Илифией 1 . Сохранение именно
этого корня имени может быть связано с тем, что
область ранних античных культурных языков, пре­
жде всего греческого с 1100 года до н.э., охватывала
район «Элиссы», в то время как Таршиш находился
за ее пределами.
И таким образом, основное значение этого корня
слова передает то, что описывается рождением, вос­
ходом, закатом солнца, светом, востоком, а ТаршишТартар передает смысл смерти, угасания, темноты,
запада.
2

Эти два корня слова обладают не только религи­
озным, но также и географическим значением. Тартесс 2 и Элисса означали первоначально не что иное,
как запад и восток. То есть они обозначали направ­
ления, не страны, а направления морских и торго­
вых путей со всей практической неопределенностью,
которую имели выражения подобного рода у моря­
ков. Они подразумевают именно то, что генуэзцы
и венецианцы называли Леванте и Поненте, то, что
мы называем Востоком и Западом, Ориентом и Оксидентом, и то, что когда-то должно было обозна­
чать испанско-португальское различие между Ости Вест-Индиями.
Подобные выражения встречаются гораздо чаще,
чем мы подозреваем, так как нам больше ничего
1

Элевто [Eleutho] на Крите. Существует множество других
форм имени, включая многочисленные прозвища Деметры. Место
культа Илифии в Элевсине называлось Элизий.
2
Это окончание само по себе образует вопрос, который ведет
к новым важным результатам. Это следует обсудить позже.
315

не известно о бесчисленных племенных языках,
которые существовали когда-то и о количестве ко­
торых нам неожиданно дали представление архивы
Богазкёя и Рас-Шамры. Потребность иметь названия
для чужеземных отдаленных местностей возникла
довольно поздно и прежде всего только для стран­
ствующих торговцев и старейшин племен. Для себя
в этом никто не нуждался. Было просто «мы», если
существующее название долины или острова не пе­
ренималось как самоназвание 1 . Первоначально река
была лишь «рекой», гора — просто «горой», и только
когда племя с другим языком приходило на землю,
оно часто сохраняло чужое предметное обозначение
в качестве имени собственного. Даже греческие пле­
мена часто обходились такими словами, как «Аргос»
(Равнина), «Эгиалос» (Берег), «Эпир» (Материк),
если не называли чужую местность случайным, ча­
сто ошибочно услышанным племенным названием.
Зачастую для обозначения стран использовались
лишь стороны света, прежде всего для тех стран,
добраться до которых можно было лишь по морю.
В традиционных названиях многочисленные слова
для обозначения запада, востока, севера и юга, долж­
но быть, были заимствованы из исчезнувших язы­
ков, они настолько истерты и так часто переноси­
лись из одного языка в другой, что их больше нель­
зя распознать, даже если мы знаем первоначальный
язык. «Аборигены», по утверждению римских ле­
тописцев — первобытное племя латинян, является
вовсе не латинским словом (от «origo», то есть ко­
ренной житель), а греческим (от «βορέας»), то есть
1
До III тысячелетия в районе Средиземного моря, вероятно,
вообще отсутствовали общие названия для местностей, даже для
Фессалии или Сардинии. Еще в египетском Древнем царстве мож­
но проследить, насколько условно и неуклюже сперва пролезают
такие названия, прежде чем медленно превратиться в настоящее
имя собственное.

316

северные люди, «Βορείγονοι», это обозначало людей
из Кум.
Именем беотийской (догреческой) богини загроб­
ного мира было Европа. Сюда относится название
преисподней Эреб 1 и название арабов, «темных»,
мифических спутников Кадма. Европа, кроме того,
была очень древним обозначением Беотии в противо­
положность Аттике и лишь намного позже — Бал­
канского полуострова в противоположность Азии, то
есть малой Азии, таким образом уже в то время это
имело значение «Западная страна», «Закатная стра­
на». Европа и Эреб находятся в таком же отношении
друг к другу, как Таршиш и Тартар. Эфиопы, «луче­
зарные», были изначально мифическим народом на
Востоке, откуда Гелиос начинает свое путешествие
утром. Вероятно, название «финикиец», «ярко-крас­
ный», обладало первоначально тем же смыслом, что
и «восточный», «с востока». Тогда и именно в этом
значении ионийские мореплаватели применили его
сначала к карийскому, а затем к тирскому побережью,
в то время как название Эфиопия позже применили
к крайнему Югу, к стране солнца, а арабы, племена
которых уже имели схожее созвучное название у ас­
сирийцев, перенесли его на пустыню южнее Евфрата.
Геспериды были островами к западу. Было ли
у Касситеридов (Оловянных островов) изначально
такое же значение на другом языке? Безусловно,
слово в торговле для «олова» было образовано впер­
вые от названия острова как новое торговое обозна­
чение для «меди» (Kupfer) от Кипра2. Но, возможно,
1

Загадочным образом созвучное с семитским словом «ereb» —
вечер, темнота, закат.
2
Медь и бронза называются по-гречески χαλκός. Лишь
в VI веке до н. э. для особо ценного сорта появилось торговое на­
звание χαλκός Κύπριος, кипрская бронза (см. английская сталь);
позже римляне перевели это как aes cuprum и в конце концов со­
кратили до cuprum.
317

даже название «эолийцы» имеет такое же проис­
хождение? Слово, обозначающее зарю (гомеровское
'Ηώς, эолийское (на Лесбосе) Αύως), использовалось
Гомером просто для обозначения востока, и можно
поразмышлять о связи с Авророй и Авзонией. Тог­
да эолийцы были бы людьми с востока, увиденными
[жителями] Фессалии.
Сейчас стороны света очень часто обозначают­
ся выражениями «право» и «лево». Если взглянуть
на восток, то юг справа. Поэтому у индийцев земля
к югу от Ганга называется «Декан» (см. dexter [лат.
«правый»]), у семитов племя к югу от племени Ио­
сифа — Вениамин (Ben-Jamin) и южноаравийский
Йемен. Древним индоевропейским словом для «на­
лево» является греческое σκαιός, латинское scaevus,
на которое позже наложено табу из-за дурного зна­
чения. Поскольку греческий зритель глядел со своей
перспективы на север (Илиада. XII, 239), то слева был
запад; следовательно, Скейские ворота Трои — это
западные ворота, a «σκαιόν ρίον» (Одиссея. Ill, 295) —
западное предгорье. Означало ли название «саков»
и «скифов» в речи персов и индийцев просто «люди
севера», так как «направо» = юг? 1
Но к понятийной паре «Таршиш» и «Элисса» от­
носится центр, из которого практически был уста­
новлен этот географический горизонт торговых от­
ношений и состояние великих торговцев, таких как
ганзейцы и венецианцы, использовавшие эти слова
во время дальних путешествий. Для Ост- и ВестИндии это были Лиссабон и Севилья. Здесь могли
быть только места пребывания господ на Крите. Не­
обязательно рассуждать о «морской империи», вели­
ком государстве, которого здесь, вероятно, никогда
1
На умбрском языке «налево» будет nertr — ср. с грече­
ским νέρτεροι — «подземелья», что, согласно И. Б. Хофману
[J. В. Hofmann] (Streitberg-Festschrift. S. 385) родственно германско­
му Nord (Север).

318

не было. Могли существовать, что мне кажется прав­
доподобным, могущественные союзы, какой была
Ганза и какими, по моему убеждению, были перво­
начально «ионийцы». Об этом свидетельствует тот
факт, что на Крите было по меньшей мере два по­
добных места, то есть, по моему мнению, святыни
союза, как святыня Посейдона Геликония для ионий­
ских торговцев.
Это дает нам представление о протяженности
«минойского» мореплавания. Только там, где первым
появлялся торговец с Крита, могли внедряться вы­
ражения из его языка, как было с итальянским от
венецианцев в Леванте и с арабским, а позже пор­
тугальским оттуда вплоть до южного Китая, Филип­
пин и Новой Гвинеи; то есть только там, где име­
на Тартесс и Алашия сохранились в последующем
языковом употреблении или в сказании, поскольку
когда-то корабли из Кносса и Феста были самыми
уважаемыми. Не иначе, как если бы повсюду уста­
новился политический протекторат.
Ни одно государство в то время не владело всеми
портами, в которых торговлей управляли только ко­
рабли их торговцев, и картина минойской жизни не
выглядела как «государство». Конторы Ганзы в Лон­
доне (Стальной двор [Stahlhof]) и Венеции (Фондакодеи-Тедески) были намного могущественнее, чем мог
бы быть губернатор.
Таким образом, подобные выражения моряков
происходят из преобладающего языка, который не­
обязательно должен был являться языком «населе­
ния» Крита. Как много людей в провинциях во вре­
мена правления Августа на самом деле говорили на
латинском? Многие ли в империи Дария понимали
персидский? Был ли язык, используемый на глиня­
ных табличках из Кносса, распространен в портах
«Алашии», как английский пиджин на восточноазиатском побережье и идиш на польских рынках?
319

Возможно, нечто подобное проявляется на клино­
писной табличке Рас-Шамры. Безусловно, на остро­
ве существовало множество языков 1 . Не надо вечно
совершать ошибку, заключая от единства области
или названия страны к единству языка. Даже самая
целостная культура мирится с существованием мно­
жества языков самых разных видов. Бессмысленно
рассуждать о «том самом» эгейском праязыке. Ру­
ководящий высший слой мог и был чем-то самосто­
ятельным и, вероятно, происходил издалека. Но его
язык когда-то преобладал по всему морю. Это был
золотой век острова.
Но как давно это было и как долго длилось? На­
звание «Тарт-», то есть «дальний Запад», не встреча­
ется ни в Египте, ни в Хеттском царстве, так как эта
территория находилась за пределами политического
горизонта обеих сил, вторая из которых к тому же
являлась государством, не имеющим выхода к морю,
и письменные свидетельства, по крайней мере из­
вестные нам, отмечают лишь то, что их непосред­
ственно и практически касается. Географическое
любопытство ради любопытства было еще совершен­
но неизвестным. Однако слово «Алашия» всплывает
в Египте вместе с Новым царством, и оно широко
использовалось писцами архива в Богазкёе, возник­
шего в XV—XIII столетиях до н.э. И одновременно
с этим вместо древнего обозначения архипелага на
севере — Ханебу появляется название Кафти для но­
вой господствующей на море силы, а именно в са­
мом начале при Тутмосе III2 в выражении «корабли
Кафти», обладающем точно таким же значением, как
позже словосочетание «корабли Таршиша» в Тире3,
1

Еще один известный отрывок Одиссеи перечисляет пять из
них приблизительно для VI столетия до н.э. [Одиссея. XIX, 174 —
178. — Примеч. М.М.]
2
Sethe К. Urkunden des ägyptischen. Altertums. IV. 707.
3
Иез. 2: 16; 23: 1, 14; 3 Цар. 10: 22; 22: 49 (в Красном море).
320

то есть «путешественник по открытому морю». Не­
сомненно, это было самоназванием владык моря, как
всегда, вероятно, во множественном числе, никог­
да не использовавшееся как название государства,
грозное прозвище, чья сила распространялась на
все побережья вокруг и чья слава еще долго отзыва­
лась эхом в географических и мистических обозна­
чениях, когда кафтийцы давно исчезли: как Иапет,
Иафет, Кафтор и другие формы, о которых пойдет
речь дальше.
Это было время, когда гиксосы были свергнуты
в Египте, по мнению Эдуарда Мейера1, при под­
держке Кафти, конечно, благодаря деньгам, кора­
блям, наемным солдатам, и когда государство Хаттуса развилось до уровня великой державы. В то
время на острове произошел политический перево­
рот, открывший новую эру и разделивший две эпо­
хи2. Стиль жизни и тем самым вкус более высокого
прикладного искусства (высокого искусства здесь не
было никогда) в корне изменился. Теперь декоратив­
ная настенная роспись впервые возникает во вновь
выстроенных «дворцах», и ее реализм создает шко­
лу в мастерских гончаров и кузнецов. И в это же
время начинается большой экспорт товаров Кафти
и миграция критских художников-прикладников на
Восток и на Запад, в Египет и к берегам Эгейско­
го моря. И только с этого момента устанавливается
собственно мировая торговля большого стиля, о чем
свидетельствуют многочисленные находки повсюду.
Между Кафти и египетским двором с начала этой
эпохи существовали дипломатические отношения.
Итак, имел место переворот. Однако выраже­
ние «смена населения», за которым собиратели
1

Geschichte des Altertums. II. 1. S. 54 f.
«Приблизительно в 1600 году», согласно схеме Эванса [Evans],
между среднеминойским периодом II и III.
2

321

и систематизаторы археологических находок скры­
вают свой недостаток исторического воззрения,
является бессмысленным. Разумеется, что при лю­
бой политической катастрофе пастухи и крестьяне
по большей части остаются в своих хижинах, как
свободные или как рабы — в данном климате и в
данном тысячелетии это в действительности лишь
формально-правовое, но не практическое различие
и не различие в жизненных принципах. Само со­
бой, никто не завоевывает землю, чтобы пасти коз.
И столь же мало завоеватель хочет сам изготавливать
свои кастрюли и топоры. Поэтому он не убивает ре­
месленников, но позволяет им работать на себя. Точ­
но так же рыбаки и матросы, каменщики, [наемные]
солдаты, часто даже мелкие священники и писари
остаются там, где они и были. Сменились господа,
но не «народ», и они принесли с собой свой язык,
который другие не понимали и, возможно, не долж­
ны были понимать1. Они были или стали крупными
лавочниками, а не странствующими торговцами, во­
еначальниками, кормчими, верховными жрецами, ар­
хитекторами, владельцами мастерских. Благородный
вкус изменился, а техника осталась. В подобных слу­
чаях может оставаться даже письменность, но она
служит новому языку господ, как позже кипрское
слоговое письмо будет служить греческому. Таким
образом, когда теперь одновременно появляются
названия «Кафти» и «Алашия», то они обозначают
правящий слой, который впервые организовыва­
ет и ведет международную торговлю в восточном
Средиземноморье.

1
Вследствие этого, как и в ряде подобных случаев, язык господ
исчез через несколько поколений; вспомним филистимлян, готов
и норманнов. Это также относится к «этрускам», как я продемон­
стрирую позже.

322

Неоднократно обсуждалось1, что механическое
разделение развития Крита Эвансом на отрезки
3 x 3 — ранне-, средне- и подзнеминойский периоды
I—III — вероятно, хотя и целесообразно для систе­
матизации находок2, но противоречит сути действи­
тельной истории, которая развивается в кризисах
и эпохах политического характера и не может быть
сжата в подобную числовую схему. Так называемая
эпоха Камарес3, к началу которой на холме Кносса на месте обнесенной стеной группы домов4 по­
явилось единое сооружение, является обособленной
эпохой, которая началась и завершилась великими
событиями, пока еще неизвестными нам. Подобные
политические кризисы могли охватывать несколько
месяцев или многие десятилетия, в зависимости от
того, исходили ли они от чужеземных захватчиков
или мятежников, например среди собственных сол­
дат и моряков, от пиратского флота или крупного
переселения народов. «Одновременное» разруше­
ние строений в Кноссе и Фесте «около 1600 года»
и позднее около 1000 года до н.э. может в каждом
случае быть отделено друг от друга многими годами.
Так или иначе, но эпоха Камарес благодаря фи­
зиономии своих произведений свидетельствует
о подъеме правящего слоя до полного расцвета его
ощущения жизни. Затем внезапно или за корот­
кое время он был разорен, истощен, свергнут, но,
1

В последний раз Эдуардом Мейером (Geschichte des Altertums.
II. 2. S. 165, 169), a также Франкфортом [Frankfort] в Reallexikon der
Vorgeschichte. XIV. S. 43.
2
Хотя это также оспаривается, и сам Эванс колеблется в рас­
пределении своих находок: Reallexikon... S. 45.
3
Среднеминойский период II, согласно Эвансу, соответствует
XII египетской династии, по Франкфорту начинается еще раньше;
согласно Эдуарду Мейеру, соответствует только эпохе гиксосов;
во всяком случае, охватывает первую треть II тысячелетия и при­
близительно 200 — 300 лет.
4
Evans A. Palace of Minos. 1. P. 126 ff.
323

вероятно, даже не уничтожен или не изгнан. Его ме­
сто занимает новая аристократия иного происхожде­
ния и иных взглядов на жизнь. С ней начинается ве­
ликое господство на море, воспоминание о котором
сохранилось в именах и преданиях более поздних
народов. Эту эпоху я хотел бы назвать по ключево­
му названию эпохой Кафти1. Она также заверши­
лась ужасной исторической катастрофой, а именно
окончательным разрушением всей цивилизации на
острове, так же как и всех поселений и строений, и,
вероятно, уничтожением значительной части город­
ского населения. С тех пор на протяжении многих
поколений политическим и экономическим центром
северо-восточного Средиземноморья являлся больше
не остров, получивший тогда или немного позже на­
звание Крит2, а восточный Пелопоннес, тогдашняя
«страна ахейцев».
Для понимания следующих размышлений мне не­
обходимо сначала рассмотреть проблемы мореплава­
ния и морской торговли раннего исторического пе­
риода.
3

Превосходная книга Кестера [Köster] «Античное
морское дело» [«Das antike Seewesen»] (1923), первая
книга, в которой моряк вместо филолога рассказы­
вает о мореплавании в Средиземном море, обладает
лишь одной, но существенной ошибкой: она начина­
ется с египетского мореходства, хотя оно по своей
сути представляет собой лишь протяженное плава­
ние по Нилу до Библоса на кораблях, аналогичных
усовершенствованному речному судну. В морском
судоходстве на Крит и к берегам великого западного
1

Это охватило периоды среднеминойский III, позднеминойский I и II, то есть с XVII века практически до 1400 года до н.э.
2
Об этом позже.
324

рубежа — Тунис — Сицилия — нижняя Италия и т. д.
египтяне, очевидно, не принимали участия. Поэтому
молчание надписей об этом не говорит о его отсут­
ствии, а лишь свидетельствует о том, что оно нахо­
дилось в других руках. Египетский морской транс­
порт — особое явление данной культуры. Морское
судоходство намного старше и возникло в другом
месте. Оно берет свое начало в V и IV тысячелети­
ях на атлантическом побережье от Ирландии до юж­
ной Испании и Марокко и, вероятно, до Канарских
островов1. Нам ничего не известно о его виде, одна­
ко его существование доказано находками каменно­
го века, которые обнаруживают тесную связь между
Португалией, северо-западной Испанией, Бретанью,
Ирландией и Англией2. В противоположность этому
мореплавание в западном Средиземноморье немно­
го моложе, а дальше на восток оно «очень молодо»,
а именно старше третьего тысячелетия.
Идея мореплавания заключается, образно выра­
жаясь, в переходе от лодки, челна [Kahn] (плота, од­
нодеревки, бота) к кораблю. На челне, в котором по­
мещается несколько человек, можно перемещаться
по рекам или в бухтах в тихую погоду, прежде всего
для рыбной ловли. На корабле есть команда, и он дол­
жен выдерживать шторм и сильное волнение. Челн
переправляет, корабль плывет днями и ночами. Он
возник из лодки, однако идея плавания заключается
в ином. Не перемещение вдоль берега, а освобожде­
ние от земли и ее защиты — когда поначалу ее даже
можно сохранять в пределе видимости и снова до­
стичь в любое время — формирует духовное ощуще­
ние новой деятельности, с которой человек впервые
1

О которых мы и сегодня знаем чуть больше, чем ничего. Это
наименее исследованная доисториками территория в целом мире.
2
Spengler О. Der Mensch und die Technik. S. 46 ff. [См.: Шпен­
глер О. Человек и техника / пер. с нем. А. М. Руткевича / / Куль­
турология. XX век: Антология. М: Юрист, 1995. С. 471.]
325

отделяет себя от Матери Земли и вступает в живые
отношения с морской стихией.
В этом тысячелетии западная культура раннего
исторического периода создала три вещи в качестве
способов выражения мироощущения, которые с тех
пор — как практический технический опыт — рас­
пространились по всему земному шару: каменное
сооружение, тяжелое, долговечное, трудоемкое как
преодоление дали времени и тем самым как символ
преодоления смерти жизнью в царстве мертвых; лук
как самое раннее оружие дальнего боя, которое ата­
кует врага, преодолевая пространство и тем самым
удерживает его вдали от тела; и наконец, морской
корабль, преодолевающий горизонт и достигающий
далей, сулящих трофеи и лучшие условия для жизни.
Именно построение мореходного корабля представ­
ляет собой техническую организацию этой духовной
энергии и творческой силы, подобной которой не
было раньше на всей Земле1.
Все три способа в конечном итоге, как это ни
парадоксально звучит, родились из желания удов­
летворения и боязни его нарушения. Расстояние
осознается, но лишь как польза или препятствие,
практически, а не этически. Не хватает нордиче­
ского стремления к далям времени и пространства,
которое позволяет воспринимать мир как «второе
Я», как сопутствующую мировую душу, «пантеисти­
чески», как бесконечность, в которую желают вой­
ти. Человек древнего Запада развивает неутомимое
трудолюбие в сочетании с неприхотливостью, что­
бы впоследствии отдыхать и иметь возможность на­
слаждаться спокойствием жизни. Им движет не идея
поступка, победоносное преодоление опасностей, не
гордость за достижения и не последующая продол­
жительная слава. Ему недостает «exegi monumentum
1

Spengler О. Der Mensch und die Technik. S. 46 ff.
326

aère perennius»1. Фараон IV династии не гордится ис­
полинской постройкой своей пирамиды, но счастлив,
что он хорошо обеспечил свою жизнь в потусторон­
нем мире.
Несмотря на то что мореплавание из-за хрупко­
сти ранних средств было огромным достижением
и требовало отваги, недоставало честолюбия перво­
открывателя, чувства триумфа, стремления быть пер­
вым, желания раскрыть завесу далей. Все практично
и рассудительно; все цепляется за землю. Нет жела­
ния с гигантскими крыльями возвыситься над пред­
назначением рожденного на земле к высочайшим
вершинам мысли. Высокомерие [Hybris] — чувство
победителя всего мира, борьба с судьбой от упрям­
ства, от неимоверной самонадеянности — было еще
неизвестно. В египетской религии и преданиях нет
ничего подобного, а католическая религия осудила
это как грех.
Они 2 изобрели лук, но не стали воинами с осоз­
нанием, что личная храбрость — это первейшая из
всех добродетелей. Лук — это коварное оружие,
действующее из укрытия. Оно лишает возможности
смотреть противнику в глаза. Позже в Азии все из­
менилось, но древнейшая картина борьбы, которой
мы вообще обладаем, представляет собой испанский
наскальный рисунок, на котором лучники, каждый
позади дерева, подстерегают друг друга. Сперва
у античных народов были Apec и Марс, а северные
народы, проходя мимо, принесли сюда святых Геор­
гия и Михаила3. И именно поэтому в архитектурном
замысле не хватало тенденции к вертикали: куполь­
ные гробницы, углубляющиеся в землю, колоннады,
1

От лат. «я памятник воздвиг прочнее меди» (Гораций, ср. из­
вестное подражание у Пушкина). — Примеч. М.М.
2
Люди древнего Запада. — Примеч. А. Р.
3
Оружием всех упомянутых является копье, а не лук. — При­
меч. М.М.
327

давящие на них своей тяжестью, никакой возвы­
шающейся крыши, никакой легко поднимающейся
в небо башни. Даже пирамиды были исполинскими
лишь как масса, а не как возвышение. Их высота
будто бы случайна, не выделяется.
Несмотря на это, все-таки из факта мореплава­
ния, как и повсюду, возник новый тип человеческой
жизни: гордая, властная душа, новые внутренние
«расы», которые наконец, как мореходные народы,
с презрением отделились от крестьянства, служащего
земле тяжким трудом, точно так же, как, с другой
стороны, кочевые скотоводческие племена, свобод­
ные бедуины степи и пустыни, духовно поднялись
над этим. Кочевники степи и кочевники моря — род­
ственные души.
Смысл такого путешествия морем был в то время
таким же, каким он и оставался всегда: самовласт­
ное блуждание, странствование по «влажным тропам
беспокойного моря» к лучшей и богатой жизни без
рабства, выбор родины, которая для крестьян оста­
ется невыбираемым унаследованным клочком зем­
ли и которую ищут и находят благодаря свободно­
му движению и свободному, безмерному горизонту
жизни, пока наконец корабль и море сами не станут
родиной. Здесь из древнейшего состояния челове­
ческой души дает о себе знать тот факт, что чело­
век по своей природе был блуждающим хищником,
прежде чем запутался в собственной культуре, где
каждая новая форма выражения жизни становилась
новыми оковами. Мировая история делалась кочевы­
ми племенами, не оседлым крестьянством, а против
него. Свободная равнина и открытое море породили
творцов народов и государств, а также великих пре­
ступников. Крестьянство терпит историю, которая
не обращает на него внимания, всадник и море­
ход делают ее и изнуряют себя ради нее. Трагедия
человеческой истории разыгрывается созданиями
328

свободного пространства, которые не поддались
рабству плодородной земли. Политическая карта де­
монстрирует результат. Душевное стремление к не­
зависимости через преодоление вошло в чистое че­
ловеческое сознание и привело к идее политической
активности.
Непосредственной целью мореплавания являлось
мародерство посредством грабежа или лукавого об­
мена, между которыми довольно часто не было раз­
личия. Древнейшие морские торговцы были «коро­
бейниками» вдоль побережья, подобно тому как су­
хопутная торговля происходит от торговца, который
со своим вьючным животным или телегой переходил
от племени к племени, от рынка к рынку и исполь­
зовал любой удобный случай, даже грабеж и разбой.
Морскую торговлю и пиратство вообще не следует
строго разграничивать, как это еще в XIX столетии
доказывают английские каперские судна и корабли
с невольниками, а также колониальная политика,
под защитой которой осуществлялась торговля. Ка­
кая сторона перевесит — в каждом случае зависит
исключительно от возможностей, которые политиче­
ская организация населения предоставляет иностран­
ному матросу. Более слабых захватывают; с сильны­
ми необходимо вести переговоры. Вспомним ответ,
который пленный пират дал Александру Великому:
«Так как у меня есть один лишь корабль, я пират;
если бы у меня был флот, я стал бы завоевателем».
Мы называем этрусков пиратами, а финикийцев —
морскими торговцами, но по какому праву мы дела­
ем различие? Были ли испанцы в Мексике и Перу,
[а] англичане в Индии грабителями, завоевателями
или торговцами? Не секрет, что не английское го­
сударство, а Ост-Индская компания захватила Ин­
дию. А также известно, что за решением развязать
Первую Пуническую войну стояли круги торговцев
Рима. Мирная торговля — это война со средствами
329

духовного превосходства, и поэтому люди с муску­
лами всегда ненавидели и презирали ее, но, в сущ­
ности, лишь оттого, что оружие глупца — лишь его
кулаки и он ценит только их силу.
Но что же в то время желали добыть морепла­
ватели, когда приставали к чужим берегам или ког­
да встречали людей племени на договорном рынке?
Не считая новой родины, прежде всего пропитание
для самих себя, чтобы продолжать эту жизнь. Захват
скота всегда играл важную роль. Однако кроме это­
го — и материалы, которые были не везде и которые
с выгодой можно было продать в дальних странах.
Задолго до использования металлов липарит повсюду
доставлялся морем с островов к северу от Сицилии,
обсидиан — с Мелоса, кремень — с побережья край­
него севера.
Но в той же степени уже в это время было важно
то, что никогда доныне должным образом не отмеча­
лось, — работорговля и захват людей. Крайне недо­
оценивают эксплуатацию в то время людей в каме­
ноломнях и шахтах, на больших стройках и прежде
всего в самом судоходстве. Раннее мореплавание
стоило много крови. [Тогдашние] небольшие транс­
портные средства были битком набиты людьми, как
того требовала работа на веслах. Даже на аттиче­
ских триремах длиной 30 м только на борту было
170 гребцов, не считая остальной команды. Если во­
время не причалить к берегу, заканчивалась питье­
вая вода и припасы, и рабы-гребцы, и без того голод­
ные и переутомленные, массово гибли. Они тонули
при сильном волнении, погибали от жары и холода,
падали без сил от истощения. Нельзя в полной мере
представить себе опасности и потери флотов ран­
него исторического периода в открытом море. То,
сколько погибало рабов-гребцов в великих морских
сражениях и в штурмах приблизительно во вре­
мя Первой и Второй Пунических войн, выходило
330

далеко за пределы павших при Каннах, но их не
считали, так как это были не соплеменники и со­
граждане, а парии, захваченные рабы, пленные,
вытесненные моряками из гущи портовых городов.
Племена, к которым приходили корабли морских
торговцев, либо сами становились целью грабежа,
либо продавали собственных военнопленных, сами
вели охоту на людей из соседних племен или выда­
вали малоценных и бессильных членов собственного
племени.
4

В то время уже существовали сообщества море­
ходов и торговцев, группы без устойчивой формы,
которые благодаря инстинктивной схожести жизни
отделялись от основного народа. Совершенно та­
ким же образом из рыбацких, гончарных и шахтер­
ских деревень, из ремесла странствующих кузнецов
и сообщества торговцев на местах стоянок очень
часто вырастали настоящие «племена» и благодаря
их профессиональному особому диалекту — в конце
концов даже новые языки. Основополагающим для
этого являлось чувство сопричастности с другими
живущими, в котором всегда заключается возмож­
ность формирования подлинной души народа1. По­
добные «морские племена» становились тем более
ярко выраженными, если они обитали на островах
или в труднодоступных предгорьях или если они
жили не рядом, а над однородным населением с по­
добным или иным языком, над населением более
сильным, отважным, богатым и, наконец, повелева­
ющим.
Однако, чтобы получить общую картину подоб­
ных и прежде всего ранних исторических процессов,
1
Untergand des Abendlandes. II. S. 189 ff. [Закат западного мира.
М., 2014. С. 622 ел.].

331

необходимо сначала иметь наглядное представление
о количестве участвовавших в них людей. Мы все
невольно находимся под впечатлением огромных
цифр народонаселения сегодняшней западноевро­
пейской цивилизации, как только слышим слова «на­
род», «город» и «государство». Мы мыслим в милли­
онах. Однако эти цифры в характерном сочетании
с масштабом машиностроительной промышленности
присущи лишь современности и выражают ее фау­
стовскую волю к власти. Все цветные страны, будь
то подчиненные добровольно или нет, демонстри­
руют одинаковое явление. В XVIII столетии Япония
имела население то увеличивающееся, то убываю­
щее, но в целом остававшееся неизменным 1 . Лишь
в эпоху Мэйдзи — с 1868 года — начинается рез­
кий рост. С тех пор как Белох [Beloch]2 и Дельбрюк
[Delbrück]3 свели эти фантастические показатели
античности к действительному, соответствующему
античной жизни уровню, мы стали внимательнее
к значению таких цифр для картины исторических
событий. Тем не менее мы все еще ошибочно ис­
пользуем слово «народ», как только речь идет о пле­
мени из пары тысяч человек, будь то писидийцы
или пелигны, или просто о новом диалекте, напри­
мер лувийском; и также используем слово «город»
для горстки хижин и сараев по дороге через доли­
ну или в месте стоянки, вместо того чтобы сказать
«село», «жилище» или «убежище» при упоминании
названия небольшого поселения — как в пригоро­
дах египетских областей, 90 πόλεις [городах, «поли­
сах»] на Крите на Крите, о которых говорил Гомер,
или в бесчисленных названиях населенных пунктов
1

Оно не могло составить даже десятой части сегодняшнего.
Англия с Уэльсом имела в 1800 году 8,5 миллионов, а в 1900 году —
40 миллионов жителей.
2
Die Bevölkerung der griechisch-römischen Welt. 1886.
3
Geschichte der Kriegskunst. 1900.

332

в текстах Богазкёя, — и затем перед нашими глаза­
ми неизбежно встает картина тесно расположенных
домов с тысячами жителей в них. Однако настоящие
города существуют лишь в пределах высоких куль­
тур и также не с самого начала1. Ур, Ларса, Урук,
Ашшур около 3000 года, [до н.э.] были еще не «го­
родами», а храмовыми сооружениями, средоточиями
племен, окруженными неплотно расположенными
поселениями с хижинами.
Недостаточно определить величину подобных чи­
сел с примерной вероятностью. Мы должны нагляд­
но представить их себе, чтобы понять исторические
события.
Поход Ксеркса выглядит совершенно иначе, если
вместо цифры Геродота (2 100 000 человек) принять
цифру Дельбрюка (20 000). Тем более это необхо­
димо для человеческой истории раннего периода
до высоких культур и рядом с ними. Очевидные
факты непременно понимаются неверно, если их не
рассматривают в картине своего времени, а описы­
вают понятиями, в значительной степени присущи­
ми настоящему, такими как «народ, армия, государ­
ство». Дорическое переселение в действительности
впервые раскрывается перед нашими глазами только
тогда, когда мы задумываемся о том, что эти север­
ные племена и мелкие группы могли включать в себя
(самое большее) несколько тысяч воинов, а как пра­
вило, несколько сотен, и часто без женщин и детей2.
На всей территории сегодняшней Греции в то время
не могло еще проживать 200 000 человек.
1

Untergand des Abendlandes. H. S. 106 ff. [Закат западного мира.
С. 551 ел.]
2
Остготы во времена Теодориха и вандалы Гейзериха, по ут­
верждению Дельбрюка, насчитывали приблизительно 10 000 чело­
век. Это проливает свет на число жителей Италии, Испании и Се­
верной Африки того времени. Прорывавшиеся отряды воинов на
2000 лет ранее должны были быть намного меньше.
333

В начале каменного века человеческий род был
крайне редким явлением. Он жил крошечными ста­
ями тут и там, затерянный среди бесчисленных стад
животных, и на обширных территориях земной по­
верхности его вообще не было. Связанное между
собой «человечество», такое, чтобы каждая группа
подозревала о существовании другой или в борьбе
с ней была вынуждена принять к сведению ее су­
ществование, едва ли существовало до V тысячелетия.
Лишь там, где множилась техническая деятельность,
например сооружение надгробий, кораблестроение,
горное дело, и, где, следовательно, началось словесное
общение, появилась чисто человеческая беглая речь1,
увеличивается численность людей. Такое увеличение,
которое медленно прогрессировало от тысячелетия
к тысячелетию, является выражением культуры. Воз­
можно, в 4000 году [численность людей] составляла
1—2 миллиона, в 2000 году до н. э. за пределами Египта
и Вавилонии — едва ли 10 миллионов, во времена
германского переселения народов, несмотря на Ки­
тайскую, Индийскую и Римскую империи с их круп­
ными городами, — вероятно, менее 100 миллионов.
Еще в XVI столетии во всей Западной Европе было
далеко не 30 миллионов жителей. Если сегодня мы
не решаемся назвать единство из 100 000 человек на­
родом вместо племени, то среди галлов и германцев
во времена Цезаря это уже было огромным и редко
достижимым числом, а приблизительно в 2000 году
до н. э. для Испании — совершенно невозможным.
Выражение «густонаселенный», если оно не долж­
но стать бессмысленной фразой, может использо­
ваться лишь в соотношении с эпохой и местностью.
Южная Европа во II тысячелетии все еще была тер­
риторией, полной огромных лесов. Лишь на реках
1
Der Mensch und die Technik. S. 37 ff. [Шпенглер О. Человек
и техника... С. 471—473.]

334

и в бухтах были большие поляны, луговые тракты,
где располагались деревни с хижинами. Паданская
низменность, как показывает карта поселений1,
была болотом в первобытном лесу. На Крите, Сици­
лии и Сардинии существовали внутренние обшир­
ные необитаемые районы. «Перенаселенной» могла
быть долина или остров, когда их не населяла и со­
тая часть сегодняшнего числа людей. Дело в том,
пробуждалось ли чувство тесноты, которое, как из­
вестно, усугубляется соседским чувством неприяз­
ни. Каждый крестьянский двор показывает то, как
рядом друг с другом живут отец и сын или два бра­
та. В этом смысле Ютландия была «перенаселена»
[к тому времени], когда кимвры ушли из нее.
Поселение внутри Испании и Италии во II тыся­
челетии до н.э. уже по праву считалось большим,
если оно насчитывало 50 хижин, то есть 200 — 300
человек, а племя — если оно включало в себя дюжи­
ну таких деревень. Когда оно становилось больше,
то должно было распасться, так как чувство сопри­
частности в душевном состоянии того времени уга­
сало на большом расстоянии. Если люди не виделись
каждый день, они были просто «чужими». Только
в моменты наивысшей опасности могли появиться
кратковременные народные образования большо­
го размера. Когда современные ученые называют
«иберов» или «лигурийцев» народом — это глупость.
Существовали географические, а не душевные един­
ства отдельных племен. Мы воображаем себе, что
доказали языковое единство «иллирийцев» прежде
всего потому, что нам ничего не известно о языках
этой территории, и поэтому мы называем их на­
родом; однако народ существует не на основании
современных научных заключений, а лишь в пере­
житой взаимосвязи самих людей того времени.
См.: Dunn F., von. Italische Gräberkunde. I.
335

Неверно, что «греки» иммигрировали во II тысячеле­
тии. «Греческого народа» не существовало вообще,
было лишь расплывчатое сознание единства среди
образованных и благородных миниатюрных наро­
дов, говорящих на греческом языке, да и то лишь
с VIII века до н. э. Истинные имена народов афинян,
коринфян, спартанцев обозначают границы народ­
ного чувства общности, которые были и оставались
узкими. Эллины по сравнению с варварами — это
культурное понятие, а не название народа.
Как и с народами, так же обстоит дело с «города­
ми». В Египте и Вавилонии приблизительно в 3000 году
определенно не было миллиона жителей. Лишь начи­
ная с IV династии в Египте и с Аккадской династии
в Вавилонии существовали некоторые поселения,
к которым с колебанием можно применять понятие
«город». Большинство из них представляли собой со­
оружения культурно-религиозного назначения с до­
мами и хижинами господ вокруг них и еще далеко
не были столь многолюдными, как Майнц, Милан,
Лондон, Орлеан в XIII веке н.э., которые имели ме­
нее 10 000 жителей. За пределами области действия
этих двух высоких культур в 2000 году до н. э. на
всей территории Средиземноморья не было больше
ни одного «города». Были места стоянок, где летом
с началом мореплавания появлялись привлекающие
большое число посетителей рынки, но хижины, лав­
ки и сараи оставались пустыми остальную, большую
часть года. Греческие «колонии» еще в VIII столетии
до н. э. выглядели во многом так же, как множество
мест викингов и ганзейцев, и нечто подобное мож­
но было встретить лишь на побережье близ Кносса и Феста. Также повсюду, где пересекались пути
движения на материке, существовали рынки и ме­
ста сбора странствующих торговцев. Были крепости
и резиденции, но в них не было городской жизни.
К захоронениям микенской цивилизации должен
336

был принадлежать кольцевой вал на высоте, где пле­
мя, название которого нам неизвестно, размещало
своих женщин, детей и имущество. К более поздним
купольным захоронениям принадлежали знаменитые
замки господ и подобные деревням поселения на
равнине. Троя II и Троя VI, будучи логовами морских
разбойников, контролировали Дарданеллы, как Йомсборг — устье реки Одер во времена викингов. Даже
незначительная стена должна была сберечь обозна­
ченный город. Численность населения в Римской им­
перии, согласно Э. Штейну1, составляла во времена
Августа около 70 миллионов, а при Константине —
не более 50 миллионов, большая часть из которых
жила в Египте и азиатских провинциях. Первое чис­
ло, рассчитанное Белохом, составило 54 миллиона.
Оно также кажется мне завышенным, однако, по
крайней мере, это была вершина античной цивили­
зации, когда городское население достигло макси­
мума. На 1000 или 2000 лет раньше население этих
районов могло составлять лишь очень малую долю
от этого. Я не верю, что Испания, Галлия, Италия
и Северная Африка в 2000 году вместе насчитыва­
ли хотя бы один миллион жителей. Хеттское цар­
ство в эпоху своего расцвета в XIV столетии до н. э.
охватывало не более 500 000 человек, что также до­
казывается численностью «армии». Столица, лучше
сказать — главная крепость, как демонстрируют раз­
валины, имела далеко не 10 000 жителей. И с этим
я возвращаюсь к Криту. Если на острове Кафти
в 1500 году насчитывалось хотя бы 100 000 жителей2,
то он по сравнению с другими островами и бере­
гами Средиземного моря, даже в сравнений с Ки­
пром, Сицилией, Сардинией, был густозаселенным.
1

Stein Ε. Geschichte des spätrömischen Reiches. I. 1928. S. 3.
Сегодня приблизительно 250 000, во время венецианцев
едва ли пятая часть от этого.
2

337

Лесистые нагорья были практически безлюдны,
а вдоль побережья должен был находиться целый
ряд небольших племен с различными языками, ко­
торые, вероятно, не все повиновались Кафти. У ве­
ликих построек Кносса и Феста не располагался
ни один город, но было несколько поместий знати
и разрозненные деревни крестьян и ремесленников.
На побережье временные общежития должны были
предназначаться для нескольких тысяч рабов-гребцов
и рабочих. Но в то время все это вместе было мощью.
В каких формах осуществлялось тогда мореход­
ство во времена «Тартесса и Алашии»? Что могли оз­
начать слова «морская мощь», «господство на море»,
«успех и богатство властителей моря» в 1500 году?
О каких товарах и о каком их количестве идет речь?
Разумеется, что руда, необработанные металлы и ме­
таллические предметы играли важную роль. Но что­
бы получить картину того времени, необходимо бо­
лее подробное рассмотрение. Здесь, где указываются
цифры, недостаточно определить, какие страны в на­
шем понимании «богаты» медью и оловом, а также
то, что бронза в то время была во «всеобщем употре­
блении». Также представление о необходимых сегод­
ня объемах металла портит картину фактов раннего
исторического периода. В бронзовом веке использо­
вание бронзы отнюдь не являлось очевидным.
Западноевропейская цивилизация наших дней
со своим расходом железа и меди, безусловно, на­
ходится вне всякого сравнения. То, что находилось
в употреблении по всей Западной Европе во времена
Карла V, сегодня не покрыло бы даже потребности
Кёльна или Восточной Пруссии. Каждая цивилиза­
ция с крупными городами обладает запасом обрабо­
танных металлов, которые несколькими столетиями
ранее были бы ненужным хламом. Во времена Авгу­
ста металлические сосуды находились в руках слоев
населения, которые в эпоху Персидских войн еще
338

не подозревали о подобных возможностях. Однако
отдельные цивилизации не равны в этом. В Новом
царстве Египта и в Вавилонии эпохи касситов, чья
территория могла насчитывать от 2 до 3 миллионов
жителей, только богачи и ремесленники имели не­
которое оружие и инструменты из бронзы. Большая
часть населения владела утварью из дерева и камня1.
Сегодня тонна меди практически ничего не значит,
но в те времена она могла покрыть годовую потреб­
ность целого мира. Если вождь в Испании владел
кинжалом или мечом из меди, то об этом, несомнен­
но, говорили на расстоянии в десять деревень оттуда.
Мнение, что медь настолько превосходила из­
древле испытанные породы камня, кости и древе­
сины, что всеобщая жажда металла последовала за
изобретением плавки и ковки, является основным
заблуждением. Напротив, она [медь] была менее
пригодной [для обработки] 2 . Возможности практиче­
ского применения вначале обнаруживались крайне
медленно и расширились прежде всего со времен
открытия более твердых сплавов3.
Старые материалы не были вытеснены из жизни
и заменены, а новые вместе с этим должны были
развиваться для новых типов применения. Так по­
явились меч и котел. Мелкая утварь домашнего хо­
зяйства не изменилась вообще. Медь являлась ро­
скошным материалом, как золото или серебро, об­
ладание которым свидетельствовало о могуществе
и богатстве. Именно поэтому, а не из практических
1
Каменный век никогда не прекращался. Даже войска Рамзеса II по большей части были вооружены каменными булавами
и дубинами.
2
Недавние испытания демонстрируют, что наконечники стрел
из обсидиана и кремния значительно превосходят наконечники из
бронзы.
3
На Кипре в III и II тысячелетиях использовалась только медь,
но не бронза (Reallexikon der Vorgeschichte. XIV. S. 49).

339

преимуществ столетиями сохранялось желание вла­
деть оружием и сосудами из этого блестящего ме­
талла. Северные каменные боевые топоры были на­
много эффективнее испанского кинжала, а бронзо­
вый котел изначально представлял собой культовый
сосуд, чья редкость поднимала авторитет божества
и его жрецов. Редкость меди повлекла за собой ее
распространенность. Крайне вероятно, что добы­
ча относительно чистой меди впервые осуществля­
лась на обнаруженных залегающих месторождениях
в Испании и что долгое время редкий материал ис­
пользовался только для украшений. Кинжал и чаша
для питья также изначально являлись украшениями
и признаками аристократической жизни. Как бы то
ни было, медь впервые стала известна в районе Сре­
диземного моря.
Изобилие медных руд в рамках сегодняшней гео­
логии при этом совершенно не имеет значения. Дело
не в том, сколько руды залегало в земле, а в том,
могла ли она обнаружиться в небольшом количестве
в легкоплавких соединениях. Все рудники были от­
крытыми разработками или шахтами глубиной в не­
сколько метров1, и, очевидно, отсутствовали любые
средства для подготовки разведки горных пород.
Их обнаружение зависело от случайности. Однако
этого было достаточно при низком уровне спроса.
Насколько редким являлся металл, демонстрируют
многочисленные находки кладов во всех странах,
включающие в себя по большей части ставшие не­
пригодными экземпляры, которые собирались вме­
сте странствующими торговцами, чтобы расплавить
их в какой-нибудь отдаленной деревне кузнецов 2 .
Поэтому бессмысленно отслеживать происхождение
1

Еще 50 лет назад угольные пласты и рудные жилы на глубине
500 м не разрабатывались, в то время как сегодня это не представ­
ляет ни малейшей трудности.
2
Reallexikon der Vorgeschichte. П. S. 362.
340

олова до Корнуолла и Малакки и стремиться иден­
тифицировать острова «Касситериды» по известным
нам богатым месторождениям олова. Небольшое ко­
личество олова, использовавшееся в то время, могло
происходить из вулканических отложений или, как
большинство золота, могло быть собрано из речной
гальки. Также возможно, что оно где-либо было
смешано с медью, лежало на поверхности и было
добыто без остатка, так что сегодня больше нель­
зя установить его месторождения. В любом случае
100 кг олова уже были большим количеством, ко­
торое покрывало годовую потребность целых стран
и которое стоило дальнего и опасного морского
плавания.
5

Мореходный корабль в III тысячелетии должен
был иметь на борту хотя бы 20 — 30 человек для пе­
ремещения в любую погоду1 и возможности оборо­
ны при вынужденной высадке на берег. Кроме того,
экипажу из-за своей численности время от времени
приходилось придавать особое значение потребно­
сти в питьевой воде и провианте. Дальнее плавание
из Бретани в Корнуолл, из Африки к Канарским
островам или из Кносса в Вавилонию или на Маль­
ту при любых обстоятельствах представляло собой
огромный риск и требовало отчаянного духа пред­
приимчивости, ярко выраженного мужского харак­
тера.
Помимо строительства подобных кораблей, ко­
торое требовало значительного технического ума,
1
Примитивный парус, вероятно известный в некоторых ме­
стах еще с IV тысячелетия, был пригоден лишь при хорошем ветре
и в качестве поддержки при наблюдении; он не мог заменить вес­
ла. Вследствие этого подобные ранние морские судна всегда были
переполнены людьми и наряду с продовольствием могли перево­
зить лишь немного ценного груза.

341

большого уважения в племени и существенного «со­
стояния», предприниматель должен был быть одно­
временно купцом, воином и судоводителем, будь он
пиратом или торговцем. Корабль принадлежал комуто — будь то отдельное лицо, например вождь, или
объединение купцов, как часто было еще при Ганзе, — кто подвергался всяческому риску. Корабль
должен был быть вооружен и в зависимости от сво­
его собственного веса нести небольшой, но тем бо­
лее ценный груз, а убытки [от плавания] были весь­
ма значительными. Суда давали течь, разбивались
штормом, беззащитными выбрасывались к чужим
берегам, где они терпели крушение или захватыва­
лись. Если возвращалась хотя бы часть из них, то это
уже было успехом. Отдельная жизнь ценилась мало,
и о мертвых быстро забывали.
Само собой разумеется, корабли как можно доль­
ше оставались в пределах видимости побережья. Так
как еще не было ни карт, ни компаса, на борту был
необходим тот, кто знал внешний вид и расстоя­
ние между известными местами высадки, в которых
можно было запастись водой и провиантом, а также
с определенной безопасностью выполнить ремонт.
В незнакомых водах осторожно пробирались вдоль
суши на ощупь. Плавание с Крита к Апулии или
Сицилии длилось, таким образом, неделями или ме­
сяцами, и если с целью торговли путешествие про­
ходило вдоль чужих берегов, то корабль часто воз­
вращался назад лишь летом следующего года. Зимой
плавали редко и неохотно даже в греческую эпоху.
Это безобразие, когда сегодня некоторые ученые
предполагают, будто финикийцы плыли «из Тира
в Кадис [Gades]» и столетиями позже случайно по­
пали на южное побережье и основали Карфаген, или
будто ионическое морское судно было отнесено те­
чением на запад, и так был открыт «Тартесс» в Ис­
пании. Это указывает на совершенно неправильное
342

представление о периоде, в течение которого сильно
заполненные корабли могли продержаться в откры­
том море.
С учетом подобных трудностей очевидно, что ко­
рабли, как правило, отправлялись в плавание не по
отдельности, а во флотах. Это продолжалось тыся­
челетиями. В некоторых местностях отдельный ко­
рабль вообще не мог появляться в море. Не толь­
ко опасность ветра и волн была настолько велика,
что требовала взаимной помощи, но и вероятность
встречи с чужими кораблями, которые немедленно
начнут атаковать отдельное судно, вынуждала к это­
му. В плавание отправлялись только в благоприятное
время года и только вместе: такими были экспеди­
ции королевы Хатшепсут в Пунт, царя Соломона
в Офир, викингов в Северную Америку, а несколько
веков назад еще и испанского «серебряного флота»,
который ежегодно отправлялся из Америки в Севи­
лью. Это были экспедиции, которые в точности со­
ответствовали караванам через пустыни и шляхам
для повозок готической эпохи. Опять же, заблуд­
ший путник на верблюде или отдельная телега ча­
сто были все равно что утраченными. В общем, это
представляло собой движение по «вечным» морским
и наземным путям, развивавшееся с V тысячелетия
и проложившее для всего будущего великие дороги
народов через пустыни, леса и моря, с сильным вну­
тренним родством: та же гордость свободных и сме­
лых душ с косым взглядом на ставших оседлыми
людей; те же смышленые вооруженные люди, кра­
дущиеся на ощупь в неизвестность; те же провод­
ники, разведчики и следопыты, те же необходимые
знания о местах высадок на побережьях, о местах
стоянок в пустыне с их источниками и о тропах в ле­
систых горах; тот же способ договариваться с мест­
ными обитателями, открывать рынки или применять
силу и, наконец, та же постепенно развивающаяся
343

мысль о сохранении этих маршрутов для переселе­
ния целых племен1.
Снаряжение подобных караванов кораблей — ве­
роятно, от 20 до 40 судов — требовало уже в третьем
тысячелетии строгой организации объединений, ко­
торая предвосхищала союз Калаврии2 и ионический
союз городов в античном мире IX века до н.э.3,
а также ганзейские и голландские компании на про­
тяжении целых веков, так как подобное приготовле­
ние заключается в природе таких вещей. Они не на­
ходились под защитой «государства», чьей развитой
формы приблизительно в 3004 году еще не существо­
вало и не могло быть, но сами представляли собой
нечто вроде государства или благодаря форме своего
слияния медленно создавали его. Поэтому я также
полагаю, что «государство Миноса» в 1500 году было
подобным объединением с союзным святилищем.
Благодаря преимуществу совместного появления
при высадке на чужих побережьях люди сохраняли
мир на рынке и определяли или принуждали к пра­
вилам и обычаям покупки и обмена. «Гаваней» не
было. Корабли отправлялись в бухты и устья рек
1

Греческое слово πόντος аналогично латинскому pons, что оз­
начает «морской путь». Для моря как факта, как природного зре­
лища, переняли догреческие выражения πέλαγος и θάλαττα. Для
десятков тысяч «Ксенофонтов» Черное море, которое они вне­
запно увидели лежащим в солнечном сиянии, было θάλαττα; для
ионического капитана судна, вышедшего из Босфора, это была до­
рога к отделенным портам с собственным языком и культурой —
πόντος.
2
Союз Калаврии — малоизвестная амфиктиония в архаиче­
ской Греции. — Примеч. М.М.
3
Busolt G. Griechische Staatskunde. II. S. 1280 ff. Следует при­
нять во внимание то, что союзы прибрежных городов в действи­
тельности принадлежали правящему патрициату, то есть купече­
скому сословию. Ионическая знать происходила не от завоевания
земли, а от прибыльного мореплавания. Его героем был Одиссей.
4
Так в оригинале, но, вероятно, речь здесь идет о 3000 г.
до н.э. — Примеч. А.Р.
344

или к малым островам у берега, годами охраняя эти
пункты по договоренности с местными жителями, и,
таким образом, часто возникало то, что греки позже
называли «эмпорион», и то, что при этом часто было
предварительной ступенью поселенческой колонии1:
хижины и сараи, окруженные стеной, которые из­
начально были обитаемы только во время летних
месяцев, около которых иногда поселялись местные
ремесленники и торговцы. Совершенно таким же
образом во внутренних районах появились рынки,
как «Карун» ассирийских купцов, из которого про­
исходят каппадокийские глиняные таблички и кото­
рый был основан приблизительно в 2000 году до н. э.
вблизи Каниша (Кюльтепе) — места обитания могу­
щественного вождя.
Безусловно, в этих эмпориях преобладал язык
мореплавателей, и он часто распространялся отту­
да по внутренним дорогам к отдаленным рынкам.
Таким образом, если будут получены письменные
находки, может возникнуть ложное представление,
будто [этот] язык был языком того народа, чье имя
являлось названием страны. Это в значительной сте­
пени касается этрусского языка, а также ионическо­
го, который, разумеется, понимала лишь малая часть
жителей ионического побережья. Из таких торговых
языков часто происходят названия предметов, кото­
рые далеко распространяются вместе с предметом
торговли, обозначения, например, сортов металла2,
1
Apoikia [греч. слово для обозначения колонии. — Примеч.
А. P.] (Busolt G. Griechische Staatskunde. II. S. 1267 ff. Неимущим из
низшего класса давались не только родной город, кров и земля:
в случае опасности они становились надежными защитниками
купеческих интересов, так как на карту было поставлено общее
существование.
2
Древнее римское обозначение меди «aes rüde», все еще со­
хранившееся в немецком как «Rohkupfer» и «Rauherz», родственно
шумерскому «urud». Оно происходит из забытого языка средизем­
номорского побережья.

345

определенных видов оружия, инструментов и со­
судов. Множество «праиндоевропейских» названий
скота и растений могли получить свое распростране­
ние во многих отдельных языках благодаря не «пер­
воначальному достоянию пранарода», а торговле из
дальних стран. Целый ряд выражений для типов
и частей кораблей, для морской техники, свойств
побережий, бухт и островов, для правовых поня­
тий, торговых обычаев и мер стоимости попали из
языка Кафти, который когда-то преобладал во всем
мореплавании, в греческие, италийские и семитские
диалекты, без возможности теперь нам их распоз­
нать; эти выражения, вероятно, живут еще и сегодня
в языках народов Сардинии, Мальты и других. Тартесс и Алашия не являются единственными1.
Вполне естественно, что в условиях подобного
прибрежного транспортного сообщения мореплава­
тели держали в секрете известные им маршруты, ме­
ста высадки и обмена, а также распространяли о них
ложь. Тот, кто сам не бывал в тех местах, верил все­
му, что рассказывали портовые сплетни о богатстве
и опасностях сказочных краев. Купцы мира Кафти
на чужеземных рынках сами ничего не узнавали
о происхождении товаров, которые они выменива­
ли у других торговцев, например с Сардинии; так
позже появились слухи о Касситеридах, оловянных
островах или серебряной горе в стране Таршиш.
Когда от величия Кафти не осталось ничего, кро­
ме гигантских руин Кносса и запутанных сказаний,
название «Тартесс» на ионическом и финикийском
побережьях приобрело смысл страны сказочных
1

Слово для обозначения веса чистого металла приблизительно
в 29 кг — такой тяжести были медные слитки со штампом Каф­
ти и известный вес порфира с полипом — «τάλαντον» — связано
с именем критского бронзового великана Талоса и именем Танта­
ла. То, что о первом рассказывает греческое предание, определен­
но является ложным пониманием иноязычного сказания.
346

богатств на далеком Западе, которую повсюду иска­
ли и находили.
На том факте, что подобное мореплавание, зави­
сящее от побережья, скрывало свои пути и места вы­
садки, а также договаривалось с отдельными племе­
нами о недопуске чужих торговцев, основывается то,
что сегодня модно и ложно называют господством на
море. В то время не существовало военных кораблей.
Команда каждого судна атаковала в случае необхо­
димости. Морское могущество Кафти заключалось
в том, что его корабли в определенных районах об­
ладали не принципиальной, а фактической монопо­
лией, — потому что их было больше и они могли по­
лагаться на прибрежные племена. Они остерегались
появляться в районах, где чужие флоты оказывались
более могущественными или обладали «правами».
Было предпочтительнее мирно встретиться с ними
в перевалочном пункте для обмена, чем попытаться
проникнуть в чужой мир, где другой непременно бу­
дет принят за врага. Как только давались указания
о высадке1, ни один корабль не возвращался назад.
Это не было умышленным ограничением моря для
чужих кораблей. Количества и силы кораблей, а так­
же стоявшей за ними организации было совершен­
но недостаточно. Подобное само по себе возникло из
характера мореплавания того времени и едва ли чет­
ко осознавалось участниками. О политических силах
[здесь] не может быть и речи.
6

Простое обладание кораблями уже было «морской
мощью»; и так как на всех побережьях Западной
Европы и Северной Африки осуществлялось море­
плавание, то там повсюду были морские державы,
1

Имеется в виду высадка на чужой территории. — Примеч.

А. Р.
347

несмотря на то что ни один отзвук тех времен и про­
странств не дошел до нас. Совершенно невозможно,
чтобы небольшое племя на клочке побережья, где
оно имело пару небольших судов и, вероятно, об­
ладало хорошим местом высадки, не было бы «мо­
щью» — в том смысле, в котором тогда подразуме­
валась «мощь», — чтобы оно не пользовалось моно­
полией в узких пределах, не перехватывало или не
принуждало чужой корабль купить мир, и сдавалось
оно лишь если однажды появлялся превосходящий
флот. Племена Мальты и Пантеллерии определен­
но господствовали повсюду на море, так как нель­
зя было скрыться от них в плохую погоду на пути
между Тунисом и Сицилией; а медный остров Сар­
диния в III тысячелетии должен был быть буквально
Критом Запада, центром морской торговли или пи­
ратства, мощь которого можно угадать по сильной
внутренней системе укреплений. Наивно представ­
лять, что здесь не было собственных кораблей, так
как мы не обладаем письменной — египетской или
греческой — традицией об этом. Еще Цезарь в Бре­
тани победил венетов в большой морской битве.
В этот мир ранних исторических культур в ка­
честве исторического мотива с неизменно воз­
растающим значением вмешивается тот факт, что
Сахара — по моему убеждению, приблизитель­
но с IV тысячелетия — формируется как пустыня.
В V тысячелетии здесь по-прежнему должны были
быть полноводные речные бассейны, болота и дев­
ственные леса. Однако затем даже здесь начинается
та же самая эпоха в развитии планеты, которая на
крайнем севере наступила немногим ранее конца
ледникового периода. Геологическая история Земли,
обладающая более долгим дыханием, разрушительно
вмешивается в подчиненную — биологическую —
историю растительного покрова и зависимых от
него стай животных, а та, в свою очередь, в гораздо
348

более короткую судьбу культурного человека, нашу
«всемирную историю»1. Исчезает водоудерживающий растительный покров, а затем также и органи­
ческий гумус почвы, и остается чистый минераль­
ный, непригодный для жизни элемент — горная по­
рода и песок. По метеорологическим причинам это
должно было начаться на востоке, в Ливии. Во II ты­
сячелетии превращение степи в летучий песок уже
приближалось к Атлантическому океану. Во времена
Римской империи пустыня пересекла Средиземное
море и постепенно захватывала внутренние районы
Южной Европы: испанское нагорье, Сицилию, Апен­
нины и Грецию. В готические века она наступает на
Прованс, а сегодня вследствие закарстовывания уже
гложет Альпы.
От ставшей безлюдной засушливой области на
Юге исходит постоянное давление на заселенность во
всех направлениях. В додинастическую эпоху племя
за племенем проникало в долину Нила, чтобы полу­
чить воду и пастбища, и история египетской высокой
культуры — к предпосылкам которой это принадле­
жит — полна донесений об отбитых ливийских на­
бегах, во время которых число трофеев в виде по­
головья скота демонстрирует, что за нужда двигала
странников вперед. Дальше на юге движение этих
«хамитов» осуществлялось к Нигеру или Нилу, а в
начале нашей эры — в Восточную и Южную Африку.
Однако на северо-западной окраине побережья они
познакомились с мореплаванием и затем двигались
как морские кочевники от берега к берегу через Ис­
панию на Канарские острова, на Сардинию, Сицилию,
в Италию и восточное Средиземноморье, вероятно,
вдоль атлантического побережья вплоть до Северного
моря, повсюду поднимая с места другие племена или
1
Untergand des Abendlandes. H. S. 33. [Закат западного мира.
С. 492.]

349

подталкивая их к совместным приключениям. Нам не­
известны их названия, так как эти племена еще вовсе
не постигли идею имен собственных. Однако их «ха­
митские» языки, унесенные с собой в очень раннем
состоянии, могли еще долго выживать в остатках здесь
и там. Хочется обнаружить их следы вплоть до самой
Ирландии в более поздних языках 1 .
Эти внутренние африканские племена вели
крайне примитивную жизнь 2 , однако они обладали
душевными возможностями, которые быстро про­
являлись на новой почве или в схожем окружении.
На этом основывается не только пышный рост еги­
петской высокой культуры; на всех побережьях и на
всех островах возникают культурные единицы более
низкого уровня, предкультуры, которые были бы не­
мыслимы без африканского элемента.
Альмерийская культура IV — III тысячелетий до н. э.
в юго-восточной Испании, согласно высказываниям
специалистов по музейному делу, пришла из Афри­
ки или была увидена в образе фактической истории:
веками снова и снова делали высадку небольшие
группы и племена, которые постепенно проникали
на континент и врастали во всеобщую форму жиз­
ни мореутверждающего Запада. Лос-Мильярес око­
ло 3000 года был сильным укреплением микенского
типа с близлежащими рвами, водопроводом и ку­
польными гробницами3, подобно другим, похожим на
него, — от Ньюгрейнджа в Ирландии и до пирамид.
1

Покорный [Рокоту], вероятно, сделал это для кельтских язы­

ков.

2
Gsell S. Historie ancienne de l'Afrique du Nord. I. S. 177 ff.r
II. S. 170 ff. Сегодняшняя шумиха о североафриканских петро­
глифах, которые сиюминутная мода называет произведениями
искусства, является неуместной. Их возраст сомнителен, а недо­
статок по всем качествам — несомненен (Obermaier H. [Das Alter
der vorgeschichtlichen Felskunst Nordafricas //] Forschungen und
Fortschritte. 1932. 1 ff.
3
Reallexikon der Vorgeschichte. VIII. S. 191 ff.

350

В целом человеческая изобразительная сила всей
области обладает редким внутренним единством1,
так что кажется невозможным установить сегодня
исторические взаимосвязи. Строительство из боль­
ших, часто исполинских камней является — в про­
тивоположность саманной постройке вавилонского
мира — всеобщим выражением того мироощущения,
которое жертвует посюстороннюю жизнь на службу
потусторонней. В Египте со времен III династии —
фактического расцвета высокой культуры — идея
камня, большая и тяжелая, возобладала над глино­
битными постройками в стиле полуазиатской пред­
культуры. Заупокойный храм как гробница с куполь­
ным перекрытием из Португалии и южной Испании
через Сардинию (Ангелу-Руджу) идет к Эгейскому
морю и на севере достигает Англии и Исландии.
Форма навет [Navetas] на Балеарских островах по­
вторяется в масштабах Древнего царства. Ближай­
шим родственником Сесе-Гранде2 в Пантеллерии
на тунисском побережье является могильный кур­
ган в Нормандии3, а менгиры Бретани и Корсики
соответствуют египетским обелискам. Из гробниц
мертвых вождей форма переходит на твердыню
живых: нураги в Сардинии, талайоты на Балеарских
островах и большие ротонды Тиринфа. Даже тех­
нический архитектурный замысел свода развивался
везде единообразно; безусловно, не всегда за счет
подражания, но часто вследствие одинакового же­
лания выражения тут и там возникал самостоятель­
но в аналогичной форме. Помимо купола с ложным
сводом, который повсюду являлся конечной целью
строительного устремления, а также стрельчатых
1

Впервые на это обратил внимание К. Шухардт. Schuchardt К.
Alteuropa. 1926.
2
Крупное башенное сооружение из сухой каменной клад­
ки. — Примеч. А. Р.
3
Reallexikon der Vorgeschichte. X. S. 32.
351

арок в стенке нурагов и стенах Тиринфа сюда так­
же относятся расширяющиеся кверху колонны — от
Лос-Мильяреса через Балеарские острова, Мальту,
Сардинию, Сицилию, Этрурию и до Львиных ворот
в Микенах и критских построек; и наконец, сужаю­
щаяся кверху дверца с разгрузочным треугольником
или без него, которая объединяет гробницу Атрея
с египетскими пилонами и роскошной главной ар­
кой нурагов в Сан-Витториа-ди-Сесси. И я даже не
говорю о корабле мертвых, который повсюду разме­
щается в качестве символа, а также о богинях-мате­
рях — по отдельности или, как на Сицилии и в Гал­
лии, в образе святой Троицы, которые подтверждают
единство мировоззрения во всей огромной области.
Однако все это не история, а лишь доказатель­
ство того, что здесь когда-то существовала история,
полная крови и разрушений, невероятных деяний,
дикого триумфа, страха и глубокого душевного стра­
дания, именно такая, какой история человека есть
и будет всегда. Что мы можем знать о времени, ко­
торое само лишь медленно развивало человеческую
память о прошлом! Всего через несколько лет без­
возвратно терялся образ великих вождей, чей ужаса­
ющий клич сотрясал племена далеко вокруг, забыва­
лась или преображалась в легенды и сказки картина
приключений, из-за которых исчезало население це­
лых регионов. Развалины безмолвны, однако вокруг
них ощущается великая судьба угасших рас. Там, где
сегодня мирный ученый раскапывает руины и упо­
рядочивает горшечные черепки по слоям, которые
внезапно прекращаются, как на Крите, в Трое и на
Мальте, когда-то были страшные огненные ночи,
в чьем блеске упоенные победители пытали взятых
в плен и делили добычу. Как бы пираты смеялись над
крепостью Трои, если бы знали, что их награблен­
ные и при последнем набеге закопанные сокровища
однажды будут рассматриваться как свидетельства
352

троянской культуры, а скудные украшения и горшки
их пленных на всех побережьях и островах Эгейского
моря — как признаки ее распространения! Сколько
новых племен, «имевших расу», возникло из-за того,
что захватчики в радостной резне истребили муж­
чин на суше и утащили женщин как рабынь! И там,
где в гавани делалась «находка клада», там в одну
штормовую ночь мог пойти ко дну вождь со всеми
воинами своего племени, всеми трофеями и могуще­
ственными планами, или два мореплавающих племе­
ни могли уничтожить друг друга за несколько часов
в битве. Мрачная тайна скрывает возникновение
сардинской нурагической культуры, внезапное нача­
ло критской эпохи стиля Камарес и резкий переход
к купольным захоронениям в Микенах.
Несмотря на то что между нами и людьми с их
деяниями тех тысячелетий лежит полное забвение,
все же имели место ужасающие события, ставшие
причиной невероятных последствий, которые можно
подозревать за именами гиксосов и «народов моря»,
нечеткие очертания которых всплывают в походах го­
тов Алариха и Теодориха, в путешествиях норманнов
и викингов и отсвечивают при резком свете наших
познаний в именах Чингисхана и Писарро. Там, где
среди находок отсутствуют захоронения, там, веро­
ятно, больше некому было их соорудить. Там, где лес
снова овладел руинами поселения, племя часто исче­
зало вплоть до последнего человека, который когдато освобождал землю для зерновых культур и скота.
Таков человек и такова его история, и его культура
изменяется тем самым лишь постольку, поскольку
инстинкты преобразуются в формы политического
мышления и таким образом выражаются в деяниях
равного веса. Об этом свидетельствуют Афины Фи­
дия и Франция Расина. Руины Ниневии, Карфагена
и древнего Мехико не имеют иного происхожде­
ния, чем руины Кносса и Тиринфа. Но только в те
353

тысячелетия судьба была более жестокой, так как
ограниченное мышление людей казалось более об­
рывочным и бессмысленным, чем мышление город­
ских жителей высоких культур, в которых власть
заключена в насыщенных традицией формах и по­
этому ее последствия можно предвидеть — не менее
ужасные, но менее анархичные, и тем самым души
были более сильными, более прочными, естествен­
ными и непосредственными в своем выражении, что
тогда было необходимо, дабы вынести жизнь, и что
сегодня, когда это стало редкостью, с изумлением или
с насмешкой воспринимается массами как «гений».
Наиболее своеобразные формы эта культура За­
пада приняла, не считая Египта, на островах Среди­
земного моря. Общеизвестный факт, что племена,
изолированные на острове, отделенные от душев­
ного целого остальной культуры, вырастают до экс­
центрического, иногда причудливого образа жизни.
Япония и Англия являются примерами второго ты­
сячелетия н. э. На юге Тихого океана каждая группа
островов демонстрирует свое особенное лицо, наи­
более своеобразное — самый уединенный среди них
остров Пасхи. На германском севере — это Ислан­
дия, почти 3000 лет назад Оркнейские острова со
своими необычайными купольными захоронениями
и Ирландия, дальше к югу Атлантики — Канарские
острова, где загадочные гуанчи вымерли лишь не­
сколько веков назад. В Средиземном море каждый
остров от Балеар и до Кипра буквально одержим ори­
гинальным языком форм — и тем в большей степе­
ни, чем больше людей и мотивов приносило древнее
мореплавание от одного к другому. И притом дан­
ное движение, часть утраченной морской истории,
шло без единого исключения с Запада на Восток1.
1
Reallexikon der Vorgeschichte. X. S. 328. Если Шультен [Schulten]
(Klio, 23: Этруски в Испании) ограничивает этрусскую колонизацию

354

К концу III тысячелетия на холме Кносса не было ни­
чего, кроме двух огромных нурагов, которые Эванс
обнаружил под старейшим замком, в Тиринфе — ги­
гантская ротонда, на равнине за Фестом — обнару­
женная Ксанфудидесом группа купольных захороне­
ний — все три приблизительно одновременны и все
воздвигнуты отдельными племенами с далекого За­
пада — из «Таршиша». В «минойской» культуре от­
сутствует даже предчувствие для такого восприятия.
Однако в то время как население Сардинии едва
достигло вершины своей мощи и созидательной
энергии, на Мальте это1 уже подошло к концу, а в
Португалии пик монументальной архитектуры был
достигнут на целое тысячелетие раньше.
В III и начале II тысячелетия самой могуществен­
ной была Сардиния, которая, как уже было сказа­
но, должна была занимать господствующее на море
положение в западном Средиземноморье, несмотря
на то что нам даже неизвестно ее прежнее общее
название, если оно у нее было2. Об этом свидетель­
ствует сильное сходство орнаментики, оружия, всех
форм сооружений и открывающихся на основании
этого мировоззрения и организации племен с та­
ковыми же Корсики, Балеарских островов3, Сици­
лии и этрусского побережья; возраст и превосход­
на основании созвучия названий местности в восточной Испании
и средней Италии (обе группы названий известны нам исключи­
тельно в римском написании, на чем, вероятно, и основывается
все сходство), то, предполагая отсутствие чистой случайности, это
указывает на обратное: колонизация могла начаться значительно
раньше, когда название народа мореплавателей «Турша» начинает
становиться названием побережья к северу от Тибра.
1
Строительство монументальной мегалитической архитекту­
ры. — Примеч. А. Р.
2
Здесь также название народа мореплавателей «шардана»,
возможно, появилось лишь с XII века и впервые, вероятно, при­
менялось только для южного побережья.
3
Seeger Ε. Vorgeschichtliche Steinbauten der Balearen / / Real­
lexikon der Vorgeschichte. I. S. 322.
355

ство всегда были на стороне этого острова, который
благодаря своему расположению был естественным
центром мореплавания. Еще в эпоху римлян пле­
мена на нем называются Balari, Corsi и Siculenses,
первые два из которых, несомненно, попали отсюда
на Майорку и Корсику и, вероятно, свидетельству­
ют о былом нашествии завоевателей, а третье опять
является названием народа мореплавателей. Сар­
динская торговля оставила свои следы в восточной
Испании, на Крите и прежде всего в Апулии1. По
большей части таким же образом оттуда пришли на
эту сторону конструкция гробниц и культ мертвых
поздней Этрурии, то есть «этрусское мировоззре­
ние», и крупные купцы этрусских городов, которые
с VIII века до н. э. сооружали большие могильные со­
оружения, вероятно, большей частью еще на крови
старых жителей Сардинии, имевших здесь свои эмпории, в конечном итоге также происходивших из
северной Африки или восточной Испании. Много­
численные найденные в древнесардинских построй­
ках корабли мертвых из бронзы 2 являются образца­
ми более поздних глиняных моделей.
Если пояс нурагов на возвышенностях внутри
острова, которые включали в себя каждую подходя­
щую точку горного хребта в хорошо продуманной
системе укреплений и едва ли могли быть захвачены
средствами того времени3, говорит о вражде племен
друг с другом и, вероятно, об ожесточенных бит1
Сардинские диалекты, которые ошибочно называются ита­
льянскими, как каталанский [язык] — испанским, а провансаль­
ский — французским, хотя бы по политическим причинам должны,
как и мальтийские, быть исследованы на [наличие] неиндоевропей­
ских элементов. Помимо финикийских и арабских следов в них
должны находиться значительные остатки языков нурагическои
эпохи.
2
Reallexikon der Vorgeschichte. XI. S. 248.
3
Они демонстрировали совершенно выдающееся значение
в военно-технических вопросах; во всей округе Средиземноморья

356

вах за месторождения меди, то это не противоречит
значимости [нурагов] для моря. Напротив, мысль
о таком же превосходстве в кораблестроении лежит
на поверхности. Подобно тому как кланы в Шот­
ландии сражались друг с другом, так и множество
«дворцов», таких же центров сосредоточения племен
на Крите допускает взгляд в подобном отношении.
Критские медные слитки Серра Илликси не толь­
ко доказывают то, что корабли Кафти приплывали
к этому побережью, но и то, что они были естествен­
ной добычей. Флоты обеих сторон встречались в од­
ной точке в восточной Сицилии для мирного обмена,
согласно находкам в более поздних Сиракузах.
Однако прибрежные племена на Сицилии сами
занимались мореплаванием. «Отношения» между
восточной Испанией и западной Сицилией можно,
вероятно, объяснить сардинской торговлей и слу­
чайными набегами пиратов, но жизненное родство
населения от Туниса через восточное побережье
Сицилии и до Апулии заставляет предположить, что
племена мореплавателей Африки совершали здесь
завоевания и находили места продолжительного
пребывания 1 . Большая заслуга принадлежит Паулю
Борхардту [Paul Borchardt], указавшему на то, что
в небольшом Сирте самая мощная в то время речная
система в Сахаре достигала моря, а также на то, что
низина соляных болот с их солончаками не что иное,
как прежний участок устья, который таким образом,
по моему мнению, приблизительно с начала II тыся­
челетия был постепенно засыпан песчаной дюной2.
вплоть до эллинистического осадного искусства нет подобных эк­
земпляров из камня.
1
Orsi P. Bullettino di Paletnologia Italiana. 28. P. 43.
2
Географические заметки Петермана [Petermanns geographische
Mitteilungen], 1927, с. 19 ел., а также последующие статьи в этом
журнале. К сожалению, Борхардт испортил свои ценные наблю­
дения географа и геолога, впитав надувательство об Атлантиде,
357

Если в III и, возможно, до середины II тысячеле­
тия сохранялся остаток речного судоходства наряду
с сухопутными маршрутами, которые и сегодня про­
должают существовать в качестве путей караванов,
то в южном Тунисе, как и на территории будуще­
го Карфагена, должен был располагаться крупный
центр движения, безусловно не «город», а рынок.
Доказать это могут лишь раскопки, а не комбинации
из античных или даже арабских текстов, преданий
и названий.
Так или иначе, очевидно, что прибрежные племе­
на в Тунисе, как и в Барке, играли в то время актив­
ную роль в истории Средиземноморья, прослеживаясь вплоть до Адриатического и Эгейского морей.
Увеличивавшееся занесение песком североафрикан­
ского побережья уже само по себе является доста­
точной причиной для этого, а ливийцы — «Техену»
египетских текстов — представляли собой группу
господствующих народов, уже не крестьян, если
они вообще когда-либо ими были, а становившихся
безродными скотоводов, покорявших племена кре­
стьян. Свою способность властвовать они доказали
в Египте; ошибочно предполагать, что они попали на
южноевропейское побережье иначе. В любом случае
побережье от восточной Сицилии до Апулии уже
в III тысячелетии, как стало известно после бесчис­
ленных раскопок Орси, представляло собой картину
народного единства, которое установилось здесь не
изнутри, и вообще не с Севера1. Меди на острове
способ, заключающийся в полном незнании поэтической манеры
письма Платона, который любил образно излагать абстрактные те­
ории в форме сказки.
1
Орси приблизительно с 2500 года выделяет несколько «сикульских» периодов, однако слово «сикулы» является названием
«народа моря», поэтому оно не могло существовать до XII века. То,
во что верили или выдумали греческие писатели о происхождении
«сикулов», безусловно основывается на слухах VII —VI веков в си­
цилийских греческих городах, где о действительной предыстории
358

не было. Все медные предметы происходят из вос­
точной Испании и Сардинии или с Кипра и Крита.
Лишь когда во времена Кафти началась «торгов­
ля с Таршишем», вместе с неочищенным металлом
на землю пришли знания о приемах литья, а также
кузнецы-медники, которые принесли с собой запа­
сы унаследованных литейных форм. Однако более
важным, чем это и чем гигантские каменные глыбы
дольмена Кьяно дель Паладини в Апулии или чем
тот факт, что для резных костяных пластин из Кастеллуччо были найдены подобия в Трое II1, является
способ погребения в гробницах многих семей вож­
дей2. Там мертвые предки сидят на каменных ска­
мьях вдоль стены, богато одетые и в украшениях,
с посудой для еды и питья перед ними, то есть как
во время трапезы или собранные на совет. Отсюда
само собой следует, что здесь погребались законсер­
вированные тела, то есть мумии3.
И это привлекает внимание к [пещере] Куэваде-лос-Мурсиелагос в южной Испании, которая
в 1857 году была обнаружена и разграблена крестьяна­
ми. Как мог обнаружить еще де Гонгора [de Gongora]4,
II тысячелетия было так же мало понятия, как и во всем античном
мире.
1
Рукоятки ножей второй половины III тысячелетия демонстри­
руют то, как далеко из рук в руки может дойти простой предмет
обихода, так как матросы, разумеется, менялись с другими матро­
сами, воровали или забирали вещи у убитого врага.
2
В восточной Сицилии, как и в Апулии: Duhn F., von. Italische
Gräberkunde. I. S. 71 ff., 44.
3
Обычай сохранялся вплоть до первого тысячелетия и рас­
пространялся, вероятно, также на некоторые «этрусские» семьи.
По крайней мере, я прихожу к тому выводу, что здесь порой на
каменных скамьях стояли человекоподобные урны или камен­
ные ящики с лежащими в них портретными фигурами с прахом
усопшего. Мне кажется, что ставший благородным в центральной
Италии обычай сожжения должен был уравновешиваться гораздо
более древним обычаем.
4
Antigüedades prehistoricas de Andalucia (1868). P. 24 ff.
359

здесь сидел мертвец в золотой диадеме с двумя со­
провождающими и на небольшом расстоянии — по­
лукругом свита из 12 других мертвецов. Сохрани­
лись значительные остатки одежды, головных убо­
ров и сандалий из ткани эспарто, что доказывает,
что здесь также идет речь о мумиях. Время — нача­
ло III тысячелетия — было приблизительно тем же,
как и в Египте к началу Третьей династии, когда
начали сохранять тело фараона подобным образом
для вечности, — привилегия сравнимого с боже­
ством главы государства, которому затем подражали
знатные придворные, феодальное дворянство обла­
сти и, наконец, буржуазия городов1, впрочем, пред­
ставлявшая собой форму растущей демократизации
общества. Мысль обеспечить подобным образом по­
смертную жизнь покойного2 находится в таком же
противоречии с царством мертвых, как в христиан­
стве близкородственные «покойся с миром» и «вос­
кресение плоти»3 — с представлением о бессмертии
души, в то время как тело становится прахом. Это
не ощущалось ни здесь, ни там: если, кроме этого,
также предположить, что гуанчи были захоронены
на Канарских островах в виде мумий, то, вероятно,
не слишком смело, по крайней мере, верить в воз­
можность того, что на «троне Миноса» находилась
мумия последнего умершего верхового жреца.
На протяжении всего III тысячелетия центр тя­
жести событий лежит на Западе. На Крите и Кипре
определенно можно заметить следы кровавых сраже­
ний, которые, вероятно, сметали целые племена —
1

Где метод часто упрощали до консервирования в растворе
едкого натра, чтобы уменьшить чересчур большие затраты.
2
Таким образом продолжение души связано с дальнейшим ма­
териальным существованием тела.
3
Поэтому правоверные христиане считают сжигание трупа
безбожным. Оно некоторым образом исключает надежду на телес­
ное воскресение.
360

так как об этом, и ни о чем ином, говорит «движе­
ние» в керамике, — однако ничего, что можно было
бы сравнить со значительным развитием и соответ­
ственно складыванием власти на Сардинии и Маль­
те. Отчасти уже тогда на берег высадились африкан­
ские группы бойцов. С учетом численности населе­
ния в то время было достаточно десятка кораблей
с 200 человек, чтобы пересечь и разорить половину
острова. Исторически, однако, оба острова за исклю­
чением незначительного мореплавания, о котором
свидетельствуют отдельные египетские предметы
додинастического периода глубоко под старейшими
сооружениями Кносса1, вели замкнутое существова­
ние.
Лишь к концу III тысячелетия жизнь начинает­
ся с более широким горизонтом и большей силой
формы. Само собой разумеется, что в то время на
берег высаживались новые завоеватели, которые
своей более высокоразвитой культурой и более
высокой душевной энергией влияли на отдельные
аспекты местных жителей и преобразовывали их.
Это продолжалось недолго, так как нураги Кносса,
купольные захоронения Мессары и ротонды Тиринфа оставались чуждыми мотивами без продолжи­
тельного существования и последствий. Пришли ли
они с Сардинии, где, например, нураги Лозы 2 обра­
зовывали целостную систему тройных центральных
и множественных наружных башен, окруженных
огромной стеной с бойницами, по сравнению с ко­
торой меркнут намного более поздние крепости Тиринфа и Микен? Или с Мальты, где руины Бахрии
свидетельствуют о том, что племена первых мега­
литических культур были уничтожены или изгнаны
другими, с таким же языком форм? Или они пришли
1
2

Bulletin de correspondance hellénique. 1924. S. 488.
Monum. dei Lincei. 11. Taf. 7 — 8.
361

из Апулии, из Туниса, из Барки? Об этом, вероятно,
мы никогда ничего не узнаем.
О возможности проникновения ливийцев, веро­
ятно, может говорить тот факт, что в то время не­
что подобное произошло к западу от Египта. При­
близительно в 2500 году в египетских текстах на­
ряду с древним названием «Техену» появляется
обозначение «Туима», очевидно для новой племен­
ной группы1, а в гробницах Бени-Хасана примерно
в 2000 году были изображены люди этого рода: очень
высокие, светлые, со светлыми волосами и голубыми
глазами. Они носят совершенно отличную от всего
африканского одежду, имеют при себе другое ору­
жие и, по-видимому, имеют татуировки. Об этом
необходимо рассказать дополнительно. Однако если
речь идет о захватчиках с более северных террито­
рий, то все же можно допустить, что более древнее
население частично сбежало за море.
Но затем снова произошло чужеземное завое­
вание, которое на сей раз было продолжительным
и охватывало весь остров, — наступила эпоха стиля
Камарес, которая внезапно значительно возвысила
Крит над уровнем всего восточного Средиземно­
морья.
7

Что нам на самом деле может быть известно об
истории, а именно о политических судьбах острова
во II тысячелетии? История — это то, что однажды
произошло, отдельное действие в определенном ме­
сте и в определенный час, отдельная личность, на­
селение, пока оно действовало «в форме» племени
или государства либо как-то иначе было «в фор­
ме»; и в этом образе [оно] творило историю или
1
Möller G. Die Ägypter und ihre lybischen Nachbarn. / / Zeitschrift
der Deutschen morgenländischen Gesellschaft. 1924. S. 36 ff.

362

переживало, побеждало, проигрывало, возникало
или исчезало. Более высокое понятие истории пред­
ставляет собой живое прогрессирующее выражение
человеческой воли, отдельного человека или едино­
го «мы», вместе друг с другом, рядом друг с другом
или друг против друга, как это происходит в спосо­
бе действия и глубочайшем смысле оружия, в том
числе и духовного, для стиля движения по суше
и воде — гребли, ходьбы, езды, скачки, для тактики
войны и ее продолжения в политических перегово­
рах и соглашениях между войнами, для форм власти:
правления, права, должности, титула и церемониала,
и тем самым история проявляется в самых разно­
образных целях воли к власти. Однако мы не знаем
ни имен, ни событий того времени и должны попы­
таться выяснить все это из раскопанных находок.
В определенном понимании это, впрочем, возможно
и должно произойти здесь, но существуют препят­
ствия, возникающие вследствие ставшей общепри­
нятой трактовки находок.
Однако необходимо все же хотя бы раз сказать
о чрезмерной переоценке керамики. Глиняные горш­
ки вследствие массовости остатков стали слишком
удобным средством для удовлетворения склонности
исследователей к упорядочиванию и системе. В на­
чале эпохи раскопок они являлись важнейшим вспо­
могательным средством для объяснения истории, из­
вестной или предполагаемой из других источников.
Сегодня они представляют собой опасность, так как
служат основой для восстановления отзвучавшей исто­
рии. Подсчет и наименование слоев находок, само
сравнение отдельных горшечных черепков тиранизирует данный род «историописания», который сам по
себе есть и хочет быть лишь чем-то похожим на него.
Подобно любым простым рациональным и деко­
ративным формам, сосуды былых селений, рассма­
триваемые таким образом, приводят к глубочайшим
363

заблуждениям, так как они являются лишь выраже­
нием частного, повседневного существования [Da­
sein] тела и души1, а не общественных сил истори­
ческого действия.
Выражение «эпоха стиля Камарес»2 даже не об­
ладает обширным значением слова «рококо», кото­
рое обозначает весь стиль жизни эпохи от одежды,
типов жилищ, общественных обычаев до наивысших
форм мысли, мировоззрения, искусства и большой
политики. Напротив, это во многом то же самое,
как если бы XVIII столетие захотели сделать эпохой
фарфора, а великий аттический период, начиная от
изгнания Писистратидов и до Пелопоннесской во­
йны, — эпохой краснофигурных ваз. Что бы про­
изошло, если бы нам ничего не было известно об
исторических фактах и мы пытались бы выявить их
только лишь «доисторическим» способом на основа­
нии этих типов керамики, их появления и исчезно­
вения? Тогда китайцы с 1700 года завоевывали бы
территории Эльбы из Западной Европы и подчиняли
или истребляли фаянсовые народы Делфта и Фаэнцы, пока народ Веджвуда из Англии, потомки этру­
сков, не отняли бы у них господство. Начало эпохи
стиля Камарес гораздо больше знаменуется возве­
дением больших «дворцов» — не столько за счет
их стиля, сколько благодаря факту и замыслу этих
огромных сооружений.
1

Формы сосудов, например, даже ставшее привычкой движе­
ние рук и кистей, положение тела и даже его размер. Орнамент
часто является лишь признаком приобретенного в зависимости от
намерения игрового элемента или даже скуки. Кроме того, фор­
ма сосуда и орнамент — определенные «раса» и «дух» — явля­
ются двоякими и обладают каждый для себя .особенной судьбой.
Зачастую новый «стиль» преодолевает неизменные формы горшка,
и еще чаще они меняются, в то время как орнаментальный язык
остается.
2
Названа в честь пещеры, в которой впервые были найдены
такие горшки.
364

Или кто-то воображает, будто норманны после
завоевания Англии и Сицилии или македонцы Алек­
сандра в Бактрии и на Инде усердно изготавливали
горшки? Или солдаты Наполеона, когда они были го­
сподами половины Европы? Они брали с собой ору­
жейников, а не гончаров. Когда в Галлии появилась
«римская» глиняная посуда, то это случилось спустя
множество десятилетий после завоевания Цезарем,
когда римские ремесленники начали переселяться.
Из богатства принесенных форм нельзя ни в коей
мере считывать политическую историю сражений за
мировое господство предшествующей эпохи. Как же
тогда закат Карфагена или эпоха Крестовых похо­
дов отражается в керамике? Совершенно никак!
Это безобразие, когда пытаются обнаружить «пере­
селение» этрусков в среднюю Италию на основании
встречаемости посуды буккеро или разделить обшсую
массу находок в Италии в соответствии с буквально
случайно сохранившимися умбро-сабелльским, ла­
тинским и этрусским языками. И забавно наблюдать
за тем, как в Палестине ищут «керамику филистим­
лян» и то один, то другой тип горшков соотносят
с этим названием. Настоящая история разыгрыва­
ется между политическими единицами, племенами,
государствами, толпами воинов, а не между язы­
ковыми группами или областями декоративно-при­
кладного искусства. Формы словоизменения и со­
суда одинаково вводят в заблуждение, если они не
рассматриваются как элементы гораздо большего
целого. Обе распространяются или исчезают в со­
ответствии с политической судьбой. Хеттский пра­
вящий слой и язык архива Богазкёя являются двоя­
кими, точно так же, как крепости Тиринфа и Микен
и пелопоннесская керамика их времени. Еще сегод­
ня в не очень старых исторических трудах можно
увидеть, как плоская научная фантазия представляла
историю Малой Азии на основании имен, окончаний
365

и горшков, пока документы из Богазкёя не рассея­
ли эти филологические и археологические туманы
и внезапно не создали совершенно неожиданную
картину настоящей истории.
Если бы каждый «народ» характеризовался опре­
деленным типом горшков, то нам было бы известно
бесконечно больше об истории II тысячелетия, и мы
бы не блуждали в темноте, несмотря на груду череп­
ков во всех музеях. Однако политическая граница
племени или государства никогда не обозначается
распространенностью богатства форм ни группы
ремесленников, ни кузнецов, ни ковроткачей и еще
менее того — гончаров. Существуют бесчисленные
варианты великой истории без малейшего измене­
ния в керамике. Подъемы и падения ассирийской
державы, империя персидских царей, насильствен­
ные перевороты племен касситов и гиксосов не име­
ют ничего общего с какими-либо «относящимися
к ним» типами сосудов.
Появились ли сооружения эпохи стиля Камарес в Кноссе и Фесте в одно время или спустя не­
сколько поколений, по воле одного племени или из
противостояния двух? А сражения «приблизительно
в 1600 году», в которых оба были разрушены, воз­
можно, опять состоялись не в одном и том же году
или десятилетии? Восстали ли покоренные племена
туземцев против господ или против всемогущего
жречества? Мы знаем, что жрецы Дельф во время
похода Ксеркса на греческие государства встали на
его сторону, так же как и жречество Пессинунта,
хотя оно частично происходило из галатского рода,
[выступило] против галатского государства и за
Рим1. Это — вечное противостояние между мир­
ской и духовной силой, как проявившееся в Египте
во времена бунта против Эхнатона и в Вавилоне при
1

Stähelin F. Geschichte der kleinasiatischen Galater. 1907. S. 54.

366

свержении Набонида и, разумеется, существовавшее
в обеих высоких культурах с самого начала, а также
игравшее роль во многих событиях, о которых мы
больше ничего не узнаем.
Так как «дворцы» в то время были вновь постро­
ены и притом, очевидно, с аналогичным предназна­
чением и приблизительно в том же старом стиле, то
власть должна была или могла оставаться хотя бы на
той же высоте. Были ли это кафтийцы, которые уже
давно могли быть покорителями моря в Кноссе и те­
перь подчинили или присоединили конкурирующую
группу в Фесте? В таком случае это был бы решаю­
щий бой за господство на море и власть на острове.
Или речь идет о восстаниях матросов и солдат под
руководством одаренного вождя, вероятно, при от­
крытой или тайной поддержке чужих главарей, на­
пример в Пелопоннессе, в западной Малой Азии,
на Кипре, или гиксосского царя в дельте Нила? Или
о попытке новых племен из «Таршиша» закрепиться
там? Или о расколе самих кафтийцев? Должны ли
решения подобного рода1, всегда и повсюду встре­
чающиеся в истории, считываться из форм горшка?
Кто тогда изготавливал глиняную посуду? Гово­
рили, что каждый народ сам делает себе свои горш­
ки, но это неправда. В очень отсталых племенах, ко­
торые, например, с III тысячелетия все еще обитали
в отдаленных и неплодородных частях острова, кре­
стьяне, пастухи и их женщины, возможно, обжигали
горшки на открытом огне, но они были после2. Од­
нако в каждой сколь-нибудь развитой деревне был
гончар, который должен был знать, как пользоваться
обжиговой печью (зачастую уже в III тысячелетии),
а также гончарным кругом, и который очень часто
1
Имеется в виду решение историка о выборе предпочтитель­
ного варианта. — Примеч. А. Р.
2
Смысл оговорки «но они были после» у Шпенглера непоня­
тен. — Примеч. М.М.

367

приходил из чужих краев, чтобы заниматься своим
ремеслом, — например, пленник, сноровкой которо­
го пользовались. О судьбе крайне примитивного на­
селения можно сделать вывод на основании массы
совершенно необработанной утвари. Там, где она
прекращается, часто жителей целой деревни уго­
няли, они сбегали или были убиты. Однако то, что
«стиль» подобных сосудов должен был измениться
вследствие смены политического господства в отда­
ленном месте обитания их хозяина, является дурац­
ким предположением.
Если каким-либо образом внезапно появляются
сложные продуманные формы сосудов или орна­
менты, то речь определенно идет о производстве
в мастерских. Изготовление глиняной посуды стало
ремеслом уже в самые ранние времена, вероятно,
это вообще самое первое выраженное ремесло. Оно
требовало врожденной ловкости, сноровки и владе­
ния инструментами, которыми мог обладать не каж­
дый, и тот, кто достиг определенного рода превос­
ходства, должен был вскоре делать достаточно для
других и больше не нуждаться в том, чтобы пасти
скот. Тонкости и хитрости в смешивании глины, ее
обжиг, изготовление и нанесение краски передава­
лись по наследству в качестве хорошо охранявшихся
секретов в семьях гончаров, как, например, подго­
товка краски и образец орнамента у персидских ковроткачей, — традиция, которую западноевропейская
химия могла лишь разрушить, а не понять и развить
дальше. И совершенно таким же образом существо­
вала традиция мастерских, касающаяся форм и ор­
наментов сосудов. Если они хорошо зарекомендовали
себя, вошли в моду, то они всюду распространялись
и копировались1. То, что кажется керамикой некое1
«Поддельные» изделия эпохи Камарес, которые начиная
с XVI столетия [до н.э.] обнаруживаются повсюду в Пелопон-

368

го «народа», часто является не чем иным, как изде­
лием одной-единственной крупной мастерской или
гончарной деревни, где достижения возвышались
до мастерства, до настоящего искусства. Так было
в Афинах, в Китае времен династии Сун, на фарфо­
ровых производствах XVIII столетия, и так же было
на Крите. Именно роскошные сосуды периода Кафти
представляют собой очень личные творения, часто
причудливые идеи подлинного настроения автора,
так как они принадлежат вкусу мореходного купе­
чества, который сформировался в дальних путеше­
ствиях. Намного позже, начиная с VIII века [до н.э.],
это также придает экзотическую привлекательность
ионическому, финикийскому и этрусскому приклад­
ному искусству: мотивы со всех далеких и чужих
стран, которые сплавлены в единство роскоши, а не
мировоззренческой глубины.
И еще кое-что: пригодная для использования гли­
на была не везде. Бессмысленно предполагать, что
сырой глинозем пересылался отовсюду. Велись пере­
говоры о готовых изделиях, происходивших из гон­
чарных деревень у хороших месторождений глины.
Гончарное ремесло, как и кузнечное, очень часто
связано с местом, из которого происходит сырье. Там
селятся иностранные мастера; там амбициозность
и ревность1, попеременное развитие техники и ху­
дожественного исполнения приводят к результатам,
которые для отдельных ремесленников в крестьян­
ских деревнях были совершенно недостижимыми.
От поздней династии Мин до Канси и Юнчжэна пре­
обладающее большинство всего китайского фарфонессе, — подлинные, то есть древние, вообще никогда не попа­
дали туда; очевидно, они могут происходить из одной-единствен­
ной мастерской или являться работами беглых мастеров Кафти
(Reallexikon der Vorgeschichte. XIV. S. 52).
1
Все же прочтите о том, как фарфоровые заводы в XVIII веке
пытались переманить мастеров друг у друга.
369

pa производилось в городе Цзиндэчжэнь, где порой
использовалось 300 печей. Большой сдвиг в языке
форм того времени основывается, таким образом,
не на «переломе» или «изменении» населения Китая
(пустые лозунги доисториков), а на создании, рас­
цвете и упадке отдельных мастерских. То же самое
должно было быть в эпохи стиля Камарес и Кафти.
Все изделия этого века могут происходить из одно­
го или нескольких поселений, местоположение кото­
рых, вероятно, еще можно установить посредством
выявления месторождений глины.
Как выглядела бы история Древнего мира, если
бы на основании видов ваз делали выводы о на­
родах, а их распространенность пытались оценить
как признак политической власти! Также большой
разницей является то, служили ли сосуды для от­
правки масла и вина или для потребления самими
матросами, а затем употреблялись ли [они] в месте
прибытия более низкими слоями населения — как
всегда и везде — массово для других целей или же
сами представляли собой предметы торговли. О рас­
пространении «народов» не может быть речи ни
в одном, ни в другом случае, иначе сегодня винные
бутылки и консервные банки должны были бы де­
монстрировать причудливую картину национальных
границ. Однако при определенных обстоятельствах
сосуды, если они наличествуют в достаточном коли­
честве и будут осторожно рассматриваться по типу
и назначению, могут проливать яркий свет на мор­
скую значимость отдельных держав или господство
над сухопутными маршрутами.
И кроме того, форма и украшение сосудов в дан­
ном [II] тысячелетии, как только оци превосходят
простое назначение и несерьезный орнамент, на ев­
ропейском Севере очень часто непроизвольно пере­
дают сильное выражение мироощущения. Ошибоч­
но полагать, что отдельные детали формы горшка,
370

например горлышко и ручка, могут «перемещаться»,
а также отдельные черты богатства мотивов, рас­
цветки, принципа порядка орнамента могли незави­
симо появляться в различных местах. Можно лишь
вжиться в общую физиогномику высокого формо­
творчества, а если материал недостаточно богат —
следует отказаться от этого. Однако если сравнивать
совокупность керамических находок от среднего
Дуная до Кореи, то, без сомнения, обнаруживается
глубокое внутреннее родство всех рас, языков и на­
родных образов. Мы должны наконец привыкнуть
к тому, что здесь, в тысячелетиях ранней истории,
наблюдается сильное единство мировоззрения, в то
время как другое мировоззрение возникло на Западе
в области веры в жизнь в потустороннем мире и ка­
менных гробниц от Ирландии до Египта, и притом
в противоположность к первому мировоззрению.
От Триполья и Петрени в южной России, а также
Кукутени на нижнем Дунае, до мест находок Андер­
сона в Северном Китае и Маньчжурии приблизитель­
но в середине или к концу III тысячелетия, из еще
более древних элементов выражения возникла вели­
колепная роспись сосудов не как искусство само по
себе, а как сохранившийся лишь из твердого мате­
риала остаток общего орнаментального выражения,
которое неизбежно распространялось на все труды
жизни: на деревянные дома, шатры, повозки, ору­
жие, ткачество и прежде всего, возможно в самом
начале, — на украшения и одеяния для собственного
тела. Вероятно, горшки представляют собой лишь от­
блеск того стремления к воплощению мироощуще­
ния, чья основная задача заключалась в значимом
украшении тела и дома. Это зависит не только от са­
мого факта многоцветной росписи, которая является
лишь техническим способом, независимо развивав­
шимся в различных точках Земли — как в Перу —
и неоднократно уступавшим штриховке или вообще
371

отсутствующим в Северной Евразии. Единственным
в своем роде является многозначительное выражение
метафизической догадки в непроизвольном направ­
лении, в порядке и распределении спирально и вол­
нообразно движущихся линейных образов. Это не
значимый результат, а отдельный мотив, [это] даже
не «стиль» в определенном месте и на протяжении
ряда поколений, но дух подобной передачи образа,
который объединяет бесчисленные специфичные
типы выражения сквозь тысячелетия в глубокое
единство. Здесь, на высоком полузимнем Севере,
где отдельный человек осознает себя в ожесточен­
ной борьбе с природой, отделяется, а не растворя­
ется духовно в ее полноте, как в тропических мест­
ностях, здесь, где он с детства становится все более
одиноким и сохраняет собственный душевный рост,
абстрактный, подвижный, передающий всякое лич­
ное настроение орнамент является для него чем-то
большим, нежели просто заполняющим узором. Он
представляет собой сущность мира. Он раскрывает
ему чувственный смысл защитной кровли, несущей
балки, на собственном теле — смысл частей и чле­
нов, на сосуде — смысл выемки и опорной поверх­
ности, на инструменте — его внутреннюю «силу»;
он возвышает неодушевленный предмет до одушев­
ленного существа, который в более поздние време­
на достаточно часто получал имя, как, например, меч
или корабль.
Древнему Западу незнаком орнамент такого вида
и такой глубины. Он лишь заполняет голые поверхно­
сти штрихованными линиями. Для него более высо­
кое выражение всегда подражательно1 и пластично,
что соответствует духу наполненного светом края, не
знающего тумана и проблем, пасмурных дней и бес1
Об имитации и орнаменте см.: Закат западного мира, т. I,
гл. III, § 8.

372

конечных ночей. Здесь преобладает чистая форма
каменной обители мертвых, отчетливый путь к ней
через крытые коридоры или аллеи сфинксов, менгир
и «воздвигнутое» тело египетской статуи, стоящей,
сидящей или лежащей в вечном покое, и, наконец,
фигурная сопутствующая настенная фреска, кото­
рая не таинственно намекает на смысл жизни, а ри­
сует саму жизнь в ее насыщенном изобилии.
Это — различие между обеими возможностя­
ми художественного оформления: орнаментальной
и подражательной, от отдельной души к миру или
от всеобщего мира к отдельной душе; и за этим стоит
глубочайшее различие двух тысячелетних мировоз­
зрений: северного, которое по своей природе чув­
ствует влияние безличных, бесформенных, неося­
заемых, неумолимых сил, и западного, которое видит
человеко- и звероподобные божественные существа
и пытается победить их или защититься от них как
от действующих лиц. Это — последняя противопо­
ложность между пантеизмом и политеизмом, безы­
мянной судьбой и названным отдельным богом. Ис­
панская вера в Мадонну и германская вера в Тора
являются, в сущности, различными видами «веры».
Тор и госпожа Метелица были олицетворениями сил
природы, грозы и летнего шелеста леса, они не были
людьми, личностями. Легенды и сказки не должны
вводить в заблуждение. Это нечто иное, чем теоло­
гия: нордическая сказка показывает ощущение, за­
падная догма ограничивает божественные фигуры.
«Тянь» (Небеса) Конфуция и «божество» досократиков, а также немецких мистиков не являлись боже­
ственными образами.
И потому мировоззренческий орнамент Северной
Евразии никогда не вырождается вплоть до состоя­
ния пластической имитации.
В последнем дохристианском тысячелетии вол­
нистый спиральный орнамент по всей обширной
373

территории перешел в животный орнамент, кото­
рый на Востоке всецело преобладал в оформлении
в китайской высокой культуре; теперь известно до­
статочно подлинных изделий эпохи Чжоу и Хань,
и у меня нет ни малейших сомнений в том, что зна­
менитая пейзажная живопись этого времени, ко­
торая известна нам лишь по описаниям, развилась
из орнаментики стен домов и шатров. В живописи
с началом христианской эры это по-прежнему до­
казывается обращением с облаками, волнами и ли­
ствой. Дальше, западнее, сюда относятся бронзовые
изделия Ордоса, Луристана и Кавказа, сибирское,
скифское и сарматское искусство, на крайнем Запа­
де — множество элементов Гальштатской культуры
и этрусское 1 искусство и, наконец, кельтско-аварско-германский 2 звериный стиль до и после Велико­
го переселения народов. Здесь нигде не стремились
к пластичному подражанию определенному телу жи­
вотного. «Взволнованность» сама по себе всегда была
темой, «ткачеством» в нордической среде, которая
прояснялась в изгибах орнамента в головы, ноги,
хвосты, крылья, когти. Мы называем это фантасти­
ческим, однако для художников того времени это
было не что иное, как результат глубокого метафи­
зического погружения в живую природу и ее силы.
В последний раз эта одушевленная орнаментика пе­
реживала расцвет в готической соборной пластике,
когда она обвивала и пронизывала стены, колонны
и арки и даже включала в себя человеческие фигу­
ры в одеждах. Она совершенно приспосабливается
к архитектуре, которая в основе своей есть и хочет
быть не чем иным, как орнаментом.
Само собой разумеется, что в этом обширном
круге форм на протяжении тысячелетий отражаются
1
2

Rostovtzeff. Le centre de l'Asie. 1929. S. 39.
Koch В. Oseberg und Luristan. 1931. II. S. 17.
374

крайне разные варианты такого мировоззрения, раз­
ные расы, традиции, личности, а также то, что в от­
дельных мастерских гончары, кузнецы и ткачи фор­
мировали весьма характерные вкусы. Несмотря на
это, внутреннее единство все еще сохраняется. Уча­
ствуют ли в этом непосредственно глиняные сосуды
или нет, а также какого вида и с какой интенсивно­
стью — это зависит от случайности, от того, какое
значение имеют сосуды в культуре дома, являются
ли они предметом роскоши и прежде всего суще­
ствовали ли мастерские, которые могли развивать
амбициозность художественных успехов.
Из этой раннеисторической области вследствие во­
енных выступлений, которые вновь и вновь исходили
из Средней Азии по всем направлениям, отдельные
племена и целые толпы таких разбросанных осколков
[племен], отдельные кланы и отряды воинов тянулись
на Юг, завоевывая или убегая. Появился тип назем­
ного кочевника, соответствующий морскому кочев­
нику атлантического побережья. То, что произошло
на Востоке и в Центре, не должно обсуждаться здесь;
однако на далеком Западе около 2000 года до н. э. мир
трипольских племен был уничтожен нашествием «на­
родов ямной культуры»1. Это было [точно так же],
как позднее при вторжении скифов и атаковавших
с ними народностей, которое, по моему убеждению,
имело успех после кельтского переселения народов,
а еще позже — при появлении гуннов, из-за которых
произошло германское переселение народов; также
приблизительно в 2000 году все тучи мелких племен
должны были встрепенуться и перейти в движение,
чтобы не быть разгромленными и уничтоженными,
как многие другие. При этом следует учитывать край­
не небольшую численность людей, как я упомянул
выше. Такие группы от 10 до 1000 человек — большее
1

Reallexikon der Vorgeschichte. XIII. S. 49 f.
375

число встречалось крайне редко — очень часто уходи­
ли в безлюдные леса, болота и горы. Им нужно было
сражаться с силами природы больше, чем с оседлыми
людьми, которые в то время легко решались бежать
или идти вместе с ними. Мы находим таких завоева­
телей или беженцев в Фессалии, где это подтверж­
дает противостояние стилей Сескло и Димини, а так­
же в других местах вплоть до Пелопоннеса. Однако
следы южнорусской орнаментики можно найти даже
в Южной Италии, на Мальте и на Крите в эпоху Камарес1, и в подобных случаях следует полагать, что
отдельные ремесленники попадали туда в качестве
переселенцев, беженцев или пленных.
Несомненно, это случилось и на Крите, где в язы­
ке форм эпохи Камарес, которая, кроме того, несет
в себе отпечаток западного мироощущения и де­
монстрирует тесные взаимосвязи с Сардинией, вос­
точной Сицилией, Мальтой, значительно меньше
с Египтом, четко выделяются нордические элементы.
Разумеется, речь идет не о вторжении целых племен,
а об отдельных гончарах или основанных ими ма­
стерских, или мастерских, на которые они оказали
влияние, чье богатство форм порой лишь едва уло­
вимо напоминает южнорусские мотивы. Мореплава­
ние приблизительно в 2000 году до н.э., как я пока­
жу далее, уже давно продвинулось в Черное море,
и, очевидно, оттуда, а также с адриатического побе­
режья похищались люди, не только галерные рабы
и красивые женщины, но иногда и умелые мастера,
которым позволяли работать на себя дома. Все это
проявляется лишь в смутных очертаниях, однако уз­
нать из керамики больше о подлинных исторических
фактах не удается.
1

Даже в Египте со времен XII династии. Сюда относят оттиски
со спиральным орнаментом на пуговицах, которые гораздо раньше
встречаются в Китае и на Украине.
376

8
Гораздо важнее нечто отрицательное, что никог­
да не рассматривалось в полном значении. В общей
массе критских находок отсутствует любой намек на
историческое, политическое и даже биографическое
сознание, которое, например, полностью преоблада­
ло среди людей египетской культуры с самых ран­
них времен Древнего царства.
Отсутствует также обозначающий 1 это посред­
ством надписи как таковой образ персон, имевших
значение в общественной жизни, а в особенности
отдельных лиц, будь то статуи, рельефные изобра­
жения на печатях, вазах, инструментах или на фре­
сках в домах и гробницах. Достаточно изображений
на стенах и вазах, чтобы увидеть, что они все были
без надписей. Однако подпись любого содержания
также превращает сценические изображения из
жанровых картин в картины определенных уникаль­
ных, то есть исторических или биографических со­
бытий2.
В целом отсутствует употребление минойских ти­
пов шрифта в монументальных целях, даже монумен1

В первобытном чувстве людей раннего исторического пери­
ода и все еще сегодня у детей и примитивных натур «представле­
ние» человека сначала осуществляется посредством прибавления
имени. Вместе с ним его личность «запечатлена» в образе. Точ­
ность узнавания часто вообще не играет никакой роли. Сходство
в рамках художественной характеристики всегда являлось неодно­
кратно оспариваемой проблемой. Объекту изображения даже не
нужно было быть человеческим образом. Каменной глыбы, дере­
вянной сваи, куклы или пары штрихов на стене было достаточно,
чтобы посредством имени, по-египетски «ка», изгнать носителя
имени, так как портрет изначально представлял собой запрещаю­
щее действие, а не художественное произведение. Лишь намного
позже искусство овладевает новой возможностью выражения, ко­
торая вообще не являлась повсеместной.
2
«Сражение всадников» становится вследствие этого «Сраже­
нием при X», «Свадьба» — «Бракосочетанием Y». Детали при этом
могут быть вымышленными, как в большинстве случаев и бывает.
377

тальная форма этих шрифтов. Они с самого начала
представляют собой исключительно частные и кур­
сивные шрифты, несмотря на то что египетский
шаблон является очень четким. Ни стена, ни арка,
ни гробница не демонстрируют ничего подобного —
вновь в сильнейшей противоположности Египту, не­
смотря на тесные, даже политические отношения
с этим государством с начала XVI столетия. Однажды
мы, вероятно, также узнаем, что глиняные таблички,
на которые историки возлагают столь большие на­
дежды, не содержат ничего или почти ничего кроме
счетов, торговых договоров и в лучшем случае ри­
туалов.
На многочисленных фресках эпохи Кафти, а так­
же на связанных с ними роскошных вазах отсутству­
ет любой намек на политические события — битву,
встречу, покорение, награду, наказание, подношение
дани и, что наиболее изумительно, какую-либо сцену
из жизни мореплавателей, в то время как на Ниле
ими украшены все гробницы, святилища и дворцы.
То, что изображено, имеет либо культовую природу,
как, например, бои быков с наблюдающей «общи­
ной», жертвоприношения и процессии, либо являет­
ся идиллией: цветочные поля; отдыхающие, свобод­
ные, кормящие, подстерегающие жертву наземные
животные; удивительно хорошо видимые морские
животные между водорослями и рифами; дети, сры­
вающие крокусы, — то есть блаженная жизнь в Эли­
зиуме [Elysion]. И только на этом основывается сход­
ство с множеством египетских фресок в гробницах,
отображающих то же желание, а именно жизнь
мертвых в потустороннем мире.
Таким образом, ничего от «царского дворца»
и «государства»! Здесь отсутствует символика цар­
ского костюма, которую перенял из Египта асси­
рийский, хеттский, а позже халдейский и персид­
ский двор, — прежде всего крылатый солнечный
378

диск. Если бы Кносс был такой же резиденцией, как
Фивы, Вавилон, Ниневия, то помещения «дворца»
выглядели бы совершенно иначе, а искусство имело
бы совершенно иные задачи.
Выражение «дворец Миноса», которое Эванс
сделал знаменитым в слишком узком свете эллин­
ских представлений, совершенно вуалирует взгляд
на определенные исторические факты. Видят толь­
ко Кносс, притом как политический центр остро­
ва, как лишь царскую резиденцию, как «империю»,
и путают то, что действительно было обнаружено,
с сооружением аристократической английской ре­
зиденции в XX веке 1 . Кроме того, можно упустить
нечто важное. Кносс, как и Фест, одиноко лежал на
равнине. О «городе» не может быть и речи. Если
и были аристократические резиденции влиятельных
людей, то они располагались в строениях Тилиссоса, Малии, Агиа-Триады, «малом дворце» и «царской
вилле», расположение и планировка которых были
совершенно другими. В Кноссе и Фесте отсутствуют
залы, которые могли бы быть необходимы для вы­
полнения обязанностей владыки того времени. По­
мещения небольшие и узкие, как монашеские кельи.
А все крупные прибрежные места располагались на
восточной оконечности острова.
«Роскошные покои», совершенно очевидно, яв­
ляются культовыми помещениями. То, что впослед­
ствии ионийские поэты подразумевали под словом
άσάμινθος, то есть «ванна», — об этом слове еще
пойдет речь — не говорит ничего о том, что там
купали, как и зачем. Даже в эпоху Римской импе­
рии ванны и саркофаги часто не различались, и во
многих случаях одно использовалось вместо другого.
1

«Ванна царицы!» Очевидно, у Их Королевских Величеств
были раздельные спальные и гостиные комнаты, как в романе
Голсуорси.
379

И также мало нам известно о том, как я уже упо­
минал, кто или что восседало на «троне Миноса».
В египетских надписях всегда говорится лишь о «Ве­
ликих [страны] Кафти», то есть, очевидно, о коллегии
жрецов или торговцев, чья резиденция находилась
в Кноссе (и Фесте), как расположенный в стороне
храм Посейдона Геликонского, принадлежавший
союзу ионийского торгового патрициата. Поэтому
центр морской мощи, как и в Ионии, мог находиться
где-то в другом месте, а именно в самой восточной
части острова. Если бы существовал один «царь Кри­
та» или два, то египетские писари, крайне хорошо
осведомленные в государственных делах, выража­
лись бы иначе.
Всего этого крайне мало, однако я не верю, что
глиняные таблички, если их удастся расшифровать,
существенно прояснят политико-историческую кар­
тину. Все же в одном я уверен твердо: именно в эпо­
ху Камарес керамика, кроме упомянутых северных
черт, в гораздо меньшей степени определяется Егип­
том, чем дальним Западом, «Таршишем», то есть
Сардинией, восточной Сицилией, Апулией, Мальтой,
Тунисом; так же и в эпоху Кафти, несмотря на силь­
ный отпечаток египетской мировой цивилизации,
которого никто не мог избежать, и принципиальное
родство с религиозными воззрениями, стиль жизни
в основе своей не являлся египетским. И это указы­
вает на то, что как властители эпохи Камарес, так
и ранее властители эпохи Кафти, вероятнее всего,
происходили с территории дальнего западного Сре­
диземноморья, чем из Ливии.
Об истории острова вопросов больше, чем от­
ветов, однако я полагаю, что необходимые вопросы
хотя бы стали здесь по меньшей мере более четки­
ми, другие, поскольку они [возникли] вследствие не­
правильного рассмотрения или постановки, исчезнут
в будущем.
380

В III тысячелетии, когда население острова мог­
ло составлять не более 50 тысяч человек, возможно
не более 10 тысяч, среди крохотных племен, оби­
тавших тут и там, несомненно, были и такие, кото­
рые, как и на Кипре, состояли в каком-либо родстве
с другими племенами в западной Малой Азии. На
это указывают вытесненные позже во внутренние
области культы гор и еще более явный факт, что в то
время на восточной оконечности располагались не­
большие гавани, такие как Мохлос и Псира, наход­
ки в которых выдают связь с Египтом, то есть суще­
ствовало мореходство, очевидно, осуществлявшееся
через Библ и вдоль побережья южной Малой Азии.
Эти гавани были оставлены или разрушены к концу
тысячелетия. Это может указывать на политические
изменения в западной Малой Азии — пиратская
крепость в Трое II была уничтожена в это же вре­
мя — и, кроме этого, также на последующее вли­
яние упомянутой здесь гибели трипольской культу­
ры вплоть до этой местности. Это также могло быть
следствием высадки близ Феста и Кносса западных
племен, которые в качестве родовых склепов остави­
ли после себя в первом случае купольные сооруже­
ния, а во втором — нураги под «дворцом»1, как по ту
сторону, в Тиринфе, — большую ротонду. Кажется,
что в то время связь с Малой Азией была прервана
надолго. Принесли ли с собой эти завоеватели язы­
ки, которые сохранились дольше? Принадлежит ли
«протохаттский язык» источников из Богазкёя, не
связанный ни с одной известной североевразийской
языковой группой, к совершенно забытой семье за­
падного или североафриканского происхождения?
1

Эти постройки настолько не похожи друг на друга, что они,
вероятно, могут указывать на происхождение племен из совершен­
но разобщенных местностей западного Средиземноморья: одно,
например, из восточной Испании или Туниса, другое — из Сар­
динии или Апулии.
381

В таком случае благодаря последующей политической
судьбе он был бы занесен туда [в Богазкёй/Хаттусу],
где на нем все еще говорила часть населения во вре­
мена младшего Хеттского царства. Имели ли мало­
азиатские культы богини-матери то же происхожде­
ние на Западе и появились ли в том же тысячелетии?
Во всяком случае, они не сочетаются с миром севе­
роевразийской религиозности.
Определенно именно в то время были открыты и,
соответственно, пройдены большие морские пути из
западного Средиземноморья в северную Адриатику
и к южнорусским берегам. Это были, без сомнения,
небольшие толпы самых отважных искателей при­
ключений, истинные пираты, которые отваживались
на подобное. Повсюду они создавали укрепленные
крепости, как, например, важная Троя II, которая за­
крывала морской пролив; возможно, также некото­
рые эмпории вблизи крупных речных устьев от Дона
до Дуная; однако редко доходило до длительного по­
селения племен столь малой численности. Подтверж­
дением их присутствия и происхождения служат на­
ходки на восточном адриатическом побережье (Винча) и в курганах восточной Болгарии: ракушечные
кольца, необработанная керамика западного типа,
прежде всего многочисленные примитивные камен­
ные и глиняные статуэтки женщин культового зна­
чения, которые повсюду четко обозначают морские
пути того времени из Испании, Сардинии, Сицилии
и Мальты и связаны с культами богини-матери древ­
него Запада. Поэтому очевидно, что их в большом
количестве можно найти даже в самых древних сло­
ях на Крите и Кикладах.
Эта преобладающая тенденция передвижений
в первой половине III тысячелетия пересекается
в его второй половине с другой — тенденцией внутриконтинентального передвижения североевразий­
ских кочевников, которые, среди прочего, навсегда
382

проложили пути от устья Дуная и из Истрии к Пело­
поннесу. Их движение или хотя бы судьба отдель­
ных беженцев подтверждается более или менее яв­
ным влиянием спирального орнамента до Мальты
и Крита.
Однако «приблизительно в 2000 году» очень раз­
витая культура Мальты была полностью уничтоже­
на (племена были истреблены или бежали?), и поч­
ти одновременно на Крите обе важнейшие точки
в центре острова начинают занимать более сильные
западные племена, которые впредь должны были
образовывать постоянную часть населения. Связа­
ны ли каким-то образом оба события между собой?
Добрались ли сюда остатки мальтийских племен?
Идет ли речь о крупных событиях, которые затро­
нули еще более далекие области? Об этом мы никог­
да не узнаем ничего достоверного. Однако являет­
ся ли сооружение строений эпохи Камарес в обоих
местах единообразным или противоположным друг
другу и осуществлялось ли оно в один определенный
промежуток времени? Является ли стиль декоратив­
но-прикладного искусства здесь и там полностью
тождественным или обнаруживаются племенные
различия? Не следует забывать о том, что подобная
разница уже следует из вышеупомянутых купольных
захоронений и нурагов. Выдает ли техника строи­
тельства определенные черты будущего малоазиат­
ского типа, например, в Богазкёе? Тогда подчинен­
ные предшественники в качестве ремесленников не
были бы к этому непричастными. По крайней мере,
примитивная керамика свидетельствует об их даль­
нейшем присутствии.
Во всяком случае, они, как крестьяне и пасту­
хи, были вытеснены с плодородной части острова
и продолжали свой жалкий образ жизни прежде
всего в горах. Так как новые морские племена эпо­
хи Камарес, захватившие центр острова, вероятно,
383

как позже филистимляне1, этруски, дорийцы и во­
обще почти все отряды завоевателей, в подобном
положении изначально состояли исключительно из
мужчин и заводили детей с похищенными женщи­
нами побежденного населения, то они в расовом и,
вероятно, также в языковом отношении постепенно
приближали свою гибель. Так или иначе, начиная
с XII в. до н.э. филистимляне очень быстро стано­
вились хананеями, а «турша» — италиками, однако
организация племен, которая по своей форме пред­
ставляла вооруженный и господствующий народ,
сохранила свою «идею», и это имеет значение для
истории. Или язык людей эпохи Камарес внедрялся,
так как был зафиксирован при помощи собственной
письменности?
Когда затем «около 1600 г.» кафтийцы основали
свою морскую державу, район Кносса и Феста очень
быстро перестал быть самым важным на острове.
Этот вопрос вообще еще не рассматривался. Кафти снова отстроили на восточной оконечности остро­
ва Мохлос и Псиру, заложили важные прибрежные
плацдармы в Като Закро, Петросе, Палекастро, то
есть они сместили центр своих связей в сторону
Алашии2. Однако какое значение тогда имели для
них прежние места пребывания в Кноссе и Фесте?
Было ли могущественное жречество предыдущей
эпохи, которого страшились и щадили по религи­
озным причинам, там само по себе силой, которой,
возможно, доверили хранение общих архивов? Были
ли при восстановлении великих святилищ возведе­
ны для наблюдения впервые основанные господские
1
Известная египетская картина, на которой они движутся с те­
легами, запряженными волами, с женщинами и детьми, конечно,
не доказывает ничего против того, что эти женщины похищены.
2
Существовали ли подобные поселения к западу от Феста —
не установлено до настоящего времени. Под именем кидонов мо­
жет скрываться еще много тайн.

384

виллы Агиа-Триады близ Феста и Тилисса близ Кносса? В подобных вопросах кроется подлинная история
великих перемен, произошедших в то время, однако
они останутся без ответа.
9

Что означало слово «Минос» на том языке, из
которого оно происходит? Было ли это имя боже­
ства1 или исторической личности, например основа­
теля или законодателя известного святилища в на­
чале эпохи Камарес, который, возможно, однажды
мог побывать в Египте, или военного основателя
державы Кафти, который затем восстановил соору­
жение и продолжил жить там как мертвец и прини­
мать жертвоприношения? Или это было потомствен­
ное имя, которое возводило его носителя на самую
высокую должность? 2 Или титул, появившийся от
функционального обозначения, как, например, пон­
тифик, или от известного имени, такого как Цезарь?3
Или оно значило не что иное, как Бог или Владыка,
то есть владелец священного округа? В Египте мно­
гие божества не имели собственного имени, а на­
зывались просто «из Тонента» или «из Нехеба»4.
На западносемитском, то есть в другой прибрежной
зоне «Алашия», то же самое означали Ваал5 и Мелек — Господин, Владыка, которые всегда должны
были сопрягаться с названием объекта. Мелькарт оз1

Или его воплощения, например священного быка?
Оба верховных жреца святилища Пессинунта всегда называ­
лись Аттис и Баттакос, из которых, по меньшей мере, первое было
в то же время именем бога; оба жреца храма Олбы в Киликии, где
название Кафти позже сохранилось в форме Иафет, всегда назы­
вались Аякс и Тевкр. А как насчет «Миноса и Радаманта»?
3
Или Лабарна, имя древнего хеттского царя, которое впослед­
ствии в официальном словоупотреблении стало обозначением вла­
стителя вообще.
4
Meyer Ε. Geschichte des Altertums. I. 2. § 182.
5
Ibid. II. 2. S. 140.
2

385

начает «Царь города»1. И точно в таком же смысле
эллины использовали в области доэллинских культов
слово «герой», которое, по моему мнению, проис­
ходит из древнеиндоевропейского, но догреческого
языка 2 . Персей — герой, то есть «господин» Микен.
К этому «западному» понятию почти обязательно
относится гробница героя. «Волоокая» Гера — не
кто иная, как древняя госпожа края Аргоса, также
не имя3. Ее культ, начиная с гомеровской эпохи, не­
прерывно угасал. Ваалами в Карфагене официально
называли членов правящего бюргерства, собственно­
стью которых был город, и почти то же самое озна­
чало в «Илиаде» выражение «герой», использовав­
шееся для воинов, которые у себя на родине были
владыками, господами области. Значение героя или
полубога лежит еще глубже. Являлось ли название
«Миноа», которое впоследствии носили некоторые
места, острова, предгорья от Сицилии до Палестины,
изначально обозначением собственности? Возможно
ли, что точно так же название «Атнай» [Афины] пер­
воначально обозначало замковый холм в качестве
владения богини с догреческим именем?
Потустороннюю жизнь «минойской» религии не
следует искать в греческих сказаниях эпической
ранней эпохи. Тогда господствовал североевразий­
ский слой завоевателей, а также их мировоззрение.
Все образы и истории были созданы из северного
видения и ощущения или преобразованы в пересказ;
только имена большей частью происходят из древ­
них времен и многократно прослеживаются — но не
всегда! — еще на старом месте. Кроме того, между
упадком могущества Кафти и пробуждением антич­
ной души лежат столетия. Названия переходили из
1

А именно Тира, ср. Athene Polias [Афина Полисная (др.-греч.)].
Во фракийском, согласно греческому свидетельству, слово
«герой» означало имя божества.
3
Wilamowitz. Glaube der Hellenen. I. S. 237.
2

386

одного языка в другой, пока они не получили грече­
скую форму, отчасти переводились (Пасифая, феаки), а связанные с ними сказания также часто из­
меняли смысл и формулировку. Примечательно, что
греки геометрической эпохи вообще ничего не знали
о дворце в Фесте, и даже имя Миноса в то время
значило мало. Оно, вероятно, сохранилось из множе­
ства, по меньшей мере, столь же важных имен лишь
потому, что прикрепилось к огромным руинам, кото­
рые на языке XIV или XIII века до н. э. назывались
«лабиринтом». К этим развалинам с выветренными
фресками и темными ходами, в которых, вероятно,
тут и там еще раскапывали ценности, прикрепля­
лись новые легенды о Минотавре, Пасифае и Ари­
адне, созданные из фантазии, которая, несомненно,
больше не была кафтийской. Таким же образом по­
явились бретонские сказания о великанах, напри­
мер о менгире («каменный человек») и дольмене
(«каменный стол»), о значении которых в качестве
гробниц за 2000 лет до переселения кельтов после
римской эпохи и не подозревали. В противополож­
ность этому у побежденного населения представле­
ния о царстве мертвых, блаженных островах, судьях
мертвых остались живыми не только на Крите, но
и стали известны по всему Западу во многих ва­
риантах, прежде всего в южной Италии, Сицилии,
Сардинии с этрусским побережьем напротив и в
районах купольных захоронений в Греции. Поэты
и воины раннеантичного слоя правителей не желали
знать об этом. Такие [представления] снова пробива­
ются наверх лишь с VII в. до н. э. вместе с «дионисийской» религией, которая приобретает значение
у населения растущих городов и снова выводит на
свет многочисленные названия доисторических вре­
мен. Ошибочно делать вывод об этом мире сказаний
и образов мыслей на основании комбинаций антич­
ных писателей из Фракии или Фригии. Этот мир
387

давно был в этой стране, до господствующих племен;
но только теперь [он] снова обретает силу, а имен­
но в значительной степени вплоть до эпохи Римской
империи, пока господствующий слой не был погло­
щен созданной им же самим культурой. С этого на­
чинаются надежды и страхи потустороннего мира,
культ быка с коронацией в мистерии Митры1, оргиазм, питье крови и совершенно чуждая патриар­
хальному Северу роль женщины в осуществлении
публичных культов2.
Однако насколько древним является имя «Минос»
и к какому языку оно принадлежит? Оба вопроса,
в сущности, обозначают одно и то же. Вновь и вновь
необходимо предостерегать вести речь о конкретных
пеласгийском, карийском, эгейском праязыках. Это
научные выдвижные ящики, в которых все доступ­
ные названия, корни и окончания за столетия сме­
шаны в кучу, чтобы облегчить дело. Разумеется, на
Крите, как и повсюду в то время, говорили на мно­
гих языках, не только параллельно, но и последова­
тельно. Я еще продемонстрирую, что даже окончания
-nthos (Tiryns, Korinth, Labyrinth [Тиринф, Коринф,
Лабиринт]) и -essos (Tartessos, Odessos, Halikarnassos
[Тартесс, Одессос, Галикарнас]) происходят из раз­
ных языков, которые лишь после 1400 года и именно
по политическим причинам получили более обшир­
ное и географически разнообразное распростране­
ние. Также очевидно, что племя [строителей] нурагов из Кносса и племя [строителей] купольных
гробниц из Феста, которые к концу III тысячелетия
на века превратили обе эти местности в ключевые
точки политического формирования острова, име­
ли неодинаковое происхождение и, таким образом,
1
Сам культ вместе с именем божества приходит с востока, од­
нако роль быка в нем — западная.
2
Даже в Древнем Китае и Индии жрица была чем-то смеш­
ным. Кассандра становится жрицей в поэзии лишь с VII столетия.

388

разговаривали на разных языках. Но сохранились
ли эти языки в эпоху Камарес или даже во време­
на Кафти? Как языки крестьян — возможно, как
языки господ, — определенно нет. К языку Феста,
кажется, принадлежат имена Радамант (также Брадамант) и Бритомартис, а также Велханос, которое
встречается только здесь1. Однако из какого языка
происходят аналогичным образом несомненно крит­
ские названия Кронос 2 и Корибанты? Нам даже не­
известно, как называли святилище в Кноссе или эту
местность в эпоху Кафти, так как греческие писа­
тели знали уже другие названия — Трита и Кайрат.
Если последнее верно, то который из них почитал­
ся до окончательного уничтожения дольше другого?
В слово «Трита» вложено имя великого божества,
в греческой форме — Тритон. С ним связаны Тритогенея (прозвище Афины)3, Амфитрита, тритопаторы (возможно, жречество) и судья мертвых — Триптолем, негреческое имя которого все же, очевидно,
начинается с Трит-. Тритон — название многих рек,
в том числе реки и озера на ливийском побережье.
В греческой легенде это — морское божество. Мож­
но ли из этого сделать вывод, что к эпохе Кафти
так называли бога мореплавания или моря, вероятно
того, кто направлял души на барке мертвых на тот
свет?
Безусловно лишь то, что слова «Тартар» и «Эли­
зий» по своей первоначальной форме происходят
из языка Кафти, так как они также стали распро­
страненными обозначениями маршрута моряков,
1

Находятся ли Фест и Гефест, оба являющиеся догреческими
именами, Велканос и итальянский Волканус, который позднее ото­
ждествлялся с Гефестом, в тесной взаимосвязи?
2
У Гомера и Гесиода Кронос восседает в Тартаре, у Пиндара
и Эсхила — на блаженных островах. Было ли это лишь имя Миноса на другом языке?
3
Также Трито и Тритония.

389

что было возможным только во времена морской
мощи этого господствующего племени. Однако имя
Минос должно быть очень древним, если оно, как
я полагаю, родственно малоазиатскому «Мен». В до­
шедшей до нас литературе и надписях это божество
или то, чем оно обычно являлось или чем оно между
тем стало, впервые появляется лишь с V века до н. э.
и затем упоминается все чаще, но это свидетельству­
ет только о том, что доантичный низший слой со сво­
ей культурой и мифами медленно врастает в высо­
кую религиозность античности. Разумеется, поздние
греческие писатели желали распознать в нем бога
Луны, так как в греческом языке наряду с церемо­
ниальным выражением «Селена» встречалось еще
одно слово μην для Луны, которое, вероятно, являет­
ся заимствованием из какого-либо иного северного
языка; и мода последних десятилетий, которая по­
всюду ищет и находит почитание Солнца и Луны,
обсерватории, солнечные колеса и тому подобное,
снова восприняла это1. Но если «Мен» называется
καταχθόνιος, то есть подземным, и τύραννος, если су­
ществуют обеты τα Έκάτα και Μανί, а царская клят­
ва понтийских князей, согласно Страбону (XII, 557),
звучала как τύχην βασιλέως και Μήνα Φαρνάκου,
если в бесчисленных древних местных культах [это]
слово связано с редкими именами собственными из
давно забытых языков, которые частично являются
явным родительным падежом или притяжательными
прилагательными2, тогда без всяких сомнений сле1
По малоазиатским представлениям (не Мена!), растущий
лунный серп доказывает противоположное. Вследствие женского
месячного цикла он является древним символом богини-матери.
В Испании с древнейших времен он прослеживался на иберий­
ских, финикийских и римских надгробиях вплоть до Мадонн Мурильо. Имена меняются: Танит, Исида, Венера, Мария, но идея
остается прежней.
2
Μην Τιάμου, Καυαληνός, Άζιοττηνός, Καμαρείτης и т. д.

390

дует, что речь идет о продолжающей действовать
мертвой душе основателя племени, культа, места или
династии и вместе с тем о божестве мертвых запад­
ного стиля, которое обладало священной гробницей
и культом. Таким образом, именно [кафтийскому],
а не к фригийскому или лидийскому языкам при­
надлежит «Манес», который слыл предком лидий­
ских царей и прародителем фригийцев. Это [имя]
значительно древнее этих двух племен. Возможно,
даже имя халдейского царя Менуа принадлежит
к данному кругу, и поэтому предположение Лемана-Хаупта о том, что правящий элемент государства
Урарту каким-либо образом попал туда с юго-за­
пада Малой Азии, обретает правдоподобность1, тем
более что этот великолепный знаток халдейской
культуры наряду с ее очень сильной взаимосвязью
с североевразийским языком форм, прежде всего
с вышеупомянутым животным орнаментом с нача­
ла I тысячелетия до н.э., снова и снова указывал на
тесную взаимосвязь с Критом и дальше со средней
Италией в технике строительства и ковки, а также
художественном выражении. Конечно, путь был об­
ратным2. Древний Запад простирал историческое
влияние своих племен, которые были там, где хо­
тели, — повсюду в глубине континента Передней
Азии. Об этом свидетельствуют армянские, равно
как и исследованные Э. Бранденбургом3 ханаанские
скальные камерные постройки, которые имеют свои
гораздо более древние прототипы на всех побере­
жьях западного Средиземноморья. И отсюда же [из
культуры Кафти] происходит вера в продолжение
жизни в потустороннем мире, в царство мертвых4
1

Armenien einst und jetzt. IL S. 678; Klio. 27. S. 350.
То есть от Кафти на Ближний Восток. — Примеч. А. Р.
3
Die Denkmäler der Felsarchitektur. 1930.
4
Поэтому весьма вероятно, что феаки — если слово являет­
ся греческим и означает «седые люди» (Wilamowitz. Glaube der
2

391

и судью мертвых, в гробницу вождя как святыню
и центр племени и таким же образом в значитель­
ную часть культов героев на территории догреческих
купольных гробниц. В некотором смысле это связа­
но с «дионисийской» религиозностью: в этом запад­
ном мировоззрении соприкасаются мысли о зачатии
и смерти, как и через тысячелетия — вера в непо­
рочное зачатие и умирающего Спасителя [Heiland].
Бахофен впервые обратил внимание на символику
половой жизни, которую мы называем непристой­
ной, в гробницах и культах целой области и на этом
основании пришел отчасти к очень важным, отчасти
к фантастическим выводам. Оргиазм и культ мерт­
вых здесь неразрывны, как карнавал и Страстная
пятница в сегодняшней Юго-Западной Европе. Так­
же Дионис — это убиенный и воскресший Спаси­
тель. Как и ладья мертвых в культе Осириса, корабль
играет такую же роль у Диониса. Согласно широко
распространенному мнению, слово «карнавал» про­
исходит от «carrus navalis». Я также уже указывал
на вероятное родство имен Афродита и Ферефасса.
И поэтому важно, что богиня-мать Запада глубоко
проникает в Малую Азию и Сирию. В III тысячеле­
тии вышеупомянутые женские глиняные идолы ука­
зывали путь вплоть до Черного моря. Во II тысячеле­
тии это были великие культы и храмы: «Артемиды»1
в Эфесе, Геры, «госпожи»2, — в Самосе и Аргосе,
Великой матери — в Пессинунте, Афродиты —
в Пафосе на Кипре, на противоположном берегу —
Hellenen. I. S. 314) — вернулись к представлениям эпохи Кафти,
согласно которым они отправили мертвых на остров Блаженных,
и отсюда происходит образ счастливой страны феаков. Однако это
настолько всецело преображено фантазией эолийско-ионийских
поэтов — более древнее изложение нам неизвестно, — что любая
попытка разыскать из этого первообраз или тем более географи­
ческое положение является бессмысленной.
1
Даже это имя, разумеется, моложе культа.
2
Игра слов: Гера — Herrin, госпожа. — Примеч. M. М.
392

культы Астарты, которые не имеют ничего общего
с вавилонским мировоззрением. Это все было бы
невозможным без посредничества Крита: путь из
Тартесса в Алашию неизбежно ведет через место,
где были придуманы эти понятия.
Священный бык также пришел сюда [в восточное
Средиземноморье] с Запада как воплощение боже­
ства, так как оно в своем образе сильнее всего про­
являло «жизнь» как силу, ярость и плодовитость. По­
мимо Египта множество свидетельств его почитания
дала нам прежде всего древняя Сардиния1, однако
в них также нет недостатка в Испании, на Мальте
и в древнейшей Южной Италии.
В доисторической Южной Азии крупный рогатый
скот имел совершенно иное значение. Его оберега­
ли как благородную жертву богам; он был священен
не как объект, а как средство культового действа.
Отсюда не позднее чем в IV тысячелетии исходит
сначала его разведение и использование жрече­
ством, а затем крестьянством. Он был древнейшим
настоящим «домашним животным»2. Бык никогда не
был здесь богом, а лишь его символом, его священ­
ным животным, поэтому он смог стать созвездием.
1
Altheim F. Studi е materiali di storia delle religioni. 1934. XII.
P. 145 ff. [журнал, основанный в 1925 году Раффаэле Петтаццони. — Примеч. А. Р.]
2
«Идея» домашнего животного, замещение охоты разведени­
ем, возникла здесь задолго до наступления вавилонской высшей
культуры и уже в IV тысячелетии проникла отсюда в Восточную
Азию, Европу и Северную Африку. Важным было не только его
мясо; спокойная, торжественная сила шага сначала применялась
для передвижения телег во время культовых процессий; а затем
повсеместно для всеобщей транспортировки грузов и для тяги
плуга. Здесь появилась сама колесная телега. По примеру жрецов
и влиятельных людей мелкие крестьяне использовали идею раз­
ведения для более мелких животных — овец, коз и ослов. Гораздо
позднее разведение лошади лежит в основе совершенно новой, во­
енной идеи, о которой следует рассуждать в ином контексте. Я на­
мекал на это в Ostasiatische Zeitschrifte. 1934. Heft 1—2. S. 56 ff.

393

На евразийском Севере, где в среде безличных сил
не видели божественных личностей, бык наряду
с другими животными или вслед за ними был лишь
олицетворением и отличительным знаком человече­
ских организаций — кланов, племен, силы вождя или
дружины.
Таким образом, на Крите поклонение быку воз­
никает уже в начале III тысячелетия. Однако «бои
быков», принесение человека в жертву посредством
божественного быка — многочисленные картины не
содержат ни малейшего намека на то, что бык мог
бы быть убит (безоружной!) жертвой, — принадле­
жат исключительно к религии Кафти. Они возни­
кают вместе с младшими дворцами, то есть «около
1600 года», и их высокий стиль приходит в упадок
вместе с морским господством Тартесса и Алашии.
В серии образов можно проследить, как бойцы
становились все более и более дрессированными,
так что бог должен был довольствоваться намеком
на жертву. Смерть постепенно сменилась спортив­
ной игрой, в которой во время больших празднеств
собирающаяся толпа находила свое удовольствие.
Таким образом, все действа, окутанные изначально
священным благоговением во всех религиях, посте­
пенно погружаются в чистые зрелища — церковные
мессы и карнавал. Бои гладиаторов в римском цирке
происходят от поединка, в котором соратники мерт­
веца близ его трупа жертвовали себя в его честь1.
Точно так же игры быков, которые, как показыва­
ют остатки произведений живописи приблизительно
1
Испанские бои быков, чье очень древнее происхождение
до сих пор почти не выявлено, были еще во времена барокко сугу­
бо опасной привилегией дворянства. Человек в одиночку выходил
навстречу животному со шпагой в руке, чтобы продемонстриро­
вать свою ловкость. Только в XIX столетии это выродилось в зре­
лище черни, когда профессиональные группы бойцов занимались
всего лишь кажущимся опасным занятием. С каждым быком «кон­
чали» приблизительно за 20 минут.

394

XIV столетия до н.э., пришлись по вкусу владельцам
замков в Тиринфе и Микенах, несомненно были
лишь простыми развлечениями без религиозного
смысла, в которых либо участвовали профессиональ­
ные акробаты, либо убивали рабов и пленников.
Религиозные учения, которые в ранний пери­
од теоретического мышления так сложно охватить
и выразить в языке, например о жизни после смерти
и о необходимости постоянного ухода за умершим,
не могли появиться без профессионального жрече­
ства, которое развилось одновременно с великими
священными захоронениями. Сама каменная усы­
пальница могла быть творением и центром племени;
практику культа не понимали и не осуществляли ни
вождь, ни его люди. Правильное знание обычаев было
тайной, драгоценной привилегией отдельных семей
или группы, которая самостоятельно выбирала себе
и воспитывала последователей. Воевать, охотиться,
рыбачить, грести мог и должен был каждый мужчина
племени, но жреческая деятельность являлась техни­
ческой профессией, как гончарное дело или ковка,
первой духовной профессией наряду с древнейшими
ремеслами. Вместе со жрецом начинается ученость.
Его «наука» правил, методов и приемов могла быть
еще очень примитивной, а количество жрецов в и без
того небольшом по численности племени — слишком
незначительным; в принадлежности [ к жречеству] ле­
жала власть, которой нужно было уметь пользоваться.
Практический культ и теоретические познания обра­
зуют единое целое1, а вместе с растущей культурой
появляется жреческая иерархия одновременно с дог­
матическим храмовым учением и вместе с тем, по край­
ней мере на Западе, естественная противоположность
верховного жреца — вождю, святыни — племени2.
1
2

Закат западного мира, т. II, гл. III, § 15.
Закат западного мира, т. II, гл. IV, § 2.
395

Божества здесь — божества не племени, а святынь;
и только лишь потому, что они находятся внутри
территории племени, отдельное племя обладает
преимуществом [в виде] защиты и большой [оборон­
ной] крепости или [обладает] недостатком [в виде]
враждебности [соседей]. Борьба между теократи­
ческим и мировым государством, между духовной
и государственной политикой зародилась на древ­
нем Западе, несомненно, уже в IV тысячелетии и вы­
росла в западных высоких культурах от египетской
до западноевропейской [abendländischen] в метафи­
зическую страсть вплоть до потрясений, которые
угрожали всему духовному существованию. Она до­
стигла вершины в церковном государстве, которое
образовалось вокруг храма-гробницы Петра, в пап­
ской иерархии, которая вела борьбу с Орсини и ро­
дом Колонна, с Флоренцией, Миланом, Неаполем
и также со всеми королевскими домами христиан­
ского мира.
[Все] это относится к тому, что каждая святыня
обладала своим собственным учением и своим соб­
ственным культом, благодаря которым «можно было
стать блаженным». [Такое положение] было полно­
стью развито уже в Египте, а история этой высокой
культуры пропитана непрерывной борьбой великих
храмов друг с другом и против династий, которые
становились игрушкой жреческих интересов, как
только утрачивали собственную силу. Гробницы
Осириса находились в Бусирисе, Мемфисе и Абидо­
се. Мощам Осириса поклонялись во многих местах,
например его голове — в Абидосе. Некоторые части
тела имелись в нескольких экземплярах, совершен­
но как в католической церкви. Жречества Гелиополя, Фив и Мемфиса, государств в государстве, вели
большую политику и творили историю, которая мало
изучена и не учитывается в исторических представ­
лениях. Наконец, приблизительно в 1085 году до н.э.
396

род верховного жреца Амона из Фив благодаря Херихору завладел египетским троном.
Должны были существовать факты ранней исто­
рии, которые этому1 соответствовали по внутренней
форме и тенденции, если не по величине и отдален­
ности влияния во времени и пространстве, в Брета­
ни, в Испании, на Мальте и Сардинии, как только
каменные сооружения культов гробниц получили
монументальный образ. Они навсегда преданы заб­
вению, однако невозможно, чтобы они отсутствова­
ли рядом со строениями. На окраине большой обла­
сти все же существуют более поздние следы. К ним
относятся иерархические жречества в конгломерате
остальных, более древних отдельных религий, ко­
торый римляне обозначали как этрусскую религию
и от которого они получили очень сильные элементы
в форме авгуров, гаруспиков и даже коллегии пон­
тификов 2 в своем собственном городе. Таким же
образом друиды, чья иерархия была внутренне со­
вершенно чужда кельтам как северным племенам,
были переняты из религии местных племен древнего
Запада. Доказательство заключается в том, что кель­
ты Малой Азии не имели ни малейшего намека на
[их наличие] — так же как и кельты в Паданской
низменности, и что вместо этого они заимствовали
древнее святилище в Пессинунте, благоговейно по­
клонялись и с благородством занимали там жрече­
ские должности собственными семьями3. Все так же,
как и с папством, самыми страстными защитниками
1

Борьбе культов и их жречеств. — Примеч. А. Р.
По организации, учению и деятельности она [коллегия] была
совершенно «западным» явлением. «Северное» затрагивает лишь
тот факт, что она всегда опиралась на политику правящих семей,
то есть в некоторой степени являлась домашним жречеством го­
сударства.
3
Раньше даже полагали, что обозначение оскопленного жрече­
ства как даШ происходит от собственного названия галлов, однако
оно значительно древнее.
2

397

которого были кельты и германцы. Это были «слу­
жение» и верность, часто даже вопреки собственно­
му убеждению.
У евразийского Севера был иной способ придать
форму своей набожности. Не существовало жрече­
ства как особой организации, как «церкви» наря­
ду и в противоположность племени и государству,
также не было властолюбивого учения и символи­
ческого храмового сооружения. Народ на жарком
ленивом Юге охотно передавал мысли и поступки
в культовых делах другим и следовал за ними. Од­
нако здесь, на Севере, каждый [человек] был своим
собственным жрецом и имел свои собственные мыс­
ли о внешних силах и свое отношение к ним, и он
отвергал любое принуждение, желавшее узнать его
личную веру или обратить ее в «исповедание». При­
чина того, что эти мысли, несмотря ни на что, имели
общие черты, заключалась в сходном инстинкте, а не
в духовной выучке. Религиозный индивидуализм,
внутренняя свобода, стыд обнажить перед чужаками
свои самые потаенные чувства и убеждения, «проте­
стантизм» против любой попытки обосновать власть
над душами, поскольку это остается его последним
смыслом, всегда существовали от Северной Европы
до Китая как форма веры всех глубоких натур. То,
что ей снова и снова приходилось утверждаться ка­
ким-либо образом против духовного желания власти
обществ и что победоносный протест регулярно ста­
новился основой новой ортодоксальности и церкви,
принадлежит непосредственно к характеру западной
духовной истории1.
На Севере повсюду pater familias заботился
о доме, вождь — о племени, об отношении к силам
1
Это остается в силе [для движений] от лютеранства и каль­
винизма, от вольтерьянцев, якобинцев и социалистов до вольно­
думцев прошлого столетия, а также всех философских и научных
школ.

398

окружающей среды1, а их уважение, их положе­
ние при определенных обстоятельствах зависели
от «счастья»2, священной силы, [наличие] которой
доказывалось посредством успеха при выполнении
обрядов и вообще при любом поступке. В Китае
из этого появилось учение о приносящей счастье
«добродетели» императора. Если космические силы
поражали землю засухами, наводнениями, болез­
нями, поражениями, то причина заключалась в не­
достаточной «добродетели» правителя. С этим тес­
но связано поклонение virtus, fortuna, spes Augusta
в императорском Риме. Повсюду существовали го­
сударственные, родовые и домашние культы, однако
не было независимого храмового культа. Жрец-годи
в древней Исландии, шаман в Северной Азии, «бо­
гомолец» (chuh) в Китае, пурохит (домашний свя­
щенник) древнеиндийских царей ведической эпохи
являлись, как и [реальные] прообразы поэтических
образов Калханта и Тиресия, частными лицами, ко­
торые благодаря своему дару пророчества, волшеб­
ной силе и искусству заклинания образовывали ре­
месло и которых вызывали, если нуждались в них3.
Там, где в высоких культурах североевразийской
формы духовенство было властью, как в ведической
Индии и в готической Западной Европе, это осно­
вывалось на том, что господствующие племена за­
воевателей обнаруживали это могущество, почитали
его как волшебную силу и пользовались им в пол­
ном соответствии с древнеримской формулой: di
1
Wissowa G. Religion und Kultus der Römer. S. 412 f.; WUamowitz.
Glaube der Hellenen. I. S. 36 ff. Schindler B. Das Priestertum im alten
China. S. 4, 35.
2
Grönbech V. Die Germanen / / Chantepie de la Saussaye, Lehr­
buch der Religionsgeschichte. 1925. II. S. 555 ff.
3
Maspero H. La Chine Antique. 1927. P. 197 ff. Религиозная
функция племенного вождя сохранилась в Риме — как в эллин­
ских городах-государствах — в форме тех sacrorum.

399

quibus est potestas nostrorum hostiumque1. Равно как
и в античном мире городов-государств государства
жрецов в Дельфах и Элевсине выступали в каче­
стве инородных тел с глубокой древности; второе,
разумеется не без сопротивления, присоединилось
к Афинам, а первое утверждалось против эллинской
идеи государства, после того как в долгих боях отсо­
единилось от фокийского племенного союза. Однако
не иначе обстояли дела и в отдаленном восточном
районе мира Кафти: государствами в государстве
были Дидим близ Милета, храм Эфеса, кипрские
святилища, жреческая иерархия которых всегда бро­
салась в глаза мыслящим иначе грекам, и «Божьи
города» в хеттском царстве2. Подобно Бранхидам из
Дидимея3, которые были против ионийского [наро­
да] , жрецы Пессинунта выступили против галатского
народа, к которому они принадлежали по рождению,
чтобы действовать в интересах храмового государ­
ства. «Служение было сильнее крови»4.
На основании подобных фактов родственного
культурного окружения нам необходимо судить о по­
ложении эпохи Кафти, о которой непосредственно
мы ничего не знаем. С одной стороны, факт олигар­
хического господства на море, с другой стороны —
святыни западного стиля, которые были основаны
древними, вероятно, давно исчезнувшими племе­
нами и которые с тех пор должны были проводить
свою собственную политику, даже если их жрецы
происходили из первых семейств Кафти, находятся,
1

Untergang des Abendlandes. I. S. 518 [Закат западного мира.
С. 439]. «Боги, в чьей власти мы и враги» (лат.). [Цитата из Тита
Ливия, VIII, 9, 6. — Примеч. М.М.]
2
Götze А. Kleinasien. 1933. S. 96.
3
Дидимей (Дидимейон) — святилище Аполлона Дидимея под
Милетом. Бранхиды — милетский знатный род. И Бранхиды, и Ди­
димей — слова, происходящие из карийского языка. — Примеч.
ММ
4
Stähelin F. Geschichte der kleinasiatischen Galater. 1907. S. 77.

400

вероятно, в какой-то взаимосвязи с началом и кон­
цом господства Кафти и в обоих случаях сопрово­
ждались полным разрушением великих храмов.
10
Что касается священства, следует также упомя­
нуть тот элемент культа, который всюду развивался
и сохранялся священниками и всегда оставался тес­
но связанным с его судьбой, — письменность, свя­
занную с устным словом. Разумеется, я не думаю
о попытке расшифровки минойских типов письма,
однако существуют основополагающие вопросы, ко­
торые до сих пор не были поставлены или которые
почти не принимаются во внимание.
Письмо и чтение являются по своему происхож­
дению жреческим тайным знанием1. Вместе с про­
фессией священника в целом появляется ученость
в своей самой примитивной форме. Его «знание»
культовой практики и мифической теории — это
самый ранний вид науки, из которой развились все
последующие теории и практики естествознания,
медицины, философии. Даже основные понятия се­
годняшней теоретической физики происходят, без
осознания этого, из христианской теологии готиче­
ских веков2. Однако со знанием связанного со слова­
ми письма и чтения начинается «образование», неза­
висимо от того, может ли это кто-то делать самосто­
ятельно или поручает другому писать и зачитывать
вслух. Оно означает обладание осознанием пись­
менно зафиксированного, духовно оформленного
1

Об этом в книге «Закат западного мира», т. II, гл. II, § 13. Шко­
лы писарей со времен возникновения шумерского и иероглифиче­
ского письма всегда и повсюду относились к святилищам, храмам,
мечетям, монастырям и церквям. Даже англо-французское слово
clerk, обозначающее писаря, происходит от clericus, то есть свя­
щенник времен Каролингов и норманнов.
2
Закат западного мира, т. I, гл. VI.
401

сокровища достигнутой, унаследованной культуры.
Написанное является памятью всех высоких куль­
тур, которую отдельный человек приобрел за свою
жизнь в соответствии с уровнем своей личности.
Это является смыслом всей исторической, мировоз­
зренческой и прочей «литературы». Тот, кто духов­
но живет лишь одним днем и мыслит лишь своими
суждениями, не имеет культуры.
Вид и способ передачи информации другим по­
средством выбранных, логически значимых знаков
определяются воспринимающим органом — глазом
или ухом. Первоначально между ними отсутствует
какое-либо предпочтение. Оба метода общения по­
явились, как только у человека возникло нечто ин­
дивидуально отличное, чтобы сообщить об этом, то
есть как только человек полностью перестал жить
в зверино-инстинктивном общем сознании. Таким
образом, они оба являются одинаково древними
и восходят к V тысячелетию. Однако все же суще­
ствует одно важное различие: зов, крик или свист
можно услышать, доколе достигает звук, а он длит­
ся лишь одно мгновение. Образный знак для глаза
можно увидеть лишь тогда, когда ищешь его или
замечаешь случайно, однако он продолжает суще­
ствовать, может сохраняться и переноситься вместе
с движимыми предметами, например куском коры.
Он обращен прежде всего к тем, кто отсутствует на
момент передачи знака. Это освобождает сообщение
от ограничений «здесь» и «сейчас». Один способ мы
называем в наиболее полной форме устной речью,
другой — буквенным письмом. Однако оба спосо­
ба известны нам в своей самой ранней форме даже
сегодня. Каждый маяк посылает световые сигналы
в ясную погоду, а в туманную — звуковые. Дорож­
ные знаки могут быть переданы посредством дорож­
ного указателя или, например, вытянутой руки либо
посредством звуков. При любой работе с группой
402

людей, при строительстве, мореходстве, на охоте
или на войне объясняются с помощью зова или кив­
ка. Один способ совершенно независим от другого.
Любой может передать графический символ «7» по­
средством фонетического знака в своем языке, од­
нако мы все одинаково понимаем его и без этого.
«Попрошайничество» нищих и бродяг у дверей дома
не зависит ни от какого словесного языка.
Истинное образное письмо, то есть язык для
глаза, передает значение сообщаемого посредством
знаков, которые знающий человек для понимания
не только переносит в слова, но и связывает непо­
средственно с желаемым и задуманным. В сущно­
сти, оно не «читается», а воспринимается само из
себя. Образное письмо (пиктография) не связано ни
с каким звучанием слова, которое ничего не может
привнести в толкование. Оно также, собственно го­
воря, не было создано, а появилось «самостоятель­
но» и постепенно обогащалось отдельными знака­
ми с возрастающей преднамеренностью до запаса
знаков, благодаря которому в конце концов можно
было выразить все необходимое. Среди знаков есть
те, которые очевидны каждому, и те, чье значение
необходимо выучить.
Лишь вместе с этим и наряду с необходимостью
учиться бегло говорить словами, с чем первоначаль­
но наверняка справлялись лишь взрослые мужчины
в деятельной жизни, мало-помалу и с трудом1, и что
впервые в течение последующих тысячелетий с на­
следуемым развитием мышц языка постепенно было
перенесено в первые годы детства, когда лепечут
фразами прежде осознания их смысла2, появилась
1

Spengler О. Der Mensch und die Technik. S. 39 ff. [Человек
и техника... С. 471 ел.]
2
Существовал ли приблизительно в 3000 году в Египте и Вави­
лонии уже в целом «детский язык», то есть речь до духовной зре­
лости понимания? Как давно произошло то, что с помощью органа
403

другая необходимость — научиться писать, редкая,
восхитительная и трудная наука, лишь для немно­
гих имевшая практический смысл, которому, однако,
придавалось могущественное влияние. Между тем
языки в устойчивых фонетических знаках — словах
благодаря развитию грамматики, то есть техники
построения предложений1, достигли такого совер­
шенства среди людей в рядом живущих племенах,
что теперь смогло произойти нечто решающее —
подчинение языка для глаза как средства языку для
уха, использование графических символов уже не
для желаемого, а для фонетического знака, который
в свою очередь выражает желаемое, и вместе с тем
привязка образной письменности к отдельному язы­
ку. Ведь в этом заключается чреватое последствия­
ми различие, которое обнаружилось в начале двух
самых древних высоких культур при графическом
закреплении сказанного. Чистый образный язык 2
независим от любого словесного языка. Его содер­
жание соразмерно «переводится» на каждый из них.
Однако словесное письмо выражает определенный
язык, звуковую структуру которого оно закрепляет
символически. Последовательность знаков переда­
ет не смысл, а звуковую последовательность пред­
ложения, как очередность нот — мелодию, так что
знаток на основании чтения написанных символов
вслух может воспроизвести сказанное звуком при
условии, что он владеет представленным языком 3 .
речи начали строить настоящие предложения вместо подражания
простым звукам слов?
1
Закат западного мира, т. II, гл. II, § 11.
2
Такой является наша система чисел и тем самым весь язык
знаков нашей математики. Каждый математик без труда читает
дифференциальное уравнение на своем разговорном языке.
3
Мы понимаем иероглифическое письмо, однако не можем его
прочесть, так как нам практически ничего не известно о произ­
ношении знаков, а именно о содержании гласных в слогах. По­
добным образом дело обстоит со словесными знаками на бронзе
404

Лишь тогда знаки и понимание становятся истинным
письмом и чтением.
Этот переход от образных знаков к словесным
произошел уже не самопроизвольно, а осуществлял­
ся планомерно, хоть и не сразу, привыкшими писать
людьми, которые при этом осознавали свою цель.
Речь идет об абстрактном творении заинтересован­
ных кругов, а именно внутри жречества зарождаю­
щихся высоких культур, так как правильный выбор
и расстановка знаков (это начало «орфографии»,
чтобы читатель точно повторил то, к чему стреми­
лись писатели) представляли собой бесконечно труд­
ное искусство для неуклюжих рук и понятийно мало
тренированного мышления того времени. До тех пор
пока две тысячи лет спустя не возникло письмо бук­
вами, очень долго нужно было быть учеником, пре­
жде чем человек овладевал большим набором зна­
ков и понимал, как правильно их употреблять. По­
этому неверно говорить, что «египтяне» изобрели
и использовали иероглифическое письмо. Ни один
«народ» никогда не изобретал письма. Если при­
нять численность населения страны приблизительно
в 2500 году до н.э. за 1—2 миллиона, то, вероятно,
около 2 тысяч человек могли по-настоящему писать
и, самое большее, несколько тысяч — расшифро­
вывать написанное. Для остальных это было таин­
ственным искусством, граничащим с колдовством.
То, что однажды сказанное могло быть отправлено
или сохранено в сундуке, чтобы при виде этих кара­
кулей повторить все предложение за предложением
позже или через годы, было чем-то совершенно за­
гадочным — достижением людей, которые очевид­
но обладали сверхъестественными силами. Для лю­
дей, которые не могли читать и писать, в рукописи
эпохи династии Чжоу и даже с древнефиникийскими надписями,
хотя они написаны буквами.
405

заключалась — и заключается еще сегодня — не­
объяснимая сила, так что ее использовали для за­
клинаний; например, врачебный рецепт, вместо того
чтобы отнести в аптеку, прикладывали к больному
месту, а письмо уничтожали нераскрытым, так как
перед неизвестным содержанием испытывали страх,
как перед враждебным существом. Однако не сле­
дует думать, что люди в Древнем царстве, которым
позволяли описывать камеры саркофагов текстами
мертвых, могли бы их прочесть. Текстам приписы­
валось магическое влияние именно потому, что их
никто не понимал.
Именно на этом основывалась сила людей, зна­
ющих письмо, без которых вскоре никто не мог
обойтись. Ибо искусством духовных или полуду­
ховных писцов теперь воспользовалось государство,
которое как политическая форма организации над
первоначальными племенами могло быть образова­
но лишь при данном условии. Так как государство
больше племени, люди которого в любое время мо­
гут собраться в одном месте, оно имеет границы,
которых не достичь в течение нескольких часов,
и соседей, с которыми необходимы определенные
длительные соглашения. Переписка, преобладающая
над устной договоренностью на месте и на мгнове­
ние, также принадлежит к этому понятию1. Племя
немыслимо без худо-бедно преобладающего языка,
государство — без переписки, потому что государ­
ство представляет собой административное един1

Там, где в североевразийских высших культурах государство
вследствие индивидуалистического жизненного уклада развивалось
очень медленно, как в Индии и в античности, письменность также
возникала с запозданием. Несмотря на это, брахманская письмен­
ность, созданная по поздневавилонскому образцу, должна быть
значительно старше эпохи Будды, [в отличие от того], как пред­
полагается сегодня, либо ей должно было предшествовать иное,
возможно, словесное или слоговое письмо, которое вследствие не­
долговечных материалов бесследно исчезло, как и все постройки.
406

ство с тенденцией концентрации силы с целью на­
сильственно-военного влияния вовне1. Организация
всегда является основой управления. Государствен­
ный служащий как тип в противоположность фео­
далу происходит от духовного писаря, clericus, а не
от воина. Это приложимо непосредственно к началу
государственной жизни при зарождении всех высо­
ких культур, и так как данный профессиональный
класс осознал свою необходимость и требовал со­
ответствующего ей ранга, то повсюду и всегда воз­
никали одинаковые внутриполитические проблемы
и конфликты. Бюрократия столь же стара, как и го­
сударственная жизнь в целом.
Однако торговцы и мореходы в то время в боль­
шинстве случаев также не могли писать сами;
столь же мало было областных вождей и военачаль­
ников, державших при себе писцов, как кузнецов для
своего оружия. Они должны были брать писцов —
clerks — из того же круга грамотных людей и по­
этому давали распоряжения для своих сообщений на
том языке, на который было рассчитано словесное
письмо, даже если это был не их собственный раз­
говорный язык. Ведь в этом заключается разница по
сравнению со всем образным письмом: к языковой
письменности принадлежит один и только один язык
письма. Этот факт, каким бы важным он ни был, ни­
когда не рассматривался во всей его чрезвычайной
важности. В политической зоне использования иеро­
глифов, как и в зоне древнешумерской письменно­
сти, мог быть лишь один письменный язык, однако
количество разговорных языков могло быть любым.
Поэтому ошибочно называть язык иероглифических
текстов просто египетским. В долине Нила, как и на
Евфрате, определенно существовало немалое число
1
Закат западного мира, т. II, гл. IV, § 6 ел., «Государство как
возможность есть то же самое, что история как действительность».

407

племенных языков, оставшихся без письменности
и поэтому неизвестных нам, так как их передача
с помощью тех видов словесного письма была все
равно невозможна. Лишь более поздняя клинопись,
слоговое письмо, могла быть преобразована в скуд­
ную копию других языков, и на этом основывается
ее преимущество перед иероглифами для дальнего
межгосударственного сообщения. Иероглифы, оче­
видно, передавали разговорную речь определенного
священства, возможно, язык области Гелиополя или
Абидоса. Но поскольку фараоны решающих десяти­
летий в начале III династии по своему происхожде­
нию были связаны с данным святилищем и получали
оттуда своих писцов вместе с их письменностью, то
сопутствующий язык становился языком государ­
ства, связи, права, религии и, наконец, всех обра­
зованных людей, даже если гораздо большая часть
населения говорила на другом языке. Точно так же
и шумерский язык, вероятно, являлся лишь языком
одного отдельного жречества, а также отдельного
племени, и его в то время не понимали на осталь­
ной части территории; однако благодаря шумерской
письменности он стал господствующим и оставался
письменным языком еще несколько столетий, как ла­
тынь со времен Карла Великого, когда на ней больше
не говорил ни один человек. Так же письменность
канцелярии Хеттского царства, названия народов
которого мы вовсе не знаем, необязательно должна
была быть языком тогдашнего правящего слоя. Из
бесчисленного множества имен собственных в тек­
стах ни одно не может быть разъяснено из этого
«хеттского». Так же было и в Китае, где словесное
письмо развилось приблизительно в XJV веке до н. э.
и, очевидно, в одном месте1 и выражало лишь один
1
Во всяком случае, все находки происходят из одного-единственного известного места оракулов.

408

из многочисленных племенных языков в области
реки Хуанхэ; возможно, посредством принуждения
письменность постепенно достигла односложности
всех слов в письменном китайском языке.
Идея словесного письма, то есть великая мысль
замены символического смысла изображений поня­
тийным значением, возникла независимо и одновре­
менно к началу двух древнейших высоких культур.
Из этих точек вся история письменности развивалась
во всех последующих культурах Земли, а именно от
Евфрата вплоть до Восточной и Южной Азии и по ту
сторону в более поздних культурах Америки, от Нила
на все побережье Средиземного моря и дальше на
север. Данная история никогда не будет рассмотрена
полностью, равно как и история языков. Основной
ошибкой исследования обеих специальных наук яв­
ляется то, что они приравнивают уцелевшее к ког­
да-либо существовавшему и не считаются с множе­
ством исчезнувшего позже. Существовало не семь
или девять индогерманских видов языка, а некогда
ранее — сотни, из которых немногие отдельные язы­
ки сохранились в ходе политической судьбы народов
и развились до новых языковых семей.
Во всех высокогорных долинах Северной Евразии
от Хингана до Пиренеев находятся остатки давно ис­
чезнувших языковых групп, которые напрасно пыта­
ются включить в известные нам кавказскую, древнеалтайскую, индогерманскую группы. Еще хуже
обстоят дела с видами письменности, подавляющее
большинство которых бесследно утрачено вследствие
недолговечности материала. Беспрерывно обнару­
живаются новые, целые гнезда, например, в Малой
Азии, на Крите, в Библе1 и Рас-Шамре [Угарите]2,
[причем] некоторые из них оказываются для нас со1
2

American Journal of Archaeology. 38. P. 198.
Friedrich J. Ras Schamra. 1933.
409

вершенно изолированными, как на Фестском диске
или на острове Пасхи. То, что мы называем исто­
рией письменности, практически полностью состоит
лишь из пробелов, которые никто не рассматривает
всерьез.
То, что распространялось и копировалось, было
не самой письменностью, что было совершенно не­
возможно при словесном письме, а идеей письма, за­
креплением произнесенных слов с помощью знаков,
и это происходило не от «народа» к «народу», а от
одного святилища, резиденции или торговой площа­
ди к другим. Зависимость одной письменности от
другой является, в сущности, ложным представле­
нием. Потребность, привычка письма распространя­
лась не среди людей в целом, а в профессионально
пишущих, очень узких кругах. Были предприняты
бесчисленные, отчасти примитивные и неумелые,
отчасти удачные попытки достичь для собственного
языка того, чего достигли другие для своего, и лишь
немногие из них вследствие политических событий,
с которыми они были связаны, приобрели широкий
успех.
При этом, вероятно, важную роль играли вто­
ростепенные обстоятельства. В то время как и для
иероглифов, и для шумерской письменности вслед­
ствие привычки быстрого письма использовался кур­
сивный шрифт, предъявила свои права тенденция
к пояснению речевого символа, которая указывала
на различные направления. В Вавилонии словесные
знаки постепенно заменялись слоговыми знаками,
чтобы можно было также приблизительно воспро­
извести другие языки. Возможно, это было связано
с тем, что семитский язык аккадцев достиг господства
на всей территории, и писцы в их канцеляриях уви­
дели необходимость в изобретении нового письма,
если они не желали использовать шумерский язык
так же, как в святилищах. В Египте даже появились
410

знаки для отдельных согласных, однако характер
словесного письма остался неизменным. Это про­
изошло оттого, что монументальное использование
высечения на всех каменных сооружениях и роспи­
си на всех предметах служения мертвым требовало
изобразительного закрепления, в то время как в Ва­
вилонии повседневная передача вопросов, ответов,
приказов, просьб богам и людям, и притом на глиня­
ных табличках, сохраняла господство. Письменность
Инда, вероятно, была изобретена по древнешумерскому образцу чисто словесного письма, в то время
как молодая письменность брахми или ее начальная
стадия, которая со своими практически 50 знаками
совершенно отчетливо обладает характером перво­
начального слогового письма, застрявшего в своем
развитии к алфавиту, [видимо], была набросана пу­
тем различных неизвестных промежуточных форм
в соответствии с идеей типов письма II тысячелетия.
Еще больше утраченных словесных письменностей
на пути от Персидского залива заставляют предпо­
лагать китайская письменность и почти на два тыся­
челетия более молодая письменность майя, которые
обе, по моему предположению, были созданы на ос­
новании видов письма древнейших храмов в ЮгоВосточной Азии. Об этом я буду говорить позднее.
С этим я вновь возвращаюсь к Криту. Крупные
сооружения эпохи Камарес и небольшие прибреж­
ные области того времени на восточной оконечно­
сти — Мохлос и Псира — обладают множеством
типов рисуночного письма; Эванс различает иеро­
глифическое письмо А и Б, а также пиктографиче­
ское письмо, третье из которых, вероятно, являлось
подлинным словесным письмом, то есть обозначало
определенный язык1. Таким образом, существовало
1

В современном понимании речь идет о линейном письме А и Б
и о более древнем плохо дешифруемом критском иероглифическом
411

нечто большее, чем жреческий цех писцов. Вероят­
но, здесь, как и в других местах, придавалась важ­
ность тому, чтобы посторонние не поняли систему
[письма]. Знаки, очевидно, создавались по образцу
монументального, а не курсивного [египетского] ие­
роглифического письма1, то есть не писем на папи­
русе (хотя подобный вид письма, разумеется, был
известен, и некоторые, особенно ученые люди даже
могли их писать), а надписей на скарабеях, оружии
и инструментах, что, как и для индской письменно­
сти, позволяет сделать вывод о довольно примитив­
ном употреблении — для формального обозначения
чего-либо из культовых действий: жертв, молитв,
вопросов оракулу или важных личностей или гиль­
дий; отсюда множество печатей, знаки которых на­
поминают по своему типу наши марки торговых до­
мов, ремесленные знаки и гербы или более ранние
подписи людей, которые не умели писать; или, на­
конец, напоминают о выполнении заданной работы.
Впрочем, связь индских поселений Мохенджо-Даро
и Хараппы с Вавилонией имеет некоторое сходство
со связью Кносса и Феста с Египтом. Безусловно, на­
дежда выяснить язык на основании таких рисунков
и графических знаков основывается как здесь, так
и там на непонимании их несинтаксического харак­
тера. Напротив, начертание остатков письма эпохи
Камарес, из которых могли сохраниться только на­
царапанные на твердом материале, демонстрирует,
что эти знаки должны были выписывать не тщатель­
но, а, скорее, бегло, то есть по египетскому способу,
чернилами на деревянных табличках или папирусе.
Следовательно, сохранились лишь исключения. Обписьме (а также о минойском иератическом силлабарии, наиболее
известном по Фестскому диску), но ни в коем случае не о пикто­
графии. — Примеч. М М
1
Вероятно, по пути через Библ или ливийское побережье, где,
пожалуй, идее письма способствовала разновидность иероглифов.
412

ширных текстов из последовательных предложений,
вероятно, никогда не существовало.
Совершенно новая манера письма начинает­
ся с того момента, как только кафтийцы приходят
к власти и развивают свое крупное мореходство
в Тартесс и Алашию. Было создано слоговое письмо1,
которое таким образом могло и, вероятно, должно
было служить для звукового закрепления множества
языков. Сохранение образного характера и множе­
ства отдельных знаков эпохи Камарес доказывает
то, что цех писцов и, вероятно, принадлежавшее
к нему жречество пережили политический перево­
рот, по крайней мере, в одном месте, так как новые
господа знали, как их употреблять. Лежит ли дан­
ная письменность в основе нового языка? Я нахожу
это по меньшей мере правдоподобным. Этот язык
будет обиходным языком мореплавания из Алашии
до Тартесса. Во всяком случае, теперь есть более
крупные последовательные тексты, очевидно, тор­
гового и отчасти, пожалуй, даже религиозного со­
держания. Как уже было сказано, совершенно от­
сутствует монументальная форма и ее применение
в полнейшей противоположности Египту, с которым
отношения теперь, в эпоху гиксосов, стали более
слабыми и, вероятно, менее дружелюбными. Эпоха
Кафти решительно смещает акцент своих духовных
и практических отношений в Алашию, на «дальний
Восток», то есть в зону вавилонской цивилизации,
и оттуда происходит идея чисто слогового письма2,
которое совершенно чуждо египетскому письмен­
ному искусству. И оттуда происходит также приме­
нение глиняной таблички для передачи сообщений
курсивным шрифтом, которая, несомненно, только
1
Согласно Эвансу, линейное письмо А, ср. многочисленные
труды Зундвалля [Sundwall] в Acta Academiae Aboensis и Archäol.
Jahrbuch. 30. S. 41 ff.
2
С применением отдельных словесных знаков (идеограмм).

413

теперь играет важную роль наряду с деревянными
табличками и папирусом. Этот очень практичный
метод для хранения документов распространил­
ся благодаря купцам по крупным торговым путям
от Евфрата до Сирии (Рас-Шамра, Библ) и Малой
Азии (Кюль-Тепе уже приблизительно в 2000 году
до н.э., Богазкёя и, вероятно, до окрестностей Милета), и вскоре его также использовали в Египте
для азиатского транспортного сообщения (Тель-эльАмарна). Данный способ, возможно, пришел через
Кипр на вновь основанные торговые рынки восточ­
ной оконечности Крита, как позже — алфавит, са­
мая ранняя греческая форма которого происходит
из Крита (наряду с Мелосом и Ферой)1. Возможно,
лишь дипломатические сообщения с Египтом велись
посредством документов на папирусе; тогда именно
политические тексты были бы утрачены для нас.
Насколько важна была письменность данного но­
вого типа, ясно из того, что вместе с перестройкой
святилища в Кноссе (около 1500 года до н.э.), ко­
торая происходила приблизительно в одно и то же
время с сооружением поместий Тилиссоса у Кносса
и Агиа-Триады у Феста, а также с основанием даль­
нейших мест торговли на восточном Крите, и кото­
рая, таким образом, раскрывает важные политиче­
ские события в самом Кноссе — и, кажется, толь­
ко здесь, — появляется новая разновидность этого
письма (линейное письмо Б).
Очевидно, что в мире морской торговли кафтийцы говорили на большом количестве языков, некото­
рые из которых были важны настолько, что писцы
должны были понимать и писать на них. Поэтому
само собой разумеется, что в этой широкой области
по образцу письма кафтийцев появилось большое ко­
личество других слоговых письменностей для других
1

Schwyzer Е. Griechische Grammatik. 1934. I. S. 144.
414

языков и других направлений торговли, а также мо­
реплавания. Большинство из них были утрачены на­
всегда, однако кроме второго кносского письма [Б]
нам известно кипрское, которое возникло в то же
время1, а также так называемое рисуночное пись­
мо с западного побережья Малой Азии, где в горах
близ Эфеса и Милета сохранились не только самые
первые «хеттские» скульптуры, но и самые древние
примеры этого письма на Сипиле близ Смирны и на
Кара-Бель близ Эфеса, нашедшие особое примене­
ние в государстве Богазкёя, вероятно, для переда­
чи «протохаттского» языка, который, несомненно,
находился в значительной и еще неизвестной нам
связи с возникновением этой империи. Эта пись­
менность даже пережила это государство и гораздо
позже оставила свидетельства в юго-восточной Ма­
лой Азии вплоть до Сирии, — доказательство того,
что изначально она не служила для записи хеттского
канцелярского языка. Однако подобные виды письма
были созданы не только в Алашии, но и в Тартессе,
несмотря на то что этот «дикий Запад» сильно от­
личался от высокоцивилизованного побережья во­
круг Кипра. Рибеццо [Ribezzo] на давно найденной
золотой табличке из восточной Сицилии2 обнаружил
слоговое письмо, которое по количеству и типу зна­
ков наиболее тесно было связано с критско-кипрским. И я весьма склонен согласиться с предполо­
жением Хаммарстрёма3 о том, что древнеиталииские
алфавиты, как и латинские названия букв и этрус1

О письменности Фестского диска, а также Тиринфа и Фив
сегодня еще нельзя ничего сказать (Sundwall J. Zur vorgriechischen
Festlandschrift// Klio. 22. S. 228 ff.). [Дешифровка кипро-минойского письма и Фестского диска к настоящему дню продвинулась
весьма существенно, а линейное письмо Б полностью дешифрова­
но. — Примеч. М М ]
2
Rivista Indo-Greco-Italica. 1927. XI. Fase. 3/4. P. 63 ff.
3
Beiträge zur Geschichte des etruskischen,
lateinischen,
griechischen Alphabets. 1920.
415

екая манера письма, в которой гласные часто, кажет­
ся, не обозначались, а подразумевались, отчасти раз­
вились из типов слогового письма, причем не совсем
до конца.
В Алашии, прежде всего на торговых площадках
сирийского побережья, соприкасаются оба великих
мира и стиля письма, о которых как раз шла речь:
шумерско-азиатский Восток и египетско-средизем­
номорский Запад. Здесь, где две древнейшие ци­
вилизации пересекались в своих кругах излучений
и сталкивались крупнейшие морские и наземные
пути тогдашнего мира, существовало множество
важных языков общения, которые хорошо долж­
ны были знать как писцы, так и их господа. Изуче­
ние множества обширных письменных систем было
столь же необходимым, сколь трудным и долгим.
Поэтому здесь приблизительно в середине II тыся­
челетия, когда уже перешли к курсивным знакам
для слогов и некоторых согласных, появилась идея
разбивать каждое слово на самые простые звуковые
элементы, о которых полагали в то время, что они
являются общими для всех человеческих языков.
Мысль витала в воздухе, и наверняка были предпри­
няты многочисленные попытки, чтобы обнаружить
полный ряд таких знаков. Преимущество очевидно:
можно было не только сэкономить время для изуче­
ния трудных знаковых систем, но и передать с по­
мощью новых все языки и чужие слова. Алфавит
также был задуман как универсальное письмо. В то
время еще никто не мог знать, что это заблуждение,
даже утопия.
Не существует четкой границы между слоговым
и буквенным письмом. Знаки согласных, как и в
письме брахми, в этрусском и в персидском (кли­
нописном) алфавите, изначально также часто обла­
дали некоторым вокальным содержанием, хотя это
и не осознавалось создателями. Кипрское письмо
416

можно обозначить, например, как полуалфавитное.
Из возникших подобным образом систем за несколь­
ко последних лет стал известен клинописный алфа­
вит Рас-Шамры [Угарита], которым, согласно новым
находкам, писали вплоть до палестинской глубин­
ки1. Несомненно, существовали другие, и, вероят­
но, часть из них однажды может быть обнаружена 2 .
Из всех [алфавитов] позже всемирно-историческим
успехом пользовался так называемый финикийский,
и не потому, что он был лучше, — он слишком силь­
но рассчитан на структуру семитских и египетских
слов и также не имеет знаков гласных, — а вслед­
ствие политических причин последующей истории.
После того как приблизительно в 1400 году морское
господство Кафти было разрушено и затем столети­
ем позже бури эпохи «народов моря» опустошили
все моря, снова начались поиски старых путей к фи­
никийскому, ионийскому и этрусскому побережью.
Старые словесные и слоговые письменности были
почти все забыты; однако идея алфавитного письма
все еще жила в небольших государственных образо­
ваниях побережья вокруг Алашии, и теперь на вос­
точном Крите, в Милете, в Цере или еще где бы то
ни было она была преобразована храмовыми писца­
ми, которые сейчас должны были писать и говорить
на других языках, в алфавиты с гласными, в средней
Италии, возможно, все еще путем применения ста­
рого принципа сицилийского письма, а в западной

1
Archiv für Orientforschung. IX. S. 358. [«Архив восточных ис­
следований» — журнал, издаваемый с 1926 по 2011 год, посвящен­
ный ближневосточной филологии. — Примеч. А. Р. Древнее и ныне
общепринятое название города Рас-Шамра — Угарит. — Примеч.
М.М.]
2
Следы «дофиникийского» алфавита в Библе: American Journal
of Archaeology. 38. P. 198. Также «синайское письмо», вероятно, по­
явилось в этой области: Archiv für Orientforschung. IX. S. 358 f.

417

Малой Азии — кипрского слогового письма. На­
столько сильна была традиция «Тартесса и Алашии».
Здесь пускается в ход тот самый факт, что язы­
ковая письменность приводит к преобладанию соот­
ветствующего письменного языка. Несмотря на то
что алфавит, казалось бы, позволяет писать на всех
языках, все же в каждом алфавите существуют от­
дельные звуки, которые присущи типу людей опре­
деленного ландшафта и которые являются настолько
характерными, что они должны быть как-то выраже­
ны на письме. Затруднение, как следует их обозна­
чать, заставило повсеместно ввести особые буквы,
первыми из которых были сами знаки гласных, так
как гласные в античных языках в противополож­
ность семито-хамитским принадлежали к устойчи­
вым и характерным элементам. Однако после того,
как были созданы типы греческих алфавитов, они
обеспечили преобладание и продолжительность са­
мих диалектов, что само по себе ни в коем случае
не было очевидным. Сколько из них могло быть ра­
нее утрачено, без надписей, свидетельствующих об
их присутствии! Говорящий на греческом правящий
слой во многих местностях был очень тонким, и их
язык в соответствии с общим историческим опытом
должен был быть постепенно вытеснен языком вновь
покоренных, как это было у филистимлян, норман­
нов, галлов, франков, болгар, если бы он не стал раз­
говорным языком при помощи алфавитного письма,
получившего свое завершение в Милете (храм Дидимея) или Эфесе (храм Артемиды). Еще к временам
персидских войн в отдаленных районах, например
Пелопоннеса или Беотии и среди низших слоев на­
селения некоторых портовых мест, вероятно, едва ли
понимали, например, ионийский греческий; однако
образованные люди, «общество», которое представ­
ляло культуру, говорило лишь на своем греческом
диалекте, так как писало только на нем, и таким
418

образом алфавит весьма существенно способствовал
победе греческого языка и его роли в античном мире.
11
Время начала господства Кафти — событие, соз­
давшее эпоху мировой истории, хотя его огромное
значение в пылу раскопок, собирания и упорядочи­
вания до сих пор еще не было усмотрено1, — сего­
дня еще нельзя установить точно. «Приблизительно
в 1600 году» — лишь шаткое предположение. Так
или иначе, великий переворот на Крите происходит
в эпоху египетских революций между XII и XVIII ди­
настиями (1788—1580) и, вероятно, в ее расцвете
и конце при так называемом господстве гиксосов,
с которым он находился в определенной полити­
ческой взаимосвязи. Ранее2 я уже демонстрировал,
что речь здесь идет не о «завоевании» Египта азиат­
скими племенами бедуинов, как, в общем, принято
считать, а об эпохе социальной революции больших
городов, то есть о внутреннем кризисе египетского
мира, который характеризуется в каждой высокой
культуре переходом от оформленного «общества»
в его окончательной зрелости и одухотворенности
к бесформенной массе мирового города.
XII династия (2000—1788) была ancien régime'ом
и вершиной этой культуры. После этого начался тихий
душевный упадок. Гиксосы («вожди чужестранных
племен»), вероятно, были предводителями наемных
войск самого различного происхождения, префектами
дворцовой охраны и тому подобное, которые исполь­
зовали крах государственной власти для захвата трона,
1
По размеру последствий оно стоит наряду со сражением при
Акции и крещением Хлодвига, благодаря которым две еще не ро­
дившиеся высшие культуры получили наследие, определяющее их
путь (Закат западного мира, т. II, гл. III, § 2). Без 200-летнего господ­
ства Кафти облик античности мог бы оказаться совершенно иным.
2
Закат западного мира, т. II, гл. V, § 13.

419

как это сделали командующие тюркских и армянских
телохранителей в Багдаде и Византии в IX веке н.э. 1
и как немногим отличающийся корсиканец Наполеон
в Париже. Разумеется, это имело политические, и не
только политические, последствия: заговоры, восста­
ния, пиратские движения, экономические преобразо­
вания не только в египетской колониальной империи
вплоть до северной Сирии, но и в местах торговли на
Кипре и Крите. Но о выдающихся личностях, которые,
как и всегда, должны были быть в подобных кризи­
сах2, мы не знаем ничего, поэтому название периода
гиксосов остается для нас пустым.
Однако глубокий смысл этого времени ясен: это
переход египетской и вавилонской культуры в форму
цивилизации. То, что я подразумевал под этими дву­
мя словами — историческая перемена, которая на­
чала проявляться для античности в эпоху Александра
Великого, а для нас во времена Наполеона, — вряд
ли было понято3. Высокая культура — это растение,
живыми элементами которого являются сословия,
нации и отдельные личности; как столб, ветви и ли­
стья, образующие дерево, растение, которое несет
в себе ритм всего органического: рождение, юность,
старость и смерть. Цивилизация — это костюм, сово­
купность внешних форм жизни неопределенной про­
должительности, которые могут застыть, разрушить­
ся, быть сброшенными, измениться. Культура — это
тело, обладающее порывистой душой, осознающей
себя лишь в наименьшей степени; цивилизация —
система интеллектуальных, целенаправленных дви1

Untergang des Abendlandes. H. S. 530 ff. [Закат западного мира.
С. 888 ел.]
2
Я называю имена: Вашингтон, Мирабо, Робеспьер, Питт, На­
полеон, Талейран, Меттерних — лишь для того, чтобы намекнуть
на типичные возможности.
3
Закат западного мира, т. I, введение, § 12; гл. IV, § 19; гл. V,
§ 13; т. II, гл. II, § 5; гл. IV, § 13 и т. д.
420

жений. Поэтому цивилизацию можно изучить, как
иностранный язык; культуру же можно иметь в себе
с рождения как возможность или не иметь вовсе.
Она является наследием. Она живет в традициях,
которые связывают будущее до необходимого конца
со всем прошлым. Цивилизация может распростра­
няться, и население чужих ранних культур — «вар­
вары» — с достаточной духовной зрелостью в своем
практическом превосходстве вполне понимает и лег­
ко подражает ей. Культура крепко сидит в крови
своих создателей или созданий, что является одним
и тем же, и тем самым в границах, в которых они
живут. Она непереносима. Стилю внутренней жизни
египетских пирамидальных храмов, храма Пестума,
собора Шартра или поэзии Пиндара и Шекспира,
а также музыки Моцарта можно обезьянничать вне
ландшафта и эпохи их создания, но нельзя снова его
образовать. Художественный вкус современности,
как и позднеримский, повсюду как дома — произ­
вольный, эпизодический, лишенный корней, без­
душный. Таким образом, цивилизация излучает свет
далеко за пределы границ соответствующей куль­
туры, как, например, западноевропейская с начала
XIX столетия — за границы рококо, и оттуда, куда
достигает ее свет, он может сиять дальше. Существу­
ют цивилизации солнечного и лунного света.
Античная цивилизация — эллинизм — имела ис­
ток в Афинах, однако в сирийско-месопотамской
окраске сияла вплоть до Средней Азии, а в рим­
ской — вплоть до Германии, Британии и Испании.
Цивилизация Кафти — лунный свет, происходящий
от солнца Египта так же, как хеттская — от солн­
ца Вавилонии, и она светит дальше за побережья
Эгейского моря, в Тиринф и Микены и еще дальше
вплоть до Палестины и Этрурии. В ее последнем уга­
сающем свете берет свое начало юная жизнь антич­
ности. Она отразила отдельные краски и огни даже
421

в своем истоке: вкус эпохи Эхнатона и Тутанхамона
был не без определенных экзотических черт минойского жизненного уклада. Однако кафтийцы сохра­
нили под чужой одеждой свою душу в стиле раннеисторического Запада; поэтому роскошь их строений
и образа жизни действовали в противоречии с их
религией, которая не была роскошной.
Существует глубокое сходство, наглядное понима­
ние которого делает эти вещи более ясными, между
Критом и Японией: островными мирами с морски­
ми племенами раннеисторического типа, попавшими
в кольцо света соседних цивилизаций. Возникнове­
ние японской империи происходит от племен ямато
в южном Ниппоне, которые вместе с малайскими,
полинезийскими и другими [племенами] на западном
побережье Америки от Аляски до Перу образовыва­
ли внутреннее жизненное единство, развитие кото­
рого началось лишь после начала христианской эры1.
Китайцы, как внутриконтинентальные жители, к на­
чалу их цивилизации в III веке до н. э. еще не имели
представления о существовании японских островов.
Только в IV веке н.э., уже после первых крупных
нашествий ямато на южнокорейские государства,
они узнали больше об этих варварах (Ва), а именно
о Корее, не уделяя этому особого внимания. Даже
анналы династии Тан совершенно молчат о Японии
с тем же цивилизованным высокомерием, которое
1

Я обозначил это в юбилейном сборнике в честь Кесады (Ibero-amerikanisches Archiv. VII. S. 2). [Шпенглер переписывался с ар­
гентинским историком, социологом, юристом Эрнесто Кесадой
(1858—1934). Их 154 письма и 9 телеграмм, а также совместные
фотографии до сих пор хранятся в архиве Иберо-Американского
института и не опубликованы, за исключением замечаний Кесады
к «Пра-вопросам» Шпенглера, вошедшим в издание данной книги
1966 г. Переписка была подготовлена к изданию в 1994 г. Понте­
ром Фольмером, но, видимо, так и осталась неизданной. В данном
случае Шпенглер говорит о своей статье «Возраст американских
культур», также вошедшей в данный сборник. — Примеч. М.М.]
422

также заметно в немногочисленных сообщениях
египетских текстов об иноземных народах. Кое-где
упоминали о случайных дарах в качестве дани, от­
правке посольств в качестве вассальной присяги
на верность, и воображали себе владение землями,
о размере и внутренних условиях которых не знали
вообще ничего. Тем временем некоторые японские
знатные роды начали узнавать подробности о китай­
ской цивилизации, вначале благодаря паре пересе­
лившихся или беглых семей священников и деяте­
лей искусства из Кореи, которые принесли с собой
письменность, календарь, буддизм и некоторые тех­
ники живописи и скульптуры1 и тем самым пробу­
дили представление о силе и практической досягае­
мости, заложенной в китайском мире форм. И после
этого в VII веке произошло заимствование практиче­
ски всех цивилизованных форм Китая, прежде всего
государственной формы эпохи Тан посредством ре­
форм Тайка в 645 году2, которые заменили родовую
организацию цивилизованным государством чинов­
ников, преобразовали высшую административную
власть, право, армию, транспорт, экономику, вве­
ли письменность и календарь, вследствие чего уже
около 700 года началось развитие исторической ли­
тературы3. Лишь с этого момента можно вести речь
об императорской власти, государстве и настоящих
городах. В XIX веке японцы повторили это, сменив
китайскую цивилизацию, как одежду, на западноев­
ропейскую, в формах которой они также научились
двигаться и стали мастерами; однако душа их народ­
ности осталась практически незатронутой.
Вероятно, то же самое было и на Крите в XVII веке
до н.э. Когда поселения на восточной оконечности
1
2
3

Wedemeyer А. Japanische Frühgeschichte. Tokio, 1930.
Nachod О. Geschichte von Japan. 1929. II. S. 19 ff.
Gundert W. Japanische Literatur. 1929. S. 12 ff.

423

острова теперь функционировали подобно египет­
ским городам (в эпоху Камарес подобного вообще
не было), а организация морской силы производит
впечатление подобия государства, то это лунный
свет от египетского солнечного света, сияющий, но
внешний и преходящий, чужая одежда, невыросшее
тело. Однако сходство этих двух историй островов
идет дальше. Минойские фрески, которые теперь
были созданы по египетскому образцу, а возможно,
и египетскими мастерами, бежавшими от револю­
ции на родине, своим происхождением похожи на
японскую живопись как подражание древнему ки­
тайскому художественному упражнению. И в япон­
ском храмовом строительстве1 собственный малайско-полинезийский стиль свайных построек очень
точно отличается от чужого китайского, который
под влиянием господства буддистского священства
и дворянских семей столетиями боролся за превос­
ходство.
Редкие крупные погребальные храмы вблизи
Кносса — «царская гробница» около Изопаты, «гроб­
ница двойной секиры» и прежде всего та, которую
обнаружил в 1891 году Эванс, — все [они] принад­
лежат лишь к последнему периоду господства Кафти
и отличаются своим египтизирующим устройством
и строительной технологией от собственных кафтийских гробниц в местах восточных гаваней с харак­
терным, подчеркнутым различием между камерными
захоронениями аристократии и массовыми могила­
ми простолюдинов. Кто мог быть погребен в них?
«Цари» — определенно нет, иначе их было бы боль­
ше и они начали появляться раньше. Касаемся ли мы
здесь попытки чужой религии закрепиться в этих
древних местах? Разве в Дельфах религия Аполлона,
1

Kümmel Р. Die Kunst Chinas, Japans und Koreas. 1929. S. 104 ff.
424

а в Элевсине вера в Деметру также не вытесняли
догреческие культы?
Если знаток стиля Кафти 1 полагает, что здесь
имел место разрыв в развитии, а также что новый
готовый художественный вкус должен был быть
откуда-то импортирован, то это обозначает [бы­
стрый] темп, с которым могли возникнуть подобные
второстепенные цивилизации, — как в Японии 645
и 1868 годов. Исторически важной, однако, являет­
ся не художественная мода, на которую археологи
обращают внимание, прежде всего и, к сожалению,
почти всегда только на нее одну, а политико-военное
творение с его экономическими причинами и по­
следствиями. Здесь была организация морского мо­
гущества такого уровня, которого до этого вообще
не существовало во всем мире и которого с тех пор
крайне редко удавалось достичь за тысячелетие ан­
тичной истории — возможно, Карфагену, но точно
не Афинам и совершенно определенно не Сидону
и Тиру, внешняя мощь которых всегда значительно
переоценивалась. По-прежнему вспоминается изум­
ление белых народов, когда японцы с войском, соз­
данным практически за одну ночь, разбили в то вре­
мя более сильную по численности русскую армию.
За несколько десятилетий Япония, кроме этого, соз­
дала флот и экономическую Организацию борьбы;
в связи со своим островным положением она стала
силой, которая равна сильнейшим державам «белого
мира» и о которой сегодня неизвестно, не станет ли
она однажды еще мощнее.
Нам ничего не известно о морском господстве
Кафти из исторических сообщений. О нем мож­
но судить только по косвенным политическим по­
следствиям, а также через массу находок, которые
ограничены горизонтом передвижения. Но этого
1

Rodenwaldt G. Tiryns. Bd. H. S. 198.

425

также достаточно для определения той мощи, кото­
рая выражалась в подобных фактах, и это важнее
всего того, что было найдено на раскопках в самом
Кноссе. Если бы античная литература была утраче­
на и мы могли делать выводы о судьбе Карфагена
только на основании скудных доримских остатков
в районе города, то мы бы предположили здесь ма­
лозначительное место торговли наполовину грече­
ского, наполовину финикийского типа и кое-что за­
ключили бы о его искусстве и религии. Мы бы не
имели представления о силе, которая в трех великих
войнах боролась с Римом за мировое господство, ко­
торая овладела западным Средиземноморьем и из­
гнала из него греков, обладала половиной Испании,
Сицилии, Сардинии и погибла только потому, что за
величайшим полководцем античности Ганнибалом не
стояли равные ему государственные деятели и вооб­
ще никакая сильная государственная организация.
Был ли злой рок Кафти таким же, как у немецкой
Ганзы?
12
Не нужно, как я уже упоминал, формировать
ложное представление о численной величине этой
морской мощи. На острове в эпоху Кафти опреде­
ленно находились не более 100 тысяч жителей 1 во
множестве племен и слоев, из которых, несомнен­
но, лишь небольшая часть принадлежала к полити­
ческой организации Кафти в узком смысле, отчасти,
возможно, как озлобленные подданные, илоты, у ко1

См. наст, издание, с. 337. Во времена своего наивысшего рас­
цвета в VI столетии великие морские державы, Милет и Коринф,
из которых произошло большинство греческих основателей коло­
ний, имели едва ли 10 тысяч жителей, то есть взрослых свободных
мужчин (Busolt G. Griechische Staatskunde. I. S. 167). За одно тыся­
челетие до этого необходимо оперировать существенно меньшими
числами.
426

торых каждый чужеземный захватчик сразу находил
поддержку. Другие племена были практически неза­
висимыми. Если у правящего слоя для дальнего пла­
вания было в распоряжении 100 или 200 мореходных
кораблей с командой, вероятно, 5 — 8 тысяч человек,
по большей части плотно рассаженных гребцов, ко­
торые быстро расходовались и заменялись похищен­
ными людьми1, то для того времени это уже было
огромной мощью.
Следует лишь подумать о египетском путеше­
ствии царицы Хатшепсут в Пунт и столетием позже
Уну-Амона в Библ, которые определенно не имели
притязаний и на дюжину кораблей, чтобы предста­
вить превосходство Кафти.
Большое мореплавание в то время имело хоть и не­
много направлений, но довольно важных. Ближний
север, Эгейское море не принимались в расчет; и тем
более не Черное море, несмотря на то что Троя II
уже давно лежала в развалинах, а Троя VI около
1600 года еще не была построена, из-за чего про­
лив был относительно безопасным. Несомненно, на
множестве островов находились небольшие опасные
пиратские племена, которые отваживались на раз­
бойные плавания вплоть до пелопоннесского и мало­
азиатского побережий, 2 — возможно, примитивные
рисунки кораблей на глиняных чашах из Сироса
должны представлять тип их проворных лодок, —
а общение с диким населением Фессалии и Фра­
кии и без того не имело никакого ценного объекта
1
Еще 100 лет назад тесная рассадка матросов в английском
флоте была общепринятой, и еще в XVIII столетии приговор пре­
ступников к отбыванию наказания на галерах был всеобщим обы­
чаем в Западной Европе.
2
«Экспорт» кикладских «товаров» туда, если использовать
шутливые выражения археологов, заключается, конечно, в том, что
они во время своих коротких высадок оставляли разбитые глиня­
ные горшки.

427

и никакого смысла. Похоже, что на юге ситуация не
сильно отличалась, хотя плавание через лишенное
островов Ливийское море поддерживалось морским
течением. Однако по крайней мере до настоящего
времени на побережье от Барки до западного устья
Нила не было обнаружено никакого места высадки
этого периода, находка которого доказала бы непо­
средственное сообщение с Критом1.
Оставались только два направления — на восток
и на запад, Алашия и Таршиш, однако вместе они
образовывали важнейший путь сообщения, который
вообще был известен во II тысячелетии. В Алашии,
«Леванте», встретились обе единственные цивили­
зации того времени, так как даже египетское море­
плавание, которое было лишь длинным плаванием
по Нилу2, нашло там свою собственную цель и свой
конец. А в Таршише, на «Западе», оседали вокруг За­
падного Средиземноморья и за его пределами силь­
ные племена раннеисторической западной культуры,
которые в своем внутреннем развитии значитель­
но превосходили две других — североевразийскую
и южноазиатскую. Однако море вплоть до начала
западноевропейской цивилизации в XIX столетии
с ее механическими транспортными средствами, же­
лезными дорогами, автомобилями и самолетами было
подлинным элементом, связывающим народы, в то
время как большие материковые страны в виде сво­
их гор, топей, пустынь и прежде всего первобытных
лесов обладали разъединяющими преградами для
сообщения, которые с учетом средств того времени
1

Тем не менее их тоже не искали. Здесь, как и в Тунисе и Ал­
жире, одержимы знаменитыми античными городами, так как они
поставляют произведения искусств и надписи. Но именно Барка
во II тысячелетии вела важное раннеисторическое существование,
и к оазису Сива в то время определенно относился рынок на по­
бережье.
2
См. наст, издание, с. 325.
428

можно было преодолеть только в некоторых местах1.
Так как морское судоходство появилось здесь, на
древнем Западе2, то здесь связь между прибрежны­
ми племенами также приобрела устойчивые формы
(независимо от их дружественного или враждебного
характера) намного раньше, чем в Индийском и Ти­
хом океанах, где крупное мореплавание стало раз­
виваться лишь с надломом античной цивилизации
в области державы Александра Великого и индий­
ской цивилизации после брахманских и буддийских
завоеваний в Индонезии и Индокитае, то есть при­
близительно с III века до н. э. Лишь арабы и японцы
обладали настоящей мощью на море.
Путь из Таршиша в Алашию давал в руки каждо­
му, кто видел его значимость и обосновывался в ме­
стах на Крите, ключевых для тогдашнего способа мо­
реплавания, связанного с побережьями и островами,
несравненную силу, и впервые это осознали кафтийцы, подобно тому как Наполеон верно предвидел
аналогичную важность Египта, то есть Суэцкого пе­
решейка, для последующего столетия начинавшейся
западноевропейской мировой цивилизации. Кафтийцы укрепили такое положение транспортной и по­
литической мощью и лишь около 1400 года до н.э.
после ожесточенных боев, которые завершились их
гибелью, вынуждены были уступить другим.
Безусловно, самым важным был восточный путь,
дорога в Алашию, «Левант». Здесь в высокоцивилизо­
ванной пограничной области египетского и вавилон­
ского влияний — от Кипра до Евфрата и Ливана —
накапливалось образование, роскошь и богатство двух
миров. В городах жило интернациональное много­
язычное общество, в котором, несомненно, принимали
1
Все еще недостаточно внимания обращается на то, что бес­
конечные леса Севера были абсолютным разделителем народов,
рас и языков; они ограждали целые страны от любой колонизации.
2
См. наст, издание, с. 329.

429

участие кафтийцы и у которого они многому научи­
лись — прежде всего технике и тактике торговли на
дальние расстояния, как только ею овладели своего
рода «международные посредники» на все времена1.
Она [торговля] была значительно сильнее развита
в Вавилонии, чем в Египте, так как по своей сути
происходила от предпринимательского духа отдель­
ных людей. В этих двух мирах впервые в истории
возникает противопоставление частного хозяйства
там и государственного хозяйства тут2. Правовая
мысль исходит в Египте от государственной, а в
Вавилонии — от частной жизни. Даже мореплава­
ние в Библ и Пунт было государственным предпри­
ятием. Однако империалистическая тенденция, кото­
рая неизбежно была присуща политическому стилю
каждого «Нового времени»3, действовала здесь с двух
сторон, ни одна из которых не обладала решитель­
ным перевесом, и создавала таким образом в тече­
ние сотен лет колеблющееся положение, которое со
всех сторон притягивало элементы, жаждавшие силы
и власти; в то время это были кафтийцы и те, кого
современные историки называют в данном месте
«гиксосами», а немного позже — хетты, ассирийцы,
арамейцы.
Мореплавание
египтян также заканчивалось
здесь, так как в то время не существовало прямого
сообщения между Критом и Нилом. Это доказывает
обоюдный недостаток среди находок грубой утвари,
1
Вспомните о современном Сингапуре и Гонконге, а также
о смешении рас их делового мира.
2
Таким образом, это объясняет то, что кафтийцы развивали
свою письменность по египетскому образцу, а использование гли­
няных табличек — по вавилонскому.
3
Внутреннее душевное развитие посредством завоевания но­
вых возможностей выражения мысли и образа перешло в экстен­
сивно-духовное завоевание новых пространств и масс, стремление
глубины вширь (Закат западного мира, т. I, Введение, § 13; т. II,
гл. IV, § 14). Это наш шаг из XVIII в XIX столетие.

430

которую матросы оставляли в местах высадки. И раз­
умеется, ни один египетский корабль не появлялся
в морях Таршиша, которые не привлекали их лю­
бопытства. Их географический горизонт на западе
заканчивался в Ливийской пустыне. Уже 1000 лет
спустя, во времена карфагенской великой державы,
интенсивное сообщение между Египтом и Карфаге­
ном, Сицилией, Этрурией находилось исключитель­
но в руках греков и финикийцев. Плавания в Пунт
и Библ в эпоху XVIII династии, которая в качестве
«Нового времени» представляла пик египетского мо­
реплавания, подтверждают в порядке исключения
тот факт, что жители долины Нила не были море­
ходами. Таким же образом они, скорее, позволяли
торговать с собой, чем вели торговлю сами.
Несмотря на это, египетские корабли на побере­
жье от Нила до Библа, очевидно, обладали в то время
практической монополией, так как племена на суше
находились под египетским влиянием. Едва ли мыс­
лимо, чтобы корабли Кафти приплывали сюда регу­
лярно. Тем более решительной должна была быть
сама монополия Кафти в «Алашии», то есть вокруг
Кипра и в местах высадки севернее Библа. А так как
мореплавание было привязано к побережью, то само
собой разумеется, что также в Киликии, Памфилии,
Карий и на Родосе проявилась исключительно мощь
кафтийцев. Формы политического влияния должны
были быть такими же, как те, которые сами по себе
получались в аналогичных ситуациях во все времена:
были необходимы опорные пункты и защищенные
гавани, то есть договоренности с туземными пле­
менами и царьками, которые оборонялись от своих
врагов гарнизонами и при собственных вмешатель­
ствах в отношения использовались в качестве наем­
ных солдат, которые платили дань или принимали
дары, между которыми выступали в качестве третей­
ских судей и с которыми часто закрепляли дружбу
431

политическими браками, — проще говоря, то, что
с незапамятных времен подразумевают под колони­
альной политикой. Хеттские и египетские архивы
XIV столетия показывают именно для этих областей
все формы вмешательства, которые также можно
предполагать и при Кафти. Вплоть до 1400 года Кафти была в этих водах великой державой, для кото­
рой «империя Миноса» не являлась необходимым
условием. Множество критских находок на Кипре,
в Сирии и Палестине, которые внезапно появляют­
ся приблизительно с 1600 года, лишь подтверждают
интенсивность организованной торговли. Вспомни­
те о Ганзе, английской Ост-Индской компании или
«этрусках», которые также не были государством.
Однако одно имя «Кафти» было силой, и так как
такое положение [влекло за собой и] господствую­
щий торговый язык, то даже кафтийское слово «Алашия» было настолько общеизвестным и распростра­
ненным, что пережило катастрофу 1400 года. У него
была та же судьба, что и у обозначения Вест-Индии,
которое изначально подходило для направления ис­
панского мореходства в противоположность пор­
тугальскому в Ост-Индию1 и которое постепенно
было сужено до названия архипелага в Мексикан­
ском заливе. Также и Алашия после 1400 года стала
названием страны, в повседневном употреблении
которого больше не слышалось значение «Восток»,
подобно тому как мы больше не воспринимаем вы­
деление стороны света в названиях Вестфалия, Вос­
точная Фрисландия2, Норвегия, Сассекс. Дипломати­
ческая переписка египтян и хеттов с 1400 года знала
царство Алашию, которое определенно охватывало

!

В 1500 году [н.э.] «Индия», естественно, означала один
и тот же район с обеих сторон.
2
На западной границе Германии.
432

часть Кипра1 и, вероятно, обладало некоторыми точ­
ками на материке или влияло на них. [В этих точ­
ках] некоторые племенные вожди, вероятно, смогли
оценить [военную] поддержку в хаотичных условиях
последовавшего времени. Возможно, в течение деся­
тилетий катастрофы некая выдающаяся личность из
Кафти или один из их наемных вождей длительное
время защищал эту область — как Аэций остатки
Западной Римской империи с гуннскими и готски­
ми отрядами от готов и гуннов — и после краха на
Крите сумел утвердить свое господство. Так доволь­
но часто появляются государства и династии.
В сирийско-финикийских портовых городах на­
звание Алашия (Элисса) — отсюда, вероятно, ис­
пользовавшееся в качестве обозначения целого
острова — осталось в употреблении, даже когда око­
ло 1200 года царство, владыку которого в письмах из
Амарны фараон называл «мой брат», то есть обла­
дал значительной властью, погибло. Когда ассирий­
цы случайно говорят о Яднане, как финикийцы —
о Киттиме, то, вероятно, под этим подразумеваются
части государства, к которым непосредственно отно­
сятся документы. Тем временем у греков новое на­
звание — Кипр — стало обыкновенным.
Но и само внушающее страх название Кафти, одно
лишь звучание которого могло решить исход, упорно
продолжало существовать. В эпоху своего расцвета
1

Это была область, в которой располагался основной порт мо­
реходства Кафти и которая, таким образом, с человеческой древ­
ности была центром политической организации силы. То, что госу­
дарство Алашия должно было охватывать целый остров размером
с Крит, практически исключено вследствие его географической
раздробленности высокими горами, так как отдельные равнины
были изолированы и населены племенами, говорящими на разных
языках. Интересы сообщения на Востоке, Севере и Юге были со­
вершенно разными. Даже греки и финикийцы владели лишь от­
дельными областями рядом друг с другом и рядом с независимыми
малыми государствами туземцев.
433

[держава] Кафти, вероятно, довольно часто вступала
в отношения с малыми прибрежными государства­
ми восточной Киликии и северной Сирии посред­
ством союзов, войн и дипломатического давления,
и неудивительно, что позже мы вновь услышим там
это знаменитое название. Это, в сущности, само со­
бой разумеется, однако существуют доказательства.
Я не придаю особого значения тому, что собрал
Уэйнрайт, чтобы доказать немыслимое мнение о том,
будто страна Кафти располагалась в Киликии1. Тем
не менее это не случайность, что, согласно Стефа­
ну Византийскому, Адан, брат Япета, основал грече­
ский город Адану в Киликии. Конечно, это поздно
составленная легенда об основании в то же время
является единственной, в которой встречается имя
Япет, однако она предполагает, что название Каф­
ти было все еще хорошо известно в этой области.
Ибо Япет — это слово Кафти в ионическом облике,
которое было создано западно-малоазиатскими рап­
содами гомеровской ранней эпохи2 и которое Гесиод
перенял из их песен. Япет здесь, как и Кронос, —
титан; то есть он принадлежит к поколению догреческих богов, которое было свергнуто Зевсом. Таким
образом, простое название без содержания и корня,
утратившее силу, сохранилось из правремен, кото­
рые по большей части отстояли на полтысячелетие
1

Liverpool Annals. 1913. P. 24; Journal of Egyptian Archaeology. 17.
P. 26; Journal of Hellenic Studies. 51. P. 7.
2
Самое древнее из немногих сохранившихся мест — Илиада,
VIII, 479 ел. Возможно, в дикое межвременье от падения Кафти
до обеспечения господства греческих племен [слово «Япет»] было
вообще не именем собственным мифической фигуры, а прозви­
щем божества с продолжавшимся культом, которого они обозна­
чали как «кафтийского», подобно тому как «идейский» Зевс, сын
Кроноса, который родился здесь, был богом горы Ида, конечно, на
Крите, чье имя впервые было перенесено гомеровскими поэтами
на горы близ Трои. Совпадением является то, что греки затем го­
ворили «Зевс» вместо «Идейский», что совершенно не подходило
этой фигуре.
434

назад и благодаря мышлению греков, создающему
сказания, было переплетено с новым содержанием
в их собственной картине возникновения мира.
Гораздо важнее другой отзвук названия Кафти
в месте, значительная историческая важность кото­
рого еще никогда не отмечалась, — это благослове­
ние или проклятие Ноя в Ветхом Завете 1 . Первона­
чальный вариант, как общепризнанно, все еще мо­
жет быть установлен:
Будь проклят Ханаан, рабом рабов
будет он своим братьям.
Благословен Господь, Бог Сима,
да будет Ханаан рабом его.
Да создаст Бог державу Иафета,
да живет Иафет в шатрах Сима,
И да будет Ханаан его рабом!
Жреческие обработчики текста Торы после из­
гнания — или уже литературные священники сред­
ней царской эпохи — использовали этот фрагмент
изречения для связи сказания о потопе с генеало­
гическим древом народов и тем самым полностью
стерли его временное положение. Фрагмент также
не имеет ничего общего с выходкой пьяного вино­
дела и его наследниками, чья грубая острота была
перекрыта теологически. Он, более вероятно, от­
носится к определенному историческому событию.
Ханаан (Kinach-ni) не является семитским словом2,
но относится к названиям местности в языке Митанни3, то есть обозначает область или национальность
в Сирии, тогдашней территории Митанни между
1
Быт. 9: 25 ел. Позже в данной связи я расскажу о переднеазиатской истории этого времени. Здесь достаточно кратких намеков.
2
Borée W. Die alten Ortsnamen Palästinas. 1930. S. 112 ff.
3
Окончание -ni можно найти здесь часто и везде, например:
в самом слове Mitan-ni, Naharain (-rini) в греческом написании
Коммагена, Осроэна и т. д.

435

армянскими предгорьями и Ливаном. Более поздние
«финикийцы» называли себя подданными сидонцев
и тирцев как части более крупной народности хананеев. Вместе с этим определяется местность, где воз­
никло изречение Ноя. Она — та самая, из которой
происходят и многие другие очень древние фраг­
менты книги Бытия, древнейшее изложение сказа­
ния о всемирном потопе, в котором в качестве ме­
ста причала ковчега называется «гора в Арарате», то
есть в Урарту, будущей Армении, а также сказания
о герое1 Аврааме, братьями которого были Нахор
и Харан, то есть государства Нахарайн и Харран2.
«Сим» — это люди, которые поют изречения.
Без сомнения, существовали хабири [Habiri] («ев­
реи» [«Hebräer»]), то есть, как установлено сегодня3,
не «народ», а бездомные блуждающие по Сирии
наемные солдаты различной национальности4, кото­
рые служили каждому, кто им платил. В этом каче­
стве они часто упоминаются в хеттских, вавилонских
и египетских документах. «Хабири» стало буквально
родовым понятием, как в другие времена — тиррены,
викинги, корсары и швейцарцы. Они четко отлича­
ются от израильского крестьянского ополчения еще
в эпоху Саула и Давида5; однако войска [хабири],
которые стояли на службе этого племенного объ1
Быт. 14, отдельные данные которого больше нельзя истолко­
вать. В более поздних сказаниях образ стал затем совершенно свя­
щенническим и таким образом превратился в «патриарха».
2
Жен Авраама и Нахора зовут соответственно Сара и Милка;
оба имени означают «княгиня».
3
Alt Α. Bericht der Sächsische Akademie der Wissenschaften.
86. 1. S. 19 ff.
4
Крайне примечательными являются, например, списки имен
хабири у Саарисало: Saarisalo Α. New Kirkuk Documents relating to
Slaves. 1934. P. 84 ff.
5
Важным является 1 Цар. 13:6 ел., где после поражения из­
раильтяне бегут, а евреи, однако, отделяются, и 14:21 ел., где от­
ряд евреев переходит от филистимлян к израильтянам (Лгки А.
Wanderungen der Hebräer. 1924. S. 9 ff.).

436

единения [израильтян] против филистимлян, посте­
пенно растворялись в нем и, кроме их древних ска­
заний, которые теперь были переосмыслены в куль­
товые сказания, унаследовали «мирское» имя евреев
[«Hebräer»], которое, очевидно, повсюду имело геро­
ическую славу и которое они позже охотно носили
наряду с «духовным» именем Израиль.
«Иафет» — в произношении хабири — значит
Кафти, «живущие в шатрах Сима», то есть те, кто
получал денежное довольствие, чтобы сражаться
с противником в Ханаане, а также где бы то ни было
в сирийско-киликийской прибрежной области. Изре­
чение Ноя — это остаток триумфальной песни, на
несколько столетий более древней, чем знаменитая
триумфальная песня Деборы. Она относится, как
и любые другие бесчисленные героические и сол­
датские песни, которые появлялись между битвами,
к определенному, вероятно, малозначительному, но
все же историческому событию, и с тех пор пелась
вокруг лагерного костра, возможно, небольшим по­
бедившим отрядом. Однако для этих людей это, оче­
видно, было их крупнейшим событием, и поэтому эта
грубоватая насмешливая песнь1 еще долго оставалась
популярной, и ее продолжали петь те, кто ничего
больше не знал о ее происхождении. Несмотря на
это, время [данного события] можно приблизительно
определить. Имя Иафет (Кафти) больше не встречает­
ся в архивах глиняных табличек Богазкёя и Тель-эльАмарны, которые датируются XIV веком, хотя хетты,
как и египтяне, относились к державам, которые в то
время непрерывно сражались за территорию Митанни. Царство Алашия, новая политическая величина,
напротив, упоминается в обоих местах достаточно
1

Возможно, лишь вследствие своего пламенного ритма, как
и многие солдатские песни (вспомним «Мальбрук в поход собрал­
ся» или Марсельезу).
437

часто. Поэтому то событие должно было произойти
раньше. Вероятно, оно относится к последним отчаян­
ным схваткам отдельных групп Кафти около 1400 года,
которые пытались сохранить свое существование из
опорных точек на материковом побережье.
Когда позже далеко на юге возник союз племен
Израиль1, чтобы защитить только что завоеванное
плато к западу от Иордана, эта старая народная
песня евреев была применена для новой военной
обстановки: теперь филистимляне были «Иафетом»,
сколь бы мало им это ни подходило, так как они раз­
били «Сима», а туземцы были «Ханааном»: вероят­
но, впервые имя Ханаан попало как насмешливое
прозвище в эту местность, где с тех пор только оно
одно осталось в памяти. А еще позже, когда появи­
лась «еврейская» литература, схема этих трех древ­
них имен использовалась для того, чтобы втиснуть
все каким-либо образом известные названия наро­
дов2. Среди них также находилось слово «Кафтор»,
египетское произношение названия Кафти, которое
вследствие продолжительного египетского правления
осталось употребляемым в Палестине, как и множе­
ство других названий, в то время как филистимляне
уже принесли новые названия с Крита, — отсюда
«крети» и «плети» личной охраны Давида. То, что
«Кафтор» и «Иафет» были одним и тем же словом
и изначально обозначали одну и ту же державу, ни­
кто больше не догадывался.
1

Израиль — это культовое название союза и его членов, как
позже евреи стали их воинским самоназванием. Необходимо всег­
да учитывать множество подобных политических единиц. Римляне
и квириты, данайцы и ахейцы, Троя и Илион также являются при­
мерами. То, как это происходит, всякий раз является самостоятель­
ной проблемой.
2
Быт. 10. По какой-то причине Ханаан заменен здесь Хамом.
Было ли это древним самоназванием племен между Иорданом и по­
бережьем?
438

13
Точно так же западный путь в «Таршиш», то есть
в моря и земли «к западу», находился всецело в ру­
ках Кафти. Это становится ясным и очевидным, как
только осознаешь транспортно-политическую си­
туацию того времени. Западное Средиземноморье
к востоку полностью закрыто преградами, которые
образуются Апулией, Калабрией, Сицилией и Туни­
сом, [за исключением] двух проходов. Более широкий
[проход] находится между Тунисом и западной Си­
цилией, чьи бухты, предгорья и небольшие острова
держат под контролем вход в сардинские и тиррен­
ские воды. Отсюда та ценность, которую тысячу лет
спустя карфагеняне придавали этому [западному]
выступу острова. Только оба местоположения вме­
сте образовали надежную основу для безусловного
господства на море. В разных руках они бы взаимно
нейтрализовали друг друга1. Другим очень узким пу­
тем был путь из Мессины, к которому карфагеняне
снова и снова пытались продвинуться с запада и го­
сподство над которым мамертинцев, укрепившихся
в Мессине и искавших защиты у римлян, дало по­
вод к началу войны между Карфагеном и Римом2.
Позади находились обширные воды, о которых кафтийцы могли знать лишь то, что им рассказывали, —
правдиво или лживо. Путь туда с востока вдоль аф­
риканского малозаселенного побережья был почти
или совсем неизвестен. Даже египтяне отправлялись
в Сирию, если хотели получить товары с далекого
запада. Могло иметь большое значение, что здесь
1

Многовековая борьба карфагенян сначала против греков, за­
тем против римлян всегда была направлена на отражение любой
силы, которая угрожала местоположению на западной стороне
с востока острова. С его потерей Карфаген стратегически больше
бы не был морской державой.
2
Сюда также относится путь из Бриндизи, который запирал
Адриатическое море.
439

[на побережье Северной Африки] было очень мало
хороших мест для высадки, где с определенной без­
опасностью можно было получить воду, продукты
питания и прежде всего древесину для ремонта,
а также, вероятно, что было невозможно взаимопо­
нимание с племенами Барки, которые сами занима­
лись мореплаванием, и наконец, также [могло иметь
значение наличие] мелководий и морских течений.
Таким образом, транспортное сообщение сохраня­
лось у северных побережий, поэтому морская дер­
жава на Крите находилась в положении, позволяю­
щем полностью господствовать над ним. Отношения
на восточном и южном Пелопоннесе, на западногреческих островах от Закинфа до Керкиры, в Апулии
и Калабрии тоже имели решающее значение. Здесь
необходимо было иметь безопасные опорные пун­
кты и договоренности с прибрежными племенами,
промышлявшими морским разбоем, иначе большое
путешествие в Таршиш было невозможно.
[И] здесь [же] лежал естественный конец запад­
ных путешествий. Это были места обмена на той са­
мой преграде, прежде всего в восточной Сицилии. За
ними лежал «Дикий Запад», где повсюду на побере­
жье и островах, прежде всего на Сардинии1, обитали
племена и группы племен мореходов, которые дела­
ли бессмысленной любую попытку проникнуть сюда
обоими путями. Там грозили неизвестные опасности,
которым недостаток собственного взгляда позволял
разрастись в нечто гротескное и баснословное.
Географический горизонт людей Востока за­
канчивался [именно] здесь, как и интересы стран­
ствующих торговцев. Кафтийцы вовсе не думали
о безрассудных приключениях, несмотря на то что
их предки некогда, должно быть, пришли отсюда
на Крит. Подобное в то время забывалось быстро.
1

См. наст, издание, с. 355 — 356.
440

Что же усвоили сами греки ранней гомеровской эпо­
хи от фактического прибытия их праотцов в Эгей­
ское море? Вся их «праистория» — это свободное
творчество фантазии. Географическое любопытство
и радость открытия еще долго не относились к демо­
ническим побуждениям человеческого духа.
То, что корабль Кафти когда-либо прибывал в Ис­
панию или, точнее сказать, возвращался оттуда, ис­
ключено1. Кроме отчетливого влияния финикийско­
го мореплавания с VII столетия до н.э. там нет ни­
чего, что позволило бы сделать вывод о сообщении
с восточным Средиземноморьем2. Даже если однаж­
ды здесь была бы найдена пара предметов с Крита,
как, например, медные слитки в Серра Иликси на
Сардинии, то это нисколько бы не свидетельство­
вало в пользу путешествий кафтийцев туда, а лишь
стало бы одним из бесчисленных примеров того,
как отдельные ценные и диковинные вещи вслед­
ствие грабежа или обмена могли переходить из рук
в руки. Только этим путем некоторые египетские
предметы из III тысячелетия попали в самые глубо­
кие слои Кносса и Асины. Подлинное морское со­
общение подтверждается массой находок в местах,
где обеспечивалась высадка, и это случай восточной
Сицилии, где моряки с отдаленного Востока мас­
сово выбрасывали осколки бытовой посуды и где
в Тапсосе и Племмирионе были найдены бронзовые
мечи минойской работы, такие же, как в Кноссе и в
шахтовых гробницах Микен, вислообушные топоры,
как из Палекастро на восточном Крите, «бритвенные
1

Даже в Адриатическое море, которое во все времена оста­
валось небезопасным из-за пиратских племен богатого островами
восточного побережья, впервые нерешительно проникли грече­
ские морские силы с их тяжелыми типами кораблей.
2
Bosch-Gimpera (Klio. 22. S. 350 ff.). Даже в Кадисе и на Ибице
не было найдено ничего более древнего (del Castillo. Reallexikon
der Vorgeschichte. XII. S. 165.
441

ножи» в Панталике в форме тех, что были на Кноссе, украшения критского и кипрского типа и тому
подобное1. Все предметы из меди и бронзы пришли
сюда с Востока, так же как и необработанная медь2.
Лишь в более позднюю эпоху Кафти критские куз­
нецы пришли туда и принесли с собой свое сокро­
вище техники и форм 3 .
Транспортно-политическими и стратегически­
ми причинами объясняется теперь также то, что
с 1600 года на южном и восточном побережье Пело­
поннеса внезапно в большом количестве появляются
«минойские» находки, в противоположность эпохе
Камарес, когда о сообщении между Критом и Арголидой вообще было нечего отметить4. Это5 опреде­
ленно не единственное следствие торговли с мест­
ными племенами, которая могла приносить лишь
небольшой доход, так как золотой век купольных
гробниц и крепостей находился еще в далеком бу­
дущем. Оно [наличие находок] основывается на том
судьбоносном факте, что кто-то, основавший здесь
независимую державу против Крита, тем самым
1

Cafici С, Cafici H. Reallexikon der Vorgeschichte. XII. S. 199 ff.
Между группами племен на востоке и западе Сицилии прак­
тически не существовало сообщения по суше. Вероятно, центр
острова был вообще практически необитаем из-за отчужденности
и вражды двух групп со столь разным происхождением, языком
и разной культурой. Запад в то время так же определенно принад­
лежал Сардинии и Испании, как восток — Криту и Кипру.
3
См. наст, издание, с. 364.
4
Племена Камарес после завоевания равнин центрального
Крита, вероятно, вели сравнительно изолированный образ жизни,
так как на Кипре и в Сирии мало что находят из их эпохи. Это
своеобразное явление довольно часто встречается в истории. Даже
Англия, хотя и была завоевана мореходными племенами — англа­
ми, саксами, датчанами, норманнами, — с 1066 года, несмотря на
владения ее королей и рыцарей в западной Франции, в течение
продолжительного времени почти не имела собственной морской
торговли. Еще более радикальной была изоляция Японии с 1614
по 1852 г.
5
Наличие таких находок. — Примеч. А. Р.
2

442

прибрал к рукам сообщение с Таршишем и сделал
шатким положение Кафти. Это действительно насту­
пило около 1400 года до н.э.
Поэтому кафтийцы, чью ясную осведомленность
о таком положении определенно нельзя отрицать,
могли оказывать здесь политическое вмешательство
с самого начала, занимая тем временем острова, пред­
горья и другие важные точки, подчиняя племенных
вождей своей власти или предоставляя им выгоду за
счет вооруженной поддержки или богатых подарков.
К этому могут большей частью относиться ценности
в шахтовых гробницах в Микенах. Остальное — во­
енные трофеи. «Эфирейские кубки», которые Биген
обнаружил в Кораку, старом прибрежном поселении
XVI века до н. э. у Коринфа, и которые также встре­
чаются на Милосе и в Микенах, происходят из ма­
стерской мастера-кафтийца, находившейся на мате­
рике1. На острове Милос посередине между Критом
и побережьем Арголиды на протяжении всей эпохи
Кафти располагался большой город с превосходны­
ми гаванями, разумеется, не только из-за обсидиана,
который добывали здесь и отправляли морем далеко
отсюда, но и потому, что он представлял собой во­
енно-морскую базу первого разряда. После того как
город все же был разрушен вследствие нападения
пиратов или из-за войны на море, он был немедлен­
но снова восстановлен в качестве сильной крепости.
14

На Пелопоннесе располагалось, таким образом,
самое опасное и уязвимое место пути в Таршиш,
и именно здесь приблизительно с 1500 года укре­
пились новые племена с запада, пираты-мореходы,
которых, должно быть, не изгнали вновь и которые
1

Cafîci С, Cafici H. Reallexikon der Vorgeschichte. I. S. 37; Bilder
bei Biegen. Korakou (1921).
443

наконец превзошли силы Кафти. Что привело к это­
му, никогда не будет твердо установлено. Были ли
они призваны Кафти в качестве союзников или
наемников, которые тогда чувствовали себя доста­
точно сильными, чтобы не быть прогнанными сно­
ва обратно? 1 Или их высадка связана с гораздо
большим движением в западном Средиземноморье,
в Северной Африке или Испании, которое отпра­
вило вдаль целые толпы морских племен? Нечто
подобное, без сомнения, должно было послужить
основанием и поводом также для великого ливий­
ского переселения из Барки, которое приблизитель­
но в 1240 году было предпринято к дельте Нила при
поддержке многочисленных «народов моря», назва­
ния которых дошли до нас, но было остановлено там
лишь Мернептахом благодаря решительной победе.
Когда мы сегодня говорим о натиске «народов моря»
в 1200 году, то это лишь потому2, что в то время на­
чалось, вероятно, последнее, самое сильное и точно
самое успешное наступление с Запада, которое при
столкновении с внутриконтинентальным переселе­
нием народов с Балкан и Кавказа, то есть с послед­
него края североевразийских равнин, превратило
весь мир держав северо-восточной Средиземномор­
ской области от Пелопоннеса до Палестины в груды
развалин. Но подобные передвижения происходили
на протяжении всего II тысячелетия, независимо от
того, знаем мы о них или нет. Люди эпохи Кама1
Опасность для всех сил, которые полагаются на оплачивае­
мые войска, как египтяне — на «гиксосов» и ливийцев, римляне
императорской эпохи — на германцев. Вспомним о мамертинцах,
бывших наемниках Агафокла, которые в 285 году до н.э. основа­
ли независимое государство в Мессении, а также об отчаянной
борьбе карфагенян с наемниками, восставшими против них после
завершения первой войны с Римом.
2
Не говоря уже о том, что здесь впервые в египетских све­
дениях о победах перечислен ряд названий народов, которые по
большей части можно определить исторически.

444

pec и люди эпохи Кафти пришли на Крит одним
и тем же путем.
Очевидно лишь то, что эти племена1 также приш­
ли с запада, а именно с одной-единственной терри­
тории. Об этом свидетельствуют купольные гроб­
ницы, обители их мертвых вождей, чью совершенно
определенную и готовую форму они принесли с со­
бой. Они тянутся друг за другом в плотной после­
довательности по греческим побережьям, и только
по ним: от Левкаса и Пилоса на западе через Ар­
гос и Аттику до Беотии и Пагасейского залива2.
[Так] на беотийской равнине Орхомена наряду с Тиринфом и Микенами появился второй центр новой
силы.
Строительство этих величественных храмов-гроб­
ниц начинается вскоре после 1500 года, достигает
вершины своего совершенства к моменту сверже­
ния Кафти около 1400 года и кое-где продолжается
еще приблизительно до 1300 года — свидетельство
того, что всё новые группы приходили с родины по­
сле того, как стали известны и проверены огромные
возможности такого расположения.
Эти люди занимались не только морским разбоем,
что вначале определенно являлось их единственным
занятием и их первым намерением. Очень скоро они
стали предприимчивыми мореплавателями и торгов­
цами, так как очень быстро узнали, на чем основы­
вались сила и богатство Кафти. Они начинали как
смышленые ученики минойской цивилизации, кото­
рой они полностью овладели3, постепенно становясь
1

Имеются в виду ахейцы, «новые племена с запада». — При­
меч. А. Р.
2
Где самая северная [гробница] располагается у Иолка, порта
отплытия из сказания об аргонавтах.
3
Это причина, по которой до недавнего времени говори­
ли о «крито-микенской культуре». Различия фактически едва
ли выступают в отделке стен, оружия и горшков и являются
445

в кораблестроении и торговле равноценной силой на­
ряду с кафтийцами, которые с ревностью и горькой
неприязнью смотрели на рост этих противников, в то
время как их собственная жизненная сила в течение
XV века [до н.э.] демонстрировала возрастающие сле­
ды упадка, и наконец ученики смогли всерьез заду­
маться о свержении этого устаревшего величия.
Я называю эти племена [разрушителей Кафти]
в их совокупности ахейцами по причине, которая
будет рассмотрена в следующем сочинении, так как
их судьба может быть разъяснена только с учетом
общей истории континента во II тысячелетии до н.э.,
насколько это вообще возможно. Разумеется, не мо­
жет быть и речи об «империи» ахейцев, так же как
и о кельтской великой империи приблизительно
в 400 году до н. э. или о германской в 400 году н. э.
Это морфологически противоречит внутренним воз­
можностям подобных ситуаций и в особенности дан­
ного времени. Отдельные племена, без сомнения, до­
вольно часто сражались друг с другом и объединя­
лись лишь в порядке исключения для большого дела.
С определенной вероятностью можно предположить,
что образ Агамемнона среди отряда союзных вож­
дей, каким он жил в поэзии эолийских и ионийских
рапсодов раннего гомеровского периода, уходит кор­
нями в подобное событие. Однако тогда его связь со
сказаниями о разрушении крепости Илион на Гелле­
спонте существует только в этой поэзии 1 .
значительными лишь в стиле жизни, мировоззрении и обычаях,
что выражается прежде всего в сооружении и значении крупных
строений. В сплошной керамике и других вещах, которые можно
было выставить в музеях, это [различие] вначале было продума­
но недостаточно, несмотря на то что именно здесь напрашивается
полная противоположность.
1
Давно должно было быть отмечено, что для покорения этих
небольших пиратских фортов диаметром 150 м подобная эскадра
была совершенно бессмысленной, в то время как против Кафти
она была уместной.
446

Так или иначе, приблизительно в 1400 году на­
растающее политико-экономическое противоречие
заставило принять решение. На протяжении деся­
тилетий должна была также идти борьба на мало­
азиатском побережье и, возможно, на Кипре, пока
колоссальная державная организация Кафти не была
уничтожена. О тяжести этой борьбы свидетельству­
ет тот факт, что на Крите все города и крупные от­
дельные строения были разрушены, и лишь через
много лет на развалинах кое-где стали появляться
деревни, усадьбы или крепость. Высшие слои насе­
ления Кафти — вероятно, несколько тысяч — долж­
ны были быть почти полностью уничтожены, изгна­
ны или угнаны в рабство. Остались лишь крестьяне
и меньшие люди, которые теперь повиновались но­
вым господам.
Однако у этих вождей ахейцев не было прими­
тивного намерения превратить большой остров в пу­
стыню. Они хотели быть не уничтожителями, а на­
следниками мореходства Кафти, и это им удалось.
Конечно, население на Крите стало крошечным,
и оно стало строить, жить и думать иначе. Возникли
другие культы и, вероятно, даже другие языки. Но
морская торговля с Таршишем и Алашией продолжа­
лась, вот только ее центр стал находиться теперь на
материке. Больше не было дикарей, которые бы вели
борьбу с этим решением; об этом свидетельствуют
триумфальные постройки, которые они соорудили
теперь, прежде всего в Арголиде. Тиринф и Мике­
ны — это крепости западного стиля, поскольку их
не знали кафтийцы. Ничто в их громадных стенах
и воротах, в расположенных друг за другом по пря­
мой линии и ведущих к главному помещению залах
не является северным (этого не поймут до тех пор,
пока каждый прямоугольный план называют мегароном, независимо от того, является ли он крытым
залом или открытым перистилем, и связывают его
447

с североевропейскими типами крестьянских домов),
однако это также мало соответствует жизненному
стилю Кафти. Однако оттуда [с Крита] происходят
все художественные настенные украшения: фре­
ски, скульптуры на Львиных воротах, роспись гли­
няных сосудов, искусные работы из металла. Одеж­
да была заимствована; тело и душа этих строений
имели собственное происхождение, которое относи­
лось к сущности подобных «лунных цивилизаций».
Кузнецы и гончары, должно быть, уехали [с Крита]
в большом числе, они снова открыли по ту сторону
свои мастерские и выставили напоказ свой вкус. Их
изделия с 1400 года массово встречаются на Мило­
се, в юго-западной Малой Азии, на Родосе, Кипре,
в Сирии, Палестине и по пути в «Таршиш» в нижней
Италии и восточной Сицилии.
Практически очевидно, что ахейцы — так же
как и кафтийцы, и не иначе, чем ливийцы, чем со­
юзы «народов моря» и хетты, — нанимали дикие
племена за жалованье, если представлялся такой
случай, так что мы никогда не сможем узнать ни­
чего достоверного об [их] происхождении и язы­
ке, если в этой связи упоминается название наро­
да. Движения ливийцев против Мернептаха, хеттов
против Рамсеса II, филистимлян против Рамсеса III,
вероятно, представляли собой достаточно разноо­
бразную смесь народов и языков, которая получила
свое название — «войско» или «народ», на основа­
нии ведущего элемента, который довольно часто был
далеко не самым многочисленным1. Имя данайцев
1
Описание в «Саламбо» Флобера повстанческого наемного
войска карфагенян, которое намеревалось основать «государство»,
является абсолютно точным. Это также можно увидеть в войсках
Валленштейна и Тилли. Нам необходимо привыкнуть к тому, что
так необходимо рассматривать и готов, вандалов и другие союзы
борьбы эпохи Великого переселения народов. Едва ли существо­
вало какое-то различие в составе «остготских» и «гуннских» от­
рядов, даже по сравнению с неким «римским войском». У отрядов

448

в раннегреческой поэзии о Троянской войне наряду
с ахейцами представляет собой общее обозначение
нападающих. Оно, как и миф о Данае, происходит
из Арголиды, однако вместе с этим ничего не сказа­
но о национальности его прежних носителей. Были
ли они особо успешным племенем ахейцев, отрядом
союзников совершенно иного происхождения или,
может быть, древними врагами, имя которых оста­
лось прилипшим к их местожительству? Можно, на­
пример, вспомнить о северном племени, от которо­
го происходят шахтовые гробницы XVI века до н.э.
в Микенах. Я называю лишь [это] имя [—данайцы],
так как оно сохранилось также в третьем сказании,
значение которого еще никогда не отмечалось для
периода 1400 года. [Это сказание] о царях Данае
и Египте, которые после войны в подкрепление за­
ключенного мира выдали замуж друг за друга своих
детей — каждый по пятьдесят, после чего на свадьбе
дочери одного убили сыновей другого. Эта история,
безусловно, происходит из чисто греческой фанта­
зии, однако в ее истоках лежат иные, гораздо более
древние легенды, которые, вероятно, повествовали
о войне между данайцами и «египтянами», и эти
имена являются подлинными и очень древними.
Всегда тщетно старались объяснить слово «Египет»,
которое применялось только греками для страны
Нила, — в Передней Азии о ней говорили «Мисри»
(«Мицраим») — и которое не выводится ни из гре­
ческого, ни из египетского языка. Однако на основа­
нии положения в 1400 году оно объясняет само себя:
в слово «Египет» уже вложено название Кафти, ко­
торое в то время должно было быть общепринятым
на Пелопоннесе и, вероятно, у самих данайцев. Ког­
да его первоначальное значение в путанице народов
Одоакра вообще не было названия народа, так как ни одно племя
среди них не обладало преимуществом.
449

и языков было утрачено в течение следующих сто­
летий, оно сохранилось как простое звучание сло­
ва с темным содержанием политического величия.
Таким образом, его перенесли туда греческие море­
плаватели, когда они с VIII века до н. э. приобрели
более близкое знакомство с государством фараонов,
так же как они одновременно применили название
«финикийцы» для городов сирийского побережья. Им
также должно было быть достаточно одного взгляда,
чтобы увидеть родство цивилизации Кафти, о кото­
рой все еще свидетельствовали сохранившиеся тут
и там предметы искусства — например, ценное ору­
жие и сосуды из благородного металла «кафтийской
работы» — с египетской цивилизацией. В «Илиаде»
слово «Египет» еще не встречается. В «Одиссее» оно
иногда обозначает Нил, иногда — жителя Итаки, ста­
ринное название которой все-таки, пожалуй, указы­
вает на Крит и лишь в некоторых более поздних
местах с определенностью — на настоящий Египет,
название которого в то время еще не было внедрено.
Но еще в несколько иной форме название Каф­
ти по-прежнему сохранилось вследствие катастро­
фы 1400 года. Когда на Крите уже невозможно
было хоть что-нибудь спасти, часть господствующих
родов, должно быть, бежали не в «Алашию», а к
противоположному юго-западному побережью Ма­
лой Азии. Там у Кафти были, разумеется, не только
места высадки для дальнейшего путешествия на Вос­
ток, но и эмпории, которые контролировали бартер­
ную торговлю вдоль крупных торговых путей вплоть
до внутренней части Малой Азии. Милет, название
которого происходит от восточнокритского при­
брежного населенного пункта Милатос, сохранил
это значение в течение столетий. Возможно, целые
«морские торговые компании» перебрались туда из
восточнокритских портов в надежде иметь возмож­
ность продолжить свои дела. Имя «Явоны», которое
450

греки позже произносили как «ионийцы», а фини­
кийцы — как «Яван», нашло самые причудливые
и самые противоречивые объяснения; большинство
попыток, учитывая переселение греческого племе­
ни «ионийцев» со своей «родины», связывают его
с неясным и сомнительным именем1. Однако я все
больше и больше убеждаюсь в том, что название
«Кафти» также вложено в него. В слове «Кафти»
(Kafti) «-ти» (-ti) — это этническое окончание, ко­
торое также встречается в словах «Крети» (Kreti)
и «Плети» (Pleti)2. В западной Малой Азии, однако,
в названиях племен преобладает окончание, которое
сохранилось в словах «майоны», «гесионы», «ликаоны», «катаоны», «пафлагоны» (Maiones, Hesiones,
Lykaones, Kataones, Paphlagones) и т. д., вероятно,
из языка, впервые проявившегося приблизительно
в 1200 году. «Явоны» (Javones) — это тоже извест­
ное имя в местном преобразовании, и оно стоит
очень близко к формам «Иапет» (Japetos) и «Иафет»
(Japhet), в то время как «Кафти» (Kafti) и «Кафтор»
(Kaftor) все еще приблизительно отображают преж­
нее египетское, а «Египет» (Aigyptos) — пелопоннес­
ское произношение 3 . Ранее оно было не чем иным,
как самоназванием чужого зажиточного элемента,
который сосредоточил торговлю в своих руках, сле­
довательно, больше профессиональным обозначени­
ем и титулом, чем собственно именем народа. Таким
образом, поселения, в которых [все] это имело место,
были «городами явонов», так как они принадлежали
им. Когда столетиями позже говорящие на греческом
1

Новейшее рассмотрение этого вопроса можно найти у Билабеля [Bilabel F. Geschichte Vorderasiens und Ägyptens. 1927.
S. 380 ff.].
2
Более подробно об этом позже. Здесь достаточно указания.
3
Смягчение «Каф-» (Kaf-) до «Яв-» (Jav-)r «Иаф-« (lap-) име­
ет параллель с названием лидийской столицы Сапарда, «Сварт-»
(Σραρτ-), Сарды.
451

мореплаватели селились там и захватывали полити­
ческую власть, «ионийцы» уже было устоявшимся
названием купеческого патрициата; оно стало, таким
образом, названием члена «ионийского» союза горо­
дов, своего рода Ганзы, с целью морской торговли,
и лишь с VI века до н.э., когда в определенной сте­
пени начали научно рассуждать о народах и языках,
оно стало, в отличие от эолийцев и дорийцев, обо­
значением всех греков, говоривших на «ионийском»
диалекте1. Поэтому если слово «явоны» не встреча­
ется у Гомера2, то, возможно, причина заключается
в том, что патриции греческого происхождения все
еще употребляли данное название лишь для обозна­
чения чужеродных сограждан, которые позже вошли
в состав политической организации горожан особой
филой наряду с четырьмя широко распространенны­
ми греко-ионийскими племенными филами.
15
Морское могущество племен ахейцев сохраня­
лось долго. Приблизительно с 1350 года их имя вне­
запно всплывает в хеттских свидетельствах. Вновь
и вновь тут и там какой-нибудь вождь со своей дру­
жиной пытается завоевать землю3. Также в походе
ливийцев на египтян приблизительно в 1240 году был
1

Афиняне неохотно откликались, когда их на основании этого
причисляли к ионийцам. Они, очевидно, чувствовали в этом напо­
ловину чужую народность, что объясняется естественным слияни­
ем семей и достаточно явно проявляется в быту, художественном
вкусе и образе мышления.
2
Как известно, единственный отрывок — Илиада, XIII, 685 —
был вставлен позже.
3
То, что они не говорили по-гречески, само собой очевидно
и подтверждается их собственными именами. Однако после от­
крытия Форрером [Forrer] названия ахейцев в текстах Богазкёя
среди фантазеров и полуученых стали модными разговоры о «гре­
ках в XIV столетии», так что следует особо подчеркнуть, что го­
меровские поэты в северо-западной Малой Азии ошибочно при­
няли ахейца Агамемнона, который жил на полтысячелетия ранее,
452

задействован отряд ахейцев. Свой конец как поли­
тической величины они, как и многие другие, нашли
в буре народов в 1200 году, в которой также погиб­
ли Хеттская империя, царство Алашия, давно при­
шедшая в упадок колониальная Египетская империя
в Сирии и Палестине и, кроме того, крепость мор­
ских пиратов Илион. В то время были разрушены
все их резиденции и купольные гробницы.
Это общее опустошение охватило и регулярное
мореходство. Моря опустели. Повсюду небольшие
племена пиратов делали небезопасными ближайшие
окрестности своего местопребывания, и больше не
было морской мощи, которая могла бы своими от­
рядами удерживать их в рамках. Старые крупные
торговые пути быстро погрузились в забвение, как
только у внуков больше не осталось дедов, которые
могли бы об этих путях поведать, так как еще сами
плавали по ним. Даже на дальнем Западе, в Испании,
на Сардинии, на Мальте приблизительно с середины
тысячелетия наблюдается постепенный, но сильный
упадок. Остатки «Эль-Аргарской культуры» в южной
и восточной Испании становятся все более редкими
и скудными. Выжила ли внутренне раннеисторическая западная культура, чьи великие воззрения на
строительство остаются теперь далеко позади? Про­
двигались ли самые умелые племена постепенно на
восток? Или через Пиренеи пришли толпы варваров,
которые ничего не знали об обнаруженной культуре?1
Вместе с этим ослабевает знание о чужих стра­
нах. Оно основывалось исключительно на рассказах
моряков2, которые бывали там сами или приносили
за своего предка. Как именно это произошло, будет представлено
в следующем сочинении.
1
Во всяком случае, здесь внезапно появляется обычай трупосожжения (Reallexikon der Vorgeschichte. X. S. 370 ff.).
2
То, что на суше передавалось от племени к племени, невоз­
можно назвать географическим знанием.
453

истории о еще более дальних краях из мест обме­
на. Все это было, конечно, смесью фактов, фанта­
зии, хвастовства и намеренной лжи, как и во все
времена1, и не становилось более правильным от
того, что истории старых людей рассказывали снова
и снова, ибо никто больше из молодых не отправ­
лялся туда. В безлитературное время картина про­
странственного и временного расстояния за два-три
поколения изменяется до неузнаваемости. Из прав­
дивых истории становятся «красивыми». Названия
сливаются с местами и людьми, которые никогда не
имели с ними ничего общего. Настоящие события
теряют свое первоначальное фактическое содержа­
ние и размываются до легенд, а сказки становятся
историями, в которые верят. В то время определенно
уже больше ничего достоверного не было слышно
об атлантических берегах на Сардинии и Сицилии,
а для прибрежного населения восточного Средизем­
номорья по ту сторону проливов Туниса и Мессины
все было неизвестной, жуткой далью, сопровожда­
ясь радостными или зловещими рассказами о ска­
зочных землях, чудесах природы, опасностях, вели­
канах, феях, животных, людях и богах. Для этого
предлагались древние, ставшие бездомными имена
с чужеродным звучанием и давно утраченным смыс­
лом: Огигия, Кирка, лестригоны, циклопы, феаки,
Сцилла и Харибда. Сюда также относится древнее
кафтийское слово «Элизиум» [Elysion], религиозное
значение которого — «царство блаженных умер­
ших» — сохранилось и которое нашло теперь место
1

Среди мореплавателей, охотников, воинов, путешественников
и разъезжающих исследователей. Это — начало эпической поэзии.
Из нее развились эпос и роман. То, что купец Пифей из Мессалии
приблизительно в 300 году до н. э. сообщал о своем путешествии
«к Северному морю», содержит не больше истины, чем древние
истории об аргонавтах. Не делает ли это Геродота отцом лжи, не­
смотря на то что он, безусловно, верил в то, что пересказывал?
454

в качестве острова блаженных на неизвестном Запа­
де в баснословной географии, — на Западе, потому
что Восток был известен. Лишь в восточном уголке
Черного моря все еще оставалось свободное место
для фантазии. Туда переместили Медею и Прометея.
Во все это верили со страстью жаждущих сказок де­
тей и современных ученых, которые уже управились
с «Атлантидой» и открыли у Гомера описания Ма­
дейры и Тенерифе, хотя образованные и знающие
о море люди в Милете и Афинах уже давно насме­
хались над подобной наивностью.
Почти все новейшие рассуждения исходят из
ложного предположения, что финикийцы и греки
первыми «открыли» западное Средиземноморье. Оно
происходит из-за переоценки античной литературы
и сведений Ветхого Завета. На самом деле античное
мореходство в том, что касается географического
горизонта, было шагом назад, последним в длинной
цепочке. Знания древнего Запада постоянно умень­
шались с начала II тысячелетия. И, прежде всего,
античный человек не знал тяги к дальним странстви­
ям, поскольку она порождала безустанный взгляд на
бесконечное море и через дальние равнины. Его мо­
реходство в соизмерении с великим прошлым было
узким и провинциальным, как Эгейское море. Это
звучит чудовищно в свете фактов тирской и ионий­
ской колонизации с VIII века до н.э., однако чем
она была по сравнению с путешествиями кафтийцев
и сардинцев, которые давно достигли того же при
значительно менее благоприятных условиях? Греки
и финикийцы заново искали пути, которые другие
уже давно открыли в глубокой древности и путеше­
ствовали по ним. И также кафтийцы стояли далеко
позади моряков III тысячелетия на атлантических по­
бережьях, об отваге которых все еще рассказывает
распределение находок. То, что Геродоту и его эпохе
455

казалось наглой заносчивостью, hybris1, для моряков
за тысячи лет до этого являлось чем-то обыденным,
и оно должно было быть таковым. Во время путе­
шествия их небольших, примитивных кораблей из
Бретани в Ирландию и от западноафриканского
побережья к Канарским островам смерть была ве­
роятной. У греков она была лишь отдаленной воз­
можностью. Карфагеняне, хотя они иногда и пред­
принимали экспедиции к западному побережью Ма­
рокко, лишь слышали о существовании Канарских
островов. Исключено, чтобы они регулярно высажи­
вались там, иначе поздние античные географы, не­
сомненно, сообщили бы об этом более определенно.
Характерно, что повторное открытие знаний об ат­
лантическом побережье вплоть до Северного моря
осуществлялось изнутри, благодаря армиям рим­
ского империализма, и никто не думал о том, что­
бы отправиться оттуда в Ирландию и Скандинавию
на корабле.
Более определенные географические сведения
о Таршише-Тартессе мы получаем впервые с VII века
до н.э. благодаря случайным упоминаниям грече­
ских «ионийцев», а именно у поэтов позднегомеровского периода, а немногим ранее — из остатков
израильской литературы эпохи Среднего царства2,
которые лишь повторяли, довольно часто без пони­
мания, то, что узнали в Тире от моряков. Запад попрежнему назывался Тарт-. Кафтийское праслово,
первоначальное окончание которого нам неизвест­
но, стало общеизвестным заимствованным словом,
под которым все еще чувствовали значение «Запад»,
как большинство людей сегодня говорят и правиль­
но используют слово «Ориент» [«Восток»], не имея
1

Гордыня, высокомерие. — Примеч. М.М.
Имеется в виду средний период истории Иудеи и Израиля. —
Примеч. М.М.
2

456

представления о латыни. В Тире и Сидоне гово­
рили о Таршише, однако в Милете — о Тарт-ессе,
и в этом окончании заключается важная пробле­
ма, которая очень кратко должна быть обозначена
здесь1.
Древнейшие сохранившиеся отрывки, в кото­
рых упоминается Тартесс, принадлежат Анакреонту
и сицилийскому поэту Стесихору — оба жили око­
ло 600 года до н. э. Примечательно, что данное назва­
ние почти всегда используют именно поэты и почти
всегда в мифологической взаимосвязи. Догреческое
окончание -есс (-essos) со времен Фика и Кречмера,
впервые обративших внимание на его значение, всег­
да смешивалось с другим — нф (-nthos) и оба припи­
сывались эгейскому, пеласгскому или иному так на­
зываемому праязыку, который таким образом полу­
чает невероятное, практически невозможное с точки
зрения истории языка распространение, тем более
что всевозможные сходно звучащие окончания пере­
нимались без затруднений. В действительности речь
идет о двух различных языках, что подтверждается
совершенно различным распространением и употре­
блением данных окончаний: -нф (-nthos) — родом
из Пелопоннеса и, кроме топонимов, встречается
также в именах собственных (Гиацинт, Υάκινθος)
и названиях растений (теревинф, τερέβινθος), а так­
же предметов ежедневного употребления (асаминт,
«ванна», άσάμινθος). Лабиринт [«Labyrinthos»] — это
обозначение руин Кносса на языке, который там го­
сподствовал со времен разрушения приблизительно
в 1400 году, предположительно также ахейском или
одном из ахейских. Окончание -эсс (-essos) моложе
и встречается только в названиях местностей, гор
и рек. Нам ничего не известно о его точном зна­
чении. Более очевидным является местоположение
Более точное обоснование относится к другой взаимосвязи.
457

языка, к которому он принадлежит. Это юго-запад­
ная Малая Азия, которую греки называли Карией.
В эпоху хеттов в XIV и XIII веках до н.э. у нее были
другие названия. Так как данное название местно­
сти в этой форме не встречается в текстах Богазкёя1,
то можно предположить, что этот язык попал сюда
впервые лишь около 1200 года, то есть благодаря со­
бытиям эпохи «народов моря».
Более половины известных до сих пор назва­
ний с окончанием -есс (-essos) происходят из этой
местности. Отсюда они также и распространились.
Большое их количество встречается в Аттике (реки
и горы) и Беотии, что указывает на определенные
исторические события приблизительно XII или
XI веков. Несколько названий можно найти на Троаде к югу от Илиона или, точнее, в развалинах этого
разрушенного приблизительно в 1200 году пиратско­
го замка (Марпесс (Marpessos), Лирнесс (Lyrnessos)).
На возможность «карийских» завоеваний в этой об­
ласти указывает симпатия, с которой поэты «Илиа­
ды» относятся к Сарпедону и его ликиицам. Должно
быть, они взяли древние песни о героях у них.
И это2 напоминает таинственные, неясные сви­
детельства, которые иногда появляются у греческих
сочинителей и происходят из древних лидийских
источников (Ксанф). После падения Трои, вероятно,
существовало «карийско-лидийское морское господ­
ство». Я совершенно убежден в том, что это верно. Во
время нашествий эпохи «народов моря» здесь3, долж­
но быть, осело племя, которое носило имя карийцев,
и благодаря древним традициям и оставшимся родам
1
Уже неоднократно предупреждалось о путанице окончания
-essos со сходными в написании окончаниями, например -ussas
(Хаттусас, Hattussas = Богазкёй).
2
То есть вышеуказанные намеки на Карию: топонимы на -есс,
песнь о Сарпедоне и т. д. — Примеч. M. М.
3
В Карий и в более северной Лидии. — Примеч. M. М.

458

мореплавателей, пустившим здесь корни со времен
Кафти, оно достигло быстрого расцвета, который
затем преждевременно был раздавлен дорийцами.
Эти карийцы (или как они еще назывались) вновь
проявили смелость сардинцев и кафтийцев, так как
названия с окончанием -есс (-essos) являются веха­
ми их дальних плаваний. Состояли ли они в родстве
с ними? Пришли ли они также с запада? То, что они
совершили завоевания в Беотии и Троаде, доказыва­
ют там топонимы. Но они, и это бесконечно важнее,
выходили далеко за эти пределы в двух направлени­
ях в местности, куда никогда не попадали кафтийцы.
В восточной Болгарии, к югу от устья Дуная, находят­
ся портовые города Одессос (Odessos) и Салмидесс
(Salmydessos), которые позже вновь были заняты милетцами. Путешествие туда стало возможным лишь
после разрушения Трои и освобождения морских
проливов. Уже в седой древности, в III тысячелетии,
согласно находкам, туда отправились отважные ис­
катели приключений1; здесь же основывались места
высадки, так как они были необходимы для регулиру­
емой торговли. А на западной оконечности Сицилии,
стратегически важной позиции напротив Карфагена,
где позже их наследниками стали финикийцы, со­
хранились названия Телмесс (Telmessos), Кримисс
(Krimissos), Гербесс (Herbessos). Здесь, в Эриксе, рас­
полагается известная святыня богини-матери Запада,
которую позже финикийцы почитали как Астарту,
затем греки — как Афродиту, римляне — как Ве­
неру и сегодня католики — как Мадонну ди СанДжулиано. Была ли здесь родина карийцев, прежде
чем они с другими морскими племенами отправились
на восток, чтобы попытать там счастья?
Из этого с определенностью следует, что назва­
ние Тартесс у карийцев означало «рынок Запада»
1

См. наст, издание, с. 389.
459

или нечто подобное, и что оно, таким образом, обо­
значало поселение, например, в устье реки или на
утесе, но ни в коем случае не чужую землю или даже
могущественную империю. Однако это не значит,
что всегда имелось в виду одно и то же определен­
ное место. Это слово было народным выражением,
под которым моряки подразумевали самую отдален­
ную западную точку своего путешествия, то есть оно
имело практически такую же неопределенность, как
такое же древнее слово у кафтийцев, где оно обо­
значало запад в целом. Если это верно, то из этого
следует, что ни одно место не называлось таковым,
а иногда более одного места называлось таким обра­
зом. Однако так могло случиться лишь на западной
Сицилии и, пожалуй, в Тунисе. То, что карийцы путе­
шествовали в Испанию, исключено. Уже упомянутое
полное отсутствие восточных находок за пределами
Сардинии вплоть до VII века до н.э. само по себе
является неопровержимым доказательством, совер­
шенно независимо от выводов, которые возможны
на основании ненадежного положения и характе­
ра мореходства после 1200 года. И от удивительной
«тартесской культуры», которая, согласно греческим
морякам и фантазиям поэтов, так как ее никто ни­
когда не видел, наполняла могущественную империю
в долине реки Бетис, не найдено ни малейшего сле­
да. Напротив, культура в южной Испании никогда
на протяжении многих тысячелетий не была глубже,
чем сейчас. Однако существуют названия туземных
племен — турдетаны и турдулы, которые внезапно
объясняют, почему ионийцы, после того как они
в V столетии создали несколько опорных пунктов
от Массалии до испанского восточного побережья,
привязали название Тартесс именно к этой точке.
Это результат наивной народной этимологии, по
отношению к которой греки всегда испытывали ис­
креннюю радость. С любой стороны даже самые
460

серьезные их историки и географы были увлече­
ны подобной игрой слов, связывая чужие названия
с теми, которые присущи их собственной мифоло­
гии1. Конечно, была и осталась литература. Никто
в области турдетанов никогда не узнает, каким зна­
менитым именем наделили его родину. Поскольку
западное Средиземноморье больше не было местом
для сказочных стран, так как карфагеняне и этру­
ски проводили здесь большую политику, древние
названия и творения фантазии были перенесены за
Гибралтарский пролив, который карфагеняне пере­
крыли для чужих кораблей и критической проверки
подобных историй! Однако Тартесс, после того как
ионийские моряки переняли название своих карий­
ских соседей, из быстро исчезающей действитель­
ности превратился в неисчерпаемую тему моряцких
легенд. Западный горизонт ионийцев завершался
еще в IX веке до н. э. на Пелопоннесском побережье,
а где-то вдали лежало желанное Эльдорадо, которое
становилось тем богаче сказочными королями, со­
кровищами, строениями, роскошью и древнейшей
мудростью, чем дольше об этом рассказывали. Эта
та же самая эллинская сила воображения, из кото­
рой происходит образ Трои в «Илиаде», города феаков в «Одиссее», а также образ платоновской Атлан­
тиды. Чем дальше на запад отправлялись мореплава­
тели, тем дальше удалялся Тартесс, а когда материк
закончился, он исчез в тумане прошлого.
Совершенно иное значение имело финикийское
слово «Таршиш», которое происходит не из словоу­
потребления карийских моряков, а из значительного
более древнего [словоупотребления] в Алаший пери­
ода Кафти. В Тире и Сидоне все еще было известно
1

Даже то, что Сцилла (Skylla) была перемещена в Мессинский
пролив, основывается на аналогичном звучании названия сикулов
(Sikuler).
461

противопоставление, заложенное в кафтийских по­
нятиях «Таршиш» и «Элисса». У моряков были обо­
значения направления движения на запад и восток,
и они остались здесь в употреблении такими же.
Под Элиссой подразумевали теперь соседние ме­
ста, а именно «восток» Кафти, то есть, в сущности,
остров [Крит], если говорили о нем в целом как
о цели ближайшего мореплавания; тирская [вос­
точная] сторона от него, в частности, была названа
в честь города Киттим. В противоположность этому
все таршишские путешествия были попытками по­
пасть в дальние западные страны, то есть в Тунис,
Сицилию и дальше, а таршишские корабли были
мощными транспортными средствами для такого
дальнего путешествия. Не существует ни малейшего
доказательства того, что финикийцы словом «Тар­
шиш» обозначали определенную страну или даже
отдельный город. Об этом уже свидетельствует пу­
таница в израильских сведениях, где корабли для
путешествий из Офира, то есть в Красном море, на­
зывались таршишскими кораблями, где Карфаген,
о существовании которого имели все еще неясное
представление и точное название которого было еще
никому не известно, и, вероятно, Сицилия должны
были быть вскоре захвачены то ли Таршишем, то
ли Элиссой1, где однажды страна с платящими дань
вождями2, затем даже сам Тир становятся Тарши­
шем3. Очевидно, эти внутриконтинентальные стра­
ны, географические представления которых основы­
вались на жизни бедуинов, не понимали выражения
о путешествиях в речи моряков.
Последними наследниками державы Кафти были,
таким образом, финикийцы и ионийцы, и именно
1
Септуагинта переводит Таршиш (Ис. 23: 1; Иез. 27: 12; 38: 13)
определенно как Карфаген.
2
Пс. 71: 10.
3
Ис. 23: 10; также 66, 19?

462

люди в Сидоне и Тире имели значительное превос­
ходство. Вероятно, расцвет Сидона начался уже во
времена, когда карийцы еще господствовали в Эгей­
ском море. Однако крупные финикийские предпри­
ятия на дальнем Западе происходят из Тира, кото­
рый превзошел свой город-побратим впервые около
1000 года1. Может быть приблизительно верным, что
Утика и, вероятно, также Гадес, как небольшие эмпории, возникли около 1000 года. Однако это пред­
полагает более раннее основание поселений на за­
падной Сицилии и на Мальте и тем самым еще более
древние места остановок на Крите, Кифере и западногреческих островах. Направление данной торговой
политики означает не что иное, как то, что эти мо­
реплаватели [финикийцы] получили в свои руки за­
падный путь кариицев, то есть южный проход между
Тунисом и Сицилией, после чего ионийцы предъяви­
ли претензию на северный Мессинскии пролив как
единственный другой путь. Наряду с этим они [ио­
нийцы] завладели северным путем кариицев в Чер­
ном море и расширились дальше. В этой давней
ревности, которая совершенно отчетливо отражает­
ся в колониальном расширении обеих сил на запад
и друг против друга, уже скрывается в зародыше
будущая борьба за Сицилию между карфагенянами
и греками, а также решающая борьба за мировое го­
сподство между карфагенянами и римлянами. Транспортно-политическое положение западной Сицилии,
разделявшей эти два пространства, и то, что фини­
кийцы выступили наследниками кариицев, дало кар­
фагенянам преимущество стратегической позиции,
и это потребовало римской государственной органи­
зации, чтобы снова восстановить баланс сил.

Еще долго его жители называли себя «сидонцами из Тира».
463

П. Ахейские вопросы
(1940)
Предварительное замечание 1
Следующая статья, запланированная как непо­
средственное продолжение статьи «Тартесс и Алашия» из первого года данного журнала, расшифрова­
на из рукописных заметок Освальда Шпенглера его
сестрой, фрау Хильде Корнхардт, и отредактирована
его племянницей, доктором Хильдегард Корнхардт.
Это первая публикация из наследия Шпенглера.
Текст составлен из отдельных записных листков
Шпенглера по его собственному плану. Скобки { }
означают вставки редактора. Незначительные допол­
нения не обозначаются. Примечания по большей ча­
сти принадлежат редактору и содержат дополнения
и пояснения и, соответственно, указания на литера­
туру, на которую сам Шпенглер лишь частично на­
мекал или вовсе прекратил это выполнять. (Сокра­
щения: WaG = Welt als Geschichte; RuA = О. Speng­
ler. Reden und Aufsätze, 1937).
Целью редактуры было исключительно предста­
вить научному миру воззрения Шпенглера на ахей­
ский вопрос в возможно более точной передаче по
его собственной формулировке и поставить их на
обсуждение.
1
Когда сегодня идет речь о доисторическом и раннеисторическом периоде развития эллинских пле­
мен, то перед глазами немедленно всплывают об­
разы шахтовых гробниц в Микенах с золотыми
сокровищами мертвых, крепостей Тйринфа и Ми­
кен, Агамемнона и его ахейцев, и без лишних слов
1
Автор предварительного замечания — Ганс-Эрих Штир. —
Примеч. М.М.

464

появляется название эллинов для всего этого, тех
эллинов, которые создали из этого «эллинскую куль­
туру» и историю. И ученые усердно готовы принять
все это. Однако в этой картине по-прежнему недо­
стает купольных гробниц, которые по времени на­
ходятся между ними1, архитектуры первого уровня
и гораздо более старой огромной ротонды Тиринфа.
В раннегреческих героических песнях, песнях
о войне с Троей или Илионом, возникших в эолийско-ионийских резиденциях северо-западного мало­
азиатского побережья, упоминаются нападающие,
прежде всего ахейцы, наряду с ними реже — да­
найцы, аргивяне, однажды позже — пан эллины без
различия, и для нас стало привычным в равной сте­
пени использовать эти обозначения для «греков».
Что при этом думали рапсоды, мы не знаем. Защит­
ники [Трои] имеют тех же богов, те же культы, то
же оружие, тот же вид имен, частично греческого,
частично чужестранного образца. Обе стороны пред­
ставляются грекоязычными. Приблизительно с IX —
VIII веков [до н.э.], когда появилась литературная, то
есть письменная поэзия великого эпоса, которая су­
ществует под собирательным именем Гомера, и ког­
да эти сочинения декламировались повсеместно там,
где был сформированный эллинский язык, там ахей­
цы, без сомнения, считались греками и их предка­
ми. Только тогда возник обычай называть говорящее
по-гречески население эллинами и тем самым на ос­
новании общего культурного чувства объединять их
в единство в противоположность варварам. Одна­
ко это отнюдь не говорит о том, что поэты отдель­
ных песен, из которых развился письменный эпос,
также верили в отождествление ахейцев и греков.
Правда, у нас эта вера благодаря поэзии Вергилия
1

Между микенской эпохой и классической Элладой. — При­
меч. М.М.
465

сохранялась вплоть до современной науки о древ­
ностях. Вследствие этого все, что было найдено «на
греческой земле» в Микенах и Тиринфе, принимали
за «гомеровско-ахейско-греческое».
Даже когда Форрер обнаружил в хеттских тек­
стах ахейские имена, сразу начали говорить о «гре­
ческом» и о великой греческой ахейской империи
в Микенах. С тех пор существует ахейский вопрос.
Однако он все время был неверно поставлен, а имен­
но в форме того, подразумеваются ли в текстах архи­
ва Богазкёя греки или нет. Когда неправилен вопрос,
ответ не может быть верным. Также спорили о том,
являются ли Аххиява и ахейцы одним и тем же, од­
нако всегда при условии, что ахейцы — это греки.
Более того, при этом на первый план вышли разно­
го рода специальные точки зрения, например вопрос
о том, изложили ли хетты имена так же филологи­
чески верно — то есть в соответствии с основными
принципами современной немецкой классической
филологии. В противном случае они бы подразуме­
вали нечто иное. В конце концов Зоммер 1 предста­
вил материал и крайне скептически оценил все исто­
рические и языковые комбинации, которые связаны
с ним. Во всех этих дискуссиях было принято гово­
рить также «греки» вместо «ахейцы». Но именно это
не является нормальным. Что в середине II тысяче­
летия [до н.э.] могло означать «греки»? Эллинов как
этнологических греков в то время еще не существо­
вало. А что касается языкового вопроса, то неоче­
видно, что господствующие племена, которые про­
никали сюда в будущую Элладу с севера с 2000 года
до н. э., все сплошь говорили на языках, из которых
позже развились эллинские диалекты. Таким обра1

Sommer F. 1) Die Ahhijavaurkunden / / Abhandlungen der Baye­
rische Akademie. 1932; 2) Ahhijava und Sprachwissenschaft / / Abhan­
dlungen Bayerische Akademie. 1934.
466

зом, в отношении всего вопроса о греках необходи­
мо выйти из игры и сначала проверить факты, {ко­
торые получают из археологических находок, эпиче­
ской традиции, имен собственных и т.д.}
Прежде всего вот что: необходимо было бы уже
озадачиться тем, что в «Илиаде» — с обеих сторон —
похороны правителей всегда осуществлялись посред­
ством сожжения на костре и погребением урны под
земляным курганом. Для рапсодов и их господ при­
близительно в 1000 году это был единственный благо­
родный вид захоронения. Однако шахтовые гробни­
цы XVI века знают трупоположение, равно как и ку­
польные гробницы XVI—XIII веков. В более поздней
Греции сожжение и захоронение идут вперемешку1,
как и повсюду в Италии2. По крайней мере, в эпосе
нет ни слова о шахтовых гробницах и еще меньше —
об огромных купольных гробницах, которые распо­
лагались со всех сторон на Пелопоннесе и во Фтии,
о культе, который относился к этому, или вообще
о погребальном культе и культе предков. Итак, оче­
видно, что поэты гомеровского эпоса еще не имели
никакого представления о временах до 1200 года, об
ахейской эпохе. В то время купольные сооружения
в Аргосе назывались «сокровищницами», так как
никто больше не имел представления об их пред­
назначении, а шахтовые гробницы были полностью
забыты. Таким образом, очевидно, что «данайцы»,
которые двигались к Азии, в эпосе не имели ничего
общего с купольными гробницами, а также с людь­
ми, погребенными в шахтовых гробницах.
Кроме того, шахтовые гробницы существуют лишь
в Микенах, в то время как купольные гробницы, на­
против, в бесчисленном количестве — на берегах.
1

В «Малой Илиаде» Аякс похоронен в гробу; это по-ионийски.
Является ли это традицией различных слоев переселения?
Это необходимо исследовать.
2

467

Таким образом, там находится отдельное племя
в противоположность большому количеству пле­
мен, группе племен. Строители купольных гробниц
пришли сюда с моря, будь то из Ливии, Испании или
Сардинии1. То, что эта иберийско-ливийская форма
гробниц была настолько распространена, позволяет
сделать вывод о большом количестве отрядов воинов
или даже племен с женщинами и детьми, которые
осели повсюду на древних морских путях Кафти.
Несомненно, что к ним применялось имя ахейцев.
К купольным гробницам относится представление
о царстве мертвых, о Тартаре и Элизиуме2. Шахтовые
гробницы, напротив, являются нордическими, как,
например, гробницы Новилара3. Здесь, как и там,
1

{Шпенглер не приводит никаких определенных указаний
о стране происхождения микенских купольных сооружений ни
в этих записях, ни в статье о Тартессе (WaG. I. S. 372; RuA. S. 276;
см. наст, издание, с. 448 —449). Он рассматривает ливийское, сар­
динское и испанско-иберийское происхождение. Ливия как страна
происхождения, вероятно, принимается во внимание главным об­
разом из-за названия «AqaivaSa», так как оно упоминается мор­
скими народами вместе с ливийскими племенами; археологиче­
ские находки, по всей видимости, не дают никаких более близких
оснований для этого. Учитывая грандиозные дренажные системы,
которые позже заполнили равнину Копаидского озера, Шпенглер
намекает на связь с Тунисом. Для Сардинии не существует ника­
ких более близких оснований [предполагать это]. Вероятно, ее не
следует совершенно оставлять без внимания лишь как основную
область «Запада» и мегалитических сооружений. Испания упо­
минается часто, предположительно вследствие большого количе­
ства купольных гробниц в южной Испании и Португалии, на чье
сходство с микенскими явно указывает Шухардт (Schuchardt С.
Alteuropa. S. 68). Не существует настоящих доказательств ни для
одной из указанных возможностей. Из этого можно увидеть лишь
то, где приблизительно Шпенглер ожидал найти решение.}
2
См. трактовку этого представления в статье «Тартесс и Алашия», WaG. S. 38-46; RuA. S. 161 -171. [См. наст, издание, с. 304319.]
3
Находки датируются VI в. до н.э. См.: Reallexikon der Vorge­
schichte. IX. S. 123.
468

находится захоронение с «долей покойника»1, мо­
гильные стелы и памятные столбы, изображения бое­
вых колесниц и спиральный орнамент. Важно также
то, что одежда, которую можно увидеть на находках
в шахтовых гробницах, не является средиземномор­
ской2. В этих двух совершенно разных типах захо­
ронения сталкиваются два мира совершенно различ1

О праве умершего на долю см.: Brück F. Totenteil und Seelgerät
im griechischen Recht. 1926 (в частности, с. 39 и 75 и ел.). В шах­
товых гробницах доля покойника, вероятно, состоит в основном
из оружия с принадлежностями. В отличие от итальянских и юж­
норусских гробниц отсутствуют лошади и повозки. Массово най­
денные так называемые пуговицы из золота предположительно
являются отделкой пояса для подвешивания меча и др. и, таким
образом, относятся, вероятно, к вооружению. Отдельные предме­
ты, похоже, являются копиями из металла более низкого качества,
как, например, цепь с орлом из гробницы V, которая, вероятно,
была отличительным знаком чиновника. Во всяком случае, не все
имущество отдавалось сюда в качестве доли покойника. [«Доля
покойника», Totenteil — принятое в немецкой традиции название
принадлежавших покойнику вещей, которые захоранивали вместе
с ним. «Помин души», Seelegerät — принятое в Германии название
богатств, которые тратятся на поминовение усопшего. — Примеч.
М.М.]
2
См.: Karo. Reallexikon der Vorgeschichte. VI. S. 586 ff. В шах­
товых гробницах не были найдены остатки одежды. Изображе­
ния на могильных стелах местной работы демонстрируют сшитые
камзолы, золотое кольцо с царской охотой на оленей, а другие
изображения из гробниц даже показывают критский наряд с пе­
редником. Являлся ли последний художественной традицией, на­
девался ли этот наряд, вероятно, для определенных целей, таких
как, например, охота, или действительно был настоящим нарядом
микенских господ, из этого не удастся установить с достоверно­
стью. Против последнего говорит, например, тот факт, что в гроб­
ницах отсутствуют прочные и часто украшенные драгоценными
камнями пояса, демонстрируемые на изображениях, хотя их мож­
но было бы ожидать там как принадлежавшее умершему личное
снаряжение. Фибулы также отсутствуют в шахтовых гробницах,
так что одежды в стиле поздней античности тоже исключаются.
Еще меньше достоверного можно рассказать о женских одеждах.
Следует упомянуть лишь о том, что Шпенглер склонен принимать
«критскую моду» за костюм иеродул (WaG. I. S. 45; RuA. S. 170.
[См. наст, издание, с. 314.J).
469

ных духовных структур. Поэтому купольная гробни­
ца также не могла быть формой, перенятой от людей
шахтовых гробниц1. В сущности, можно было бы
предположить, что северное племя, которому была
чужда эта строительная техника по происхождению,
позволяло бы воздвигать себе подобные сооружения
руками покоренных2, однако это доказывает, что об­
щее мировоззрение, которое раскрывается из обоих
обычаев захоронения, является различным.
В конце концов здесь однажды должен был быть
создан исторический порядок: Агамемнон был либо
захоронен в шахтовой гробнице в золотой маске; од­
нако тогда он не мог восседать в крепости Микен,
которая на 200 лет моложе3. Либо он был владыкой
этой крепости, тогда шахтовые гробницы чужды
ему. Таким образом, приходится выбирать. Кроме
того: либо «ахейцы» имели шахтовые гробницы, тог­
да они не могли бы строить купольные гробницы,
которые начинаются именно там, где заканчиваются
первые; либо они как раз являются строителями ку­
польных гробниц. В любом случае никто не говорил
по-гречески. Я полагаю, что негреческое имя Агамем­
нон является именем исторической личности, могу­
щественного вождя ахейцев, то есть владыки кре­
пости, который продолжил свою загробную жизнь
в купольной гробнице, а не именем божества. Если
в купольных захоронениях местами было установле­
но непрерывное существование культов, то это на
самом деле естественно {и ни в коем случае не дока1
Шухардт (Schuchhardt С. (Antike. IX. S. 307) полагает, что
люди шахтовых гробниц позднее присоединились к местной фор­
ме купольных гробниц.
2
Подобно тому, как Теодорих в Равенне позволил местным ви­
зантийским мастерам строить для себя.
3
Шахтовые захоронения появились приблизительно после
1600 года, крепость с Львиными воротами, кольцо из плит и об­
ширная сеть дорог — после 1400 года до н.э.

470

зывает первоначальную божественную природу по­
читаемых там героев}. Покоренное греками населе­
ние сохранило свои религиозные убеждения. Однако
культ героев в гробницах является западным.
Таким образом, в Микенах обнаруживается не
одно направление завоевания, а два, различного про­
исхождения и различного времени: одно — с моря,
другое — по суше. Ахейцы — цивилизованные мор­
ские племена, которые для нас являются безымянны­
ми сухопутными крысами племен шахтовых гробниц,
а именно племя, особенно далеко продвинувшееся
сюда с севера; решающее значение имеет то, что по­
следние принесли с собой боевую колесницу1, о кото­
рой кафтийцы не знали ничего. С тех пор ее приня­
ли повсюду, даже у ахейцев, как египтяне переняли
ее у гиксосов. Это было современное оружие, без
которого больше нельзя было победить. Однако бое­
вая колесница является североевразийской и внутриконтинентальной. Факт такого заимствования имел
последствия, преобразующие мир2.
Уже в предыдущей статье3 я демонстрировал,
что здесь на греческой земле раннеисторическая
культура Древнего Запада встречается с несколь­
ко более молодой культурой Северной Евразии. За
этим фактом стоят огромные проблемы всемирной
истории. Так как из столкновения этих двух миро­
воззрений и племен, представляющих их сущность,
возникает античная высокая культура. Но эти под­
линные проблемы в целом изначально скрыты тем,
1
Боевая колесница неоднократно изображена на могильных
стелах над шахтовыми гробницами, а также на золотом кольце
гробницы IV, показывающем царя во время охоты на оленей.
2
См. доклад о боевой колеснице и ее значении для хода все­
мирной истории, WaG. III. S. 280 ff.; RuA. S. 148 [см. наст, издание,
с. 286-291].
3
А именно «Тартесс и Алашия»; см. в частности: Тарт. 8 (WaG.
I. S. 200 ff.; RuA. S. 275 ff. и 14 (WaG. I. S. 372; RuA. S. 276.

471

что речь идет о «микенской» — или сегодня «элладской» — культуре. Это научная страсть — упрощать
вещи посредством обобщающих наименований. Но
при этом симулируется единица исторического раз­
вития, которая является противоположностью исто­
рическим фактам. Если даже «крито-микенская» —
неудачный термин, сконструированный на поверх­
ности цивилизации из прикладного искусства, то
«микенская» абсолютно вводит в заблуждение. Ни­
где в рамках доныне свершенных открытий эти два
мира не сталкивались друг с другом настолько прямо
в выражении своих мироощущений, как непосред­
ственно в Микенах. Разумеется, глиняные горшки не
могут далеко увести нас. И как разговаривали пле­
мена, оседавшие здесь одно за другим, нам также
ничего не известно. Керамика, безусловно, «разви­
валась дальше». Но это доказывает не так называе­
мую преемственность населения, а лишь покорение.
Происхождение владык — единственное, что имеет
историческую важность, — нельзя определить на
основании горшков. Само собой разумеется, что по­
коренное население продолжало формовать и укра­
шать свои горшки аналогичным образом, независимо
от того, какие правители сидели в Микенах. Также
норманны в Англии, крестоносцы и викинги не об­
жигали горшки, но заставляли коренное население
заниматься этим. Более того, керамика, в свою оче­
редь, для правильного понимания требует истолко­
вания на основании других исторических фактов,
которые, однако, содержатся здесь. Это гробница
и оружие.
Обе эти возможности для достижения истори­
ческого толкования до сих пор оставались недооце­
ненными. {Однако они говорят на более понятном
языке, чем украшения, керамика и т. п., так как мо­
гут рассказать кое-что о мировоззрении и отноше­
нии к жизни племен и народов.} Поэтому я также
472

начинаю с гробниц в Микенах, из которых можно
узнать еще многое другое, если рассматривать их
без старых филологических и керамических пред­
рассудков.
Взгляды музейных ученых на гробницу и захоро­
нение основываются лишь на форме и размерах кам­
ней. Слово «менгир» причинило много вреда, так как
применялось ко всем большим камням в Азии и Аме­
рике без учета различного смысла подобных соору­
жений. Также при этом мало принималось во внима­
ние и то, что новые переселившиеся народы могли
вложить новый смысл в обнаруженный камень. Так,
например, обозначение «менгир» (от теп = топео,
«напоминать» и Ыг = лат. vir, то есть «напоминаю­
щий человек») происходит от кельтов. Однако из­
начально это камень, на котором восседает мертвец
(птица-душа, как полагали на Крите)1 или на кото­
ром он — как вполне реалистично представляли —
обитает. Однако это зависит не от формы гробниц,
еще меньше — от строительного материала, а от
идеи, которая вырисовывалась в них. Если каждый
тип гробниц из больших камней называть мегалити­
ческими гробницами, то все еще нет никакого ос­
нования рассматривать «мегалитическое сооруже­
ние» как единое целое, так же как и все деревянные
и кирпичные постройки не являются одним целым.
Мегалитические сооружения, если использовать этот
термин, существуют также и в Индонезии. Могиль­
ные курганы в Бретани и у скифов тоже внешне
похожи между собой, однако [их] идея различна.
В первом случае это обитель мертвого, принимаю­
щего дары, необходимые для его загробной жизни;
во втором — это мемориальное сооружение, а дары
являются выражением почитаемой памяти. Таким
1
На знаменитом изображении на саркофаге в Агиа-Триаде.
См. также: Schuchhardt С. Alteuropa. S. 77, 152.

473

образом, форма гробницы часто может быть схо­
жей, имея при этом совершенно отличное значе­
ние. Могильный холм может быть местом захоро­
нения останков или памятником, гробница — или
обителью мертвого, или памятником, или храмом для
культа предков. Не имеет большого значения и то,
что находится в гробницах в качестве погребальных
предметов. Важно не «содержимое гробницы», а об­
ращение с трупом и смысл захоронения. Это куда
более показательно, чем черепки и отдельные моти­
вы орнамента. Те же погребальные предметы, слу­
ги, оружие, кони, женщины могут иметь совершенно
разное значение: они могут быть предназначены для
жизни в потустороннем мире или в качестве «доли
покойника», переданной умершему, или как жертва,
принесенная во славу усопшего от его наследника.
В Эгейском регионе гомеровской эпохи эти понятия
пересекаются вследствие смешения слоев миграции.
В период между 900 и 600 годами [до н.э.] первона­
чальное внутреннее значение исчезает. Гробница
становится роскошью, например у этрусков. {По­
этому находки из гробниц этого времени больше не
могут быть достоверно отнесены к определенному
мировоззрению.}
Впрочем, различие между захоронением и со­
жжением не является слишком существенным, как
это всегда представлялось у историков первобыт­
ности. Разделение у Дуна на «сжигателей» и «захоронителей» (в точности столь же удобное, как
и языковое [разделение] на сабелльский и латин­
ский) является примечательным образцом того, как
систематики примиряются с историей. В действи­
тельности это никогда не бывает так просто. Имен­
но в Этрурии существуют, например, гробницы
одного и того же типа с различным захоронением
(трупосожжение и трупоположение). Вместе с тем
«захоронения» имеют не только люди прежде всего
474

подлинной культуры, но также и животные1, напри­
мер пчелы и муравьи. Они инстинктивно удаляют
трупы из мест жилища, герметизируют их, зары­
вают или утаскивают. Однако глубокий смысл за­
хоронение приобрело лишь с V тысячелетия, когда
люди стали способны говорить и выражать свои
мысли вслух. Тогда они вначале осознают смысл
смерти и одновременно с этим — жизни, и тем са­
мым способ обращения с мертвыми приобретает
значение великого символа. Мысль, которая еще не
нашла слов, выражается в символическом действии.
Тип захоронения является одним из самых глубо­
ких символов вида человеческого бытия, выражени­
ем образа жизни, «души», «расы, которой обладает
человек»2. Таким образом, с этого момента разде­
ляются три великие ранние культуры Юга, Запада
и Севера: на Западе вся символика вращается во­
круг зачатия и рождения, с одной стороны, а также
смерти и захоронения — с другой; на Севере — во­
круг поступков и их последствий; на Юге — вокруг
космологического упорядочения жизни.
Глубокое символическое мышление существовало
с незапамятных времен — с самого начала ранних
культур — лишь среди господ, образованных. Даже
сегодня, когда каждый умеет читать и писать, —
многие ли понимают «Фауста», «Короля Лира» или
«Божественную комедию»? Это также относится
к символике гробницы и захоронения. Толпа не раз­
мышляла много; она убивала и становилась убитой,
она не ожидала гробницы и памяти. То, что раскапы­
вают сегодня, — это, таким образом, лишь гробницы
правящих родов. {Однако именно по этой причине
они интересны историку.}
1
В начале «Илиады», напротив, трупы героев не хоронят,
а оставляют на съедение птицам и псам. Погребение казалось нор­
мальным лишь для правителей.
2
Противопоставление: раса, к которой принадлежит человек.

475

Шахтовая и купольная гробница — это звучит
просто. О погребальных предметах, культе мертвых
говорят так, будто и здесь и там речь идет об од­
ном и том же. В действительности символический
смысл шахтовой гробницы, очевидно, противополо­
жен смыслу купольной гробницы. У них нет абсо­
лютно ничего общего. Слова «культ мертвых» и «по­
гребальные предметы» имеют здесь и там совершенно
разное значение — или не имеют его вовсе. И по­
мимо этого: каждая из обеих символических форм
гробниц имеет за собой огромную область значения:
одна — западную, вплоть до Испании, другая — се­
верную, вплоть до Китая.
К купольным гробницам относятся представления
о загробной жизни покойников, о царстве мертвых
на западе, о Гесперидах, Цербере, о Некий, Гаде­
се и Коре, то есть религиозные представления За­
пада1. Они являются атлантически-африканскими.
Однако шахтовая гробница — нордическая, под ко­
торой подразумевается ни индогерманский язык,
ни «светловолосая раса», но северная душа, — так
как она выражается в мировоззрении и образе жиз­
ни.
Мертвое тело на Западе находится в центре забо­
ты об умершем. Его пытаются сохранить, ему строят
дом, любые останки чтят как реликвию. На Севере
оно лишь остаток, не имеющий значения, который
сжигают или удаляют из мира живых каким-либо
иным способом. Сущность человека заключается
в поступке, славе, имени, его крови в потомках.
Ведь род — это одно тело и одна душа2. Радикальной
формой сохранения тела покойника для загробной
1

Некия — 1) обряд вызывания душ умерших в Древней Гре­
ции; 2) тризна с жертвоприношениями в честь умершего в Древ­
ней Греции. — Примеч. М М
2
См.: Grönbech, цит. цо: Chantepie. Lehrbuch der Religionsge­
schichte. S. 556, 564 ff.
476

жизни является мумия; бальзамирование должно
сохранять тело как можно дольше в соответствии
с идеей «вечного». Погребение мумии в Древнем
царстве выросло из представления о жизни мертво­
го в потустороннем мире, являясь обычным лишь для
фараонов в эпоху пирамид, а затем медленно про­
никая в более широкие круги1. Это тоже специфиче­
ски египетское выражение жреческо-догматических
взглядов. Радикальной формой удаления покойника
из мира земных живых является его сожжение. Тем
самым его хотели уничтожить, насколько это воз­
можно. Ведь дух остается — в именах, поступках, па­
мятниках и сказаниях; а кровь, то есть душа, — в сы­
новьях и внуках. В этом заключаются обе главные
идеи.
В этих двух тенденциях к уничтожению и сохра­
нению трупа наиболее явно выступает идея смерти:
на Западе это — начало, переход в потусторонний
мир, настоящая, вечная, счастливая жизнь, на Севе­
ре — конец настоящей жизни отдельного челове­
ка, заключающейся в поступках на этой земле ради
самого себя2; ведь в поступках живет нордический
человек. Смерть окончательно завершает существо­
вание полноценной жизни; после этого остается
лишь могильный покой и «мир его праху». Сущность
человека не в его теле, а в его воле, его делах. Вот
почему погребение является данью уважения про­
шлому. После этого тело и имущество покойного за­
пираются — от мира живых. В соответствии с этим
идея жизни на Западе — тупое наслаждение, на Се1

Существуют также «тексты мертвых», которые требуют по­
гребения скелета. Для получения информации о постепенном
развитии мероприятий по консервации и представлений, которые
привели к этому, см.: Kees H. Totenglauben und Jenseitsvorstellungen
der alten Ägypter. S. 38 ff, 46 ff.
2
Grönbech, цит. по: Chantepie. Lehrbuch der Religionsheschichte.
S. 564 ff.

477

вере — бодрствующий образ в деяниях, поступках,
борьбе. Смерть на войне здесь — это венец жизни.
Поэтому в качестве начала жизни на Западе воспри­
нимается зачатие или рождение, здесь же — станов­
ление человека.
Идея жизни после смерти тоже различается. Су­
ществует два вида бессмертия: западным бессмерти­
ем является жизнь после смерти в качестве «живого
трупа» или в качестве «души» в какой-либо форме,
будь то в царстве мертвых, в «вечном блаженстве»
[или в гробнице, где близкие родственники покойно­
го подносят кушанья, питье и другие дары]. В про­
тивоположность этому северная идея заключается
в продолжении жизни в крови сыновей и в памяти
потомков. Это духовное, а не западное материаль­
но мыслимое бессмертие. Не забывать об умершем
на Западе — значит жертвовать ему пищу, на Севе­
ре — провозглашать его славу. Это абстрактное «бес­
смертие» противостоит воскресению плоти и жизни
в потустороннем мире. Север не желает знать ниче­
го о жизни после смерти в такой форме. Покойнику
не место в деятельной жизни.
Аналогично из направления североевразийского
мышления возникают представления о переселении
душ, которые внезапно появились одновременно
в высоких культурах античности, Индии и Китая,
а именно из общего раннеисторического образа
мышления, тогда как они были совершенно несвой­
ственны Египту и Вавилонии. Германский обычай
давать внуку имя, то есть нечто от духа деда, также
основывается на этом. Предок находит продолже­
ние во внуке, «маленьком предке». И, без сомне­
ния, с 1000 года что-то развилось бы из подобных
учений, если бы формулы христианства не воспре­
пятствовали этому. Но разве вопреки этому данное
представление не оживает то здесь, то там в фило­
софии?
478

Из всего этого снова вытекает глубокий смысл
захоронения. На Западе это — обитель мертвого1,
где живет и нуждается в заботе его тело, то есть он
сам, чтобы в потустороннем мире он не испытывал
нужду. Здесь же это лишь место, куда его помести­
ли. Главное не само захоронение, насыпь кургана,
отделяющая его от мира живых, а обряд погребения,
поминовение его поступков, публичное выставле­
ние трупа, торжественное прощание родственников
и товарищей, наконец, памятник, возводимый ему,
будь то в форме могильной плиты — которая иногда
может принимать соответствующую форму портрета
или сообщать потомкам имена и поступки умерше­
го, — либо посредством песен и рассказов во славу
его и посредством дня поминовения.
Необходимо четко различать «могилы», которые
являются лишь следами однократного акта погребе­
ния, и сами гробницы, которые служат для продолжи­
тельного ухода за умершим. Север не знает храмагробницы для ухода за мертвым, ему известно лишь
захоронение с памятником. Покойный не находится
в нем, но над ним парит его слава. Западная камен­
ная гробница — это сооружение, в котором кто-то
живет. На Севере нет ничего от архитектуры, лишь
засыпка, глубокая и надежная, чтобы охранять покой
мертвеца. Таким образом, шахтовые гробницы — не
сооружения, а лишь захоронения. Вообще, гробни­
цы на Севере никогда не являются «сооружения­
ми». Даже сегодня так называемые мавзолеи — это
памятники над захоронениями. На (европейском)
Юге, напротив, собор также часто бывает гробни­
цей2. В целом Запад желает как можно больше вы­
делить место захоронения: менгир и храм-гробница
1
Она может быть довольно простой; сюда также относится за­
хоронение человека в сидячем положении.
2
Как собор Святого Петра в Риме, Святого Франциска в Ассизи, Святого Мартина в Туре.

479

являются наиболее ясно выраженными формами;
на Севере же, наоборот, существует тенденция пря­
тать и укрывать покойника и его имущество, делать
недоступными посредством насыпи, чтобы никто не
мог обесчестить и ограбить его. Подобный могиль­
ный курган будет забыт и должен быть забыт, как
могила Алариха в Бузенто, [могилы] Чингисхана
и Аттилы. Западная обитель мертвого — это общедо­
ступное культовое место; поэтому она практически
всегда разграблена, как, например, купольные гроб­
ницы; северное укрытие мертвеца — закрыто. Оно
охраняет «долю покойника», собственность умерше­
го, от грабителей и осквернителей могил. Внешне
обе эти формы могут быть неотличимы. Могильный
курган может быть крышей обители или насыпью
захоронения.
Погребальные предметы также имеют совершен­
но иное значение в северных могилах, чем на Запа­
де. Когда в северных захоронениях, например в Уре
и у скифов, лежали тела женщин и слуг, то это были
не жертвы, а собственность, отданная умершему, не
для использования в потустороннем мире, а пото­
му что собственность является священной. Оружие,
украшения, всевозможные трофеи, завоеванные
мужчиной в боях и приключениях, являются ча­
стью его «Я», его собственностью, над которой он
обладает безоговорочной властью, пропитанной его
душой. Он имеет законное право взять это имуще­
ство с собой в могилу. Эта собственность покойного
уничтожается для живых, оружие ломается, искрив­
ляется или сжигается, лошадей убивают. На Севере
никогда не существует фигурок-заместителей (эпоха
Тан в Китае уже связана с феллахами), в то время
как на Западе все символично готово к жизни в по­
тустороннем мире. Там нет оружия, но есть жен­
щины (которых убили бы на Севере, чтобы они не
принадлежали никому другому), домашняя утварь
480

и предметы роскоши, которыми заполнена гробни­
ца Тутанхамона.
Учитывая эти различия, необходимо все же по­
ложить конец расплывчатому выражению «культ
мертвых». Культа мертвых не существует вовсе:
есть либо культ памяти (иначе говоря, культ пред­
ков), либо угощение мертвых. Большая разница
между уходом за мертвым и почитанием предков
тем самым размывается. Так же дело обстоит и с
выражением «жертва покойнику». Когда на Севе­
ре «приносят жертвы» перед портретами предков,
могилами или памятниками, то это свершается как
акт почитания и дань памяти. Он может заключать­
ся в песнях во славу умершего, в сценических пред­
ставлениях, в уничтожении чего-то ценного, что тем
самым становится собственностью покойника. На
Западе же жертва — это пища живых мертвецов,
изначально в виде еды и питья, в католицизме —
в мессах, которые сокращают жизнь в чистилище.
Погребальные игры1 в эпосе также были не жертвой
покойному, а проводились в его честь. Из его соб­
ственности учреждались призы; наследник должен
был доказать щедрость умершего. В память о покой­
ном устраивались поминки. При этом его прослав­
ляли песнями и сказаниями. Таким образом, кормят
не мертвого, а живых, почитающих за трапезой его
и его имя. С этих северных траурных торжеств на­
чинается бессмертие в памяти живых. В египетской
гробнице покойник сам перечисляет свои заслуги,
так как он хочет обрести благо в Стране мертвых.
Это его право. Он говорит с богами смерти, потомки
не говорят за него.
К церемонии публичного прощания с покой­
ным во время траурных торжеств также относятся
1

См.: Wüamowitz. Glaube der Hellenen. I. S. 308 f.
481

лицевые маски1. Они бывают только мужские и цар­
ские. Лицо должно сохранять выражение личности
для похоронной церемонии, так как в противном
случае вследствие разложения во время часто очень
длительного публичного прощания с телом оно могло
быть уничтожено до погребения. Находки в Требениште происходят из племени, которое сохранило
обычай маски. Являются ли они настоящими портре­
тами? Нет! Достаточно было знать, что это должно
представлять «его»; позже это объяснялось, напри­
мер, надписью. Покойника не «узнавали», но «зна­
ли», что это был он.
Глубокий внутренний смысл всех этих символов
и символических действий со временем стерся. Бо­
лее поздние времена цивилизации воспринимают по­
добные обязанности как обременительные и как пу­
стую форму. Стараются обойтись как можно более
дешевыми поминками и погребальными предметами
или используют для этого лишь внешнюю роскошь.
То же самое и сегодня. Прогрессирующее цивили­
зованное мышление больше не подозревает о силе
первозданного символического мышления. Рациона­
листические протестантско-«философские» толкова­
ния смерти занимают место тех более примитивных
религиозных представлений. Однако тогда, во вре­
мена шахтовых и купольных гробниц, символы все
еще воспринимались в полной чистоте.
Так как же быть с кольцом из плит [в Микенах],
чтобы объяснить шахтовые гробницы, которые от­
носятся ко второй крепости после 1400г. [до н.э.]?
Либо ахейцы боялись мертвых, которые, по их мне­
нию, обитали в этом месте и чьи захоронения они
не желали беспокоить, либо безымянные для нас цари
этого племени были приняты в их общину. Возможно
1
Золотые маски находятся в некоторых шахтовых гробницах
при мужских телах.

482

также, что безымянное для нас племя, использовав­
шее шахтовые гробницы, было не уничтожено или
изгнано, а порабощено таким образом, что оно все
еще обитало в качестве крепостных в окрестностях
Микен и получило разрешение заботиться о гроб­
ницах своих вождей. Во всяком случае, и это самое
важное: у ахейцев была идея этой заботы, так как
они включили кольцо из плит в свою крепость: для
них мертвые стали героями страны, продолжавши­
ми жить, и нужно было хорошо относиться к ним,
чтобы они не принесли несчастье. Приблизительно
в 1400 г. ахейский князь воздвиг могильный круг,
а стелы XVI века [до н.э.] снова были установлены
и дополнены на возвышенном круге1. Недекорированные стелы, вероятно, были впервые установлены
около 1400 г. после постройки могильного круга вза­
мен разрушенных 2 .
Тем, что шахтовые гробницы сохранились, они
обязаны почитанию мертвых у ахейцев. Если бы они
не были защищены этим и были бы, таким образом,
уничтожены и разграблены, как другие, то их вряд ли
бы заметили в более поздние времена. Именно с ку­
польными гробницами также связаны сказания о Ми­
кенах, а не с шахтовыми, о которых греки не имели не
малейшего представления. Дорийцы в Аргосе называ­
ли купольную гробницу «сокровищницей Атрея», как
кельты в Бретани называли мегалиты менгирами, так
как они не имели никакого понятия об их истинном
значении. Купольные сооружения были «сокровищ­
ницами», то есть они были разграблены; а то, что под
кольцом из плит находились могилы, было забыто,
иначе они также были бы разграблены. Эллиноговорящие племена, разрушившие крепость в Микенах,
таким образом, ничего не знали о таких вещах.
1
2

WaceA.J.B. Annual of British School at Athens. XXV. P. 112 ff.
Ibid. P. 145.

483

2

Говорят, что строительство из глиняного кирпича
в Вавилонии и строительство из камня в Египте об­
условлено наличием материала на этой земле. Это
цинизм XIX столетия, с помощью которого желали
объяснить стиль высокого искусства его материалом.
В действительности в дельте Нила так же мало гор­
ной породы, как в Сеннааре, а в области Элама —
столь же много, сколько и в Верхнем Египте. Именно
различный стиль жизни и разное мировоззрение вы­
деляют тот или иной материал. Необходимо оставить
в стороне банальные представления прошлого века,
будто племена на Пелопоннесе также строили свои
дома из камня, так как у них не было дерева и гли­
ны. Невероятно густые леса были там еще вплоть
до римской эпохи. Хижины коренных жителей так­
же были сделаны не из камня.
Каменная (мегалитическая) постройка изобретена
для гробниц. Это атлантический символ долговечно­
сти. Могила, обитель мертвеца, должна существо­
вать вечно. На Севере эту долговечность стремились
выразить не посредством гробницы, а благодаря по­
смертной славе {на Западе, однако, эта тенденция
привела к развитию технологии строительства из
камня, которая ручается за прочность и долговременность}. Волочение, обтесывание, укладка, рубце­
вание отчасти огромных камней были «служением
богу», бременем, которое человек брал на себя, что­
бы добыть заслуги для потустороннего мира и обе­
спечить себе жизнь после смерти. Каменное соору­
жение было изначально погребальным сооружением.
Развившиеся здесь техники были впоследствии пере­
несены на строительство в целом; стены, крепости,
дома, дороги позже строили на основе этого опыта.
Происхождение техники строительства из камня
также берет свое начало на Западе; однако посте484

пенно — как и все техники, например [техники]
кораблестроения и определенного оружия, — они
распространяются по всем территориям. Северо­
евразийские племена вообще у себя дома не были
знакомы с обработкой камня. Сюда относится ре­
месленная традиция каменщика и архитектора. На
Севере его место занимает плотник и резчик по де­
реву. Еще в германском языке все слова для обра­
ботки камня и каменного сооружения являются за­
имствованными словами с Запада, прежде всего из
латинского языка. Таким образом, заимствованные
слова «стена» (Mauer), «ворота» (Pforte), «кирпич»
(Ziegel) сталкиваются с местными обозначениями
«стена» (Wand) (от winden — «обвивать»), «дверь»
(Tür), «крыша» (Dach). Северными являются по­
стройки с опорами, каркасом, и северными являют­
ся передвижные шатры с обшивкой шкурами, юрта
и кибитка и относящиеся сюда техники: распили­
вание вместо обтесывания и резьба вместо камен­
ной кладки. Все эти виды строительства — шатер
и деревянный дом — схожи тем, что не оставляют
после себя никаких следов. Поэтому даже в Индии
и Китае ничего не сохранилось от городов I тысяче­
летия до н. э. — Мохенджо-Даро является южноази­
атским городом, — в то время как в последние века
до нашей эры в китайскую и индийскую цивилиза­
ции техники строительства из камня проникли, как
и повсюду.
Теперь у микенских купольных гробниц не толь­
ко техника строительства, но и прежде всего
смысл гробницы является «западным». {Таким об­
разом, они не могут иметь никакой связи со строи­
телями шахтовых гробниц.} Тогда откуда эти дикие
северные племена могли узнать о готовых высоких
архитектурных формах Испании1? Это объяснимо
1

См.: WaG. VIr S. 46, 4. [См. наст, издание, с. 468, примеч. 1.]
485

для ахейцев, которые были мореплавателями, одна­
ко не для людей, сооружавших шахтовые гробницы,
бывших сухопутными крысами. {А вероятность того,
что они «принесли»1 эту форму с собой, исключает­
ся, так как аналогичные формы, которые являются
частыми на юге и западе Европы, полностью отсут­
ствуют на севере.} Кроме того, купольные гробницы
являются отличительными признаками уже высоко­
развитой оседлой ранней культуры2, в то время как
люди, создавшие шахтовые гробницы, несомненно
были варварами и, вероятно, кочевниками3.
{Также крепости Микен по всему своему устрой­
ству являются западными.} Запад, занимающийся
мореплаванием, располагает свои жилища там, где
укрывает свою добычу, женщин и детей: на остро­
вах, в предгорьях и на холмах, которые он укрепля­
ет. Такую же тенденцию укрепления демонстрируют
в Египте огромные стены вокруг храмов и дворцов,
в целом это идея стены из крупных камней. Севе­
роевразийские укрепления, напротив, основаны на
идее лагерных валов, возводимых временно, как,
например, каструмы римской сухопутной армии, —
форма, подходящая для подвижных племен, легко
меняющих свою родину. Каменная крепость являет­
ся прочно укорененной, местом обитания и местом
хранения добычи морских разбойников. Северный
1

Это мнение Виламовица.
Разделение истории человечества здесь, как и в запланиро­
ванной метафизической работе Шпенглера «Пра-вопросы», пред­
полагает: примитивные культуры (обозначены буквами а и Ь), ран­
ние культуры (с) и высокие культуры (d). Такое же разделение
также положено уже в основу работы «Человек и техника».
3
Каро также уже принимал во внимание эту возможность
(Karo G. Schachtgräber von Mykenae. 1930. S. 340): «Все только что
упомянутые вещи (оружие, украшения, утварь), за исключением
складских сосудов, можно спрятать в нескольких сундуках; им лег­
ко нашлось бы место в шатрах кочевого племени». Он отвергает
эту точку зрения на основании греческой гипотезы.
2

486

лагерь, укрепленный насыпью, представляет собой
кочевническую форму. Это относится к кольцево­
му валу, каструму, германскому военному «бургу»
и повозочному лагерю («вагенбургу») монголов. Кре­
пость же служит для обороны. К ней также отно­
сится лукавое оборонительное оружие Запада: боль­
шой щит и оружие дальнего действия — лук, копье
и праща, специальное оружие Балеарских островов.
На Севере — наступательное оружие: меч, колющее
оружие и небольшой щит, топор и боевая колесница,
оружие ближнего боя, которое предназначено для
борьбы один на один. У северных кочевых племен
не было крепостей, а только лагеря; они нападали,
вместо того чтобы обороняться. Никакая крепость
также не относится к шахтовым гробницам, самое
большее — земляной вал. Известно, как долго Спар­
та оставалась неукрепленным поселением. Позже
различия между поселением и укреплением размы­
ваются. Однако во II тысячелетии [до н.э.] они все
еще очень сильны.
Аналогично, как и со значением материала, также
чрезмерно переоценено значение плана дома1. Это
было именно то, что археолог, ведущий раскопки,
очень часто находил и что, подобно форме горшков,
шло навстречу его склонности к систематизации.
Здесь совершенно математически различался крут
и четырехугольник, четырехугольник назывался то
мегароном, то нижнесаксонским крестьянским домом,
при этом можно было избежать дальнейших размыш­
лений, так как оба эти схожие выражения звучали
достаточно глубоко. Однако четырехугольную фор­
му использовали для строительства всегда и всюду.
Египетские сооружения уже в начале III тысячелетия
1

Несмотря на то что форма крыши и структура стен (окна,
дымоход и т. д.), по крайней мере, в такой же степени определяют
характер дома.
487

демонстрируют акцент на прямоугольности, который
совершенно невозможно было превзойти, равно как
и западноиталийское строение (атриум), как построй­
ки Китая и Вавилонии. Форма проектировки также не
зависит от материала. Круглую и угловатую [форму]
можно строить из камня — уже в Испании периода
Эль-Аргар, в Тиринфе 1 и Орхомене 2 обе встречаются
рядом друг с другом, — но также и из дерева: бре­
венчатый дом, каркасный дом или круглую хижину3.
Гораздо важнее формы плана — вопрос о том, для
чего необходимо это замкнутое обогреваемое про­
странство: для защиты от холода или от солнца и до­
ждя. {Это очень сильно влияет на форму дома, что
едва ли передает план.}
Решающей, однако, является идея дома как тако­
вого. Первобытный человек живет где-то в пещерах,
под деревьями и т. д. С началом ранних культур4,
напротив, возникает строительство; «строитель­
ство» — это занятие для многих5, организованное
целенаправленное действие; оно уже требует языко­
вой коммуникации: при этом необходимы приказы,
обсуждение планов и послушание. Как и выращива­
ние растений — вместо собирательства, животновод­
ство — вместо охоты, строительство также является
идеей создания чего-то искусственного против «при­
роды», будь то против климата (жара, холод, осадки),
против опасных и назойливых животных или против
других людей. Поиск и приспособление пещер для
целей проживания, как и сооружение птичьих гнезд
1

Müller К., Tiryns. III. S. 205.
Bulle H. Orchomenos. I. S. 15, 26, 47.
3
Ввиду этого даже большие круглые сооружения нельзя без
труда вывести из определенных небольших круглых форм жилых
и складских строений, так как последние могут встречаться по­
всюду рядом с прямоугольными формами.
4
См. наст, издание, с. 486, примеч. 2.
5
См.: Der Mensch und die Technik. S. 39 ff., 48. [Человек и тех­
ника... С. 474-477.]
2

488

и лисьих нор, является результатом инстинктивных
действий и родовых инстинктов. В этот родовой ин­
стинкт толпы при строительстве входит языковое
целеполагающее мышление племени. Дом становится
символом ощущения жизни, оболочкой жизни в трех
формах: дом мертвеца, дом бога, дом господина. Дом
мертвеца является символом западного ощущения
жизни. Дом бога как символическое мироустрой­
ство — южноазиатского. На Севере частный дом
соответствует гробнице и храму Запада и Юга как
символ чувства жизни. На Севере от Китая до Се­
верной Европы наблюдается индивидуалистическая
тенденция к изолированному особняку. Жилище
воспринимается как «Я»; {оно представляет «Я» сво­
его обитателя}. Независимо от того, передвижные
ли это формы, как шатер, жилая повозка, кибитка,
или неподвижные, как бревенчатый или плетеный
дом, — главное, что каждый pater familias1 владеет
своим собственным домом. Дом отделяет «мой» мир
от других миров. В этом и заключается смысл выра­
жения «ту home is ту castle»2. Внутри четырех стен
царят мир и согласие. Когда «государство», то есть
другие, вторгаются в спокойствие семьи, это являет­
ся смертельным оскорблением.
На Юге образ жизни отдельной семьи вообще не
развился ни в какой тип. Там живут под открытым
небом: двор, зал, улица, площадь — это места дей­
ствия жизни. Жилища Юга являются лишь склеен­
ными друг с другом жилыми ячейками. Таковы же
и «дворцы» вождей в Тиринфе, жилище для воору­
женных, рабов и т.д., «правительственное здание»,
однако не «дом» в прямом смысле слова.
Северный господский дом отражает семью, сидя­
щую вокруг очага. Только здесь это — мир, в котором
1
2

Отец семейства (архаич. лат.). — Примеч. М.М.
Мой дом — моя крепость (англ.). — Примеч. М.М.
489

живет семья, и поэтому его образ здесь важен. В се­
верных поселениях господские дома — самые важ­
ные. Могильный курган разрушается; храмов нет.
Таков, например, характер дорийских поселений.
В хамитско-западной области дом {как выражение
мировоззрения} имеет ничтожное значение. Любые
помещения всегда располагаются вокруг двора. Это
нечто вроде общины, которая преобладала на всей
территории Южной Европы и Северной Африки 1 .
В Италии северяне превратили эту южную форму
в устойчивый символ. В Афинах образ жилого дома
также безразличен.
Подобно купольным гробницам жилые строения
ахейцев также демонстрируют западное строитель­
ное мышление: дворы и залы повсюду, впечатляю­
щий путь от входа до главного зала. Здесь нет обосо­
бленных домов и храмов, но есть масса сооружений
с дворами внутри. У племени эпохи шахтовых гроб­
ниц, напротив, вообще не было никаких «дворцов».
То, что они построили там наверху, разрушено. Это
должны были быть достаточно примитивные, вероят­
но — лишь деревянные постройки. Большие дворцы
происходят от людей, создававших купольные гроб­
ницы, то есть из «Таршиша». {В этом нет ничего се­
верного, не говоря уже о греческом.
Поэтому также ошибочно использовать опреде­
ление «мегарон» для главных залов этих дворцов.}
Слово «мегарон» в гомеровскую эпоху обозначало
господский дом и, в частности, его главную комнату.
{Исследователи используют сегодня это название для
различных типов домов с прямоугольной планировкой
и притвором.} Слово, вероятно, пришло в греческий
из иностранного языка, и уже поэтому возможно, что
1

Эта форма, представленная в Помпеях, дворцах эпохи Воз­
рождения во Флоренции, в патио и дворе мечети, а также в крит­
ских придворных дворцах.
490

даже этот тип был чужд самим грекам, то есть тем
переселенцам, которые принесли с собой греческие
диалекты и чьим творением является эпос. Однако
является ли это типом {в том смысле, что в нем выра­
жается какое-либо мировоззрение? Планировка дома
для этого вопроса совершенно неважна. Во всяком
случае, мегарон в Тиринфе и Микенах не имеет ни­
чего общего с северным особняком.} Он [мегарон]
всегда относится к большому корпусу сооружения.
Подлинный мегарон, отдельно стоящий крестьянский
дом с крышей, был впервые принесен «дорийцами»
с 1200г. [до н.э.]. То, что так называют в Микенах
и Тиринфе, — это на самом деле tie жилые помеще­
ния, а помещения для собраний, так же как и залы
в североевропейских господских домах. Напротив,
в крестьянском доме, к которому относится «насто­
ящий» мегарон, жилые и хозяйственные помещения
являются более важными. Дома зажиточных крестьян
схожи по всему миру: они имеют жилую комнату,
прихожую и другие небольшие комнаты вокруг.
{Тот факт, что тип зажиточного крестьянского
дома, несмотря на все выразительные различия1,
1

К. Мюллер рассматривает все эти различия в своем труде «Тиринф III» (Tiryns III. S. 145, 189 ff., 197): очаг расположен не в центре,
а сиденье трона — сбоку, а не на задней стенке. Крыша большо­
го мегарона в Тиринфе, очевидно, была не крутым фронтоном, а,
весьма вероятно, плоской. Кроме того, мегароны в Тиринфе не рас­
полагаются отдельно, а полностью встроены. В этом случае все со­
оружение демонстрирует, что очаг не мог служить для ежедневного
приготовления пищи, но предположительно лишь для жертвоприно­
шений; и также зал, вероятно, использовался в качестве тронного
зала, зала приемов и сборов. На с. 197 говорится: «Уже опора (мега­
рона) на его заднюю стенку, как в Димини и Сескло или во многих
итальянских храмах, является нарушением его смысла. Но когда
он полностью лишен своей самостоятельности, как в помещениях
XXI и XXII в Тиринфе или в Гла, можно говорить не о мегароне,
а лишь о производной форме». Также выше, на с. 189, Мюллер уже
рассуждает о «приравнивании» первоначальной крыши-фронтона
мегарона к плоской критской крыше. Согласно греческой гипотезе,
здесь, таким образом, форма микенского дворцового зала является
491

объединяют с ахейским дворцом под общим обо­
значением «мегарон», опять-таки основывается на
стремлении увидеть в ахейцах греков. Однако в про­
тивоположность этому следует еще раз сказать:} ку­
польные гробницы и дворцы, крупная уличная сеть
в Микенах, осушение Копаиды и оросительные си­
стемы равнины, на которой располагается крепость
Гла (вероятно, по египетско-тунисскому примеру),
указывают на западное, возможно, североафрикан­
ское происхождение. Одни их образцы должны на­
ходиться в Кирене и Тунисе, другие — в восточной
Испании1.
К сожалению, сегодня у ученых существует дур­
ная привычка звук за звуком сравнивать имена ахей­
цев и имена Аххиявы, чтобы установить, означают
ли они «одно и то же» 2 . Однако больше не следу­
ет таким распространенным среди ученых наивным
способом спорить о том, «упоминаются ли греки»
в текстах Богазкёя или нет. Некоторые утвержда­
ют это на основании названия, другие оспаривают,
сравнивая названия буква за буквой. Подобная пе­
редача имен в действительной истории никогда не
осуществляется учеными, а получается сама собой
в просторечии, делая услышанные имена удобными
для употребления. И мы делаем точно так же в ре­
альной жизни; мы говорим на японском, мароккан­
ском, французском, не спрашивая ученых. Ахейское
имя, однако, столетиями позже, когда оно достигло
Пелопоннеса, было отшлифовано греками и тем са­
мым обзавелось новым собственным окончанием.
Писцы Хаттусы и Фив писали то, что слышали в свое
время. Различие форм, таким образом, является есте­
ственным. Если в соответствии с филологическими
производной от северного мегарона, несмотря на то что сходства
с этим типом едва ли можно обосновать чем-то кроме их плана.
1
См.: WaG. VI. S. 46, 4 [наст, издание, с. 468, примеч. 4].
2
См. выше: Ibid. S. 45 [наст, издание, с. 466].
492

принципами кто-то пожелал бы решить, являются
ли два имени, переданные письменно, идентичны­
ми, то не были бы верны [следующие равенства]:
ни Сесострис = Сенусерт, ни Ксеркс = Хшайятия
(Xschayathyia), ни Пюлле (Pülle) = Апулия у Валь­
тера фон дер Фогельвейде, ни Этцель = Атли, ни
Майланд = Милан1.
Однако нельзя игнорировать тот факт, что име­
на ахейцев были для грекоговорящих племен таки­
ми же чужими, как и для двора Хаттусы. Это в обо­
их случаях был перенос из одного языка в другой.
Канцелярские писцы хеттов были настолько не­
предусмотрительны, что писали название «Аххиява»
так, как слышали, вместо того чтобы ждать сегод­
няшнего профессора филологии, который обучил бы
их правильной транскрипции. Их передача на пись­
ме ничем не отличалась от того, как сегодня про­
стая служанка напишет слово «Испания» (Spanien)
так, как оно слышится в немецком произношении,
если перед глазами нет правильного написания:
Schpahnjen. Если через тысячу лет кто-то увидит
этот письменный пример, не зная точного немец­
кого произношения 1900 года, он подумает, что это
совершенно другая страна. Как должно звучать на
чужом языке имя, графический образ которого мы
знаем на письменном языке, — это бессмысленный
вопрос. Подобного «должно» не существует. Суще­
ствует речь, продолжающаяся через поколения день
за днем, небрежная или тщательная, просторечная
или грамотная в одном и том же городе, речь, ко­
торая незаметно постепенно изменяется и которая
закрепляется в графических знаках лишь для тех,
кто с юношеских лет привык заменять графический
1

Насколько произвольно имена записывались на слух, пока­
зывают также примеры Астиаг = ассир. Иштувегу и Экбатана =
ассир. Агаматану.
493

образ группой звуков — [а] не «читать». Ведь никто
не читает буква за буквой, а говорит в соответствии
со своими языковыми привычками, а графические
образы лишь напоминают ему о привычных звуко­
вых построениях. Однако эти звуковые построения
не «переводятся» с чужого языка, а адаптируют­
ся под собственную речевую привычку, созвучные
слова и т. д. без правил, лишь удобно встраиваясь
в привычный ритм звучания, где имеет значение
и смысловое созвучие. Так из названия «Plumbum»
(от латинизированного «Blei» [свинец]) в нижнене­
мецком регионе появилось название «Pflaumbaum»
(«сливовое дерево», со значением названия в соот­
ветствии с родным диалектом), из [итальянского]
«Milano» — «Mailand»; названия «Bern» и «Berlin»
связывают с «Ваг» [медведь]. Такие народные этимо­
логии по большей части неосознанны. Так как, [по­
вторю] еще раз, не «язык» изменяется по законам,
а люди перенимают другие речевые привычки.
Далее, другим фундаментальным заблуждени­
ем сегодняшних исследователей является прилагать
к имени одно и то же содержание на столетия впе­
ред. Ни одно название народа не сохраняет свою
форму или даже свое значение на протяжении тыся­
чи лет. Мы знаем, что именно Пруссия и Саксония
означали приблизительно в 900 и 1900 годах, а рим­
ляне — в 300 году до н.э. и в 700 году н.э.; однако
мы должны везде учитывать возможность подобного
сдвига. Вначале названия народов относились лишь
к небольшим племенам. Никто не осознавал факт
более значительных взаимосвязей, так как каждый
сосед — hostis1. У самого племени нет самоназвания.
Оно слишком самоочевидно. Называют только дру1

Hostis (лат. «враг, гость»), происходящее от того же индоев­
ропейского слова, что и нем. «Gast», означает чужака (незваного,
непрошеного гостя).
494

гих — соседей и часто без исключения с выраже­
нием насмешки, отвращения, ярости, однако так­
же страха, боязни; то есть названия народов — это
оскорбительные клички. Лишь тогда, когда обозначе­
ние становится необходимым и самоочевидным, сво­
им названием хвалятся. Когда-то каждое название
имело смысл, но только для тех, кто дал его. Следу­
ющее поколение слышит уже лишь звучание и из­
меняет его.
Когда название «Achaivoi», известное из текстов
Богазкёя и Египта, снова появляется в греческом
эпосе после вековой паузы, то это прежде всего до­
казывает только то, что название сохранилось, а не
то, что остался тот же самый народ. Сначала необхо­
димо было бы доказать, что данное имя обозначало
один и тот же народ, а это уже не соответствует исти­
не. Поэтому когда филологи терзают себя, сравнивая
«Aqaivasa» с греческим «Achaivoi», то это бессмыс­
лица. Aqaivasa дали Пелопоннесу название страны;
эллинские племена аркадо-кипрского диалекта назы­
вали себя в соответствии с этим Αχαροι, когда ста­
ли правителями в этой стране. В данной форме имя
сохранилось во времена догомеровских войн около
1000 года [до н.э.] и таким образом попало в эпос.
Между этими двумя событиями лежат 200 лет и дру­
гое языковое употребление1. Это название постигла
та же участь, что и названия тохар и болгар, родство
которых до сих пор еще не принималось во внимание.
1
В целом названия стран и народов в эпосе строго не за­
креплены. «Страна гуннов» периодически находится то здесь, то
там, а «гуннские могилы» располагаются в Северной Германии
именно там, где гунны никогда не были. Также маловероятно,
вопреки эпосу, что ахейцы были в Трое. Географический го­
ризонт этих поэтов не был широким и не поддерживался. Мы
с юношеских лет привыкли к ежедневному разглядыванию гео­
графических карт. Однако если Шекспир описывает Богемию как
остров, то насколько заслуживают доверия географические сведе­
ния в эпосе?

495

Название «тохары» появилось в I веке до н.э. у ан­
тичных писателей1. Оно относится к группе авар, ха­
зар, мадьяр, татар, то есть в эти столетия — к язы­
ковой группе тюркского типа2. Однако «тохарский»
язык, который несколько лет назад был обнаружен
в [форме] двух диалектов в северном Туркестане,
принадлежит к западноиндоевропейским
языкам,
к одной из наиболее забытых групп наряду с кель­
тским, италийским, германским и греческим3. Он
пришел в Азию тем же путем (и в то же время?),
что и галаты в Малую Азию и некогда хетты в ту же
местность галатов. Вероятно, это были воинствен­
ные племена, принимающие на службу наемных
солдат. Таким образом, то, что называлось «тохара­
ми» приблизительно в 300 году до н.э. и в 700 году
н.э., было не одним и тем же. Однако так же, как
«тохарами», называют сегодня «индогерманский на­
род» лишь потому, что язык имеет это обозначение,
аналогично поступают и с ахейцами: поскольку у Го­
мера это — название грекоговорящих осаждающих,
следовательно, «ахейцы» истории это — «индоевро­
пейский» народ. А там, где появляется имя «Аххиявы» в египетских и хеттских свидетельствах, там
речь идет о «греках». Эта путаница названия, язы­
ка и народа должна здесь закончиться, поскольку
лишь затем в полной мере выявляется несомненный
исторический факт.
Болгары — изначально, как и тохары, тюркское
племя наездников — сегодня являются славянским
народом, то есть племя дало название завоеван­
ной стране, а потом страна дала название наро­
ду и языку, который там позже сформировался.
1

У Помпея Трога, у Юстина (prol. 41, 42) и Страбона (XI. 8. 2,
р. 511); позже у Плиния, Птолемея, Аммиана Марцеллина.
2
Как видно из окончания.
3
Обозначение языка происходит от соседнего древнетюркского племени уйгуров.
496

То же самое относится к филистимлянам и этру­
скам, а также некоторым племенам германской
эпохи переселения народов, например к готам, ала­
нам, лангобардам, вандалам. {В каждом случае имя
странствующего племени становилось названием
земли (Палестина, Этрурия, Каталония, Ломбардия,
Андалусия), а из него иногда опять-таки — обозна­
чением языка или диалекта (этрусский, ломбардский
диалект).}
Кроме того, нелепость филологического способа
заключается в желании упорядочивать и распреде­
лять более ранние названия народов, стран и языков
согласно более поздним, как будто с незапамятных
времен существовало лишь 8 индоевропейских язы­
ковых кругов, {которые мы можем зафиксировать
на основании письменной передачи и их сегодняш­
него состояния. В прошлом должны были существо­
вать совершенно иные языковые круги и названия,
а также иные названия племен, которые по большей
части бесследно исчезли, а там, где они уединен­
но сохранились, они не могут сказать нам ничего
достоверного} 1 . Ведь народности того времени часто
были лишь толпами, которые могли быть безымян­
ными, иногда могли назвать себя сами или получить
название от других. Исследование, однако, затем
накрепко прибивает какое-либо подобное название,
не зная его первоначального вида и широты распро­
странения, к некоему языку или местности и созда­
ет, таким образом, «народы», которых никогда не су­
ществовало. Однако всегда ошибочно — что выдает
1
Насколько далеко могут сдвинуться с места названия на­
родов, демонстрирует, например, название «готический стиль»
в местностях, где готы в эпоху Великого переселения народов ни­
когда не были. Таким же образом славянские румыны утратили
любую взаимосвязь с Римом, а «спаньолы» — евреи Леванта и не­
гры Гаити — больше не имели ничего общего с Испанией, кроме
того, что «спаньолы» [сефарды] на Родосе и в Балканских странах
все еще частично говорят друг с другом по-испански.

497

былое господство филологии над историческим ис­
следованием1 — делать выводы о «народе» на осно­
вании известного или даже предполагаемого языка.
Забывают, что «народы» в раннее время являются
изменчивыми сообществами, принимающими раз­
личный вид от одной [исторической] ступени к дру­
гой. Там, где в обломках письменной передачи всплы­
вает название, его намертво прибивают к остаткам
какого-либо языка или к теням какого-либо былого
народа и, таким образом, это название влачит свое
фальсифицированное существование в представ­
лении истории целых веков; такие названия, как
иллирийцы, лигуры, иберы, распространяются по
значительной части Европы, хотя нам совершенно
ничего не известно об их языках. Прежде всего это
нечестие распространилось у иллирийцев, так как
здесь корни и окончания из одной крайне обширной
географической области причислили к одному гипо­
тетическому языку. {Однако созвучные окончания
названий местности не позволяют сделать достовер­
ных выводов об определенной народности, если нам
мало что или вообще ничего не известно об их язы­
ках и их носителях. К каким комбинациям могли бы
привести} [немецкие] окончания Эрлыкон [Oenikon],
Ретикон [Rhätikon] (как, например, [греческие] Пентеликон, Геликон), Боркум [Borium] (как, напри­
мер, [латинские] Satricum, Noricum) или сравнение:
Пёкинг [Pöcking], Пекин [Peking], Икинг [Ickmg],
а также двойное появление Галиции2, название
1
Классическая филология, которая рассматривает античную
историю как пояснение к текстам, затем индоевропеистика, кото­
рая полагает, что история раскрывается из корней слов.
2
Испанская Галисия (Galicien) получила свое название от пле­
мени галлеков (Gallaeci), австрийская — от реки Галич (Halicz). Га­
лич (Halicz) и Владимир (Wladimir), по-латински Галиция (Galicia)
и Лодомерия (Lodomeria), в XI веке были двумя русскими княже­
ствами.

498

Бесс-арабия 1 и ряд Дублин, Берлин, Модлин, Землин,
{если бы во всех этих случаях принимались в счет
лишь названия, а языки, как и исторические связи,
относящиеся к этому, были бы совершенно утра­
чены?}
Напротив, этнические окончания важны и зача­
стую более показательны, чем названия населенных
пунктов и земель, {если они встречаются в большом
количестве и в пространственной близости друг от
друга. При определенных обстоятельствах они де­
монстрируют, какие народы или племена принад­
лежали к одной группе, подчас откуда произошло
название, в какое время и как долго существовали
эти группы. Они позволяют сделать выводы о проис­
хождении и перемещениях, то есть выводы истори­
ческого характера.} Так, например, тохары, болгары,
мадьяры, хазары имеют монгольское окончание. Не­
смотря на различие расы и языка, с которым поз­
же появляются данные племена, это доказывает их
первоначальное единство. Хотя нельзя расширять
область таких групп слишком далеко и идентифи­
цировать с ней все схожие окончания, как это про­
изошло с группой окончания -nthos, к которой также
причислили все окончания -nd и -ni. Иначе можно
прийти к таким рядам, как: Тарандт [Tharandt], Са­
марканд, Трагант, Лейневанд. Окончания совершен­
но ничего не доказывают относительно корня, кото­
рый находится в названии. Например, древнее кель­
тское слово для обозначения города (лат. -dunum,
англ. -town) у топонимов позже также добавлялось
к основам слов из совершенно других языков: Джор­
джтаун (Georgetown). Подобным образом германские
окончания встречаются при славянских и кельтских
корнях. То же самое касается и этнонимов.
1
[Название] Бессарабия (Bessarabien) происходит не от Аравии
(Arabien), а от боярского рода Бесарабов (Basarab).

499

Итак, мы видим название ахейцев в совершен­
но различных формах: во-первых, название в эпосе,
которое в эллиноговорящих странах произносилось
как Achaivoi (приблизительно с 1000 года), наряду
с этим название земли Ахайида (как, например, До­
рида, Элида), затем название страны, которое около
1300г. [до н.э.] в канцелярии Хаттусы записывалось
как Аххиява, далее название племени, которое в за­
писи египетскими иероглифами звучало как Ахайваша, и наконец, латинские формы Achivi и Achaia.
Здесь также интересны окончания. [Название] Машауша в Египте служило для обозначения ливийцев
I тысячелетия (сокращенно «Ma»). Среди «морских
народов», попавших сюда с этими ливийцами с За­
пада, то есть с «Таршиша», были известны также
названия Шакалша, Ахайваша [Aqaivasa] и Турша.
Таким образом, данное окончание является северо­
африканским, вероятно, применявшимся ливийцами
в их собственном языке, когда они вели переговоры
с Мернептахом. Собственное окончание в названи­
ях народов было при определенных обстоятельствах
совершенно разным. Северные племена, с которыми
позже сталкивались морские народы, затем давали
им названия с собственными окончаниями. Пересе­
лившиеся греки приняли пелопоннесское название
страны с неизвестным им окончанием за название
народа. Хеттам, вероятно, оно было известно еще
в ливийской форме. Шакалша — по-ливийски сикулы — позже встречаются как Siculi, Siculenses, Sicani
на Сицилии LZ Сардинии, по-италийски — как сиканы
(название, образованное подобно Freniani, Romani,
Lucani, или позже Aquitani). Греческое название
Σικελοί, лат. Siculi, так же как и Achaivoi, лат. Achivi1,
1
Возможно ли, что название Aqaivasa изначально также было
распространено в Апулии, Калабрии (где также имеются куполь­
ные гробницы), так что оно совершенно не было заимствовано
с Пелопоннеса?

500

демонстрируют названия морских народов без ли­
вийского окончания.
В случае с ахейцами, как и с тирренами и пелас­
гами, всегда следует учитывать возможность того, что
совершенно чужие племена, принимавшие участие
в их делах, получали такое же название от потерпев­
ших поражение. Необходимо лишь подумать о готах,
гуннах, татарах и арабах. То, что подобным образом
имя нарицательное становится именем собственным
и наоборот, случается бесконечно часто. Например,
в Передней Азии «хабири»1 было обозначением во­
инских отрядов, которые искали убежища то здесь,
то там. Наемники, иногда даже господа, становились
толпой без определенного языка и расы. Наконец,
в Палестине царской эпохи данное название упо­
минается наряду с Израилем — сначала, в период
филистимлян, еще с различием, а затем без разли­
чия в качестве обозначения всего еврейского на­
рода. Имеется достаточно названий, которые стоят
на границе между именами собственными и нари­
цательными, таких как «викинги» и «тиррены», или
на границе между самоназванием одних и бранным
словом других2.
Наконец, как только название такого народного
объединения становится названием местности, со­
седи и пострадавшие от их разбойничьих набегов
называют каждый элемент населения, который оби­
тает здесь, именем этой страны. Без сомнения, все
было так же и здесь. Эти первоначальные «ахейцы»,
Aqaivasa, определенно были североафриканцами
(возможно, племенем из Туниса) или сардинцами, об­
резанными 3 и темнокожими, осевшими в восточном
Пелопоннесе, покорившими местное население и за1

См.: Лгки А. Die Wanderungen der Hebräer.
Известные примеры: гёзы, корсары, санкюлоты.
3
Обрезанные, согласно Э. Мейеру (Meyer Ε. Geschichte des Alter­
tums. II. 1. S. 558) и Φ. Зоммеру (Sommer F. Ahhijava und Sprachwissens2

501

тем частично переместившимися дальше, {частично
вошедшими в состав местного населения}. Позже
название этого племени стало названием страны,
которое теперь получило население без учета разли­
чия языка и расы. Однако внушающее страх назва­
ние этих пиратов постепенно превратилось в имя на­
рицательное для морских героев. Как и норманны,
турша (этруски) и пеласги, оно становится общим
обозначением подобных орд завоевателей. В этом
значении оно встречается в текстах Богазкёя. Око­
ло 1400 года [до н.э.] и позже под этим названием
будет обобщаться большое количество племен раз­
личного происхождения, расы и языка; даже вожди
были, вероятно, не всегда ливийского происхожде­
ния. Таким образом, «ахейцы» были вовсе не язы­
ковой единицей, а множеством смешанных толп.
Очевидно лишь то, что их высший класс не говорил
по-гречески и не приходил с Севера. Он также не
образовывал «Империю». Если переводить выраже­
ния «ахейцы», Achivi, Aqaivasa и т.д. как «мужчины
из Ахайи», то все в порядке. «Ахайя» в то время, то
есть в период до греческого переселения, было на­
званием страны. Лишь позже постепенно или вслед­
ствие великой победы говорившие по-гречески или
по-индоевропейски племена проникают в область
этого названия, которое они сами переняли впослед­
ствии, — [но] только в качестве названия племени.
Подобно названию «ахейцы» названия «Аргос»
и «аргивяне» также охватывают весь Пелопоннес,
равно как и название «данайцы»1. Таким образом,
chaft. S. 72); против этого выступает Шахермайр (Schachermeyr F.
Hethiter und Achäer. 1935. S. 141 ff.).
1
Δαναοί — способ написания эолийско-ионийских поэтов
около 1000 года. Danaoi — как и Achaioi и Pelasgoi и т.д. Форма
Danauna во времена Рамсеса III, вероятно, указывала на оконча­
ние, аналогичное окончанию в слове Tyrsenoi [тиррены]. Нам не­
известно, говорили ли эти данайцы на раннеэллинском диалекте
502

все они — имена народов, которые в дальнейшем
стали обозначениями земель. Возможно, название
«аргивяне» имело значение «сухопутные крысы»,
а «ахейцы» — «мореплаватели». Что нам известно?
Позже слово «Ахайя» было обозначением различных
участков побережья1 (в Фессалии, нижней Италии,
на Кипре, Родосе, Пелопоннесе), а «Аргос» — на­
званием равнины в Микенах и, наконец, названием
города. Также пелопоннесцы, чье имя происходит
от полуострова, очевидно принадлежат к племенам,
которые приходили друг за другом и которые поко­
рили и правили всеми Микенами. {Нам неизвест­
но, в какой последовательности они пришли и как
переданные названия распределялись по отдельным
группам.}
Самым сложным, вероятно, является вопрос
о происхождении людей, построивших шахтовые
гробницы. Были ли эти основатели и правители
Микен небольшим объединением воинственных
дружин, обосновавшихся здесь на Юге, верхушкой
устремленной вперед народности, или же под дав­
лением они продолжили свое движение с Севера,
сражаясь и уничтожая, чтобы обрести здесь покой?
Мы не знаем этого и никогда не узнаем. Однако мы
также мало знаем о том, какие названия привнесли
они сами или получили в устах окрестных жителей.
Неопределенные бездомные блуждающие названия
более поздних времен — такие как, например, пе­
ласги и данайцы — лишены для нас содержания.
либо вообще на индоевропейском или, может быть, принадлежали
к другой нордической языковой группе. Существует ли связь меж­
ду этим названием и названиями крупных южнорусских рек Танаис, Днепр, Дунай? (Тогда словообразование было бы таким же, как
и для слова «болгары», — жители Волги [«волгари»]. О гипотезах
о данайцах см. также: WaG. I. S. 375; RuA. S. 277 ff. [см. наст, из­
дание, с. 449]).
1
См.: Schwyzer Ε. Griechische Grammatik. S. 80.
503

Нам неизвестно, как, где, когда они появились, что
они обозначали, как долго они определяли живущее
сообщество. Признать метод исследования, заклю­
чающийся в простом прикреплении ранних назва­
ний к народам, появившимся позже, и тем самым
их включении в свой дневник, — это все равно, что
наклеивать этикетки на коробки, не зная, что внутри
них. Мы даже не знаем: жили, вели хозяйство и уми­
рали ли правители Микен изолированно или принад­
лежали к какому-либо крупному союзу, чувствовали
ли они себя связанными [общими] деяниями, языком
или судьбой. Они едва ли имели какие-либо послед­
ствия, так как «микенская культура» исходила от их
наследников, ахейцев.
Если уже разделение Эвансом истории Крита на
периоды 3 x 3 было сомнительным, так как оно скры­
вало значительные исторические движения по одно­
образной схеме, которая не имела ничего общего
с событиями, то подражающее ему разделение 3 x 3
эллинских периодов на материке станет роковым для
оценки истории II тысячелетия, если оно возоблада­
ет1. Ибо здесь имеются зияющие противоположно­
сти культур, рас, языков и племен, которые необхо­
димо выделить, а не скрыть. Термин «крито-микенская культура» все же имел подобие оправдания, так
как он объединял область минойской цивилизации
в одно целое. Весьма разнообразные племена, при­
шедшие с Севера, были крайне примитивными и по­
этому жадно перенимали чужой минойский вкус:
возникла область относительно единообразного ис1
А. Эванс разделил археологическую историю Крита на раннеминойский, среднеминойский и позднеминойский периоды, при­
чем каждый из них — еще на три этапа. По аналогии с данной
классификацией К. Блеген ввел деление археологических культур
материковой Греции III—II тысячелетий до н. э. на раннеэлладский,
среднеэлладский и позднеэлладский периоды. Шахтовые гробницы
в Микенах относятся к позднеэлладскому I периоду, а купольные
гробницы — к позднеэлладскому III периоду. — Примеч. М.М.

504

кусства от Сицилии и Этрурии до Кипра и Сирии.
Однако мир Кафти, из которого однажды появился
этот мир форм, был приблизительно в это время уже
разрушен.
{Наконец, абсолютно необходимо установить
исторический и хронологический порядок, который}
зафиксирует ход событий, эпох и эпизодов этого пе­
риода.
{В конце III тысячелетия большая ротонда Тиринфа уже позволяет сделать вывод о продвижении
с Запада и моря, о чем мы не знаем более никаких
подробностей.
Следующий исторический разрез — эпоха шах­
товых гробниц. Захоронения в шахтовых гробницах
начинаются около 1600 года и продолжаются при­
мерно на протяжении 80 лет. Гробницы предполо­
жительно принадлежат к одной-единственной дина­
стии. Названия этой династии и племени нам неиз­
вестны.}
Мы не знаем, в какой форме эти племена про­
никли на Пелопоннес, медленно ли они продвига­
лись вперед с Севера, например из Фессалии, оседая
и сохраняя свой собственный язык, или же в стре­
мительном походе пересекали земли и совершали по
пути набеги. Возможно, племена шахтовых гробниц
уже добрались до Микен около 1600 года, так что Бе­
отия и Фессалия уже были заняты1?
В шахтовых гробницах критское искусство, по­
павшее туда путем импорта или произведенное крит­
скими мастерами на месте, находится рядом с крайне
1

Около 2000 года [до н.э.] трипольскую культуру разоряют
племена, создававшие ямные захоронения с охрой; были ли это
народы боевых колесниц? И является ли вторжение племени шах­
товых гробниц следующей остановкой этого похода? Хотя охра
и не встречается как добавка нигде в шахтовых гробницах, однако
для этого могут существовать совершенно разные причины, кото­
рые не затрагивают данный вопрос.
505

примитивной собственной керамикой и некритски­
ми работами из металла. Богато развитая спиральная
орнаментика на могильных стелах и прежде всего
на металлических изделиях указывает на северное
происхождение. [Здешнее] племя было крайне при­
митивным и варварским, несмотря на свои золотые
богатства, аналогично племени, которое в Македо­
нии, как показали находки в Требениште, сохраняло
обычай золотых масок вплоть до VI века.
То, что люди, создававшие шахтовые гробницы,
разговаривали на одном из нордических языков,
очевидно. Поэтому он еще не должен был быть ни
греческим, ни даже индоевропейским. Первое прак­
тически исключено. Второе мне кажется вполне ве­
роятным1. Здесь говорили на языке неизвестного
нам индоевропейского типа, древнеиндоевропейском
диалекте.
Племя шахтовых гробниц еще ничего не знало
о трупосожжении. «Гомеровская» кремация была
впервые принесена новыми племенами лишь около
1200 года. Оба этих северных потока переселения
принадлежат к двум различным мирам. К шахто­
вым гробницам относятся трупоположение, боевая
колесница и жизнь кочевников. Второй поток при­
нес с собой захоронение в урнах и трупосожжение.
Это были пешие воины и, вероятно, земледельцы.
Первый поток происходит из степи, второй — из
леса. Происхождение из степи, вероятно из южной
России, доказывает боевая колесница, которая мог­
ла быть изобретена только там; происхождение из
лесных районов доказывает сожжение на костре
и культ Зевса Додонского, о котором возвещает ше­
лест священного дуба.

1

Так в оригинале. — Примеч. А. Р.

506

{Об оседлом образе жизни говорит также то, что
со вторым потоком переселения пришел тип прочно­
го дома (настоящий мегарон).
Важное последствие эпохи шахтовых гробниц
заключается в том, что в это время впервые боевая
колесница прибыла в Элладу. Несмотря на это, крат­
кий период данного господства остался лишь эпизо­
дом. Глубокой и оказавшей большое влияние на раз­
витие античности была, напротив, ахейская эпоха.}
Ахейцы по своему происхождению и мировоззре­
нию являются «западными». Стиль Кафти, который
они в значительной степени переняли, позволил увя­
нуть и погибнуть примитивному туземному стилю.
В этом заключается влияние «ахейской» эпохи.
Ахейцы были лишь отдельными племенами, ко­
торые обитали повсюду на побережьях. Ахейской
«империи» не существовало так же, как и единого
народа по языку и расе. Эти толпы ахейцев были
смешением разнообразных «рас» и языков. Любой
умелый парень был желанным в их воинственных
предприятиях — так же как у гуннов и готов в эпоху
Великого переселения народов. У таких «викингов»,
вероятно, мужчины приходили одни и производили
на свет детей с захваченными женщинами. Однако
тогда также возможно, как это часто случалось, что
язык этих женщин просачивался [в такие общности],
в то время как «раса» возникала заново.
Разбойничьи набеги «ахейцев» распространились
настолько далеко от их постоянного племенного ме­
стопребывания на Пелопоннесе, что их название
стало общим обозначением для морских разбойни­
ков. {Нам мало что известно об их постепенном
упадке.} С 1300 года все больше новых господствую­
щих родов приходят с Севера. Лишь около 1200 года
пришли более сильные отряды с языками греческого
типа и завоевали опорные пункты ахейцев вплоть
до Кипра. Затем вплотную сзади подошли дорийцы.
507

Аналогичным образом в Италии толпы германцев
во время Великого переселения народов толчками
продвигаются вперед: вестготы, остготы, позже лан­
гобарды.
Когда ахейцы принимали участие в ливийской
войне против Мернептаха в союзе с [племенами]
шакалша, шердана и турша, то, вероятно, они уже
намеревались найти новые места обитания после
разрушения их разбойничьих мест на Пелопоннесе.
Часть из них отправилась на службу к ливийскому
вождю из Барки, другие пытались осесть на берегах
Малой Азии и Кипра, очевидно в союзе с грекоговорящими корсарами.
Таким образом, в истории II тысячелетия можно
выделить три периода и три потока переселения на
материк:
I. Люди шахтовых гробниц;
П. Ахейцы;
III. Поток из Центральной Европы, который раз­
рушает ахейскую культуру и приносит с собой гре­
ческие диалекты, копье и топор в качестве оружия,
мегарон и геометрическое искусство, а также трупосожжение. Эти племена приходят из лесных районов
и еще незнакомы ни с каменным строительством, ни
с боевой колесницей. Этот третий слой переселения
быстро следует за ахейским слоем до Малой Азии.
Это начало так называемой колонизации.
Раннюю историю приблизительно с 1200 года
вновь и вновь пытаются прояснить с помощью двух
циклов сказаний, о которых нам известно лишь из
остатков эпической поэзии: «Троянской войны»
и «Семерых против Фив». Последним, как правило,
несправедливо пренебрегают, так что возникает ис­
каженная картина.
Однако какие выводы в целом можно сделать из
подобных сказаний? Куда бы мы пришли, если бы
располагали поэзией о Нибелунгах — от немецкой
508

«Песни о Нибелунгах» до «Гренландской песни об
Атли» — как единственным источником по истории
Великого переселения народов? Мы бы приняли Зиг­
фрида и Нибелунгов за великих исторических лично­
стей, мы бы ничего не подозревали о существовании
Аэция и считали бы Атли германским героем. Истин­
ные сказания игнорируют важнейшие исторические
факты: в сказании о Нибелунгах исчезло всякое упо­
минание Рима и римлян, а также Аэция и Византии;
сказания о [ветхозаветных] праотцах игнорируют
вавилонское господство, а сказание о Трое — Кафти. Троянская война преобладает в эпосе не потому
что она была самой важной, а потому что она сто­
яла ближе всех к ионийскому поэту. Неправда, что
она была великим событием. Она стала таким лишь
в поэзии.
Взгляд на «Илиаду» и сообщения об утерянных
прошлых эпосах должны были бы показать, что
здесь в основе лежат действия морской войны, ко­
торые были переработаны поэтами, знавшими лишь
сухопутные войны с боевыми колесницами. Вели­
кое выступление нападающих — ахейцев — требует
морских сражений. Но где же флот троянцев?
Парис все-таки уходит в море, чтобы похитить
Елену.
Мне кажется, что значительная часть имен соб­
ственных в эпосе должна происходить из микенского
сказания, которое, возможно, относится к войне про­
тив Кафти. Ведь ни один из главных героев эпоса из­
начально не был связан с Троей. Микенские имена
и сказания были преобразованы в [сказания] о по­
ходе на Илион лишь эолийско-ионийскими рапсода­
ми, подобно тому как Круглый стол двенадцати был
перенесен от Артура к Карлу Великому. Но именно
это географическое перемещение столь затрудняет
толкование сказания как действительности.
509

«Ахейцы» с иностранными именами появляются
в эпосе как греки, точно так же как гунны в герман­
ском эпосе считаются витязями германского типа.
Образ царя войска Агамемнона, выступившего про­
тив Трои, является творением греческой фантазии,
которая использовала лишь имя, имевшее отзвук
доисторических времен 1 . Даже о Микенах ничего
не было известно, кроме названия. Никто не имел
никакого представления о том, как они выглядели.
А то, что текст «Илиады» позволяет открывать ар­
хаичное вооружение, восходит не так далеко, как
к 1400 году, а самое большее — к 1200 году [до н.э.].
Каким образом реальный мир превращается в эпо­
се в фантастический образ, показывает также вы­
ражение «великаны» (Hüne) и «могилы великанов»
(Hünengrab) в местностях, где гуннов никогда не
было. И подобно тому как имя короля гуннов [Аттила] было изменено на Этцель, по-скандинавски Атли,
так Агамемнон и другие ахейские имена были изме­
нены эолийскими поэтами на «греческие».
Фиванская война, должно быть, старше «Илиа­
ды». Мотивы фиванского эпоса более дикие и кро­
вавые. Такой примитивный ход, как тот, когда Тидей
высасывает мозг пораженного противника, был бы
немыслим в «Илиаде». Радость от кровавой расправы
по сравнению с «Илиадой» кажется бескультурной.
Это должно было не нравиться ионийской знати, как
материал Великого переселения народов — знати
[средневековой] Германии. Однако именно вслед­
ствие этой устарелости сражение за Фивы следует
воспринимать как исторически более важное, чем
1
«Агамемнон» было просто именем, а не сказанием из «Или­
ады». Если и существует культ Агамемнона, то изначально он был
связан с купольной гробницей, в которой он был захоронен. Оста­
лось лишь имя. Может быть, что даже Менелай было греческим
именем? Может быть, Шлиман все же прав насчет гробницы Ага­
мемнона, а Форрер — насчет Атрея?

510

сражение за Трою. Должно быть, между ахейца­
ми в Фивах и Микенах действительно была война,
в которой Фивы потерпели поражение. Поэтому на­
звание ахейцев из Фив было вытеснено на Север
(во Фтию и залив Иолк)1.
1

Примечательной чертой данного сказания (см.: Wilamowitz.
Pindar. S. 33) является то, что Эсхил в трагедии «Семеро против
Фив» (фр. 170) описывает нападающих как ахейцев и иноязыч­
ных, в то время как фиванцы говорят по-гречески. Подобное не­
однократное подчеркивание языкового различия, тем более меж­
ду двумя областями, принадлежавшими к основному греческому
ландшафту, никогда бы не пришло Эсхилу на ум, если бы оно не
сыграло важную роль в древних сказаниях. Там с ахейцами дол­
жен был быть действительно связан тот факт, что они говорили на
чужом языке. Должен был быть мотив, от которого это зависело
в старой форме сказания. Вероятно, это можно рассматривать как
доказательство негреческого языка ахейцев.

Раздел IV
ПРИЛОЖЕНИЯ

Освальд Шпенглер. Некролог
8 мая 1936 года Освальд Шпенглер — всего лишь
56-летний — внезапно и неожиданно ушел из жиз­
ни вследствие инсульта. Вместе с ним наш журнал
потерял сотрудника, от которого он мог многого
ожидать. В разгар работы над своей новой статьей
для [журнала] Die Welt als Geschichte он был ото­
зван спокойной смертью — именно тогда, когда на
основании собранных им записей и заметок за годы
неустанных размышлений и поисков он собирался
составить новый раздел своих исследований по исто­
рии второго тысячелетия до нашей эры. Девять ста­
тей должны были быть впоследствии опубликованы
в первом выпуске этого журнала. Их последователь­
ность должна быть воспроизведена здесь согласно
письму Шпенглера от 6 июня 1934 года, так как он
уже в то время окончательно определил и охаракте­
ризовал ее: «2. Ахейцы (Противопоставление шахто­
вых и купольных гробниц); 3. Кефти и крети (крети
относились к прослойке „народов моря11; кефти —
к минойской культуре); 4. Ионийцы (История Запад­
ной Малой Азии и связи с Критом); 5. „Сыны Знака"
(Проблема морских народов; 'anaq = άναξ); 6. Этру­
ски (Ранняя история Италии в связи с Грецией);
7. Боевая колесница и ее значение для хода всемир­
ной истории; 8. Возникновение и развитие античных
„народов"; 9. Армяне и арамеи; 10. Внутриазиатские
512

и внутриафриканские миграции во II тысячелетии,
а также их предпосылки (Проблема индоевропей­
цев)». «Я размышлял над этими вопросами в тече­
ние десяти лет и постепенно пришел к совершенно
иным результатам по сравнению с настоящим иссле­
дованием», — писал он об этом. Подобно тому как
некогда будущая ассириология должна была выдер­
жать острые нападки Альфреда фон Гутшмида, так
и для научного исследования истории Древнего мира
было бы удовольствием изучить и перепроверить
возражения, которые такой независимый и непод­
купный критик, как Шпенглер, полагал нужным вы­
двинуть против него. Будет возможно представить
хотя бы часть его мыслей в следующих выпусках.
В настоящее время еще нельзя увидеть, удалось ли
восстановить общую картину того, что стояло перед
духовным взором покойного, из обширных собраний
материала и заметок, находящихся в его наследии.
С Освальдом Шпенглером ушел от нас один из
самых выдающихся и в то же время самобытных
немецких мыслителей. Это как если бы характери­
стику, которую Вильгельм Пиндер недавно дал уди­
вительному монастырю Святого Патрокла в Зёсте
(«Застывшая мощная твердость...; нерушимый — и в
то же время очень благородный в стойкости»), мож­
но было применить к усопшему, который решающие
годы своего отрочества (с 6 до 12 лет) словно прожил
в тени этого возвышающегося строения и провел эти
годы с высочайшей напряженностью. Он чувствовал
себя духовным наследником Ницше и определил
свой духовный успех с такой гордостью, равно как
и скромностью, что из перспективы Ницше сделал
свой обзор. Не кто иной, как Эдуард Мейер, срав­
нивал главное произведение Шпенглера «по своей
важности в качестве творческого вдохновителя»
с «Идеями к философии истории человечества» Гердера. Шпенглер был философом. «Я воспринимаю
513

вышедшее, к собственному моему удивлению, из
моих рук как нечто такое, что — несмотря на убо­
жество и мерзость этих лет — с гордостью желал бы
назвать по имени: немецкая философия», — писал
он в конце 1922 года1. Если философию в отличие
от общепринятой академической точки зрения он
определял как «язык жизни в великой голове», то
вместе с тем в этом заключалось то, что основной
проблемой, вокруг которой вращались его умствен­
ные усилия, должна была быть история — в соот­
ветствии с общим ходом развития немецкого духа
со времен романтизма и Гегеля. Веймарское псев­
догосударство возбудило ожесточенную враждеб­
ность Шпенглера не в последнюю очередь по при­
чине того, что в те годы унижения все подлинные
размышления об истории отвергались или благода­
ря чуждым миру и жизни конструкциям снижались
до карикатуры. Его обоснованной злобе на этот убо­
гий механизм прежде всего следовало приписать то,
что Шпенглер признавал филологически-языковед­
ческие методы лишь в той степени, в которой они
сходились с полученными им на основании «исто­
рического взгляда» результатами. Если с филологи­
ческой точки зрения кто-то довольствуется тем, что
отбросил понимание истории Шпенглером как «грез
духовидца», то он в самом деле не отдает должное
умственному потенциалу мыслителя, который, по
крайней мере, мог причислить к своим почитателям
Муссолини. Образ истории, в котором вся жизнь
человечества выражалась и находила место во всех
своих проявлениях, поддерживаемая философией
этой самой жизни, который возвышал данный труд
над чисто научной сферой и превращал его в про1

Строки из предисловия Шпенглера к новому изданию перво­
го тома «Заката Европы» (декабрь 1922 г.), перевод И. И. Маханькова. — Примеч. М.М.
514

изведение искусства, окутанное в облачение язы­
ка, который позволял с первого взгляда распознать
в авторе прирожденного писателя и образ, полный
страстного, самого глубокого мужского пафоса, на
который (по крайней мере, со времен Ницше) спосо­
бен, пожалуй, лишь немецкий нрав (Gemüt), — этот
образ истории мог бы претендовать на то, чтобы
стать грандиозным наброском, прежде чем перейдут
к критическому разбору отдельных тезисов фило­
софии. Историк невольно чувствует себя, согласно
высказыванию Якоба Буркхардта (в частности, метя­
щему в Гердера), «кентавром», в виде которого ему
хотела явиться вся философия истории, [но кото­
рый] все же имеет право на наивысшую благодар­
ность и охотно встречается здесь и там на опушке
леса исторических исследований: «Каким бы ни был
его принцип, он прорубал отдельные огромные пер­
спективы через лес и привнес дух в историю».
Как вдохновитель новых постановок проблем, как
проповедник глубокого почитания тайны и как на­
поминающий об осознающей ответственность чест­
ности в исследовании прошлого, Освальд Шпенглер
утверждает свое место внутри исторической работы.
Если говорить прямо, то его ключевые заслуги в не­
мецкой историографии заключаются в следующих
пунктах. Когда-то он был первым, кто вместе с рас­
ширением кругозора серьезно [заговорил] обо всей
мировой истории. Когда он в своем главном произ­
ведении разделил ее целостность на восемь «куль­
тур», то не следует упускать из виду, что благодаря
этому радикальному способу, который определенно
не следует оценивать как решение большой пробле­
мы, был проложен путь для углубления постановки
вопроса, последствия которого можно отчетливо
наблюдать, например, в области изучения Древне­
го мира; наконец, последнее, но не менее важное
справедливое предупреждение Шпенглера: «Так как
515

мы чувствовали себя слишком схожими с „древни­
ми", мы слишком упростили задачу», которое при­
вело к тому, что в некоторых специальных областях
была преодолена угрожающая стагнация в методике
и исторической оценке самой живой продуктивности
и живительной критики. Впрочем, в последние годы
Шпенглер, несомненно, пытался смягчить односто­
ронность своей более ранней попытки и осмыслить
единство «всемирной истории» и судьбы человека на
этой планете позади и над восемью культурами. Еще
одна заслуга Шпенглера заключается в программном
осознании представленного отношения к тому, что
методу аналогии во всей исторической исследова­
тельской работе отдавалось безусловное предпочте­
ние, ведь только аналогия делает возможным великое
решение проблемы истории, — убеждение, которое
воодушевило всех наших историков высокого уров­
ня и которое, в отличие от дешевых теоретически
выдуманных конструкций мышления, запечатлелось
в действительном познании исторических реально­
стей. Если здесь и можно выдвинуть обвинение про­
тив Шпенглера, то лишь в том, что он недостаточно
строго придерживался этой методики — главным
образом в отношении хронологии, — однако ни­
когда не в том, что он вообще ей следовал. Превос­
ходной является его характеристика «цивилизации»
как исторического явления. Здесь мыслитель, чьи
размышления и стремления вращались вокруг стра­
дания мира, впечатляюще продемонстрировал свою
способность неумолимо выявлять самые глубокие
несчастья и невзгоды «современной» либеральномарксистской эпохи, а также делать ее плодотворной
для познания аналогичных периодов истории. От­
сюда он пришел к своему довольно неоднозначному
прогнозу на будущее. [Этот прогноз] основывался
на толковании римскости как абсолютно цивилизационной силы, которое Шпенглер широко разделял
516

с наукой его времени. Однако в действительности
расцвет Рима внутри античного мира был борьбой
против «цивилизации», а его окончательной победой
стала победа обновленной культуры над цивилизаци­
ей. Достаточно упомянуть эпоху Августа и возникно­
вение христианства.
Вместе с грандиозным включением всех обла­
стей культуры и жизни в свое универсальное виде­
нье Шпенглер внес значительный вклад во всемир­
ную историю духа, которая образует великую тему
будущей исторической науки. Он обладал необык­
новенным художественным талантом, который по­
зволил ему в значительной степени анализировать
формальные миры искусств и наук, математики
и философии. Со стороны специальной науки было
признано, что именно в этом пункте работа Шпен­
глера привнесла «значительное продвижение нашего
общего восприятия». На самом деле в этой, пожалуй,
важнейшей проблемной области исторической рабо­
ты он повсюду атаковал до таких глубин, которые
вообще были доступны сыну XIX века.
Это XIX столетие духовно завершилось в Шпен­
глере, эпоха между Наполеоном и мировой войной
с ее особенным двуличием: неослабевающей, по­
стоянно выливающейся в разложение культурной
критикой, которая, казалось, даровала право на су­
ществование пессимистически-героическому обра­
зу жизни, и подъемом Германии и немецкого духа
к мировому признанию, проникнутым пламенной
надеждой на будущее и непоколебимым идеализ­
мом. Обе [стороны] отражаются в деле всей жизни
Освальда Шпенглера. С неутомимой энергией он
отважился и предпринял практически невозмож­
ную попытку понять два, в сущности, противоре­
чащих друг другу образа жизни как черты одного
и того же лика. Поблагодарим XIX век только за то,
что переживание духовной работы его поколений,
517

их интеллектуальные попытки и пробы, как и их ду­
шевные упования и страдания, были обобщены в од­
ной потрясающей картине, как завещание, которое
могло бы быть передано деятельному, молодому не­
мецкому поколению, очищенному жизненным опы­
том отцов, которое вступило бы на свой собствен­
ный путь к служению культуре на службе Германии.
Ганс-Эрих Штир

Послесловие от инициатора перевода
Многие люди не понимают написанного. Они чи­
тают буквы, слова, могут проговаривать предложе­
ния, но смысл сказанного часто скрывается от них.
Не хватает «глубины», которая — на удивление —
далеко не всегда сопутствует высокому интеллекту.
Освальд Шпенглер, на мой взгляд, является одним
из самых недопонятых исторических философов.
Ибо: «Не произведение „воздействует", а творческое
начало „перенимает"». И так уж получается, что это­
го самого «творческого начала», этой глубины пони­
мания многим недостает, дабы увидеть ту картину
действительности, которую видел он. Ведь только
увидев ее, только осознав написанное им в полной
мере — только тогда это можно подвергать критике.
Однако разве когда-либо и кому-либо отсутствие
понимания мешало что-либо критиковать? Нет! Это
полностью относится к высказанным Шпенглером
мыслям. Существует очень мало толковой критики
его идей. Только критиканство, или, может быть,
следовало бы назвать такую критику — «кретиканством»?
Самое главное, что, по моему мнению, смог пока­
зать Освальд Шпенглер, — это не концепция культур
как метафизических организмов, а разделение поня­
тий «пространство» и «время», «природа» и «исто­
рия», «каузальность» и «судьба». Глубины понима­
ния этого разделения в основном как раз и нет, хотя
с точки зрения понятия «науки», подразумевающей
наличие обязательных законов, оно очевидно. Лю­
бая наука относится к «природе», «пространству»,
«каузальности», так как выявляет «вневременные»
законы, повторяющиеся от эксперимента к экспе­
рименту, независимо от момента времени. Физика,
например, является ярким тому примером. Прове­
дем ли мы эксперимент сегодня, завтра или через
519

десять лет — он должен показать один и тот же ре­
зультат, если выявленный закон является верным.
Но история — «наука», изучающая прошлое, —
не относится к той области знаний, где наличеству­
ют законы, независимые от конкретного момента.
Никогда нельзя сказать, что нужно сделать первое,
второе и третье и это обязательно приведет к одному
и тому же определенному результату. Жизнь так «не
работает». В истории нет таких законов, во времени
нет таких законов, судьба не подразумевает подоб­
ного — лишь однократно проходящее, а потому все,
что связано со временем, не может быть действи­
тельной наукой. Сколько всегда выполняющихся за­
конов во времени может сформулировать историк?
Разве что только один: «Все то, что появилось, рано
или поздно исчезнет». Вопрос лишь в том — когда?
На этот вопрос, относящийся к текущей цивилиза­
ции, Освальд Шпенглер дал ответ, использовав не
«законы истории» или «законы общества», которых
не бывает, а аналогии, показав подобные фазы раз­
вития культур и их неизбежность.
Доказал ли он это? Конечно же, нет! Доказать
можно лишь доказуемое, а оно не относится к вре­
мени и истории, только к пространству, законам,
науке. Доказал ли он будущее? Это вопрос, задан­
ный интеллектом, а он никогда не ощущает такта
времени.
«Судьба — это слово для не подлежащей опи­
санию внутренней достоверности». Вся жизнь, что
явилась в этом мире, обязана тому судьбе. Взгля­
ните на предыдущее предложение с точки зрения
каузальности — и вы не найдете в нем смысла, про­
должив искать ответ на вопрос «почему?». Почему
появились динозавры, почему они так выглядели,
почему появился человек и почему именно в таком
виде — никогда и никто не даст каузальных ответов
на эти вопросы. Их либо вовсе нет, либо они лежат
520

дальше всех наших возможностей. Считаем ли мы
верным первое или второе — ничего не меняется.
Нашему интеллекту не под силу «справиться» с по­
добными вопросами.
И все это наверняка можно критиковать днями
напролет, писать целые тома о наших возможно­
стях, о наших достижениях, о неправоте «иррационалистов», но все это — «игра в песочнице». Дайте
ответы на вышеуказанные вопросы, и все это будет
не нужно. Не будет ответов — и вся эта критика аб­
солютно бесполезна.
Поэтому идеи опровергнуть можно. Но какой
в этом толк? «Собаки лают, караван идет». Отвер­
гнет кто-либо идеи Шпенглера или нет — это имеет
значение лишь в мире истин, а не фактов. История
так же продолжит двигаться по своему пути. И этот
путь вновь и вновь будет подтверждать только одно:
Освальд Шпенглер прекрасно увидел саму суть
и точно в ней не ошибся.
* *

*

Некоторые люди задают вопросы о существова­
нии внеземных цивилизаций. Парадокс Ферми ка­
жется для них какой-то загадкой, ведь во Вселенной
столько планет и столько возможностей. Они пыта­
ются объяснить его и так и сяк, но все это выгля­
дит как какие-то отговорки. Казалось бы, причем тут
Шпенглер? А притом, что люди желают увидеть на
других планетах самих себя. Не уже упомянутых ди­
нозавров, не стрижей, не воронов, не комаров, а са­
мих себя. Человеческий эгоцентризм желает найти
там разум, фактически такой же, каким обладает сам
человек, причем человек только западной цивилиза­
ции. Почему же там ничего нет? Да по той же са­
мой несуществующей причине, по которой западная
культура возникла около 1000 года н.э. Люди ищут
521

там не другие земные виды, но свой собственный
разум и свою собственную технику, — технику,
полностью подходящую только и исключительно
для человека, и вновь — только западного человека
(а сегодня таковыми являются все, живущие в горо­
дах). Ведь никакое другое живое существо не имеет
человеческой техники, и собакам нечего делать со
смартфонами. Это же очевидно. И также очевид­
но — очевидно лично для меня и наверняка было
бы очевидно для Шпенглера, если бы он задал себе
этот вопрос, — что на других планетах современная
западная техника никогда не возникнет: ландшафт
планет, который и выступает первоначалом жизни,
никогда не бывает одинаковым. Это даже звучит аб­
сурдно: «современная человеческая западная техни­
ка на другой планете». Поэтому внеземная цивили­
зация — это полный абсурд.
Кроме того, эта же техника больше никогда не
возникнет даже на Земле. Она исчезнет, и, возмож­
но, вместе с ней исчезнет и человек, и больше не
будет никогда ни компьютеров, ни смартфонов, ни
банальной радиосвязи. Люди не могут принять это­
го, они отрицают смерть своих достижений, они же­
лают с помощью всего ими созданного преодолеть
свою смерть тем или иным образом — именно это
и есть первопричина практически всех наших лю­
дей, а также наших чувств — но, увы:
Эра техники расцвета,
Эра покоренья звезд,
Эра медицины света —
Это всё было всерьез?
Всё исчезнет — так и будет,
Ничего не изменить,
Свет надежды безрассуден
И ему не победить.
522

* *

*

В современном мире много говорящих, да мало
понимающих. Освальд Шпенглер точно относился
к тем, кто понимал очень и очень многое. К сожа­
лению, из-за массовости любой цивилизации, когда
количество заменяет качество и когда материальное
основание жизни становится первостепенным во­
просом, очень легко потерять культурно ценное —
ведь теперь оно мало кому нужно. Но те, кому это
нужно, все же есть. И именно в надежде на то, что
среди понимающих русский язык могут найтись те
люди, которые поймут написанное им, я желаю, что­
бы остальные пока еще не переведенные произведе­
ния Освальда Шпенглера появились на свет на рус­
ском языке. Пока у меня есть такое желание и воз­
можности, я буду двигаться по этому пути. И одна
ключевая точка — в виде настоящей книги — уже
достигнута.
* *

*

Необходимо кое-что пояснить по поводу данного
перевода, а также, на мой взгляд, уместно упомянуть
всех причастных к нему.
В разделе «Гераклит» имеется перевод фрагмен­
тов с древнегреческого языка. В основном этот пе­
ревод был взят из соответствующих указанных ис­
точников. Там, где нет явного источника, как пра­
вило, указана ссылка, с помощью которой можно
убедиться в достоверности перевода. Те фрагменты
древнегреческого текста, перевод которых не уда­
лось отыскать в Интернете в каком-либо виде, были
переведены человеком, который пожелал остаться
полностью анонимным.
Сноски на страницы немецкого текста «Заката
западного мира», «Воссоздания Германского рейха»,
523

«Человека и техники» и «Политических сочинений»
были изменены в соответствии с русскими изда­
ниями.
Проверка перевода, дополнительный перевод
и редакторская правка выполнялись Максимом Медоваровым, за что ему огромная благодарность. Без
его вклада в эту книгу она действительно получилась
бы «сырой». Мной осуществлялась редакторская
правка и вычитка текста.
Группу, посвященную как переведенным, так
и пока еще не переведенным произведениям Ос­
вальда Шпенглера, можно найти по ссылке: https://
vk.com/spengler_oswald
Андрей Радченко

Библиография некоторых трудов
О. Шпенглера
Произведения Шпенглера,
вошедшие в сборник «Политические произведения»
(1933)
Предисловие. Единственное издание: Spengler О. Vorwort / /
Spengler О. Politische Schriften. München, 1933. S. 4 - 1 3 .
Пруссачество и социализм. Первое издание: Spengler О.
Preußentum und Sozialismus. München: С. H. Beck, 1919.
Русские переводы, основанные на этом издании: Шпен­
глер О. Пруссачество и социализм / пер. с нем. Пг.:
Academia, 1922; Шпенглер О. Прусская идея и социализм /
пер. с нем. Г.Д. Гурвича. Берлин: Ефронъ, 1923. Послед­
ний перевод также переиздавался в книге: Шпенглер О.
Пессимизм? М.: Крафт + , 2003. С. 128-257. Второе изда­
ние: Spengler О. Preußentum und Sozialismus / / Spengler О.
Politische Schriften. S. 129—156. Современный русский
перевод: Шпенглер О. Пруссачество и социализм / пер.
с нем., коммент. и послесловие A.M. Руткевича. М.: Праксис, 2002. С. 7 - 1 5 7 .
Двойной лик России и немецкие восточные проблемы. Пер­
вое издание, если таковое существовало, нами не выяв­
лено. Стандартное издание: Spengler О. Das Doppelantlitz
Russlands und die deutschen Ostprobleme: Vortrag, gehalten
am 14. Februar 1922 auf der Rheinisch-westfälischen
Wirtschaftstagung in Essen / / Spengler O. Politische Schriften.
S. 109— 126. Издавалось на английском языке в 1967 г. Рус­
ский перевод: Шпенглер О. Двойной лик России и немец­
кие восточные проблемы / / Шпенглер О. Политические
произведения / пер. с нем. В. В. Афанасьева. М.: «Канон + »
РОИИ «Реабилитация», 2009. С. 5 —20. В данном издании
не публикуется.
Политические обязанности немецкой молодежи. Первое изда­
ние: Spengler О. Politische Pflichten der deutschen Jugend:
Rede, gehalten am 26.02.1924 im Hochschulring deutscher
Art in Würzburg / / Deutschlands Erneuerung. 1924. VIII.
S. 633. Второе издание: Spengler О. Politische Pflichten der
deutschen Jugend: Rede, gehalten am 26. Februar 1924 in
Würzburg. München: Beck, 1924. Последующие перепе­
чатки: Deutsche Korpsstudenten Zeitschrift. 1925. S. 41—49;
525

Würzburger Universitäts-Almanach. 1929/1930. S. 1 9 - 2 5 .
Печатается по изданию: Spengler О. Politische Pflichten der
deutschen Jugend: Rede, gehalten am 26. Februar 1924 vor
dem Hochschulring deutscher Art in Würzburg / / Spengler O.
Politische Schriften. S. 129-156.
Новые формы мировой политики. Первое издание: Neue
Formen der Weltpolitik: Vortrag, gehalten am 28.04.1924 im
Überseeklub in Hamburg / / Hamburger Überseejahrbuch.
1924. S. 167—180. Печатается по изданию: Spengler О.
Neue Formen der Weltpolitik: Vortrag, gehalten am 28. April
1924 im Überseeklub in Hamburg / / Spengler O. Politische
Schriften. S. 159— 183. Русский перевод: Шпенглер О. Новые
формы мировой политики / / Шпенглер О. Политические
произведения / пер. с нем. В.В.Афанасьева. М : «Канон
+ » РОИИ «Реабилитация», 2009. С. 2 1 - 4 4 .
Воссоздание Германского рейха. Первое издание: Spengler О.
Neubau des deutschen Reiches. München: C.H.Beck, 1924.
Второе издание: Spengler О. Neubau des deutschen Reiches:
Geschrieben im Frühjahr 1924 / / Spengler O. Politische
Schriften. S. 187 — 295. Русский перевод: Шпенглер О. Вос­
создание Германского рейха / пер. с нем. А. В. Перцева
и Ю.Ю. Коринца, послесл. A.B. Перцева. СПб.: Владимир
Даль, 2015. С. 5-142.
Соотношение экономики и налоговой политики с 1750 года.
Первое издание: Spengler О. Das Verhältnis von Wirtschaft
und Steuerpolitik seit 1750: Vortrag, gehalten am 19. September 1924 vor dem Verein zur Wahrung der wirtschaftlichen Interessen von Rheinland und Westfalen in Düsseldorf.
München: Beck, 1924. На испанском языке издавалась
в 1947 г. Печатается по изданию: Spengler О. Politische
Schriften. S. 299-310.
Сегодняшние отношения между мировой экономикой и ми­
ровой политикой. Первое издание: Das heutige Verhältnis
zwischen Weltwirtschaft und Weltpolitik. Vortrag im IndustrieClub Düsseldorf gehalten am 9. November 1926 von Dr. Oswald
Spengler (München) und nachfolgender Tischerede von
Dr. phil. Bruno Brunn (Essen-Bredeny). Als Stenogramm
gedruckt. Düsseldorf: Bagel, 1926. Печатается по изданию:
Spengler О. Das heutige Verhältnis zwischen Weltwirtschaft
und Weltpolitik: Vortrag, gehalten am 9. November 1926
im Industrieklub zu Düsseldorf / / Spengler O. Politische
Schriften. S. 313-338.
526

Произведения Шпенглера, вошедшие
в сборник «Речи и статьи»
(1937)
Гераклит: Исследование основных энергетических идей его
философии «Эсновные метафизические идеи гераклитовой философии>. Первое издание: Spengler О. A.G. Die
metaphysiche Grundgedanke der Heralkitischen Philosophie.
Inaugural-Dissertation. Halle: Hofdruckerei C A . Kaemmerer
& Co, 1904. Печатается по изданию: Spengler О. Heraklit:
Eine Studie über den energetischen Grundgedanken seiner
Philosophie / / Spengler O. Reden und Aufsätze. München,
1937. S. 1-47.
Победитель. Первое издание: Spengler О. Der Sieger / / Almanach der Rupprechtpresse auf die Jahre 1923/25. München:
C.H. Beck, 1924. Печатается по изданию: Spengler О. Reden
und Aufsätze. S. 4 8 - 5 3 .
Введение в «Поэмы» Эрнста Дрёма <Мысли о лирической поэзии>. Первое издание: Spengler О. Gedachten zur lyrisch­
en Dichtung — Einführung zu Ernst Droems «Gesänge».
München: C.H. Beck, 1920. На испанском языке издавалась
в 1947 г. Русский перевод, основанный на этом издании:
Шпенглер О. Философия лирики / пер. с нем. Вл. Нейштадта. М.: Озарь, 1923; повторно опубликован в книге:
Шпенглер О. Пессимизм? М.: «Крафт+», 2003. С. 1 Π ­
Ι 26. Печатается в новом переводе по изданию: Spengler О.
Einführung zu Ernst Droems «Gesänge» / / Spengler O. Reden
und Aufsätze. S. 54 — 62.
Пессимизм? Первое издание: Spengler О. Pessimismus? / /
Preußische Jahrbücher. 1921. Bd. 184. Heft 1. S. 7 3 - 8 4 . Второе
издание: Schriftenreihe der Preußischen Jahrbücher. Nr. 4.
Berlin: Verlag Georg Stilke, 1921. Русские переводы по этим
изданиям: Пессимизм? / пер. с нем. с предисловием проф.
Германа Генкель. Пб.: Academia, 1922; Пессимизм ли это? /
пер. с нем. Павла Попова. М., 1922. Последний перевод
также переиздавался в книге: Шпенглер О. Пессимизм?
С. 7 — 28. Стандартное издание: Spengler О. Reden und Auf­
sätze. S. 6 3 - 7 9 .
Франция и Европа. Первое издание: Spengler О. Frankreich und
Europa / / Schwäbischer Merkur. 02.01.1924. Второе издание:
Kölnische Volkszeitung. 26.01.1924. Печатается по изданию:
Spengler О. Reden und Aufsätze. S. 80 — 88.
527

Задачи дворянства. Первое издание: Spengler О. Aufgaben des
Adels: Rede, gehalten am 16. Mai 1924 auf dem Deutschen
Adelstag in Breslau / / Deutschen Adelsblatt. 1924. 42. Jahr­
gang. Nr. 13. Печатается по изданию: Spengler О. Reden und
Aufsätze. S. 8 9 - 9 5 .
План нового атласа Древнего мира. Данный текст изначально
был прочитан как доклад на Дне ориенталистов в Мюнхене
2 октября 1924 г. Первое посмертное издание по машино­
писи с другим названием: Spengler О. Zwei Universalhis­
torische Entwürfe: 1. Kartenbild und Weltgeschichte / / Die
Welt als Geschichte: Eine Zeitschrift für Universalgeschichte.
1936 (2. Jahrg.). Heft 4. Stuttgart: Verlag W. Kohlhammer,
1936. S. 303 — 310. (Далее ссылки на этот журнал указы­
ваются в сокращенной форме.) Печатается по изданию:
Spengler О. Plan eines neuen Atlas Antiquus: Vortrag, gehalten
am 2. Oktober 1924 auf dem Orientalistentag in München / /
Spengler O. Reden und Aufsätze. S. 96— 104.
Древняя Азия: задачи и методы. Рукопись написана 10 октября
1924 г. Первое посмертное издание: Spengler О. Zwei Uni­
versalhistorische Entwürfe: 2. Altasien. Aufgaben und Methoden / / Die Welt als Geschichte. 1936. Heft 4. S. 310-313.
Печатается по изданию: Spengler О. Altasien: Aufgaben und
Methoden / / Spengler O. Reden und Aufsätze. S. 1 0 5 - 109.
Ницше и его столетие. Речь была произнесена и подготовле­
на к печати в 1924 г., но не опубликована. Единственное
издание: Spengler О. Nietzsche und sein Jahrhundert: Rede,
gehalten am 15. Oktober 1924 zum 80. Geburtstage Nietzsches
im Nietzsche-Archiv zu Weimar / / Spengler O. Reden und
Aufsätze. S. 110—124. На испанском языке издавалась
в 1947 г.
К истории развития немецкой прессы. Первое издание: Spen­
gler О. Zur Entwicklungsgeschichte der deutschen Presse / /
Der Zeitungsverlag. 1926. Nr. 23. Печатается по изданию:
Spengler О. Reden und Aufsätze. S. 1 2 5 - 128.
Проект для юридического конкурса. Единственное издание по
рукописи 1927 года: Spengler О. Entwurf zu einem juristischen
Preisausschreiben / / Spengler O. Reden und Aufsätze. S. 129 —
130.
О немецком национальном характере. Первое издание:
Spengler О. Vom deutschen Volkscharakter / / Deutschland
(Jahrbuch). Leipzig: Helingsche Verlagsanstalt, 1927. Издава­
лось на английском языке в 1967 г. Печатается по изданию:
Spengler О. Reden und Aufsätze. S. 131 - 134.
528

Введение к статье Рихарда Корхерра о снижении рождаемости.
Первое издание: Spengler О. Einführung zu: Korherr R. Geburtenrückgang / / Süddeutsche Monatshefte (München).
Dezember 1927. 20. Jahrg. Heft 3. Данная заметка в 1928 г.
была издана в Риме отдельным оттиском в переводе на
итальянский язык самого Б. Муссолини. Печатается по
изданию: Spengler О. Einführung zu einem Aufsatz Richard
Korherrs über den Geburtenrückgang / / Spengler O. Reden
und Aufsätze. S. 1 3 5 - 137.
Возраст американских культур. Первое издание: Spengler О. Das
Alter der amerikanischen Kulturen / / Ibero-amerikanischen
Archiv. 1933. VII. Nr. 2 (Quesada-Festnummer). Berlin: Verlag
Ferdinand Dümmler, 1933. S. 95— 102. Второе издание: Die
Welt als Geschichte. Stuttgart, 1936 (2. Jahrg.). Heft 6. S. 5 5 8 566. На испанском языке издавалась в 1947 г. Печатается
по изданию: Spengler О. Reden und Aufsätze. S. 138— 147.
Боевая колесница и ее влияние на ход всемирной истории.
Первое издание: Spengler О. Der Streitwagen und seine Be­
deutung für den Gang der Weltgeschichte: Vortrag, gehalten
am 6. Februar 1934 in der Gesellschaft der Freunde asiatischer
Kunst und Kultur zu München / / Mitteilungen der Gesellschaft für Ostasiatische Kunst. 1934 (9. Jahrg.) Nr. I/II. Второе
издание: Die Welt als Geschichte. Stuttgart, 1937 (3. Jahrg.).
Heft 4. S. 558 — 566. На испанском языке издавалась в 1927 г.
Печатается по изданию: Spengler О. Reden und Aufsätze.
S. 148-152.
Поэзия и письмо: Памяти Вилли Шмида. Первое издание: Spen­
gler О. Gedicht und Brief: Geleitwort zu Willi Schmid «Unvol­
lendete Symphonie». München; Berlin: Verlag R. Oldenbourg,
1935. Печатается по изданию: Spengler О. Gedicht und Brief.
Dem Gedächtnis Willi Schmids / / Spengler O. Reden und Aufsätze. S. 153-157.
К всемирной истории второго дохристианского тысячелетия.
Часть 1. Тартесс и Алашия. Первое издание: Spengler О.
Zur Weltgeschichte des zweiten vorchristlichen Jahrtausends:
I. Tartessos und Alaschia / / Die Welt als Geschichte. Stuttgart,
1935 (1. Jahrg.). Heft 1. S. 3 5 - 5 7 ; Hert 2. S. 101 -122; Heft 3.
S. 187-202; Heft 4. S. 271-293; Heft 5. S. 355-384 / / Spen­
gler O. Reden und Aufsätze. S. 158-291.
Возможен ли мир во всем мире? Телеграфный ответ на амери­
канский опрос. Первое издание телеграммы на английском
языке в журнале Hearst's International-Cosmopolitan Maga­
zine. January 1936. Переиздавалось на английском языке
529

в 1967 г. Печатается по единственному немецкому посмерт­
ному изданию: Spengler О. Ist Weltfriede möglich? Kabeltele­
gramm / / Spengler О. Reden und Aufsätze. S. 292—293.
Прочие произведения, вошедшие
в данное издание
К всемирной истории второго дохристианского тысячеле­
тия. Часть 2. Ахейские вопросы. Единственное издание:
Spengler О. И. Achäerfragen / / Die Welt als Geschichte.
Stuttgart, 1940 (6. Jahrg.). Heft 1/2. S. 4 4 - 5 3 ; Heft 3/4.
S. 143-157.
Освальд Шпенглер. Некролог. Единственное издание: Stier Η.-Ε.
Oswald Spengler f / / Die Welt als Geschichte. Stuttgart, 1936
(2. Jahrg.). Heft 3. S. 286-289.
Полный список опубликованных
произведений Шпенглера, не переводившихся
на русский язык (без учета рукописных сочинений)
Книги
Dianas Hochzeit. Libretto zu Paul Strüvers Oper. 1924. Либретто
к опере Пауля Штрювера, которая была предварительно
поставлена с концертом в 1928 г. в Дуйсбурге, поставлена
на сцене в 1929 г. там же.
Kultur und Technik. Vortrag, gehalten am 6. Mai 1931 auf der
Jahresversammlung des Deutsche Museums zu München.
Неопубликованный предшественник книги «Человек
и техника».
Die Revolution ist nicht zu Ende. Oldenburg: Stalling-Bücherei,
1932. (Schriften an der Nation. Nr. 35.)
Gedanken / ausgewählt von H. Kornhardt. München: C.H.Beck,
1941. Английское издание: Spengler О. Aphorisms. Chicago:
Regnery, 1967.
Briefe 1913— 1936 / in Zusammenarbeit mit Manfred Schröter hrsg.
von A.M. Koktanek. München: C.H. Beck, 1963. Английское
издание: Spengler Letters 1913— 1936. London: Allen & Unwin;
New York: A. Knopf, 1966.
Urfragen: Fragmente aus dem Nachlaß / unter Mitwirkung von
Manfred Schröter hrsg. von Α. M. Koktanek. München:
C.H.Beck, 1965.
530

Frühzeit der Weltgeschichte: Fragmente aus dem Nachlaß / unter
Mitwirkung von Manfred Schröter hrsg. von A. M. Koktanek.
München: C.H.Beck, 1966.
Ich beneide jeden, der lebt: Die Aufzeichnungen „Eis heauton" aus
dem Nachlaß. Düsseldorf: Lilienfeld Verlag, 2007.
Статьи
Wirkungen des Impressionismus / / Neue preußische Kreuzzeitung
(Berlin). 31.01.1912.
Deutsche ind französische Karikaturen / / Deutsche Tageszeitung.
09.02.1912.
Modernes Kunstgewerbe / / Hamburger Nachrichten. 26.01.1913.
G. Seidl und seine Zeit / / Neue preußische Kreuzzeitung. 29.04.1913.
Die Zukunft der deutschen Kunstgewerbes / / Neue preußische
Kreuzzeitung. 15.06.1913.
Berliner Königliche Porzellan-Manufaktur / / Hamburger Nachrichten. 17.08.1913; Id. / / Neue preußische Kreuzzeitung.
24.08.1913.
Büchernahrrheit / / Deutsche Tageszeitung. 02.12.1913.
Museumsfragen / / Neue preußische Kreuzzeitung. 11.01.1914.
Zum Problem der modernen christlichen Kunst / / Neue preußische
Kreuzzeitung. 12.04.1914.
München-Brief / / Reichspost (Wien). 23.09.1914.
Krieg, Drama und Roman / / Neue preußische Kreuzzeitung. Jan.
1917. Второе издание: Spengler О. Krieg, Drama und Ro­
man / / Der Aquädukt. Ein Jahrbuch. München: C.H.Beck,
1938.
Edouard Manet und Richard Wagner / / Die Propyläen. München,
1920. 17. Jahrgang. S. 227.
Kommunalisierung von Wirtschaftsbetrieben / / Der Tag (Berlin).
21.01.1921.
Der Schundfilm und seine Bekämpfung / / Der Tag (Berlin).
11.11.1921.
Englische und preußische Seele / / Deutsche Allgemeine Zeitung.
08.12.1921.
Jesus und Pilatus / / Österreichische Zentralblatt für juristischen
Praxis. 1922.
Moderne Kriegsführung / / Militärisches Wochenblatt. 1922. 107.
Jahrgang. S. 6.
Das Römische Recht in antiker, morgen- und abendländischer Gestalt / / Preußische Jahrbücher. 1922. Bd. 188. S. 257-282.
531

Russisches Volkstum und Wirtschaftsprobleme Osteuropas / /
Wirtschaftlichen Nachrichten aus dem Ruhrbezirk. Handelskammer Essen, 1922. III. S. 314-320.
Architektur der Fenster / / Neue Freie Presse (Wien). 31.01.1923.
Stilgeschichte als Organismus / / Kölnische Zeitung. 31.01.1923.
Nachahmung und Ornament / / Berliner Zeitung. 11.02.1923.
Güter- und Geldwirtschaft / / Vossische Zeitung. 23.05.1923.
Das Wesen des Geldes / / Vossische Zeitung. 08.06.1923.
Zeit der stehenden Heere / / Münchner Neueste Nachrichten.
08.06.1923.
Nation und Dynastie / / Neue preußische Kreuzzeitung. 08.06.1923.
Frömmigkeit und faustische Seele / / Königsberger Hart Zeitung.
08.06.1923; Id. / / Der Tag (Berlin). 09.06.1923.
Weltstadt / / Hamburger Fremdenblatt. 08.06.1923.
Tolstoi und Dostojewski / / Berliner Tageblatt. 08.06.1923; Id. / /
Chemnitzer Tageblatt. 18.06.1923.
Was ist Politik? / / Hannoversche Courier. 09.06.1923.
Antike Wahlkämpfe / / Neue Freie Presse (Wien). 10.06.1923.
Mann und Weib / / Hannoversche Courier. 15.06.1923; Id. / /
Königsberger Hart Zeitung. 09.08.1923.
Politik und Wirtschaft / / Magdeburger Zeitung. 03.07.1923; Id. / /
Das Echo (Berlin). 1923. 41. Jahrgang. S. 2844.
Maya-Kultur / / Das Echo (Berlin). 1923. 41. Jahrgang. S. 2603.
Einfluss der Geschichtstheorie auf die neuere Geschichte / / Neue
Züricher Zeitung. 06.02.1924.
Weltmacht Frankreich / / Leipziger Neueste Nachrichten. 18.11.1924.
Steuerbolschewismus / / Handelswarte. 1924. XIV. S. 113; Farbe und
Lack. 1924. S. 215.
Währungsfragen und Sklavenarbeit / / Farbe und Lack. 1924. S. 157;
Id. / / Technischer Handel. 1924. XIV. S. 93.
Staatdienst und Persönlichkeit / / Die Polizei. 1924. 21. Jahrgang.
S. 276.
Kunstgewerbliche Weltanschauung / / Deutsche Zeitung. 31.05.1925.
Steuererleichterung [Einführung] / / Valentinus. Neue Wege. Berlin, 1926.
Richard Meyer zum 80. Geburtstag / / Zeitschrift für angewandte
Chemie. 1926. 39. Jahrgang. S. 841.
Richard Meyer, Chemiker und Physiker / / Zeitschrift für angewandte Chemie. 1927. 40. Jahrgang. S. 421.
Neue Regierungsform / / Bundesjahrbuch. 1928. S. 27 — 40.
532

Wirtschaft und Eigentum: Vortrag, gehalten am 01.02.1933 auf der
Mitgliederversammlung des Reichsgrundbesitzverbandes / /
Mitteilungen des Reichsgrundbesitzverbandes. 1933. Nr. 80.
Рецензии
Ricarda Huch. Die Romantik / / Der Bücherwurm — Monatsschrift
für Bücherfreunde. Dachau, 1912. № 7 - 8 .
F. Baumgarten. Die hellenistisch-römische Kultur; G. Simmel.
Goethe / / Der Bücherwurm... 1913. № 3 - 4 .
G. Hermann. Das Bidermeier im Spiegel seiner Zeit / / Der Bücherwurm... 1913. №7.
Th. Poppe (Hrsg.). Hebbels Briefe; E. von Aster (Hrsg.). Große Denker / / Der Bücherwurm... 1913. № 10-12.
O. Schmitz. Das Land der Wirklichkeit (französische Gesellschafts­
probleme); H, Meyer-Benfey. Das Drama Heinrich von Kleists.
Bd. 2; E. Benisch-Darlang (Hrsg.). Mit Goethe durch die Sch­
weiz / / Der Bücherwurm... 1914. № 1—2.
G. F. Steffen. Krieg und Kultur. Sozialpsychologische Dokumente
und Betrachtungen vom 1. Weltkrieg; H. Reuß. Das deutche
Volk und die Politik; K. Goeser, Der junge Friedrich List, ein
schwäbischer Politiker / / Der Bücherwurm... 1915. № 7 — 8.

СОДЕРЖАНИЕ
M. В. Медоваров. Освальд Шпенглер — историк,
политик, литературный критик:
предисловие переводчика

5

РАЗДЕЛ I
Из СБОРНИКА «ПОЛИТИЧЕСКИЕ СОЧИНЕНИЯ» (1933)

44

Предисловие к «Политическим сочинениям»
(Мюнхен, 1933)
44
Политические обязанности немецкой молодежи (1924) . . 54
Соотношение экономики и налоговой политики
с 1750 года (1924)
87
Сегодняшние отношения между мировой экономикой
и мировой политикой (1926)
101
РАЗДЕЛ

II

Из СБОРНИКА «РЕЧИ и СТАТЬИ» (1937)

132

Гераклит: Исследование основных энергетических идей
его философии «Эсновные метафизические идеи
Гераклитовой философии> (1904)
132
Введение
132
A. Чистое движение
146
B. Формальный принцип
177
Победитель (1910)
193
Введение в «Поэмы» Эрнста Дрёма <Мысли о лириче­
ской поэзии> (1920)
199
Франция и Европа (1924)
209
Задачи дворянства (1924)
219
534

План нового атласа Древнего мира (1924)
227
Древняя Азия: задачи и методы (1924)
238
Ницше и его столетие (1924)
243
К истории развития немецкой прессы (1926)
260
Проект для юридического конкурса (1927)
264
О немецком национальном характере (1927)
266
Введение к статье Рихарда Корхерра о снижении рож­
даемости (1927)
271
Возраст американских культур (1933)
273
Боевая колесница и ее влияние на ход всемирной исто­
рии (1934)
286
Поэзия и письмо (1935)
291
Возможен ли мир во всем мире? (1936)
297
РАЗДЕЛ

III

К ВСЕМИРНОЙ ИСТОРИИ ВТОРОГО ДОХРИСТИАНСКОГО
ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ

<Введение>
I. Тартесс и Алашия (1935)
II. Ахейские вопросы (1940)
РАЗДЕЛ

299

299
303
464

IV

ПРИЛОЖЕНИЯ

Освальд Шпенглер. Некролог [Ганс-Эрих Штир) . . . . 512
Послесловие от инициатора перевода (A.A. Радченко) 519
Библиография некоторых трудов О. Шпенглера
(составитель М.В. Медоваров)
525

Научное издание
Освальд Шпенглер

История и политика
Избранные сочинения
Утверждено к печати редколлегией серии «ΠΟ,/ΙΙΣ»
Редактор издательства Т. Л. Иванова
Художник П. Палей
Компьютерная верстка Е. В. Саватеевой
Подписано к печати 03.08.2020. Формат 60χ847ι 6 .
Бумага офсетная. Гарнитура «Балтика». Печать офсетная.
Усл. печ. л. 31.2. Уч.-изд. л. 24.5.
Тип. зак. № 1244.
Издательство «Владимир Даль»
196044, Санкт-Петербург, Невский пр., 107, корп. Π
ООО «Аллегро»
196084, Санкт-Петербург, ул. Коли Томчака, 28