/
Author: Океанская Ж.Л.
Tags: литературоведение монография русская литература роман художественная литература лев толстой
Year: 2013
Text
1
Министерство образования и науки Российской Федерации
Шуйский филиал ИвГУ
Центр кризисологических исследований
Ж. Л. Океанская
«АННА КАРЕНИНА»:
идиллия и эсхатология
льва толстого
Шуя, 2013
2
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
ББК83.3(2Рос—Рус):71.00
О-50
Печатается по решению
редакционно-издательского совета
Шуйского филиала ИвГУ
Рецензенты:
доктор филологических наук, профессор В. П. Раков
(Российская академия народного хозяйства
и государственной службы
при Президенте Российской Федерации)
доктор культурологии Н. А. Брагина
(Московская Академия образования Натальи Нестеровой)
О-50 Океанская Ж. Л. «Анна Каренина»: идиллия и эсхатоло-
гия Льва Толстого. — Шуя, 2013. — с . 192
Автор монографии приобщает своего читателя к самому
важному в толстовском наследии: «Анна Каренина» — роман
последних вопросов, поэтому его целостность покоится на вну-
тренней связи идиллического и эсхатологического планов, ху-
дожественно воплощающих вечную толстовскую тему жизни
и смерти.
Работа выполнена при финансовой поддержке государства
в лице Минобрнауки России (ФЦП «Научные и научно-инно-
вационные кадры инновационной России» на 2009 – 2013 го-
ды) в рамках соглашения No14.В37.21 .0034 (тема научно-ис-
следовательского проекта — «Имя в русской логоцентриче-
ской культуре: изучение процесса интенсификации кризиса
логоцентризма»).
ISBN
© Ж. Л. Океанская, 2013
© Шуйский филиал ФГБОУ ВПО «ИвГУ», 2013
3
”...к уровню его «Анны Карениной»
никто даже близко не подошёл“
О. Шпенглер,
«Закат Европы»
4
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
СОДЕРЖАНИЕ
Введение
Глава I.
Идиллические мотивы
в романе Л. Н . Толстого «Анна Каренина»
Глава II.
Эсхатологическая символика
в романе Л. Н . Толстого «Анна Каренина»
Глава III.
Поэтика финала романа «Анна Каренина»..
Заключение
Примечания
Список
использованной литературы
Краткие сведения об авторе
.........5
.......17
.......69
.....111
.....143
.....148
.....165
.....189
5
ВВЕДЕНИЕ
НеизмеННо актуальной остается основная пробле-
ма человеческого существования — неизбывное
присутствие смерти. Жизнь под угрозой смерти
и смерть как мера жизни — постоянный предмет
художественного осмысления для Льва Толстого.
Существеннейшая толстовская антиномия
выражена в вопросе, заданном в «Исповеди» сра-
зу же по окончании работы над «Анной Карени-
ной»: «Есть ли в моей жизни такой смысл, который
не уничтожался бы неизбежно предстоящей мне
смертью?» [1] Эта «вечная», старейшая проблема
имела для Толстого, как для человека XIX столе-
тия (в котором произошел разрыв религиозных,
исторических, семейных связей) особое значение.
Высочайший уровень осмысления пробле-
мы жизни, смерти и бессмертия, волновавшей
Л. Н . Толстого, заявлен в трудах русских религи-
озных мыслителей конца XIX – начала ХХ века:
Н. А. Бердяева [2], В. В. Вересаева [3], К. Леонтье-
ва [4], В. Лосского [5], В. В. Розанова [6], И. Сан-
Францисского [7] и др.
По глубокому замечанию Роже де Гара, в тво-
рениях Толстого дано “не столько исследование
человека, сколько творческое вопрошание о смыс-
ле жизни” [8].
З. Хайнади отмечает, что “вряд ли можно най-
ти мыслителя, который дольше, глубже и много-
стороннее занимался бы проблемой смерти, чем
Лев Толстой” [9]. По мнению исследователя, автор
“Анны Карениной” “ставил своей жизненной це-
лью решить дилемму жизни — смерти”. О теме “бы-
тия и небытия” [10] как средства структурирова-
ния этого романа Толстого пишет Ю. Г . Семикина.
в
в
е
д
е
н
и
е
6
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
О. В. Сливицкая, вслед за К. Леонтьевым (за-
явившим: “тот, кто изучает “Анну Каренину”, из-
учает самоё жизнь”) видит уникальность романа
в том, что произведение “обладает какими-то осо-
быми качествами, которые способствуют эффекту
максимального жизнеподобия. Разумеется, они
не сводятся к фотографическому подобию. Мож-
но предположить, что в романе отразились какие-
то фундаментальные законы бытия, — законы
единые и для автора, и для персонажей, и читате-
лей, благодаря чему все переживают и проживают
жизнь, общую для всех и для каждого в отдельно-
сти» [11] (курсив автора — Ж . О .) .
Необходимо уточнить, что «эффект жизнепо-
добия», о котором пишет исследователь, — необхо-
димое условие подлинности любого художествен-
ного текста, особенность же «Анны Карениной»
еще и в грандиозном охвате эстетически высве-
ченных и оцененных явлений действительности.
Для Толстого творчество всегда было средством
духовной самоидентификации, он не мог писать, ес-
ли не чувствовал в своей душе «руководителя в хао-
се добра и зла» (62; 504), отсюда — напряженная фи-
лософичность его прозы, что в свою очередь тоже яв-
ляется определяющей чертой русской словесности.
Ю. В . Мамлеев так сказал об этом: «В подтек-
сте классической русской литературы (от Гоголя
до Платонова), видимо, лежат глубочайшая ме-
тафизика и философия, которые, однако, зашиф-
рованы в виде тончайшего потока образов. В этом
смысле русская литература несет в себе филосо-
фию значительно <...> более глубокую, чем, напри-
мер, собственно русская философия (от Чаадаева
и Успенского и т. д.), — так как образ глубже идеи,
и именно образ может лучше всего выразить весь
таинственный подтекст русской метафизики» [12].
7
Задача исследователя художественного тек-
ста состоит в том, чтобы идти вслед за автором, рас-
крывая законы, по которым «живет» произведе-
ние. И для Толстого этот путь — норма, своеобраз-
ная этика любого человека, пытающегося толковать
текст. Он называл «бессмыслицей» отыскивание от-
дельных мыслей в художественном произведении,
а единственно правильным подходом к нему считал
руководство читателей «в том бесконечном лабирин-
те сцеплений, в котором и состоит сущность искус-
ства, и к тем законам, которые служат основанием
этих сцеплений» (62; 269).
Важно отметить, что проблема целостности ху-
дожественного произведения была поставлена Тол-
стым именно относительно романа «Анна Карени-
на». Известно, что уже современники недоумева-
ли по поводу композиции романа. В хрестоматийно
известном письме автору «неслыханной вещи» (как
назвал произведение Ф. М . Достоевский в «Дневни-
ке писателя») один из корреспондентов Толстого,
С. А . Рачинский, делясь с ним своими впечатления-
ми от «Анны Карениной», заявлял: «В нем (романе)
нет архитектуры. В нем развиваются рядом, и раз-
виваются великолепно, две темы, ничем не связан-
ные. Как обрадовался я знакомству Левина с Анною
Карениной. Согласитесь, что это один из лучших
эпизодов романа. Тут представлялся случай связать
все нити рассказа и обеспечить за ним целостный
финал. Но вы не захотели — Бог с Вами» (62, 378).
В ответ на эти замечания Толстой высказал следую-
щее: «Суждение ваше об А. Карениной мне кажется
неверно. Я горжусь, напротив, архитектурой — сво-
ды сведены так, что нельзя и заметить, где замок.
И об этом я более всего старался. Связь постройки
сделана не на фабуле и не на отношениях (знаком-
стве) лиц, а на внутренней связи» (62, 377).
в
в
е
д
е
н
и
е
8
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Так где же «замок» романа?
В основе «внутренней связи» романа
Л. Н . Толстого «Анна Каренина» — «вопросы жиз-
ни и смерти» [13] и их художественное воплоще-
ние в идиллическом и эсхатологическом планах
произведения.
Уже в истории создания романа ощущается
интеллектуальная и духовная встревоженность
автора основными вопросами бытия.
Известно, что первая мысль о сюжете будущей
«Анны Карениной» появилась у Толстого 23 – 24
февраля 1870 года (что зафиксировано С. А. Тол-
стой в тетради «Мои записи разные для справок»),
а чуть раньше, 14 февраля, он оставил в записной
книжке такое рассуждение: «Связь мужа с женою
не основана на договоре и не на плотском соеди-
нении. В плотском соединении есть что-то страш-
ное и кощунственное. В нем нет кощунственного
только тогда, когда оно производит плод. Но все-
таки оно страшно, так же страшно, как труп. Оно
тайна. < .. .> Кто не слыхал тысяч примеров смер-
тей мужа или жены (живших хорошо) почти в од-
но время. — Или это нечаянно?» (48, 111).
Тайна супружеских отношений и тайна смер-
ти — проблемное ядро «Анны Карениной».
Раскрыть эту сложную проблему возмож-
но, «вписав» роман Л. Н . Толстого в древнейшую
идиллическую традицию, показав при этом на-
пряженное, иногда трагическое единство идилли-
ческого и эсхатологического планов романа.
Целью исследования является осмысле-
ние духовного и эстетического пути Л. Н . Толсто-
го в 70-е годы XIX в., что предполагает высве-
тить процесс “прорастания” его новых убеждений
в романе “Анна Каренина” и обозначить связь их
с “поздним” творчеством писателя.
9
Задачи исследования: 1. Выявить идилли-
ческие мотивы, их источники и функции в рома-
не Л. Н . Толстого «Анна Каренина». 2. Описать
целостную систему художественных средств, свя-
занных с темой смерти в романе. 3 . Рассмотреть
поэтику финала, где основные мотивы, образы
и символы получают кульминационную напол-
ненность и разрешение. 4. Раскрыть сущность
и итоги духовных путей главных героев романа
(Анны Карениной и Константина Левина).
Методология и методика исследования.
Работа опирается на системный, герменевтиче-
ский, историко-сопоставительный методы иссле-
дования. В монографии анализируется не сумма
отдельных компонентов, а целостность произведе-
ния. В центре внимания поэтики — форма и со-
держание, ее задача — установить связи между
разными уровнями текста. Поэтика — своеобраз-
ное ядро, вокруг которого объединены все смыс-
лы и формы текста. По определению М. Я . Поля-
кова, «фундаментальный вопрос семантической
поэтики можно сформулировать как проблему
интерпретации механизмов, порождающих ху-
дожественный смысл» [14]. Вслед за Б. М. Храп-
ченко, мы охарактеризовываем поэтику «как на-
учную дисциплину, изучающую способы и сред-
ства художественного претворения, образного
раскрытия жизни» [15], а также и как совокуп-
ность определенных свойств литературы, свойств
изобразительно-выразительных.
Герменевтикой, вслед за П. Д. Тищенко, мы
называем «особый род интеллектуальной дея-
тельности, в результате которой открытие исти-
ны осуществляется путем истолкования знаково-
символической формы, прежде всего слова» [16].
в
в
е
д
е
н
и
е
10
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
При этом слово рассматривается «как начало
бытия, способ его самоорганизации и выражения».
Рассмотрение поэтики романа Л. Н . Толстого
осуществлено в рамках широкого культурного кон-
текста с теоретической опорой на труды М. М. Бах-
тина. Такой способ проникновения в «целое» про-
изведения необходим для того, чтобы оживить
текст, увидеть его уникальность. «В какой мере
можно раскрыть или прокомментировать смысл?
Только с помощью другого (изоморфного смысла)
<...> Всякое понимание есть соотнесение данного
текста с другими текстами <...> Текст живет, толь-
ко соприкасаясь с другим текстом (контекстом).
Только в точке этого контакта текстов вспыхива-
ет свет, освещающий и назад и вперед, приобщаю-
щий данный текст к диалогу» [17].
П. М . Бицилли так пишет об этом: «Сопостав-
ляемые <...> художники как бы взаимно освеща-
ют друг друга, содействуют тому, чтобы мы могли
уловить у каждого из них то «необщее выражение
лица», о котором говорил Баратынский, увидеть,
какие именно черты составляют это своеобразие
их облика» [18].
Необходимо, однако, подчеркнуть, что иногда
сопоставления «уводят» от текста, который бук-
вально «тонет» в контексте. Вот как об этом пишет
современный исследователь: «слишком серьезный
и прямолинейный подход к богатству интертек-
стуальных связей <...> приводит к идее, что лю-
бые сопоставления равно корректны, что всё рав-
но всему, т. е . к безразличию и развоплощению
семантических рядов, образов, смыслов, идей».
Учёный настаивает на сохранении внутренней
целостности и «внутреннем самостоянии поэтиче-
ского текста» [19].
11
Избежать опасности «избыточного» контекста
возможно лишь единственным способом — необ-
ходимо медленно и непредвзято читать произве-
дение. Методика медленного чтения — самый на-
дежный путь к «сердцевине целого» любого худо-
жественного текста.
Так, В. Н . Топоров поставил себе задачу «вчи-
тывания, правильного понимания <...> и опреде-
ления того духа, который веет в <...> произведени-
ях» [20] исследуемого автора. «Поабзацный ана-
лиз, — продолжает В. Н . Топоров, — обнаруживает
высокое искусство, с помощью которого всему тек-
сту задается <...> ритм чередования крупных бло-
ков текста. Этот ритм, накладываясь на содержа-
тельную структуру текста, как бы ритмизует само
содержание» [21]. Внимание к слову, чуткое, бе-
режное с ним обращение убережет от схематизма
и частных суждений, и общих выводов.
В нашей работе мы не раз будем обращаться
к «поабзацному» анализу текста, в то же время при-
влекая «мировой контекст». Это позволит по-новому
взглянуть на роман Толстого и именно таким обра-
зом, как он сам этого хотел — выстраивая «лабиринт
сцеплений» образов, мотивов, ситуаций. Из широ-
чайшего контекста, который может быть, в принци-
пе, привлечен (проблема «жизнь – смерть» — ключе-
вая в литературе) мы выбираем лишь то, что имеет
прямой или косвенный отклик в романе «Анна Ка-
ренина» и помогает прояснить семантику художе-
ственных средств этого шедевра.
Актуальность и новизна исследования обе-
спечиваются выявлением в романе Л. Н. Толсто-
го сложного единства принципиально несовме-
стимых «картин мира» — идиллической и эсхато-
логической, в основе своей имеющих оппозицию
«жизнь — смерть».
в
в
е
д
е
н
и
е
12
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Объект исследования — роман «Анна Ка-
ренина», подготовительные материалы к нему.
Предмет исследования — идиллические
мотивы и эсхатологическая символика в романе
«Анна Каренина».
В отечественном литературоведении совет-
ского периода (трагично оборвавшем связи с по-
исками религиозных мыслителей конца XIX – на-
чала ХХ века) существовали исследования, ав-
торы которых обращали внимание на важность
нравственно-философских проблем, заявленных
Толстым в его романе. В трудах Б. М . Эйхенбау-
ма, Я. С. Билинкиса, Е. Н . Купреяновой, Г. А. Бя-
лого, А. П. Скафтымова, В. Г . Одинокова, В. Е. Вет-
ловской, Э. Г . Бабаева исследуется тонкий пси-
хологизм и философская глубина романа “Анна
Каренина”.
Б. М. Эйхенбаум выдвинул идею о том, что
«персонажи располагаются по своего рода нрав-
ственной лестнице: внизу стоят Стива Облонский,
Бетси Тверская и пр.
—
светское дно, обитатели
которого не знают никаких нравственных зако-
нов; над этим дном поднимаются Анна и Врон-
ский, но они — рабы слепой эгоистической стра-
сти и именно поэтому подлежат нравственному
суду; Левин, тоже стоявший на краю пропасти,
спасается, потому что живет всей полнотой жизни
и стремится к осуществлению нравственного зако-
на» [22].
Е. Н. Купреянова акцентировала положение
о том, что основная нравственно-философская
проблема романа — проблема «выбора личности
между ее «платоническими» <...> и «неплатониче-
скими» <...> устремлениями» [23]. Основной путь
духовного прозрения Левина исследовательница
13
видит в поиске героем общего блага и способов
единения себя с человеческим сообществом вооб-
ще, как возможности не только получить духовное
очищение, но и избежать смерти как фактическо-
го умирания души. Трагизм Анны Е. Купреяно-
ва усматривает в глубоких противоречиях геро-
ини прежде всего с самой собой (ведь чистое, ду-
ховное начало чрезвычайно сильно в Карениной),
а уж затем с устоявшимися общественными взгля-
дами. Эпиграф к роману Е. Купреянова толкует
с гуманистических позиций: «Не наказание поро-
ка, а его губительное действие на обманутого им
человека» [24].
Г. А. Бялый своеобразие романа «Анна Ка-
ренина» видел в постановке и разрешении авто-
ром «коренных вопросов человеческого существо-
вания — вопросов жизни и смерти», что сближа-
ет роман Толстого с романом Ф. М. Достоевского
«Идиот» [25].
Необходимо отметить, что при всей очевид-
ности и важности проблемы, заостренной Г. А. Бя-
лым (присутствие «вечных» тем можно обнару-
жить почти в любом произведении русской лите-
ратуры), мы обращаем внимание на тот факт, что
«вопросы жизни и смерти» стали вопросами экзи-
стенциальными для героев сочинений Л. Толсто-
го и Достоевского. Николай и Константин Леви-
ны, Анна Каренина, Ипполит, Настасья Филип-
повна, Мышкин открывают смысл своего и общего
существования через опыт личного соприкоснове-
ния со смертью.
Встреча тысячелетий предельно актуализи-
рует проблему соотношения бытия и небытия, за-
ставляя искать все новые ответы на вопросы о сущ-
ности жизни перед лицом смерти. Современный
в
в
е
д
е
н
и
е
14
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
автор, обрисовывая облик нынешней, «неопознан-
ной» (как он ее называет) культуры, отмечает, что
«исследователи с некоторых пор инстинктивно из-
бегают делать широкие обобщения, <...> узкий го-
ризонт рефлексии, утрата вкуса к большим смыс-
лам бытия <...>» заставляет «отступать на шаг,
вспоминая некоторые распространенные мнения
и положения той поры, когда в обществе еще ца-
рила любовь к широким теоретическим обобщени-
ям» [26].
Современное литературоведение, к счастью,
не утратило «вкус» к разрешению коренных вопро-
сов человеческого существования, поставленных
русской словесностью. Вряд ли будет преувели-
чением наше утверждение о том, что в современ-
ном мире литературоведение — одна из немногих
дисциплин, предметом которой является изуче-
ние духовного опыта народа. Раскрывая сущность
сакрального, метафизического пласта художе-
ственных текстов, являющих основы жизни, уче-
ные волей-неволей ставят проблему соотношения,
изменения, транс— или деформации бытийных
констант людей прошлого и настоящего.
В последние десятилетия концепция истории
русской литературы строится с учетом многопла-
новой духовной — отечественной и европейской —
традиции. В работах С. С. Аверинцева, В. С. Не-
помнящего, В. А. Котельникова, В. Г . Безносо-
ва, В. Н . Захарова, И. А. Есаулова, А. Б . Тарасова,
С. С. Хоружего, П. Е . Бухаркина, Ф. З. Кануновой,
М. М. Дунаева, И. А. Кирилловой, Е. Г. Новиковой,
Г. Г . Ермиловой, В. П . Океанского, Т. А. Касатки-
ной, К. А. Степаняна, Е. А. Трофимова и др. идей-
но-эстетическое наследие русских писателей рас-
сматривается в свете христианского идеала.
15
Интерес литературоведов и культуроло-
гов к проблеме соотношения «языка культуры»
и «языка Церкви», к сакральным пластам текста,
с одной стороны, возродил традиции религиозно-
философских концепций конца XIX – начала ХХ
веков, а с другой стороны, обнаружил необходи-
мость поиска новых путей науки о литературе.
Признание учеными творчества как «ду-
ховного делания» (заявленное на рубеже веков
В. С. Соловьевым, С. Н . Булгаковым, В. В. Розано-
вым, Н. А. Бердяевым), помогает обрести новые
перспективы — показать не только эстетический
и мировоззренческий, но и духовный путь лите-
ратурных героев, понять логику религиозных ис-
каний, повлиявших на художественные решения
писателей.
В работах последних лет, посвященных «Ан-
не Карениной», выявляются не только и не столь-
ко социальные, философско-психологические
аспекты толстовского романа, сколько онтологи-
ческие, духовные. Так, в диссертации А. Г . Гро-
децкой [27] образ Анны сопоставляется с образа-
ми кающихся любодеиц древнерусских житий.
В статье И. Б . Мардова [28] по-новому толкует-
ся эпиграф романа. В диссертации А. Б . Тарасова
[29] рассматривается тема праведничества и пра-
ведников в позднем творчестве Л. Н . Толстого. Ме-
тодологическую базу исследования Ю. Г. Семики-
ной [30], посвященного выявлению танатологиче-
ских образов и мотивов в творчестве Л. Н . Толстого
1850 – 1880-х гг., составляют концепции архети-
па смерти в культурологическом и философско-
религиозном аспектах. Статья О. Сливицкой [31]
посвящена «эффекту жизнеподобия», созданном
в «Анне Карениной».
в
в
е
д
е
н
и
е
16
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Итак, новые пути современной науки о лите-
ратуре открывают широкие горизонты для осмыс-
ления проблем, связанных с постановкой и разре-
шением вечных вопросов, заданных Толстым.
Суть нашей концепции в следующем. Тол-
стой, как это ясно из его широкоизвестного письма
С. А. Рачинскому, особенно гордился архитектони-
кой «Анны Карениной»: «своды» романа (т. е . сю-
жетные линии Анны и Левина) сведены так, что
не видно, где «замок». Так вот, этот таинственный
«замок» замыкает, на наш взгляд, идиллический
и эсхатологический планы романа в их сложней-
шем взаимоотталкивании и взаимопритяжении,
в точке их соприкосновения начинает резониро-
вать вечная толстовская тема — жизни и смерти.
Автор книги выражает благодарность про-
фессору кафедры русской словесности и культу-
рологии Ивановского государственного универ-
ситета, доктору филологических наук Галине Ге-
оргиевне Ермиловой за возможность работы в её
научном семинаре над наследием Л. Н . Толстого
и Ф. М. Достоевского.
17
Глава I.
ИДИЛЛИчЕСКИЕ МОтИВы
В РОМАНЕ Л. Н. тОЛСтОГО
«АННА КАРЕНИНА»
В сВете новых тенденций развития литературо-
ведения актуальной оказывается проблема судь-
бы жанра идиллии. Т. В . Саськова, автор содержа-
тельной монографии об эволюции пасторали в рус-
ской поэзии XVIII века, отмечает особую роль этого
античного жанра в выявлении сущностных про-
цессов, происходящих в разных сферах жизни че-
ловека: “Аккумулируя в себе важные социокуль-
турные смыслы, вбирая мифо-фольклорные пла-
сты, пасторальные модели и структуры становятся
“универсальным ключом”, “шифром” для разгадки
глубинной сути многих происходящих в истории,
современности и в искусстве процессов, выполняя,
наряду с аксиологической и эстетической, важную
гносеологическую функцию” [1].
Проблема идиллического как эстетической
категории выдвинута эпохой романтизма. Имен-
но тогда происходит обострение эсхатологических
переживаний авторов, а буколика как жанр посте-
пенно умирает.
Уже в конце XVIII века новолатинское выра-
жение “И я был в Аркадии” переосмысливается.
А. В. Михайлов пишет: “Произнесенное от имени
Смерти, — не миновавшей и этой идиллической
местности, — его начали относить к себе, — полу-
чался сложный аккорд чувств, в котором господ-
ствовало элегическое воспоминание об утрачен-
ном золотом веке, о невосстановимой жизненной
полноте” [2].
Г
Л
а
в
а
I
.
и
д
и
л
л
и
ч
е
с
К
и
е
м
о
т
и
в
ы
в
р
о
м
А
н
е
л
.
н
.
т
о
л
с
т
о
г
о
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
18
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Идиллия обретает новую жизнь в ином ка-
честве: она становится средством выражения ав-
торского идеала. Так, Фонтенель уже в 1698 году
понимал идиллию как род аллегории, “условную
сценическую площадку для выражения мыслей
и чувств современного поэта” [3].
Ф. Шиллер также придавал термину “идил-
лия” особый смысл: для него это стремление ав-
тора “изобразить человека в состоянии невинно-
сти, т. е. в состоянии гармонии и мира с самим
собой и внешней средой” [4]. При этом он подчер-
кивал, что его понимание расходится с классиче-
ским определением идиллии как рода пастуше-
ской поэзии, живописующей быт мирных поселян.
“Сатира, элегия и идиллия, — пишет Шиллер, —
в том смысле, в котором я здесь указываю на них
<...> не имеет с тремя видами стихотворных сочи-
нений, которые известны под теми же наименова-
ниями, ничего общего, кроме характера восприя-
тия, присущего им” [5].
В 1798 г. в своих “Эстетических опытах” Гум-
больдт писал о различении жанра античной идил-
лии и идиллического как о само собой разумею-
щемся. “Словом “идиллия” пользуются не только
для обозначения поэтического жанра, — читаем
мы в главе “О “Германе и Доротее” Гёте”, — им
пользуются также для того, чтобы указать на из-
вестное настроение ума, на способ чувствования.
Говорят об идиллических настроениях, об идил-
лических натурах. Поэтому своеобразие идиллии
должно соотноситься с внутренней особенностью
души” [6].
В России в 20-е годы XIX века вспыхива-
ет ожесточенная дискуссия о сущности идил-
лии. Так, Гнедич в предисловии к переводу
19
Феокритовых “Сиракузянок” пишет о том, что
в современной идиллии “форма может быть заим-
ствована от древних, но предметы — едва ли” [7].
Н. В. Гоголь в “Учебной книге словесности
для русского юношества” замечает, что идилли-
ей “всегда управляла какая-нибудь внутренняя
мысль, слишком близкая душе поэта, а быт и саму
идиллию он употреблял как только удобные фор-
мы” [8].
Вс. Чешихин также отмечает, что уже в экло-
гах Вергилия остается лишь “внешняя мане-
ра” Феокритовой идиллии. “Вергилий смотрел
на эклоги как на средство умно и тонко намекнуть
на живейшие и современнейшие злобы дня” [9].
М. М. Бахтин посвятил объёмную главу свое-
го “программного” исследования описанию основ-
ных направлений влияния “идиллического ком-
плекса” на роман Нового времени. Ученый конста-
тирует: “Значение идиллии для развития романа
было огромным. Значение это до сих пор не оце-
нено, вследствие чего искажены все перспективы
в истории романа” [10].
В ХХ веке в классической работе В. Э . Вацу-
ро, посвящённой судьбе русской идиллии первой
трети XIX века, делается принципиальный вывод:
“Дельвиг переносится в золотой век, чтобы напи-
сать “Конец золотого века”. Отныне идиллия за-
тухает в русской литературе, но не исчезает вовсе.
Не жанр, но заключенная в нем концепция про-
должает жить, модифицируясь в прозе, в эпиче-
ских формах, в “Старосветских помещиках” Гого-
ля... — но это уже новый период русской литера-
туры и новая проблематика” [11].
А. Н. Пашкуров, наблюдая за эволюцией
жанра идиллии в поэзии Муравьева, отметил, что
20
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
“особую роль в формировании общей типологии
жанра с самых его истоков сыграла так называе-
мая философия “идеального пейзажа” [12].
Н. С. Мовнина приходит к существенному вы-
воду о том, что “возникновение в русской поэзии
идеального топоса, “развернутого” в рамках оппо-
зиций внутреннее — внешнее (дом — мир) и при-
рода — социум (деревня — город) исходно <...>
связано с обращением к идиллической традиции
<...> Такое идеальное пространство имеет особый
статус внеположности обычному миру: оно недо-
сягаемо для внешнего <...>, учреждает собствен-
ный, независимый порядок существования” [13].
Очевидно, что и во многих прозаических про-
изведениях XIX века идеальный топос “подсве-
чен” идиллическими тонами (Гончаров, Аксаков,
Толстой, Пушкин).
Идиллический пейзаж невозможно предста-
вить как нечто грандиозное, напротив, природа
ласкает взор именно своей неприметностью, кро-
тостью, скромностью, даже иногда прозаичностью.
Так, Александр Адуев, отдыхая от городских впе-
чатлений, “начал постигать поэзию серенького не-
ба, сломанного забора, калитки, грязного пруда
и трепака” [14]. Обязательная примета идилличе-
ского ландшафта — водный источник. В стихотво-
рении К. Батюшкова “Таврида” читаем:
Древней Греции священные места
... шум студеных струй, кипящих под землей,
Где путник с радостью от зноя отдыхает
Под говором древес, пустынных птиц и вод,
Там, где нас хижина простая ожидает,
Домашний ключ, цветы и сельский огород.
(К. Батюшков «Таврида»)
21
У Державина находим любование простым
мирным деревенским пейзажем:
Прекрасно! тихие, отлогие брега
И редки холмики, селений мелких полны,
Как, полосаты их клоня поля, луга,
Стоят под током струй безмолвны.
(Г. Державин «Евгению. Жизнь Званская»)
Внушил бы я любовь к деревне и полям.
Обитель мирная! в тебе успокоенье
И все дары небес даются щедро нам
(К. Батюшков «Сон монгольца. Баснь»)
В Обломовке идиллическое мироустройство
показано на фоне русской природы средней по-
лосы — в ней «нет ничего грандиозного, дикого,
угрюмого» [15].
Время в идиллии также особая категория, для
которой характерна «циклическая ритмичность»,
что создает иллюзию полной его остановки, и ча-
сто «подлинное органическое время идиллической
жизни противопоставляется суетному и раздро-
бленному времени городской жизни или даже исто-
рическому времени» [16]. В результате этого даже
смерть не представляется ужасной неизбежностью.
Она или спокойно принимается, как у Державина:
Зимой близ огонька, в тени древесной летом,
Без страха двери сам для парки отопру,
Беспечно все прожив, спокойно и умру
(К. Батюшков «Сон монгольца. Баснь»)
либо вовсе упраздняется и воспринимает-
ся как случайность, чуть ли не чудо; например,
22
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
в Обломовке: «А если кто от старости или ка-
кой-нибудь застарелой болезни и почил вечным
сном, то там долго после этого не могли надивить-
ся такому необыкновенному случаю» [17] (курсив
наш — Ж.О.).
Идиллический персонаж исповедует фило-
софию довольства малым. Материальные блага
важны лишь настолько, насколько обеспечива-
ют потребности в приятном общении с друзьями,
помощи ближнему, могут дать необходимый до-
суг для занятия любимым делом. Так, у Феокри-
та читаем:
... что вам от золота, скрытого втайне?
Польза богатств состоит не в этом для тех,
кто разумен:
В том, чтоб себя самого ублажить,
с певцом поделиться,
Многим из близких по крови
оказывать добрую помощь,
Также и людям другим;
класть на жертвенник частые жертвы,
Быть к чужестранцам радушным;
едой усладив их обильной,
Снова домой отпустить,
коль будет на то их желанье
(Феокрит «Хариты, или Гиерон»)
Подобный идеал запечатлен и в VI сатире
А. Д. Кантемира:
Тот в сей жизни блажен, кто малым доволен,
В тишине знает прожить, от суетных волен
Мыслей, что мучат других, и топчет надежну
Стезю добродетели к концу неизбежну.
23
Малый свой дом, на своем построенный поле,
Кое дает нужное умеренной воле:
Не скудный, не лишний корм и среднюю забаву —
Где б с другом с другим я мог, по моему нраву
Выбранным, в лишны часы прогнать скуки бремя
(А. Д . Кантемир.
Сатира VI “О истинном блаженстве”)
Г. Р . Державин в «Приглашении к обеду» вто-
рит ему:
Приди, мой благодетель дивный,
Творец чрез двадцать лет добра!
Приди — и дом, хоть не нарядный,
Без резьбы, злата и сребра,
Мой посети: его богатство —
Приятный только вкус, опрятство
И твердый мой, нельстивый нрав;
Приди от дел попрахладиться.
Поесть, попить, повеселиться...
(Г. Р . Державин «Приглашение к обеду»)
Идиллический человек дорожит дружбой,
считает ее одной из безусловных ценностей жиз-
ни. Друзья — это чаще всего узкий кружок «из-
бранных», утверждающих идеал идиллического
мироустройства; поэтому дружеские отношения —
это не «придворные узы», связывающие людей по-
рукой взаимных обязательств, а искреннее сер-
дечное чувство:
Философы-ленивцы,
Враги придворных уз,
Друзья мои сердечны!
Придите в час беспечный
24
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Мой домик навестить —
Поспорить и попить!
Сорвем цветы украдкой
Под лезвием косы,
И ленью жизни краткой
Продлим, продлим часы!
(К. Батюшков «Мои пенаты»)
Истоки такого отношения к друзьям — в ан-
тичной наивной идиллии Феокрита:
Как человека понять,
пораженного страстью к наживе.
Пусть остается он счастлив,
пусть будут несметны богатства,
Пусть к умножению их
его вечная алчность снедает!
Что до меня, предпочту уваженье
и дружбу людскую
Многим я сотням коней
и великому множеству мулов.
Нынче меж смертных ищу,
у кого бы я с Музами вместе
Встречен приветливо был...
(Феокрит.
Идиллия XVI “Хариты, или Гиерон”).
В последних двух строках произведения —
зерно излюбленной поэтической ситуации кон-
ца XVIII – начала XIX века: уход поэта в “сферу,
адекватную внутреннему миру” [18] его. Это эле-
мент поэтической биографии лирического героя
Державина, Батюшкова, Пушкина, пытающегося
отыскать место, где будет вольно их поэтическим
мечтаниям. Там приходят к поэту музы:
25
Без злата и честей
Доступен добрый гений
Поэзии святой,
И часто в мирной сени
Беседует со мной
(К. Батюшков “Мои пенаты”)
О музы! сельских дней утеха и краса! <...>
Пускай пленит меня источников журчанье
И я любовь и мир пустынный воспою!
(К. Батюшков «Сон монгольца. Баснь»)
Так в уединении расширяется замкнутый
мир поэта-одиночки, он на равных беседует с твор-
цами давно минувших лет, как если бы это были
веселые друзья, гостившие в приветливом скром-
ном доме; так прошлое встречается с настоящим,
восстанавливаются прерванные связи, и это даёт
толчок новым творениям:
Парнасские царицы,
Подруги будьте мне!
Пускай веселы тени
Любимых мне певцов <...>
Слетят на голос мирный
Беседовать со мной!
И мертвые с живыми
Вступили в хор един!..
(К. Батюшков «Мои пенаты»)
Необходимо отметить, что учёные разли-
чают несколько типов идиллий, возникавших
в литературе. М . М. Бахтин предлагает выде-
лять следующие: любовная идиллия (основной
вид — пастораль), земледельчески-трудовая,
26
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
ремесленно-трудовая, семейная. «Кроме этих
чистых типов, чрезвычайно распространены
смешанные типы, причем доминирует тот или
иной момент (любовный, трудовой или семей-
ный)» [19].
Е. А. Хаев выделяет такие виды идиллии,
как пастораль, поместная утопия, кладбищенская
элегия, горацианская идиллия поэта, просвети-
тельская и сентиментальная разновидности [20].
Уже это перечисление наглядно показывает,
что идиллические ценности присутствуют во мно-
гих жанрах, а сама идиллия демонстрирует нео-
быкновенную емкость и пластичность собственной
жанровой сущности.
Заложенные в античной буколике потенции
сыграли особую роль в развитии жанра романа
благодаря тому, что идиллия — это удобная фор-
ма выражения авторского идеала.
Каждая эпоха по-новому освещала идилли-
ческие ценности, находя все новые «мотивы» для
«пастушеской песни». Широкий охват явлений
характерен для этого древнего эстетического фе-
номена. Это и описание труда крестьян, и раз-
мышления о себе и времени поэта-одиночки,
и золотой век, и повседневная трудовая жизнь
с ее простыми печалями и радостями, и воспоми-
нание о невозвратимой поре счастливой любви,
и робкое ожидание ее юной девушкой — все на-
ходит свое место в произведениях, где утвержда-
ется идиллический порядок, или идиллия явля-
ется идеалом одного из героев; в любом случае,
«вечные темы», запечатленные в образцах сло-
весности, невозможно раскрыть без привлечения
идиллических ценностей, отталкиваясь от них
или возводя в идеал.
27
М. М. Бахтин, выявляя типологические чер-
ты романа становления и отмечая в этой связи по-
тенциальные возможности циклических времен
(среди которых он называет и идиллическое вре-
мя) в изображении развития человеческого ха-
рактера, указал, в частности, на очень сильный
«идиллически-циклический ингредиент» в сочи-
нениях Толстого. Кроме того, рассуждая о различ-
ных видах хронотопа в романе XVIII – XIX веков,
отметил, что “существенное значение имеет у Тол-
стого хронотоп природы, семейно-идиллический
хронотоп и даже хронотоп трудовой идиллии (при
изображении крестьянского труда)” [21].
В исследовательской литературе встречаются
наблюдения ученых над произведениями Толсто-
го с точки зрения проникновения в них идилличе-
ских мотивов. Так, А. Песков говорит о попытках
автора “Войны и мира” “в период опрощения по-
строить свою жизнь по законам “семейно-трудовой
идиллии”. Исследователь рассматривает “бегство
в затерянность”, в “обыкновенность”, в “безвест-
ность” князя Касатского как проявление идилли-
ческого мироощущения, в основании которого “ле-
жит забвение” [22].
А. В. Чичерин, наблюдая за становлением
стиля молодого Толстого, дважды назвал “Семей-
ное счастье” идиллией. “Автор “Утра помещика”
создает идиллию усадебной жизни, прославля-
ет разумно-доброго, деятельного помещика в его
справедливо-благожелательном отношении к при-
надлежащим ему крестьянам”. Но ученый не ста-
вил своей задачей выявление идиллического пла-
на первого романа Толстого, отмечая его — рома-
на — чрезвычайно узкое содержание. “Построить
целый роман на одной только истории отношений
28
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
между он и она, без всякого просвета в ту народ-
ную жизнь, которая окружала их в их усадебной
идиллии, — вот что не могло не ужасать автора»
[23], — заключает А. В. Чичерин.
В. Камянов в семейных главах эпилога «Во-
йны и мира» увидел за внешней идиллией «тон-
чайшие иглы иронии» [24], но и в его монографии
собственно идиллический план этих сцен не «про-
писан», не связан с подобными сценами романа
«Анна Каренина», что выявило бы сильнейшую
идиллическую струю в творчестве Л. Н . Толстого.
Вл. Кантор в статье «Лев Толстой: искуше-
ние неисторией» выдвигает идею о том, что «эпосом
(речь идет о романе «Война и мир» — Ж . О .) Толстой
спасал свою идиллию». Полемизируя с Е. Майми-
ным, считавшим, что автор «Войны и мира» «пишет
историю не героев, а людей, не деяний, а каждод-
невных дел человеческих», автор статьи замеча-
ет: «Но ведь «дела человеческие» — часть истории.
И без Наполеона (попробуем вообразить немысли-
мое) все иные сцены его романа были бы вариаци-
ей на темы Дафниса и Хлои, Поля и Виржинии,
а не великой национальной эпопеей» [25].
Итак, учёными высказаны ценные мысли, по-
зволяющие говорить о несомненном присутствии
идиллического плана в некоторых произведениях
Л. Н . Толстого, в частности, в «Семейном счастии»
и «Войне и мире». Специальной работы, посвя-
щенной выявлению идиллических мотивов в «Ан-
не Карениной», насколько нам известно, не су-
ществует. В целом, проявление идиллического
комплекса в творчестве писателя, функции идил-
лических мотивов, их источники и связь в этом от-
ношении с европейским и отечественным литера-
турным процессом — «белое пятно» толстововеде-
ния, советского и современного.
29
Идиллические мотивы проникали уже в ран-
ние опыты Толстого. Один из таких опытов —
незаконченная повесть из крестьянской жизни
«Идиллия», в которой рассказывается о том, как
с красавицей Маланьей «грех случился»: она из-
менила мужу.
Акцент на благополучии семьи Ермилиных
сразу же сигнализирует о реализации идилличе-
ского идеала частной жизни в этом крестьянском
доме. «Довольство, здравие, согласие с женой», —
вот приметы такого бытия, поэтически сформу-
лированные Державиным. Эти приметы мы на-
ходим в описании хозяйства Ермилиных: «ста-
рик его в поре был, на сына другую землю принял
и жил исправно <...>; хозяйка свекровь настоя-
щая была, одна за троих работала... Ермилины
жили богато». И даже «барщина была по-божьему,
муки не было» (7; 65).
Благосостояние материальное только под-
черкивает духовное «благосостояние». Так, рас-
сказчик, начиная свою историю, замечает: «И му-
дрёное дело, как этот грех случился. Немало в те
поры народ дивовался. Тогда народ проще жил, и
такие дела за чудо были» (7; 64).
В этой ёмкой фразе важны два момента: во-
первых, оценка греха как события диковинного,
невозможного (вспомним восприятие смерти —
результата греховности человеческой — в Обло-
мовке), что свидетельствует, по христианским
представлениям, о безгрешном, невинном состоя-
нии людей той поры. Во-вторых, ясно обозначена
оппозиция «тогда» – «сейчас», подразумевающая
иное положение вещей теперь.
В рассказе ясно показана характерная
для идиллического мировосприятия синхронная
30
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
ритмичность человеческой жизни и жизни при-
роды. Вот, например, описание Маланьи, идущей
на покос: «Солнышко вышло, день красный, <...>
птицы заливаются, а она пуще их. Идет, платок
красный» (7; 68). Или: «мужики, <...> как пчелы
из улья, повысыпали на покосы» (7; 66—67).
В изображении жизни русской деревни Тол-
стой был близок народникам, не идеализирую-
щим, а, скорее, поэтизирующим крестьянский
быт. Уже в «Идиллии» ощущается это любова-
ние. Интересно, что в 1881 году М. Е. Салтыков-
Щедрин получил от Л. Н . Толстого письмо, в ко-
тором автор «Войны и мира» признавался, что
открыл для себя в «Отечественных записках» но-
вую литературу. Письмо Л. Н . Толстого не сохра-
нилось, о нем упоминает сам адресат: «Я получил
от Льва Толстого диковинное письмо. Пишет, что
он до сих пор пренебрегал чтением русской лите-
ратуры, и вдруг, дескать, открыл целую новую ли-
тературу — в «Отечественных записках»! И что
его так поразило, что он и отныне намерен писать
и печатать в «Отечественных записках» [26].
Возможно, Толстого поразило в сочинениях
народников это любование крестьянской трудовой
жизнью, близкое ему самому и отразившееся уже
в ранних опытах (напомним, что над «Идиллией»
Толстой работал в 1861 – 1862 гг.), точки сопри-
косновения художественных решений — изобра-
жение единства человеческого и природного жиз-
ненных ритмов, свойственное идиллии.
Так, например, в романе [27] Н. Н . Златов-
ратского «Устои» в главе «Дети полей» изображе-
на картина гармоничного деревенского бытия:
«невнятный, но сплошной гул человеческой жиз-
ни несется непрерывно справа, слева, сзади <...>
31
И весь этот гул человеческой жизни так же не-
смолкаемо висит в воздухе, как гул пчел на па-
секе; как будто все живое выбралось из деревни
и где-то там, за околицей, расположилось стано-
вищем кругом. Чувствуешь, что стоишь в центре
какого-то жизненного процесса, в котором не уча-
ствуешь, но который какою-то непостижимою вла-
стью подчиняет себе. Так гармонично все, так не-
мыслимо тут одно без другого. Так же все сораз-
мерно и связано здесь, как и в природе самой,
и молчаливо торжественно совершается мирный
процесс органической жизни, как будто пущен-
ный в ход чьей-то сторонней властью» [28].
В романе «Анна Каренина» есть удивитель-
но поэтичное описание первых дней весны, в ко-
тором подчеркнуто это сочетание человеческий
жизни с жизнью природы: «Солнце быстро съело
тонкий ледок <...>, воздух задрожал <...>, загуде-
ла выставленная облетавшаяся пчела. Залились
невидимые жаворонки <...>, заплакали чибисы
<...>, пролетели с весенним гоготаньем журавли
и гуси. Заревела на выгонах облезшая, только ме-
стами еще не перелинявшая скотина, заиграли
кривоногие ягнята <...>, побежали быстроногие
ребята <...>, затрещали веселые голоса баб <...>,
и застучали по дворам топоры мужиков, налажи-
вающих сохи и бороны. Пришла настоящая весна»
(18; 161).
Взгляд повествователя, обращенный к не-
бу и солнцу, перемещается ближе к земле, описы-
вает пчел, чибисов, жаворонков, свободно ощуща-
ющих себя и на земле и в небе; затем переходит
к тем, чья жизнь неразрывно связана с землей.
В одном абзаце, через запятую, говорится о скоти-
не, ягнятах, ребятах, бабах и мужиках!
32
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Итак, уже в «Идиллии», в этом довольно ран-
нем опыте Толстого запечатлены идиллические
ценности. В изображении патриархальной жиз-
ни русской деревни автор пытался воплотить
свой эстетический и нравственный идеал: одно
из средств этого — свойственное идиллическому
мировосприятию слияние человеческого и при-
родного жизненных ритмов.
Повесть из крестьянской жизни «Идиллия»
не просто пасторальная зарисовка.
Противопоставление мира своего и чужого ле-
жит в основе повествования в этом литературном
опыте Толстого. Грех Маланьи произошел с чужа-
ком-гуртовщиком. Да и сама она чужая, из другой
деревни. Это вторжение чужого может быть опас-
но для идиллического мира. Маланья вызыва-
ет в других людях страсть, лишает воли и покоя,
т. е. той основы, того состояния, которые считают-
ся нормой для идиллического героя. В поведении
и внешности людей, охваченных страстью к Мала-
нье, появляется что-то неестественное. Приказчик
«глаза красные выкатил, сам какой-то несклад-
ный» (7; 69), барин — «дурной, худой такой, чуд-
но всё на нем» (7; 69). Сама Маланья чувствует се-
бя во власти неизвестной силы. «Страшно <...>, го-
ворит, <...> вот-вот схватит кто за мои ноженки» (7;
66). Но тяжелейшая вина её, по мнению рассказчи-
ка, в том, что она внушила страсть невинному Ан-
дрюхе. Ослеплённый неизвестным ранее чувством,
он решает убить и себя, и её. Факт этот расценива-
ется рассказчиком однозначно: «Тут ее, видно, Бог
и наказал за все шутки и за Андрюху» (7; 78).
Итак, в рассказе «Идиллия» поставлена про-
блема проникновения внешних сил в патриар-
хально-идиллический уклад крестьянской жизни.
33
В этом наброске Толстого временные приметы
(«золотой век», когда грех оценивается как чудо,
что закрепляет норму безгрешного существова-
ния) сопряжены с пространственным миром идил-
лии, а это «гарантирует» и материальный доста-
ток, и радостный труд.
Размыкание идиллического мира способ-
ствует проникновению и развитию внешних сил,
но хронотоп идиллии настолько силен, греховные
проявления еще единичны, поэтому гармония бы-
стро восстанавливается, трагического разруше-
ния привычной жизни не происходит.
В становлении «идиллического комплекса»
в творчестве Толстого важную роль играет роман
«Семейное счастье».
Идиллический тон наиболее ощутим в описа-
нии пробуждения и развития чувств главной геро-
ини первого романа Л. Н. Толстого.
Один из основных моментов поэтики идилли-
ческого — мотив замкнутости — с первой же стра-
ницы акцентируется в нем. Но семантика этого
мотива пока вне идиллического мироощущения:
в ограниченности, убогости уединенного суще-
ствования в «одинокой глуши и беспомощной то-
ске». Лишь ожидание счастья в любви по-новому
расцвечивает для Маши такой знакомый ей мир.
Важно отметить, что первые классические русские
идиллии (В. К. Тредиаковского, А. П . Сумарокова)
отчасти были связаны со становящейся любовной
лирикой [29]. Поэтому описание зарождающей-
ся любви по природе своей идиллично. Вспомним
Лизу Карамзина, хранящую надежду на встречу
с Эрастом. Во время ожидания любимого она ви-
дит пастушка.
34
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
А. В. Чичерин заметил, что «путь от «Детства»
<...> от Кавказских и Севастопольских рассказов
к «Войне и миру», «Анне Карениной» не оказался
прямым». По мнению исследователя, роман «Се-
мейное счастие» в стилистическом отношении —
«шаг в сторону» уже «окрепшего» и мужественно-
го» слога писателя. Отступлением от установив-
шегося стиля явился «женственный поэтический
дух» первого романа Толстого, связывающий это
произведением с романами Тургенева. Учёный
называет «второсортным» пейзаж, созданный ав-
тором. Однако подобное утверждение возмож-
но лишь при полном игнорировании «идилличе-
ского комплекса», несомненно присутствующего
и в этом романе и во всем творчестве Толстого.
В «Семейном счастии» пейзаж идилличе-
ский, вновь рисующий единство ритма челове-
ческой и природной жизни, но уже, конечно,
не на фоне деревни, радостного крестьянского
труда, как в «Идиллии», а в пределах дворян-
ской усадьбы, хозяйка которой робко ждёт сча-
стья в любви.
Чувство Маши ещё только зарождается,
и описание его сопровождается картиной приро-
ды, точно ждущей расцвета: «Сад уже был весь
в зелени, в заросших клумбах уже поселились
соловьи на все петровки. Кудрявые кусты сире-
ни кое-где как будто посыпаны были сверху чем-
то белым и лиловым. Это цветы готовились рас-
пускаться» (5; 76). Чувство становится глубже,
определённее, и — «отовсюду сильнее запах-
ло цветами... соловей защелкал недалеко в ку-
сте сирени <...> чуть слышно заколебался лист,
и <...> донеслось что-то пахучее на террасу и раз-
лилось по ней» (5; 76). Единство природного
35
и человеческого поэтически подчёркнуто и тем,
что Сергей Михайлыч называет Машу «фиял-
кой», «розаном», а она чувствует себя ожившей
после долгой зимы при встрече с ним.
Обретя счастье, Маша понимает, что люби-
мый человек открыл «целую жизнь радостей в на-
стоящем», что невольная ограниченность суще-
ствования стала благом. Иное значение имеет
теперь и мотив замкнутости. Маше хотелось «ни-
когда не выходить из <...> комнатки, не хотелось,
чтобы приходило утро, не хотелось, чтобы разле-
талась эта <...> душевная атмосфера, окружав-
шая» её. Девушка добровольно уже выбирает эту
совершенно изолированную от мира комнату, где
«двери были закрыты, ставенки были в окнах, ка-
кая-нибудь муха или комар, колеблясь, жужжали
на одном месте» (5; 80) (курсив наш — Ж. О .) .
Преображается и духовный мир Маши. Она
начинает говеть и молится вместе с крестьянка-
ми и дворовыми в семейной церкви, где «сквозь
царские двери виднелся покров алтаря, выши-
тый мамашей», «из-за клироса виднелась <...>
купель, в которой столько раз <...> крестили де-
тей наших дворовых» и в которой и ее крестили,
где старый священник выходил в ризе, сделан-
ной из покрова гроба ее отца» (5; 91).
Молитва в семейной церкви, одухотворён-
ная любовью к будущему мужу, произвела в ней
«мгновенно сообщающееся <...> физическое чув-
ство благосостояния. Как будто какие-то свет
и теплота вдруг входили <...> в сердце». И даже
«детское невинное прошедшее казалось <...> так
черно в сравнении с светлым состоянием <...> ду-
ши», что ей оставалось только плакать и «ужа-
саться над собой» (5; 91).
36
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Эта «высота духовного настроения» сообщает-
ся позднее и мужу Маши, когда он «искал одобре-
ния и помощи» в молитве у своей молодой жены
(5; 106).
Подобные чувства ощущает и Левин, влю-
блённый в Кити.
Так в обоих семейных романах проявляет-
ся одна из составляющих «мысли семейной»: идея
о супружестве как ступени к Богу, необходимо су-
ществующей связи между созданием семьи и забо-
той о спасении души. Недаром Сергей Михайло-
вич говорит невесте: «Вы спасли меня» (5; 99). Этот
роман можно воспринимать как первый «подход»
Толстого к воплощению любовной темы в идилли-
ческом плане, как первую попытку — под другими
именами и в другой ситуации — рассказать исто-
рию любви Кити и Левина.
В романе Толстого «Семейное счастие» идилли-
ческий тон не только основа для художественно точ-
ного воссоздания первого чувства главной героини,
но и залог подлинности этого чувства. Не страсть,
нарушающая жизненный порядок, а любовь к буду-
щему мужу, чистая, невинная, возвышающая душу,
описана автором в первой части романа.
Еже один важный момент, впервые появляю-
щийся именно в «Семейном счастии», — представ-
ление (говоря словами И. Мардова), о «супруже-
ском свитии», «семейной одухотворенности» [30]
как норме отношений в счастливой семье. Вот по-
чему так важна в этом романе молитва Маши в се-
мейной церкви и совместная молитва супругов.
Таким образом готовятся художественные ре-
шения, которые впоследствии будут частью реа-
лизованы, частью творчески переосмыслены Тол-
стым в романе «Анна Каренина».
37
В повести «Казаки» природа также определя-
ет весь строй того естественного мира, в котором
оказывается Оленин. И жизнь казаков протека-
ет своеобразно ее законам и необходимо подчине-
на величественному, вечному круговороту при-
родных сил, тесно связана с цикличностью зем-
ледельческого труда. «Никаких здесь нет бурок,
стремнин, Амалат-беков, героев и злодеев, — ду-
мал он (Оленин — Ж. О.): люди живут, как живёт
природа: умирают, родятся, совокупляются, опять
родятся, дерутся, пьют, едят, радуются и опять
умирают, и никаких условий, исключая тех неиз-
менных, которые положила природа солнцу, тра-
ве, зверю, дереву. Других законов у них нет» (6;
101 – 102).
Во время охоты в лесу под влиянием могучей
силы природы Оленину вдруг приходит мысль
о том, что «он нисколько не русский дворянин,
член Московского общества, друг и родня такого-
то и такого-то, а просто такой же комар или такой
же фазан или олень, как те, которые живут теперь
вокруг него» (6; 77).
В описании чувств Оленина можно обнару-
жить явные переклички с описанием ощущений
гетевского Вертера: «Я лежу в высокой траве у бы-
строго ручья и, прильнув к земле, вижу тысячи
всевозможных былинок и чувствую, как близок
моему сердцу крошечный мирок, что снует меж-
ду стебельками, наблюдаю эти неисчислимые, не-
постижимые разновидности червяков и мошек
и чувствую близость всемогущего, создавшего нас
по своему подобию. <.. .> Каждое дерево, каждый
куст распускаются пышным цветом, и хочется
быть майским жуком, чтобы плавать в море бла-
гоуханий и насыщаться ими» [31].
38
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Но всё же Оленин по-прежнему остается чело-
веком, всецело погруженным в самого себя и абсо-
лютно чуждым казакам. Его решение искать сча-
стья в добре было только «умственной работой», но
не внутренним голосом. Так же на неудачу обре-
чена и попытка Нехлюдова («Утро помещика») ос-
частливить своих крепостных. «Тяжело становит-
ся Нехлюдову оттого, — комментирует П. П . Гро-
мов, — что он «лезет» в чужую жизнь и пытается
ее по-своему перепланировать, не понимая ни хо-
зяйственных, ни духовных особенностей этой чу-
жой жизни» [32].
Оленин так и остался на периферии каза-
чьей жизни, приезд его не имел никакого значе-
ния для обитателей станицы. «Исковерканное,
слабое существо», жертва «сложного негармони-
ческого, уродливого прошедшего», Оленин оста-
ется сторонним наблюдателем патриархальной
жизни.
Многозначительна в этом смысле заключи-
тельная сцена повести — отъезд героя из стани-
цы: «Оленин оглянулся. Дядя Ерошка разговари-
вал с Марьянкой, видимо, о своих делах, и ни ста-
рик, ни девка не смотрели на него» (6; 150).
В повести «Казаки» начинает звучать одна
из излюбленных толстовских тем — тема нрав-
ственного возрождения личности, понятая как
восстановление прошлого, как возврат к изна-
чальным, стихийным первоосновам бытия при со-
прикосновении с миром природы. Эта руссоист-
ская мысль была близка Толстому всю жизнь.
Но все-таки точнее будет обозначить эту тему
как тему обновления человека. С. Г . Бочаров пи-
сал по этому поводу следующее: «Толстой, кажет-
ся, ищет в человеке чего угодно, только не нового,
39
он, напротив, апеллирует к первозданному, веч-
ному, естественному, что лежит на дне души каж-
дого, заваленное и заслоненное поверхностными
наслоениями, о чем люди забыли, но о чем каж-
дый может вдруг «вспомнить» в критическую ми-
нуту своей жизни» [33].
Итак, в повести «Казаки» впервые показан ге-
рой, который ясно осознал необходимость внутрен-
него очищения, обновления как важнейшее усло-
вие нравственного совершенствования. А . Гуревич,
выявляя романтическое начало повести, писал, что
в «Казаках»... возникает первый вариант ситуации,
которая составит затем основу двух величайших
созданий Толстого-романиста»: герой должен был
оказаться вне привычных условий повседневного
существования, и в обстоятельствах новых, особых,
исключительных, он должен был соприкоснуться
с «общей жизнью простого народа» [34].
В эпилоге романа «Война и мир» автор рисует
воссоединение нескольких родовых миров, обрете-
ние мира и гармонии после сцен военного распа-
да и опустошения. Как пишет А. Большакова, про-
исходит «восстановление усадебно-родового локу-
са как онтологической матрицы жизни» [35]. Явно
подчеркнута размеренность семейного уклада Ро-
стовых-Безуховых, его прочность и даже некото-
рая заданность: «четыре раза в год, в именины
и рожденья хозяев, съезжалось до ста человек го-
стей на один-два дня. Остальное время года шла
ненарушимо правильная жизнь с обычными за-
нятиями, чаями, завтраками, обедами, ужинами
из домашней провизии» (12; 260). В Лысых Горах
создается особый, замкнутый, не теряющий своей
самостоятельности мир.
40
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Эти же приметы самодостаточного, целостно-
го и завершенного мира находим мы в Обломовке.
«И вот воображению спящего Ильи Ильича нача-
ли <...> открываться сначала три главные аспек-
та жизни, разыгрывавшиеся как в его семействе,
так и у родственников и знакомых: родины, свадь-
ба, похороны. Потом потянулась пестрая процессия
весёлых и печальных подразделений её: крестин,
именин, семейных праздников, заговенья, разгове-
нья, шумных обедов, родственных съездов, привет-
ствий, поздравлений, официальных слёз и улыбок.
Всё отправлялось с такою точностью, так важно
и торжественно <...> Они с бьющимися от волнения
сердцем ожидали обряда, пира, церемонии» [36].
Повторяемость событий не угнетает обита-
телей идиллического уголка, а служит средством
приобщения к прошлому и утверждения будущего.
Как верно заметил В. Камянов, в «эпилоге» («Вой-
ны и мира» — Ж.О.), как и в первой, экспозицион-
ной части, вновь категория «было», «случилось», от-
ступает перед «бывало», «случалось» [37].
Действительно, читаем: «Николай и Денисов
вставали, спрашивали трубки, курили, брали чай
<...> За чаем все сидели на обычных местах; Ни-
колай сидел у печки за маленьким столиком <...>
Старая, с совершенно седым лицом, из которого
еще резче выкатывались большие черные глаза,
борзая Милка, дочь первой Милки, лежала подле
него на кресле. Денисов, с поседевшими наполови-
ну курчавыми волосами, <...> сидел подле графини
Марьи». Здесь ощущается следование заведённому
порядку, что создает устойчивый стереотип поведе-
ния. Вполне закономерно у Пьера возникает чув-
ство, подсказывающее ему, что «образ жизни его
определен теперь раз навсегда, до смерти, что из-
менить его не в его власти» (12; 279 – 281).
41
Подчёркивается и гармоническое единство
семей Безуховых и Ростовых. «Как в каждой на-
стоящей семье, в лысогорском доме жило вместе
несколько совершенно различных миров, кото-
рые, каждый удерживая свою особенность и делая
уступки один другому, сливались в гармоническое
целое» (12; 273). Здесь и особый мир деревенского
хозяйства, культивируемый Николаем Ростовым,
и почти недоступный для Николая возвышенный
нравственный мир, в котором всегда жила его же-
на, и мир напряженной умственной деятельно-
сти Пьера Безухова, и мир семейных будничных,
но в то же время возвышенных забот Наташи.
Но всё же, несмотря на прочность и цель-
ность родовой жизни в Лысых Горах, ощутима
уже и хрупкость её. Так, на последних страницах
«семейной части» эпилога четыре (!) раза упоми-
нается о сломанных Николенькой Болконским
сургучах и перьях Николая Ростова. Образ сло-
манного сургуча несет особую семантическую на-
грузку, тесно связанную с неизбежным процес-
сом размыкания локализованного родового мира.
Опасность для усадебной размеренной жизни за-
ключена в ней самой: в молодом Николеньке Бол-
конском, в княжне Марье, вспоминающей иногда
о другом — не семейном — счастье, в Пьере, от-
давшемся идее создания тайного общества.
Итак, мы показали, как складывается идил-
лический комплекс в творчестве Л. Н. Толстого
1850 – 70-х гг., выявили основные его составляю-
щие. Необходимость подобного анализа (конечно,
неполного) продиктована тем, что в романе «Ан-
на Каренина», одной из основных мыслей кото-
рого является «мысль семейная», идиллические
42
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
мотивы (несмотря на то, что восходят к разным
традициям) обладают рядом важнейших смыслоо-
бразующих функций.
Известна история создания романа «Анна Ка-
ренина», вдохновленного «божественным» Пуш-
киным. Важно, что Толстой, кроме наблюдения
над особенностями стиля набросков, обратил вни-
мание и на особенности изображения в них ста-
ринной помещичьей жизни. С. А. Толстая записа-
ла в дневнике: «Потом он перечитывал мне вслух
о старине, как помещики жили и ездили по доро-
гам, и тут ему объяснился во многом быт дворян
во времена и Петра Великого, что особенно его му-
чило» [38].
Н. Л . Вершинина предположила, что од-
ним их отрывков, читанных Толстым, был отры-
вок из «Записок П. В. Нащокина, им диктованных
в Москве, 1830» и опубликованных в том же пя-
том томе «Сочинений Пушкина под редакцией
П. В. Анненкова» [39].
В этом наброске есть очень характерный эпи-
зод, описывающий дорожные хлопоты дворян,
который помогает, с одной стороны, живо пред-
ставить быт того времени, а с другой — почув-
ствовать, как далек он от современной Толсто-
му жизни: «Отец мой жил барином. Порядок его
разъездов даё т понятие об его жизни. Собираясь
куда-нибудь в дорогу, подымался он всем домом.
Впереди на рослой испанской лошади ехал поляк
Куликовский с валторною... За ним ехала одно-
колка отца моего, за одноколкою двухместная ка-
рета про случай дождя... Вслед тянулись кареты,
наполненные нами, нашими мадамами, учителя-
ми, няньками и проч. За ними ехала длинная ре-
шетчатая фура...» [40].
43
Так же с противопоставления, сталкивающе-
го «век нынешний» и «век минувший», начинают-
ся «Два гусара», перенося читателя в «наивные
времена» 1800-х годов, т. е . в пушкинскую пору.
И в этом противопоставлении важную роль игра-
ет образ дороги. «В 1800-х годах, в те времена, ког-
да не было еще ни железных, ни шоссейных дорог,
ни газового, ни стеаринового света, ни пружин-
ных низких диванов, ни мебели без лаку, ни ра-
зочарованных юношей со стеклышками, ни ли-
беральных философов-женщин, ни милых дам-
камелий, которых так много развелось в наше
время, — в те наивные времена, когда из Москвы,
выезжая в Петербург в повозке или карете, брали
с собой целую кухню домашнего приготовления,
ехали восемь суток по мягкой пыльной или гряз-
ной дороге и верили в пожарские котлеты, в вал-
дайские колокольчики и бублики, — когда в длин-
ные осенние вечера нагорали сальные свечи, ос-
вещая семейные кружки из двадцати и тридцати
человек, на балах в канделябры вставлялись вос-
ковые и спермацетовые свечи, когда мебель стави-
ли симметрично, когда наши отцы были еще мо-
лоды» (3; 145).
Анна Каренина перед смертью вспомина-
ет об одном событии в ее жизни — о том, как они
с теткой ездили к Троице — «На лошадях еще» (19;
337), — всплывает в её памяти, возвращая к вре-
менам уже прошедшим, далёким.
А. Большакова верно пишет о характерности
уподобления времени и образа дороги в творче-
стве Толстого: «ретроспективный поиск «автора»
воспринимается как путешествие по дорогам исто-
рического прошлого, направленное на высветле-
ние «наивных времен» в патриархальной России.
44
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
«Конкретно-историческое время превращается
в экспрессивно представленные «времена», год
и годы — в начало нового века <...> путешествие
обращается в огромное недельное событие, требу-
ющее усилий целой кухни для поддержания сил
путешественника по допотопным дорогам русских
деревень» [41].
Так уже в творческой истории романа «Анна
Каренина» чувствуется «притяжение» идиллии.
Чрезвычайно значимым с точки зрения за-
явленной темы представляется совершенно не
случайное семантическое сопряжение отчество
главных героев: Константин Дмитриевич и Ан-
на Аркадьевна. В «Словаре русских личных имен»
А. В. Суперанской читаем: «Аркадий — житель Ар-
кадии, пастух; ср. Аркадия — празднество в честь
Деметры и ее культовое имя. < ...> Дмитрий — от-
носящийся к Деметре — богине земледелия» [42].
Итак, налицо явная смысловая перекличка от-
честв Левина и Карениной.
Важно подчеркнуть подобную общность от-
честв старосветских помещиков (Афанасия Ива-
новича и Пульхерии Ивановны), имеющую явное
идиллическое происхождение: достаточно вспом-
нить общность корня у превращённых в деревья
идеальных супругов Филемона и Бавкиды [43].
В семантике имен главных героев рома-
на Толстого «притяжение» идиллии усиливается
вдвойне: самой смысловой перекличкой отчеств
(через культовое имя Деметры – Аркадия) и соб-
ственно значением слова «Аркадия» как названия
страны счастливых и невинных пастушков.
В художественном произведении имена пер-
сонажей обладают мощной энергией смысла.
45
П. Флоренский писал: «Имя — тончайшая плоть,
посредством которой объявляется духовная сущ-
ность. < ...> имя намечает идеальные границы
личности» [44]. Таким образом Анна и Левин ока-
зываются приобщены к древнейшей идилличе-
ской традиции. Их идеальное жизненное про-
странство, их Отечество — мир идиллии, у них
одна духовная родина. Общие онтологические ис-
токи главных героев произведения и образуют тот
«замок», соединяющий своды романа — сюжетные
линии Анна и Левина.
Итак, уже в отчествах главных героев тол-
стовского шедевра заложена основа для становле-
ния его идиллического плана.
Одним из источников проникновения идил-
лических мотивов в роман «Анна Каренина» явля-
ется собственное творчество Толстого. Как мы уже
писали, среди его незаконченных произведений
есть зарисовка из крестьянской жизни, в назва-
нии которой уже звучит жанровое обозначение —
«Идиллия». Для нас важно привлечь этот набро-
сок для того, чтобы прочитать по-новому один из
ключевых для развития «мысли семейной» эпизо-
дов романа «Анна Каренина» — истории отноше-
ний супругов Парменовых. Напомним, что Иван
Парменов, женившись, «целый год не понимал
ничего, да и стыдился» (18; 289). Сильная, моло-
дая любовь проснулась лишь на третий год супру-
жеской жизни. Подобная ситуация уже была «обы-
грана» Толстым в «Идиллии». Маланью, главную
героиню произведения, выдали замуж «по старин-
ному порядку», пятнадцати лет. Автор не описы-
вает подробно зарождение и развитие чувств мо-
лодых супругов. Говорится только, что она «му-
жа своего совсем не любила, только боялась. <...>
46
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Понемножку, года через три или четыре, стала
выравниваться, повыросла, раздобрела, разрумя-
нилась, перестала бояться — стала привыкать...
и так наконец привыкла к мужу, что плакала,
когда отец его в город усылал» (7; 65).
В «Идиллии» любовь родилась благодаря со-
вместному труду и заботе друг о друге, так же,
как и в семье Ивана Парменова из романа «Ан-
на Каренина». Видимо, предположение Е. Н . Ку-
преяновой о том, что их история отношений под-
сказана традиционным житийным мотивом «ду-
ховного брака» [45], нуждается в корректировке,
ведь по сути никакого аскетического воздержания
со стороны новобрачных (и Ермилиных, и Парме-
новых) не было, потому что не было в первое время
ни любви, ни плотского влечения. Супруги, вме-
сте работая и отдыхая, привыкали друг к другу.
Любовь расцветает под воздействием привычки,
не только не убивающей чувства, но как бы «куль-
тивирующей» их. Таким образом в истории супру-
жеских пар отозвалась старинная крестьянско-па-
триархальная традиция брачных отношений, ко-
торая воспринималась Толстым в русле традиции
идиллической.
Ещё один путь становления идиллического
плана романа — влияние европейской культур-
ной традиции. Важную роль в этом сыграло обра-
щение Толстого к творчеству Гете.
Произведение «Герман и Доротея» всегда бы-
ло для автора «Анны Карениной» одним из люби-
мейших. По свидетельству А. Б . Гольденвейзера
«Из сочинений великого немца Толстому нравят-
ся многие лирические стихотворения и «Герман
и Доротея» [46]. Сын Льва Николаевича, Сергей,
вспоминал, что отец «рекомендовал своим детям
47
читать «Разбойников» Шиллера, «Вертера» и «Гер-
мана и Доротею» Гете» [47]. По словам Г. А . Руса-
нова, Толстой считал, что у «Гёте хороши только
«Герман и Доротея», «Фауст» и лирические про-
изведения» [48]. Сам Лев Николаевич отмечал
«очень большое влияние», которое произвел на не-
го этот шедевр «в период с 20 до 35 лет» (66; 67).
В черновиках к трактату «Что такое искусство»
читаем: «Какого ни взять писателя, живописца,
музыканта, у каждого есть истинные и поддель-
ные произведения искусства. Гёте написал 42 т.
Из этих 42 т. можно выбрать едва ли 3 истинных
произведения искусства, <...> таковы его мелкие
стихотворения, его «Герман и Доротея» (30; 378).
Итак, уже с юности и даже после перерожде-
ния интересов писателя эпическая поэма «Герман
и Доротея» по-прежнему остается для Толстого од-
ним из немногих подлинных произведений искус-
ства. На протяжении всей жизни автора «Войны
и мира» такую высокую оценку заслужили у не-
го, пожалуй, лишь былины, где так же мир значи-
тельнее войны...
Дневниковые записи, свидетельства родных
позволяют сделать очень важный для нас вы-
вод: это произведение Гете Толстой воспринимал
как чистую идиллию. «Читайте «Германа и Доро-
тею» — идиллия, хороша» (90, 2; 228). Возражая
Софье Андреевне, упрекнувшей поэму в излиш-
ней сентиментальности, Толстой говорит: «Здесь
сентиментальность на месте, описание простоты
деревенской жизни» (90, 2; 246).
Для нас значимо это определение жанра,
данное русским писателем, потому что в тексте
его романа есть явные переклички с произведени-
ем Гёте.
48
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
То, что Толстой мыслил в категориях жанра,
не вызывает сомнений. 25 марта 1873 г. Толстой
пишет Н. Н . Страхову о замысле нового сочине-
ния. Позднее, 11 мая автор сообщает критику, что
«роман этот — именно роман, первый в моей жиз-
ни, очень взял меня за душу, я им увлечен весь
и несмотря на то, философские вопросы нынеш-
нюю весну сильно занимают меня» (62; 45).
Стоит задуматься, почему Толстой акцен-
тирует внимание на жанровой природе будущей
«Анны Карениной».
В 1865 г., отсылая М. Н . Каткову «Предисло-
вие», то есть первые две части романа «Война
и мир» (публиковавшиеся в «Русском вестнике»
под названием «1805 год»), Толстой просит не на-
зывать его сочинение романом: «<...> сочинение
это не есть роман и не есть повесть и не имеет та-
кой завязки, что с развязкой у нее уничтожает-
ся интерес. Это я пишу вам к тому, чтобы просить
вас в оглавлении и, может быть, в объявлении
не называть моего сочинения романом. Это очень
для меня важно» (60; 95).
Позднее, в марте 1868 г. в третьем номере жур-
нала «Русский архив» появляется заметка Л. Тол-
стого «Несколько слов по поводу «Войны и мира»».
В ней был изложен взгляд автора на свое произве-
дение, в частности, дано определение его жанро-
вого своеобразия: «<...> Что такое «Война и мир»?
Это не роман, ещё менее поэма, ещё меньше исто-
рическая хроника <...> . Начиная с «Мертвых душ»
Гоголя и до «Мертвого дома» Достоевского, в но-
вом периоде русской литературы нет ни одного ху-
дожественного прозаического произведения, не-
много выходящего из посредственности, которое
бы вполне укладывалось в форму романа, поэмы
или повести» [49].
49
Итак, по мнению Толстого, современной ли-
тературе тесны традиционные жанровые каноны.
Но свое новое сочинение, первая часть которого
в марте 1874 г. уже печаталась, а вторая — пере-
писывалась, писатель настойчиво именует рома-
ном. Видимо, «простой частный замысел» (как ха-
рактеризует его сам автор в письме А. А . Толстой
от 6 марта 1874 г. (62; 73)) и «легкий, нестрогий
стиль» — определение стиля «Анны Карениной»
в письме Н. Н . Страхову (62; 45)) ассоциировались
у него именно с романной формой.
Возвращаясь к сопоставлению романа «Анна
Каренина» и эпической поэмы Гёте «Герман и До-
ротея», необходимо отметить несомненную бли-
зость образов главных героев — Германа и Кон-
стантина Левина. И в том, и в другом мы узнаем
особенную черту: эти сильные, мужественные мо-
лодые люди иногда бывают так робки в непривыч-
ной для них обстановке, что окружающим стано-
вится неловко смотреть на них. Так Левин, прие-
хав в Москву делать предложение Кити и надеясь
поговорить об этом с Облонским, встретил незна-
комых приятелей Стивы. Константин чувствовал
себя не в своей тарелке среди элегантных товари-
щей Облонского, и в ответ на его беззлобную шут-
ку он «вдруг покраснел, но не так, как красне-
ют взрослые люди, — слегка, сами того не заме-
чая, но так, как краснеют мальчики — чувствуя,
что они смешны своей застенчивостью <...>. И так
странно было видеть это умное, мужественное ли-
цо в таком детском состоянии, что Облонский пе-
рестал смотреть на него» (18; 22).
В подобных ситуациях так же ведет себя
и Герман, об этом говорит его мать: «Как-то нелов-
ко смотреть на взрослого парня, который // Дома
50
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
всегда расторопен и боек, но робок на людях» [50].
Эта робость, застенчивость не столько штрих, рас-
крывающий особенности психологии героя, сколь-
ко примета его душевной чистоты, неиспорчен-
ности. Здесь слышится отголосок сентимента-
листской философии «чувствительного сердца»,
позволяющий и немецкому и русскому автору не-
многими штрихами создать образ молодого чело-
века, сумевшего сохранить в себе лучшие душев-
ные качества. Именно таковы «чистый сердцем»
Левин и добропорядочный Герман.
Созвучия образов Германа и Левина про-
являются и в общности их жизненного идеала;
для них это — семья, являющаяся сферой, где
реализуется человек как личность, как творец
собственного мира, и поэтому от того, какой бу-
дет семья, зависит успех или неуспех всей жиз-
ни героев. Неудивительно поэтому, что они меч-
тают об одном — о супруге, которая разделяла
бы их представления о семейном счастье и могла
бы стать помощницей. «Для Левина это (женить-
ба — Ж . О .) было главным делом жизни, от кото-
рого зависело все его счастье. <...> разные кар-
тины хозяйства и будущей семейной жизни ...
представлялись его воображению» (18; 101 – 102).
Герману знакомы эти чувства: «Ах, как мне бы-
ло тогда одиноко; какою пустыней // Веяло в ду-
шу от стен, от полей на холмах отдаленных! // Все
мне постылым казалось — с тоской я мечтал о су-
пруге!» [51]. В романе Толстого Левин, поняв, что
любит Кити, почувствовал себя страшно одино-
ким: «<...> и остались вокруг пустые поля, дерев-
ня впереди и он сам, одинокий и чужой всему,
одиноко идущий по заброшенной большой доро-
ге» (18; 292 – 293).
51
Мечтания на фоне полей, лугов (т. е . хозяй-
ства, принадлежащего сначала деду, затем — от-
цу, а теперь и сыну) говорят о желании создать
укромный уголок, открытый лишь для близких
и родных; это замкнутый, но в то же время сопря-
женный с предшествующими и служащий осно-
вой для будущих поколений мир. Деревня Леви-
на и обширное хозяйство Германа — идеальный
топос исследуемых произведений. Это простран-
ство, наиболее адекватное внутреннему миру ге-
роев. Только здесь может родиться чувство, кото-
рое станет основой прочной семьи.
И, наконец, необходимо рассмотреть ещё
один эпизод, позволяющий говорить о несомнен-
ных перекличках произведений великих писате-
лей. Это сцена случайных встреч на дороге Гер-
мана с Доротеей и Левина с Кити. В романе Тол-
стого мы снова находим чуть ли не прямую цитату
из идиллии Гёте.
Герман смотрел, и казалось влюблённому —
образ чудесный,
Словно живой возникая,
плывёт по тропе меж хлебами.
Он, от себя гоня наважденье,
решил обернуться,
Бросил взгляд на село и вздрогнул —
сон продолжался:
Шла и оттуда навстречу прекрасная девушка.
Герман
Впился в неё глазами,
но призрак не таял. И вправду,
Это была она [52].
Так же неожиданно встречает Левин Кити.
«Это что? Кто-то едет; — подумал он <...> . В соро-
ка шагах от него, ему навстречу, по той большой
52
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
дороге-муравке, по которой он шёл, ехала <...> ка-
рета <...> Левин, не думая о том, кто это может
ехать, рассеянно взглянул в карету. < ...> В то са-
мое мгновенье, как виденье это уж исчезло, прав-
дивые глаза взглянули на него. < ...> Он не мог
ошибиться. Только одни на свете были эти глаза.
Только одно было на свете существо, способное со-
средоточивать для него весь свет и смысл жизни.
Это была она. Это была Кити» (18; 292).
Необходимо подчеркнуть, что для Толстого
не характерно столь явное обнажение литератур-
ного источника. Исследователи уже отмечали, что
он «не любил «литературности»<...>, она его раз-
дражала. Поэтому он, как правило, старался избе-
гать в своих произведениях цитат, литературных
отсылок <...>, стремился как можно глубже спря-
тать всякий литературный источник» [53]. Тол-
стому важно было ввести идиллию Гете в «лите-
ратурное окружение» своего романа потому, что
в ней явлен эстетический и нравственный идеал,
близкий русскому автору.
Идиллический тон — основа для описания
развития любовного чувства Левина. Широкие
поля, просторный родительский дом словно ждут
свою хозяйку, которая замкнет еще одно звено
в цепи поколений. Это является залогом будущей
счастливой семейной жизни. По контрасту изо-
бражена ситуация зарождения страстного чувства
Анны: душное пространство вагона, резкие тре-
вожные звуки, незнакомые люди.
Мы уже писали о том, что идиллический мир,
несмотря на замкнутость, принципиально открыт
для гостей. Но вторжение чужого всегда таит
опасность для него. В романе Толстого «Анна Ка-
ренина» есть эпизод, когда герои, утверждающие
53
идиллическую норму жизни, остро ощущают угро-
зу со стороны внешних сил и необходимость за-
щиты своего локализованного счастливого мирка.
Это эпизод изгнания Васеньки Весловского — ве-
сёлого, беззаботного юноши, затеявшего (на свет-
ский манер) легкий флирт с Кити. В Покровском
такое безобидное и даже банальное, по мнению
света, развлечение не только неуместно, а просто
недопустимо.
Невозможность совмещения противополож-
ных норм приводит к нарушению спокойствия ге-
роя «идиллического происхождения» [54], к изме-
нению его мирочувствования. Левину представ-
ляется «что-то нечистое в позе Васеньки, в его
взгляде, в его улыбке. Левин видел даже что-то
нечистое и в позе и во взгляде Кити <...> свет по-
мерк в его глазах» (19; 172). Высота «счастья, спо-
койствия, достоинства» обращается бездной «отча-
яния, злобы и унижения» — идиллический мир,
такой желанный и с таким трудом обретаемый, ру-
шится на глазах! Это чувствует и Кити: «Эти люди
<...> Зачем он приехал? Как мы счастливы были!»
(19; 174) (курсив наш — Ж . О .) Кити слишком «бы-
ла проста и невинна», чтобы с достоинством пре-
кратить ухаживания Весловского, чтобы хоть как-
то противостоять угрозе семейному счастью.
Не таков Левин. Он чувствует себя оскорблён-
ным. Ничтожный, казалось бы, повод имел жесто-
кие последствия: ему оскорбительно и мучительно,
он страдает, хотя ни в чем не виноват. Единствен-
ным выходом из этой ситуации ему представляет-
ся изгнание нарушителя спокойствия, что он и де-
лает, презрев светские приличия (то есть утвер-
див собственный жизненный уклад), к всеобщему
удивлению домочадцев. Такое решение далось
54
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
ему не без внутренней борьбы, но защитник се-
мейного очага победил в нём гостеприимного хо-
зяина: «он... чувствовал себя не только ridicule
в высшей степени, но виноватым кругом и опозо-
ренным; но, вспоминая то, что он и жена его пе-
рестрадали, он, спрашивая себя, как бы он посту-
пил в другой раз, отвечал себе, что точно так же”
(19; 178).
Необходимо отметить, что поступок Левина
(недопущение чужака в свой мир) имеет “корни”
в античной, а от нее — в русской идиллической
традиции. Так, во второй книге Вергилиевых “Ге-
оргик” есть такие строки:
Трижды блаженны —
Жители сёл. Сама...
Им справедливо земля
доставляет нетрудную пищу.
Пусть из кичливых сеней высокого дома
не хлынет
К ним в покои волна
желателей доброго утра.
А в державинском “Приглашении к обеду”
читаем:
Не чин, не случай и не знатность
На русский мой простой обед
Я звал, одну благоприятность;
А тот, кто сделает мне вред,
Пирушки сей не будет зритель <...>
А вражий дух да отженётся,
Моих порогов не коснётся
Ничей недоброхотный шаг!
(Г. Р . Державин «Приглашение к обеду»).
55
К богам домашнего очага — Ларам и Пена-
там — с просьбой о защите обращается К. Батюш-
ков в стихотворении «Мои Пенаты». «От зависти
людской мое сокройте счастье <...>», — взывает он
к ним и продолжает:
Отеческие боги!
Да к хижине моей
Не сыщет ввек дороги
Богатство с суетой;
С наемною душой
Развратные счастливцы,
Придворные друзья
И бледны горделивцы,
Надутые князья!
(К. Батюшков «Мои Пенаты»).
Г. Р . Державин в послании «Евгению. Жизнь
Званская» одним из достоинств уединенной жиз-
ни в деревне считает то, что здесь он «оных чтить
не принужден».
Итак, мотив изгнания или просто недопуще-
ния «чужака» в свой мир — еще один из состав-
ляющих «идиллический комплекс» произведения,
который имеет свои источники в античной идил-
лии и в русской поэзии конца XVIII – первой трети
XIX века и получает развитие в реалистической
прозе второй половины XIX века, в частности, как
мы показываем, Толстого.
Разрешение описанной выше ситуации в ро-
мане “Анна Каренина” тоже “оживляет” идил-
лическую традицию, но имеющую теперь исто-
ки в раннем творчестве самого Льва Николаеви-
ча. После того как гармония была восстановлена,
трагического размыкания идиллического мира
56
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
не произошло, и событие не имело никаких по-
следствий, уже вечером про изгнание Васеньки
говорили “с юмористическими подробностями”,
как про давнишнее событие. Так же происходит
и в толстовской “Идиллии”, где даже измена (!)
жены не привела к драматическим последствиям,
а муж не только не скрывал греха жены (конечно,
после того как были восстановлены отношения),
а, наоборот, “смеялся часто” (7; 81), рассказывая
историю с сапогами гуртовщика-соблазнителя.
Важно обратить внимание и на то, что
в эпизоде изгнания Васеньки актуализируется
не только “идиллическое происхождение” Леви-
на, но и богатырские истоки этого персонажа [55].
Ведь Весловского больше убедили не слова хозяи-
на, — в них не было ни логики, ни учтивости, —
а жест и сам облик Левина-богатыря. На глазах
незадачливого ухажера уязвленный супруг “за-
цепился пальцами за толстые концы палки, разо-
драл палку и старательно поймал падавший ко-
нец <...> Вид этих напряженных рук, тех самых
мускулов, которые он нынче утром ощупывал
на гимнастике, и блестящих глаз, и тихого голоса,
и дрожащих скул убедили Васеньку больше слов”
(19; 177). Ему ничего не осталось, как, прихватив
шотландскую шапочку, романсы и краги, уехать
на предоставленной хозяином колымаге, пока тот
гулял в саду, дожидаясь его отъезда.
Этот поступок напоминает действия тургенев-
ского Герасима (его сам рассказчик называет бога-
тырем), проучившего Капитона, который “слишком
любезно раскалякался с Татьяной”: “Герасим подо-
звал его к себе пальцем, отвёл в каретный сарай
да, ухватив за конец стоявшее в углу дышло, слег-
ка, но многозначительно погрозил ему им. С тех
пор уже никто не заговаривал с Татьяной” [56].
57
Видимо, “поддержка” фольклорной тради-
ции была необходима Толстому в создании обра-
за Левина, ведь его герой — человек своего време-
ни, “когда все переворотилось и только укладыва-
ется”, поэтому для того, чтобы не только строить
свою жизнь на принципах идиллического миро-
порядка, но и сохранить его, необходимы “силы”
не менее древней традиции — фольклорной.
Обращением к идиллической традиции яв-
ляется и возникновение в романе образа весталок,
с которыми сравнивает себя Левин: “Так и живем
мы без расчета, точно приставлены, как вестал-
ки древние, блюсти огонь какой-то”. Мы уже пи-
сали о том, что в традициях русской идиллии об-
ращение к богам — хранителям домашнего очага
(Пенаты, Лары). Весту — хранительницу домаш-
него очага, можно считать “сестрой” этих языче-
ских богов.
Интересно, что в романе Гончарова “Обло-
мов” тоже встречается упоминание о Весте: “Нор-
ма жизни была готова и преподана им родителя-
ми, а те приняли ее тоже готовую, от дедушки,
а дедушка от прадедушки, с заветом блюсти её
целость и неприкосновенность, как огонь Весты”
[57]. Камин (камелек) можно воспринять как не-
кую модель этого огня. Ведь не зря камин — зна-
чимая деталь, даже центр кабинета и пушкинско-
го лирического героя и державинского “святили-
ща муз” [58].
В романе Толстого явно ощутим отголосок
этой традиции: “Левин, хотя жил один, но топил
и занимал весь дом. Он знал, что это было глупо,
знал, что это даже нехорошо и противно его тепе-
решним новым планам, но этот дом был целый
мир для Левина” (18; 101). В желании не гасить,
58
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
поддерживать домашний очаг нет ли тайной на-
дежды на восстановление семейного рода, а, мо-
жет быть, и воскрешение его? Несмотря на осозна-
ваемую Левиным бытовую ненужность пылающе-
го очага в огромном пустующем доме, он всё-таки
поддерживает в нём огонь — с ним, то есть с род-
ными Пенатами, он связывает надежду на восста-
новление семейного рода. Эти мечты — отличи-
тельная черта романтической философии истории.
В историософии Новалиса, например, встре-
чаем упование на “воспитание всей природы, все-
го мира, <...> тогда все поколения земли снова
сойдутся после долгой разлуки. Тогда встретятся
древние осиротевшие роды, <...> в каждом холме
зашевелится снова вспыхнувшая зола, везде за-
горятся огни жизни” [59]. Видимо, близость идей
авторов “Анны Карениной” и “Философии обще-
го дела” имела свои глубинные истоки не толь-
ко в философских сентенциях Толстого и Н. Фё-
дорова, она прорывается из-под покрова идиллии
и в художественных произведениях писателя.
М. М. Бахтин, указывая на огромное значе-
ние, которое имела семейная идиллия для разви-
тия романа, отметил, что в чистом виде она поч-
ти не встречается, а сливается с другим типом это-
го жанра — земледельчески-трудовой идиллией,
ориентированной не на “условную и нигде не су-
ществующую в таком виде пастушескую жизнь,
но на реальную жизнь земледельца... пусть эта
жизнь в той или иной степени идеализируется
и сублимируется” [60].
Учёный подчеркивает важное значение трудо-
вого характера этой идиллии: “Момент земледель-
ческого труда создает реальную связь и общность
явлений природы с событиями человеческой жизни
59
(в отличие от метафизической связи в любовной
идиллии); кроме того, что особенно важно, — зем-
ледельческий труд преображает все моменты бы-
та, лишает их частного, чисто потребительского,
мелкого характера, делает их существенными со-
бытиями жизни. Так, едят продукт, созданный
собственным трудом; он связан с образами произ-
водственного процесса, в нём — в этом продукте —
реально пребывает солнце, земля, дождь (а не в по-
рядке метафизических связей)» [61].
Левин, приехав в Москву перед родами Ки-
ти, был поражён «странными, непроизводитель-
ными расходами, которые потребовались от него
со всех сторон». Ему, деревенскому жителю, каза-
лось диким то несоответствие труда, положенно-
го на получение денег, и того, что на эти деньги
приобретается. Неизбежно необходимая, по мне-
нию княгини и Кити, покупка ливрей для ла-
кея и швейцара озадачила Левина. Ведь он знал,
что «эти ливреи будут стоить двух летних работ-
ников, то есть около трёхсот рабочих дней от Свя-
той до Заговенья, и каждый день тяжкой работы
с раннего утра до позднего вечера» (19; 253).
Закупка провизии к обеду, обошедшаяся
в двадцать восемь рублей, вызвала в Левине вос-
поминания о том, что на эти деньги можно бы-
ло купить «девять четвертей овса, который, потея
и кряхтя, косили, вязали, молотили, веяли, пода-
вали и насыпали мужики» (19; 253).
Толстой недаром показывает звенья этой це-
пи производства продукта, таким образом он обо-
значает реальную связь между продуктом и тру-
дом, затраченным на его получение. Так в романе
второй половины XIX века отзывается древнейший
идиллический мотив “некупленной провизии”.
60
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Вот почему у Левина всегда есть свой хозяй-
ственный расчет о том, «что есть известная цена,
ниже которой нельзя продать известный хлеб»
(19; 253). Это не скупость, а ясное понимание цен-
ности того, что дает земля и труд крестьян, это за-
кон, поддерживающий связь между основными
жизненными реалиями.
Несоблюдение этого закона ведет к разруше-
нию общности явлений природы и событий чело-
веческой жизни, что и произошло в городе.
Так, еще в первой части романа Левин гово-
рит Стиве о том, что деревенские жители стара-
ются поскорее наесться, чтобы быть в состоянии
делать своё дело. Городские же — стараются как
можно дольше не наесться (18; 40). Есть хлеб, ко-
торый сам вырастил, для того, чтобы иметь силы
дальше растить хлеб — вот круг, составляющий
основу простой деревенской жизни, не потреби-
тельской, а созидающей.
Имеет смысл привести одну цитату из Гёте-
вых «Страданий юного Вертера» для того, чтобы
«выпуклее» показать эту реальную, а не метафи-
зическую связь между продуктом, трудом, поло-
женным на его получение, и природой.
Герой Гёте записывает в дневнике: «Ничто
не вызывает во мне такого тайного и непритворно-
го восхищения, как этот патриархальный быт, ме-
ня радует, когда я могу без натяжки переносить его
черты в мое собственное повседневное существова-
ние. Как отрадно мне всем сердцем ощущать бес-
хитростную, безмятежную радость человека, кото-
рый кладет себе на стол выращенный своими рука-
ми кочан капусты и в одно мгновение переживает
вновь все хорошее, что связано с ним: ясное утро,
когда сам сажал его, и тёплые вечера, когда его по-
ливал и радовался, глядя, как он растет» [62].
61
Эти чувства знакомы Левину, но у него они
гораздо сложнее. Толстой описывает и радость Ле-
вина, вызванную отелом лучшей коровы Павы,
и раздражение его на неумелое обращение му-
жиков с новой сушилкой, которая «была выстро-
ена и частью придумана» им самим, и гордое со-
знание важности и необходимости занятий хозяй-
ством, и забытье сенокоса с мужиками.
Эти ощущения и размышления, огромное на-
пряжение физических сил и тихая радость, меч-
ты и разочарования — все это реально пребыва-
ет в каждой четвертине овса, в каждой мере пше-
ницы, все это — «родовое и трудовое», которым
каждый хозяин дорожит, потому что «не украл»
и «не на земле нашел», как говорит Левин.
В этом и есть истинный аристократизм,
по мнению Константина Дмитриевича. Возму-
щенный невыгодной продажей Облонским леса,
вспомнивший об отказе Кити и, наконец, уязвлён-
ный тем, что Стива характеризует Вронского как
истинного аристократа, Левин заявляет: «Я счи-
таю аристократом себя и людей, подобных мне, ко-
торые в прошедшем могут указать на три – четыре
честные поколения семей, находившихся на выс-
шей степени образования (дарование и ум — это
другое дело), и которые никогда ни перед кем
не подличали, никогда ни в ком не нуждались,
как жили мой отец и мой дед <...> Тебе низко ка-
жется, что я считаю деревья в лесу <...>, но ты по-
лучишь аренду <...>, а я не получу, и потому до-
рожу родовым и трудовым <...> Мы аристократы,
а не те, которые могут существовать только подач-
ками от сильных мира сего и кого купить можно
за двугривенный» (18; 182).
62
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Неразрывная кровная, трудовая, духовная
связь с землей, дарующая «покой и волю» — вот
подлинная основа аристократизма, позволяюще-
го ни от кого не зависеть, питаясь плодами тру-
да своего.
Особую роль в становлении идиллического
плана романа играет образ Долли. Казалось бы,
измученная, рано постаревшая, обманутая му-
жем, отягчённая домашними хлопотами женщи-
на — есть ли ей место в сияющем круге счастья?
Дарья Александровна, несомненно, обладает
огромной жизненной энергией, позволяющей ей
восстанавливать разваливающуюся семью.
Приехав с шестью детьми в Ергушово, Долли
обнаружила там полный упадок. Нельзя было до-
стать самых необходимых продуктов, крыша про-
текла, «купаться было негде, весь берег реки был
истоптан скотиной и открыт с дороги» (18; 275),
шкафы открывались и закрывались сами собой.
Долли предстояло восстановление родового гнезда.
Есть переклички между эпизодами восста-
новления Долли семейных отношений и налажи-
вания быта в ергушовском доме. Во-первых, в обо-
их сценах появляется слово «образуется», любимое
слово Матвея и Степана Аркадьевича. Во-вторых,
сама ситуация разброда, хаоса в ее деревенском
доме вызвала у Долли чувства, подобные тем, что
она испытала, узнав об измене мужа. Пережи-
вая страшные мучения, она «погрузилась в забо-
ты дня и потопила в них на время свое горе» (18;
16). В Ергушове Дарья Александровна понима-
ет, что «хлопоты и беспокойства эти были для нее
единственно возможным счастьем. Если бы не бы-
ло этого, она бы оставалась одна со своими мысля-
ми о муже, который не любил её» (18; 276).
63
Помощником в деле примирения супру-
гов была Анна, а в деле обустройства быта в Ер-
гушове — Левин. И снова здесь возникают сю-
жетные переклички: и Анну, и Левина мы ви-
дим играющими с детьми Долли. Эти страницы
—
одни из самых светлых в романе. Когда Ан-
на приехала в Москву, в дом брата, её окружи-
ли дети Долли. «Между ними составилось что-то
вроде игры, состоящей в том, чтобы как можно
ближе сидеть подле тети, дотрагиваться до неё,
держать её маленькую руку, целовать её, играть
её кольцом или хоть дотрагиваться до оборки её
платья <...>
—
Нет, я прежде! нет, я! — кричали дети,
окончив чай и выбегая к тёте Анне.
—
Все вместе! — сказала Анна, и, смеясь,
побежала им навстречу и обняла и повалила
всю эту кучу копошащихся и визжащих от вос-
торга детей» (18; 77, 79).
Анна, с её выбившимися колечками волос,
нежным грудным голосом, милой грацией дви-
жений — как, верно, была хороша в этой куче
детей, и, конечно, не было в ней тогда ничего
ужасно-прелестного.
Когда Левин приехал в Ергушово помочь
Долли в налаживании быта, он сам предло-
жил детям бежать наперегонки. «На приглаше-
ние его два старшие тотчас же соскочили к не-
му и побежали с ним так просто, как бы они по-
бежали с няней, с мисс Гуль или с матерью <...>
И, глядя на его ловкие, сильные, осторожно-за-
ботливые и слишком напряженные движения,
мать успокоилась и весело и одобрительно улы-
балась, глядя на него» (18; 282).
64
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
М. М. Бахтин писал о чрезвычайно большом
значении образов детей в семейно-трудовой идил-
лии. В романе Л. Н. Толстого именно так обнару-
живается очень важное сцепление сюжетных ли-
ний Анны и Левина: в детях — надежда жизни
и её смысл, её исток и оправдание.
С образом Долли связано в романе и типич-
ное для идиллии древнее соседство еды и детей.
«Это соседство проникнуто началом роста и об-
новления жизни» [63], — пишет М. М . Бахтин,
выявляя «древние соседства», присущие идил-
лии. В Ергушово посчастливилось Дарье Алек-
сандровне увидеть сцену, «наполнившую та-
кой радостью её сердце, что слёзы выступили ей
на глаза» (18; 278). Грише, наказанному за не-
послушание и оставленному без сладкого пиро-
га, сестра Таня тайком принесла свою порцию.
«Продолжая плакать о несправедливости претер-
пенного им наказания, он ел принесённый пирог
и сквозь рыдания приговаривал: «Ешь сама, вме-
сте будем есть... вместе» (18; 279). На Таню сна-
чала подействовала жалость за Гришу, потом со-
знание своего добродетельного поступка, и слёзы
у ней тоже стояли в глазах; но она, не отказы-
ваясь, ела свою долю» (18; 279). В этом эпизо-
де — вся жизнь, и всё впервые: и горечь наказа-
ния, и ощущение его несправедливости, и слезы
жалости к родному человеку, и вкус пирога, ко-
торый стал еще слаще от осознания собственно-
го добродетельного поступка, так что отказаться
от своей доли просто невозможно. Здесь и мате-
ринские слезы: слезы гордости за добрых детей,
слёзы благодарности судьбе и Богу за их нрав-
ственное и физическое здоровье, слезы печали —
дети вырастут и что с ними будет?
65
Ещё один чисто идиллический «ергушов-
ский» эпизод — купание детей Долли. Когда Да-
рья Александровна наслаждалась купанием ду-
тей, к ней подошли и остановились нарядные
бабы, которые «скоро осмелились и разговори-
лись, тотчас подкупив Дарью Александровну ис-
кренним любованием детьми, которое они выка-
зывали. < .. .> И разговор стал самый интересный
для нее: как рожала? Чем был болен? Где муж?
Часто ли бывает? Дарье Александровне не хоте-
лось уходить от баб, так интересен ей был разго-
вор с ними, так совершенно одни и те же были их
интересы» (18; 280).
Только в Ергушове видим мы Долли «в сла-
ве», именно здесь она становится самой собой, как
и Левин, обретая духовные опоры, которые будут
основой душевного равновесия.
Важным представляется вопрос о том, почему
именно Облонские начинают повествование в ро-
мане «Анна Каренина». Одним из возможных от-
ветов будет такой: оба эти героя — и Долли, и Сти-
ва — разными путями приобщены к идиллическо-
му плану произведения.
Стива — человек наслаждения, любви, чув-
ственных удовольствий. Уже на первых страни-
цах романа, посвященных исключительно Степа-
ну Аркадьичу, в портретных зарисовках обращает
внимание троекратное упоминание о халате Об-
лонского. Сначала говорится, что Стива «потянул-
ся туда, где обычно висел халат» (18; 4), затем со-
общается, что хозяин «надел халат», и, наконец,
«скинул» его. После романа Гончарова «Обломов»
человек в халате вызывает невольные ассоциации
с его героем. В произведении Толстого эти ассо-
циации подкреплены созвучием фамилий героев
66
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
и указанием на «полное, выхоленное тело» Сти-
вы и попутным замечанием о сафьянном диване,
на котором это тело покоилось.
Сходство персонажей романов Толстого
и Гончарова не случайное, но чисто внешнее.
«Поэзия повседневности» окружает Степена
Аркадьевича, — пишет О. Сливицкая. И продол-
жает: «Его жизненность придает ему обаяние, чув-
ственную прелесть и несомненную душевность.
Духовности же он лишен, потому как и легкове-
сен» [64]. Вокруг Стивы — целая «аура» идилли-
ческих мотивов. С влюблённым Константином он
обедает, да так, что даже татарин-официант лю-
буется им; с влюблённым Вронским строит планы
насчет воскресного ужина (18; 64). Если мы чи-
таем о нем, то всегда знаем, что у него на обед,
или присутствуем при «сочинении» меню. «Сте-
пан Аркадьич любил пообедать, — объясняет ав-
тор, — но еще более любил дать обед, небольшой,
но утонченный и по еде, и по питью, и по выбо-
ру гостей» (18; 393 – 394). В последних словах едва
слышный отголосок мотива трапезы в избранном
кружке друзей совершенно переосмыслен: гостей
подбирают так, чтобы удалась беседа, светский
small-talk, а не для душевного общения.
Сияющий, весёлый и здоровый, Стива не при-
знает жизни без любви и прямо заявляет об этом
Левину (18; 171). В деревне после простого обеда,
блюда которого тем не менее подробно расписаны,
как и те, что заказывает Облонский в московском
ресторане, он философствует: “Сигара — это та-
кое не то что удовольствие, а венец и признак удо-
вольствия. Вот это жизнь! Как хорошо! Вот бы как
я желал жить!” (18; 170). Причина ничем не раз-
рушаемого душевного равновесия Стивы не в его
67
чёрствости, а в какой-то неистребимой уверенно-
сти, что “все образуется прекрасно»: «Все люди,
все человеки, как и мы грешные: из чего злить-
ся и ссориться?» (18; 324). Видимо, это и притяги-
вает к нему людей. Для нас же важно, что для Ле-
вина часто именно Облонский представляется
идеальным собеседником. Только он понимает
чувства Константина, только с ним он может го-
ворить о своей любви, «изливать поэтическую ра-
дость весны» (18; 169).
Но «идилличность» Стивы почти полностью
поглощена его эпикурейством. «Я ищу в жизни на-
слаждений» (18; 167), — говорит он Константину.
Изначально эпикуреизм Степана Аркадьича свя-
зан с Феокритовой идиллической традицией, что
и позволяет говорить о присущей Стиве ориента-
ции на особым образом понятые идиллические
ценности, пасторальные радости. Но серьёзного
философского звучания эпикуреизм Облонского,
конечно, не получает и приобретает если не вуль-
гарный, то явно не идиллический смысл пого-
ни за чувственными удовольствиями. Тем не ме-
нее Стива «замыкает» две, без этого образа парал-
лельно развивающиеся в романе идиллические
традиции, — любовную и земледельчески трудо-
вую. Благодаря этому «замку» становится возмож-
ной художественное воплощение семейной идил-
лии Левина и Кити. Не зря объяснение Левина
и Кити произошло в доме Облонских.
Ещё одним героем, имеющим «идиллическое
происхождение», является Агафья Михайловна,
старая нянюшка, исполнявшая в доме роль эко-
номки. Она с полным правом может считаться
членом семьи Левиных. Выросшая «сызмальства
68
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
в господах» (18; 103), она присутствует на важ-
нейших семейных событиях: смерти Николая, ро-
дов Кити. Она первая заметила, что сын Левина
начинает узнавать «всех своих», среди которых
и она, Агафья Михайловна.
Константин Дмитриевич поверяет ей свои са-
мые задушевные мысли, она в курсе его личных
и хозяйственных планов. Интересно, что люби-
мый предмет нянюшки «составляла философия»,
а Левин, мечтая о величайшей бескровной рево-
люции и вспоминая Франклина, говорил себе:
«Я уверен, что Франклин чувствовал себя так же
ничтожно, так же не доверял себе... И у него была,
верно, своя Агафья Михайловна, которой он по-
верял свои планы» (18; 363). Когда же старая ня-
нюшка была вынуждена варить малину согласно
новой методе, Левин «на секунду почувствовал,
что разделяет чувства Агафьи Михайловны, недо-
вольство на то, что варит малину без воды, и вооб-
ще на чуждое щербацкое влияние» (19; 129), о чём
с такой дружелюбной иронией пишет Толстой.
Итак, идиллические мотивы широко и мно-
гопланово запечатлены в романе Толстого «Ан-
на Каренина». Выявление самих этих мотивов,
их источников помогает понять, как же форми-
руется в произведении авторский идеал, каковы
его составляющие, изменяется ли он. Обращение
к идиллической традиции позволяет обозначить
не только духовные ценности героев, степень от-
клонения от них, но и высветить в романе послед-
ней трети XIX века живую душу древнего жанра.
69
Глава II.
ЭСхАтОЛОГИчЕСКАя СИМВОЛИКА
В РОМАНЕ Л. Н . тОЛСтОГО
«АННА КАРЕНИНА»
смерть не любит забвения и всегда неожиданно и
слишком определенно напоминает о себе уходом
родных, друзей, близких. Она забирает их, но воз-
вращает человеку самого себя, ей одной извест-
ным способом заставляя нас увидеть в собствен-
ном существовании «живую жизнь».
В одной из статей С. Н . Булгаков писал об эс-
хатологии как неискоренимой проблеме духовной
жизни людей: «Дитя двух миров, человек может
забыть о своем происхождении и утратить живое
чувство связи с миром иным, лишиться пережива-
ния запредельного наряду с переживанием имма-
нентного, но он не может не знать о предстоящем
ему уходе из этого мира, и в этом причина неиско-
ренимости эсхатологии с ее проблемами в челове-
ческом сознании» [1]. Поэтому неудивительно, что
тема смерти — одна из важнейших в литературе.
Ю. М . Лотман указал на «полный эсхатологи-
ческий цикл», организующий сюжет романа Ново-
го времени: «Существование героя (как правило,
начинается не с рождения), его старение, порча
(впадение в грех неправедного поведения) или ис-
конный дефект <...>; затем смерть, возрождение и
новое, уже идеальное существование (как прави-
ло, кончается не смертью, а апофеозом)» [2].
Проблему смерти и художественного вопло-
щения ее в творчестве Толстого не может обойти
ни один серьезный исследователь наследия вели-
кого писателя.
70
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Во время создания романа «Анна Каренина»
мысль о неизбежности смерти встала перед Тол-
стым во всей своей ужасающей определенности.
Важную роль сыграла и культурно-историческая
ситуация 1870-х годов: «эпидемия самоубийств»,
полемика по проблеме суицида в религиозных, за-
конодательных, научных изданиях [3].
Рассуждая о причинах сложившейся ситуа-
ции, В. А . Котельников пишет: «Уже пушкинская
эпоха несла в себе черты идейной коллизии, ко-
торая составит содержание позднейшей литерату-
ры, — уже она острее переживала «не самый гума-
низм, а кризис гуманизма», переживала «упадок
люциферического сознания», присущего возрож-
денческому человеку и сменявшегося в ту пору
иным самосознанием, в центре которого был «вну-
тренний человек» и вся сопряженная с ним религи-
озно-этическая и философская проблематика» [4].
Многие писатели остро ощущали приближе-
ние новых времен, причем ожидание это окрашива-
лось в апокалиптические тона. Так, Ф. М. Достоев-
ский в «Дневнике писателя» делится с читателями
своими предчувствиями: «Подошли сроки уже чему-
то вековечному, тысячелетнему, тому, что приготов-
лялось в мире с самого начала его цивилизации» [5].
Подобные настроения были характерны
и для писателей последней трети ХХ века: авто-
ры «пытались либо прорваться к отвернувшим-
ся от них читателям с эсхатологическими угро-
зами, либо <...> представили эсхатологическую
опасность в качестве некоего национального ми-
фа, камертона всей русской истории <...> Литера-
тура потянулась к Библии за моральной поддерж-
кой, но, по образному выражению одного из бого-
словов, «начала читать Писание с конца» [6].
71
Как мы отметили в первой главе, отчества
героев «рифмуются»: «Дмитриевич» образовано
от «Дмитрий» — поклоняющийся Деметре, а от-
чество «Аркадьевна» ведет свое происхождение
от культового имени Деметры — Аркадии.
Но смысловая перекличка отчеств героев
оживляет не только идиллический пласт рома-
на, она таит энергию развертывания эсхатологи-
ческой символики в нем. Известно, что в Дмитри-
ев день на Руси справляли поминки по усопшим.
Дмитровская неделя называлась «родительской»,
«дедовской». В субботу перед днем св. Дмитрия со-
вершается поминовение всех усопших.
Уже в первых главах «Анны Карениной» на-
чинает звучать тема конца, исхода, поддерживае-
мая связями с пушкинской «Повестью из римской
жизни», известной Толстому по изданию П. В. Ан-
ненкова 1855 г. Стива дважды шутя декламиру-
ет строки переложения Пушкина «Из Анакрео-
на»: «Узнаю коней ретивых по каким-то их тав-
рам, юношей влюбленных узнаю по их глазам»
(18; 40). Сначала Облонский произносит эти сло-
ва во время приятельского обеда с Левиным, за-
тем повторяет их Вронскому, встречающему мать
(см.: 18; 63).
Эта деталь «просится» быть прокомменти-
рованной, ведь для Толстого, не любившего об-
нажать литературный источник, двойное указа-
ние на пушкинские строки явно семантически
маркировано.
Эти стихи встречаются не только в произве-
дении «Из Анакреона», а, как мы уже обозначили,
в «Повести из римской жизни», главная тема ко-
торой — последний день приговоренного к смерти
72
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Петрония, автора Сатирикона. Основная мысль
акцентирована в следующих строках — стихот-
ворных и прозаических: «Тартар тени ждет мо-
ей. — <.. .> Вход в него для всех открыт. Из него же
нет исхода»; и «мне всегда было любопытно знать,
как умерли те, которые так сильно были пораже-
ны мыслию о смерти» [7].
Исследователи уже давно заметили связь пер-
воначального замысла «Анны Карениной» с пуш-
кинским наброском «Гости съезжались на дачу».
Думается, что пушкинский контекст «Анны Каре-
ниной» необходимо расширить за счет «Повести
из римской жизни». Известно, что в сохранившем-
ся плане неоконченной повести в ее состав входил
и рассказ о египетских ночах Клеопатры. «О Кле-
опатре; наши рассуждения о том. <. ..> рассужде-
ния о падении человека, о падении Бога, об об-
щем безверии». Таким образом, «Повесть...» тесно
связана и с «Египетскими ночами», и с наброском
«Гости съезжались на дачу», и с зарисовкой «Мы
проводили вечер на даче» через образы Клеопа-
тры и Вольской и тему смерти.
За шутливыми декламациями Стивы о влю-
бленных юношах, которых узнают по глазам, уже
слышатся первые тревожные нотки. И Левин
и Вронский будут «поражены мыслию о смерти»,
что приведет обоих к идее (у Вронского опробо-
ванной) самоубийства; оба они лично прикоснут-
ся к тайне небытия у постели умирающих доро-
гих им людей — Николая Левина и Анны, обоих
поразит их смерть. Важно, что в этом эпизоде кос-
венно участвует и Кити, она тоже «почувствовала
всю тяжесть этого мира горя, болезней, умираю-
щих» (18; 249), что помогло ей самой обрести спо-
койствие после московских горестей и облегчить
73
последние дни Николая Левина. Так ненавязчи-
во, но очень последовательно и определенно начи-
нает проступать эсхатологическая символика ро-
мана «Анна Каренина».
Соблазн самоубийства — сильнейшее иску-
шение героев романа Толстого. Потерявший себя,
опустившийся Николай Левин признается брату:
«Уйти бы из этой путаницы и чужой, и своей» (18;
98); Вронский стреляется, «чтобы не было стыдно»
(18; 439); Анна решает избавиться от того, что бес-
покоит, К. Левин прячет шнурок, чтобы не пове-
ситься на нем, и боится ходить с ружьем, чтобы
не застрелиться.
В «Анне Карениной» тема добровольного
ухода из жизни предстает как примета време-
ни. И. Паперно, осмысляя духовную ситуацию
60 – 80-х годов XIX века, отмечает, что именно тог-
да проблема суицида стала предметом всеобщего
интереса. “В годы реформ, совпавшей с интеллек-
туальной революцией — наступлением позити-
визма и атеизма, самоубийство становится одним
из центральных символов эпохи” [8].
На страницах семейного романа Толстого
эта проблема отразилась самым непосредствен-
ным образом. Уже в первой части, в эпизоде сва-
товства Левина, автор мимоходом замечает: “Раз-
говор не умолкал ни на минуту, так что старый
княгине, всегда имевшей про запас, на случай не-
имения темы, два тяжелых орудия: классическое
и реальное образование и общую воинскую повин-
ность, не пришлось выдвигать их» (18; 56) (кур-
сив наш. — Ж. О.) . Метафора «тяжелое орудие» го-
ворит об актуальности этих проблем, которые мо-
гут стать темой светского разговора и на которые
у каждого есть свое мнение. Для нас чрезвычайно
74
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
важно то, что тема о реальном и классическом об-
разовании была акцентирована после самоубий-
ства в январе 1871 г. Платона Демерта, с утра
до ночи корпевшего над изучением латыни и гре-
ческого. «На страницах русской печати самоубий-
ство неоднократно связывалось с классическими
языками, — пишет И. Паперно.
—
Популярной
темой были утверждения, что гимназические тре-
бования по латинскому и греческому языкам от-
ветственны за самоубийства среди учащихся» [9].
Общество, взволнованное ростом случаев суици-
да, среди прочих причин этого указывало и не не-
померные требования по «мертвым языкам» как
на источник суицидальных настроений молодежи.
В рассматриваемой нами сцене внимание
читателя приковано к трем персонажам: Кити,
Вронскому, Левину. На поверхностном, фабуль-
ном уровне повествования — точная психологиче-
ская зарисовка: получивший отказ Левин, счаст-
ливая Кити, веселый, ничего не подозревающий
об этой драме Вронский. Но если мы вспомним ис-
точник адресованных Левину и Вронскому слов
Стивы о «влюбленных юношах», то мы услышим
за оживленным светским разговором гостиной все
те же тревожные нотки, лишь усиленные повторе-
нием. Да, мечты Левина потерпели крах, но Ан-
на еще не приехала, у Вронского еще продолжа-
ется «идеальная любовь», Кити еще ждет от него
предложения, — но уже явно слышен мотив смер-
ти, самоубийства.
Напомним, что в основе сюжета пушкинской
«Повести из римской жизни» лежат повествова-
ние о последнем дне приговоренного к казни Пе-
трония. Важно, что римский консул самовольно
ушел из жизни, предупреждая решение Нерона.
75
В сохранившемся плане повести Пушкин отмечает,
что Петроний рассуждает со своим лекарем «о роде
смерти, избирает теплые ванны и кровь» [10].
В эпизоде сватовства Левина «оживают» тон-
чайшие ассоциативные связи. Актуальный во-
прос о классическом и реальном образовании, свя-
занный с проблемой самоубийства, неожиданно
корреспондирует с художественным воплощени-
ем судьбы Петрония из незаконченной пушкин-
ской повести. Так возникает смысловое притяже-
ние тем самоубийства и античности, что, в свою
очередь, было характерно для осмысления суици-
да во второй половине XIX века. “Тема латинского
и греческого языков ассоциировалась с парадиг-
мой “самоубийство и античность” [11].
Исследователями давно замечено, что вре-
мя действия романа соотносится со временем
Рима эпохи упадка. «Из разрозненных подроб-
ностей и брошенных как бы вскользь реплик
в романе Толстого складывается цельная кар-
тина современного Рима эпохи упадка» [12].
Восприятие своего времени как «эпохи новей-
шего язычества» было характерно и для мно-
гих публицистов в 70-е гг.: Н. К . Михайловского,
С. М. Степняка-Кравчинского.
Толстой гениально создает сложный смысло-
вой комплекс. Шутливые слова Стивы, так искус-
но вплетенные в ткань произведения, корреспон-
дируют с их пушкинским источником, а тесная
связь между «Повестью из римской жизни» и «Еги-
петскими ночами» поддерживается и темой само-
убийства, ведь вызов Клеопатры («Ценою жизни
ночь мою!..») есть явная провокация суицида.
Так «вырастает» одно из «бесчисленных
сцеплений» романа, где тонкий психологизм,
76
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
фабульный интерес, реальные приметы времени,
обращение к опыту великого предшественника —
компоненты гениального композиционного реше-
ния, благодаря которому каждый образ пульсиру-
ет, развивается, наполняясь новыми оттенками
смысла, словом, живет, готовя читателя к финаль-
ным сценам произведения.
От творчества Пушкина можно провести еще
одну важную художественную параллель, а имен-
но осмысление своего времени как «века желез-
ного», в духе гесиодовского понимания всемирной
истории [13]. В стихотворении «При посылке брон-
зового сфинкса» читаем:
Кто на снегах возрастил
Феокритовы нежные розы?
В веке железном, скажи,
кто золотой угадал?
«Век шествует путем своим железным», —
писал Баратынский.
Интересна и еще, кажется, не отмечена ис-
следователями другая параллель между эпизо-
дом романа Толстого и размышлениями Пушки-
на: «Барский дом дряхлеет. Во флигеле живет не-
мец-управитель и хлопочет о проволочном заводе»
[14].
В имении Вронского тоже есть немец-управи-
тель, Анна так представляет его Долли: «Потом ты
увидишь управляющего. Немец, очень хороший и
знает свое дело» (19; 195). Этот немец за обедом
начнет объяснять устройство жатвенной маши-
ны: «Все сводится к тому... Нужно высчитать цену
проволоки <...> Немец уже взялся было за карман,
где у него был карандаш в книжечке, в которой он
77
всё вычислял, но, вспомнив, что он сидит за обе-
дом, и заметив холодный взгляд Вронского, воз-
держался. — Слишком сложно, будет очень много
хлопот...» (19; 207).
Это почти буквальное совпадение не случай-
но, оно «вписывается» в поэтику романа, прибав-
ляя еще одну опору в становлении эсхатологиче-
ского плана произведения. Анна пытается объ-
яснить принцип действия жатвенной машины
и говорит, что ее механизм работает, как ножни-
цы. Пылкий Весловский, любуясь прекрасными
руками Анны, поправляет ее: «Скорее ножички
перочинные» (19; 206).
Перочинный ножичек сразу вызывает вос-
поминание о «разрезном ножике», подозрительно
часто обращающем читательское внимание в на-
чале произведения, в описании возвращения Ан-
ны домой. Об этом ножике на полутора страницах
сказано четырежды.
Сначала мы узнаем, что Анна, «не предвидя
интереса от разговора» с дамами, взяла из своей
сумочки разрезной ножик и английский роман»
(18; 106). (Интересно, что Долли была пораже-
на новой европейской роскошью Воздвиженского,
о которой «она читала только в английских рома-
нах, но никогда не видала еще в России в дерев-
не») (19; 191).
Далее говорится о том, что Анне «делать было
нечего, и она, перебирая своими маленькими
руками гладкий ножичек, усиливалась читать».
«Почувствовав стыд и оскорбленное удивление
и еще не отдавая себе отчет в этом внезапно
охватившем ее ощущении, она оставила книгу,
откинулась на спинку кресла, крепко сжав в обеих
руках разрезной ножик» (19; 107).
78
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
И последний «кадр», запечатлевший эту
странную игру, в которую вовлечены героиня тол-
стовского романа, английский роман и разрезной
ножик: «Она презрительно усмехнулась и опять
взялась за книгу, но уже решительно не могла по-
нимать того, что читала. Она провела разрезным
ножом по стеклу, потом приложила его гладкую
и холодную поверхность к щеке и чуть вслух не за-
смеялась от радости, вдруг беспричинно овладев-
шей ею» (18; 107).
На бытовом уровне «игра» объясняется очень
прозаично: если читать книгу, то для этого про-
сто необходим разрезной ножик. Но в глубине
произведения ножик оказывается символом ро-
ковой, смертельной страсти Анны. О . Сливицкая
дает следующее философское осмысление приро-
ды страсти: в этом чувстве, по ее мнению, «есть
безмерная глубина: она рассекает толщу жизни
до тех бездн, где бушуют силы хаоса, где человек
утрачивает не только способность управлять сво-
ей судьбой, но и сколько-нибудь понимать себя.
В страсти есть неотвратимость: она не знает пути
назад и в стороны. Наконец, в страсти есть узость:
недаром свет клином сходится. Там, где путь рез-
ко прочерчен, возникает тема рока» [15].
Именно так показана страсть в произведении
Л. Н . Толстого: читая книгу жизни, воспринимае-
мую как любовный роман, режешь себя по живо-
му, иначе книга останется непрочитанной.
Мотив предрешенности, неизбежности, пре-
допределенности уже четко звучит в этой почти
кинематографической сцене, где главные герои —
женщина, книга, ножик. Важно вспомнить, что
Анна будет писать детскую книгу и воспринимаь
это занятие как «чудеса терпения». Переменить
79
книгу жизни Анна не может, и когда ей становит-
ся невыносимо день за днем разрезать листы соб-
ственного существования, она принимает реше-
ние «оставить книгу», потушить свечу, при кото-
рой возможно чтение — жизнь.
Образ разрезного ножика в произведении
Л. Н . Толстого, несомненно, связан с образом же-
лезной дороги в романе. Уже давно замечено, что
«железная дорога... играет в романе какую-то зло-
вещую, мистическую роль» [16].
Вообще, образ железа, железной дороги, же-
лезного пути (во времени и пространстве) несо-
мненно связан в русской культуре с идеей смерти
и имеет античные (Гесиод) и библейские источни-
ки. В первой книге Моисеевой Бытие есть упоми-
нание о потомке Каина — Тувалкаине — «коваче
всех орудий из меди и железа» (Быт., 4 : 22). О пу-
ти Каина и каинитов как «пути рабства миру» пи-
сал С. Н . Булгаков [17]. Представление о том, что
городская и индустриальная цивилизация пошла
по «пути Каина» было в начале ХХ века в России
«общим философским местом» [18].
Видимо, такая ситуация была подготовлена
одной из линий развития символизма отечествен-
ной словесности, и роман Толстого сыграл в этом
процессе немаловажную роль.
В «Анне Карениной» слова «железнодорож-
ный», «железный» и «смертоносный» семантиче-
ски близки.
Известен интерес Толстого к русским загово-
рам, поговоркам, пословицам [19]. Возможно, он
знал и такой заговор: «Железо, уклад, медь, сталь
на меня не ходите, воротитеся ушьми и боками
<...> Как у мельницы жернова вертятся, так бы
железо, уклад, сталь и медь вертелись бы кругом
80
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
меня, а в меня не попадали, а тело мое бы было
от вас не окровавлено, душа не осквернена» [20].
Здесь предельно обнажено представление о смер-
тоносности изделий из железа, оскверняющих
и тело, и душу.
Такое представление о губительном дей-
ствии железа отразилось и в средневековых па-
мятниках. Например, в переводном памятнике,
чрезвычайно распространенном в XVI – XVIII вв.
(известно 130 списков разных редакций) “Пре-
ние Живота со Смертью”, есть описание вооруже-
ния Смерти: “Носяще на себе она, смерть, великий
кошель всяких оружии полон: мечи, ножи, пилы,
серпы, уды, стрелы, теслы, бритвы, сечива, оскор-
ды, рожны, копия и ина незнаема, ими же казно-
действует вся человеки различными образы” [21].
Железная дорога в романе Л. Н. Толстого “Ан-
на Каренина”, несомненно, знак эсхатологический.
Здесь постепенно создается образ обители
смерти, пространства, где совершится трагиче-
ская развязка событий.
Впервые упоминание о железной дороге мы
встречаем уже в третьей главе первой части ро-
мана. Оставшиеся без присмотра дети Облонско-
го играют в железную дорогу. “Я говорила, что
на крышу нельзя сажать пассажиров, — кричала
по-английски девочка, — вот, подбирай!” “Все сме-
шалось, — подумал Степан Аркадьич, — вон дети
одни бегают”. И, подойдя к двери, он кликнул их.
Они бросили шкатулку, представлявшую поезд,
и вошли к отцу” (18; 10). Слова Стивы “все сме-
шалось” связывают эту сцену с началом романа,
где дом Облонских сравнивается с постоялым дво-
ром. “Все члены семьи и домочадцы чувствовали,
что нет смысла в их сожительстве и что на каждом
81
постоялом дворе случайно сошедшиеся люди бо-
лее связаны между собой, чем они” (18; 3). Этот ху-
дожественный прием готовит описание гостини-
цы, в которой умирал Николай Левин, явно ори-
ентированной на образ железной дороги [22].
Под колесами поезда погиб сцепщик вагонов,
что, как мы помним, показалось Анне “дурным
предзнаменованием”. В главе, где описана неле-
пая смерть мужика, вновь обнажаются глубинные
связи романа. Так, первой вестью об этом ужасном
несчастном случае было сообщение о том, что че-
ловек бросился под поезд, вернее, молва доносит
две версии произошедшего: самоубийство и не-
счастный случай. “Что?.. Что?.. Где?.. Бросился!..
Задавило! — слышалось между проходившими”
(18; 69).
Эта первоначальная путаница в предположе-
ниях о причине смерти сцепщика отнюдь не слу-
чайна. С одной стороны, так на страницах ро-
мана вновь заявляет о себе тема самоубийства,
с другой — в этом эпизоде косвенно отразилось
представление о суициде как одном из “видов” нее-
стественной смерти, что было причиной их смеше-
ния, неразличения. Так, Ф. Арьес пишет об особен-
ностях восприятия неестественной смерти в Сред-
невековье, отмечая, что подобные представления
сохранялись вплоть до XVII века: “Внезапная
смерть нарушала мировой порядок, в который ве-
ровал каждый. Она была абсурдным орудием слу-
чая, иногда выступавшего под видом Божьего гне-
ва. Вот почему mоrs repentina считалась позорной
и бесчестящей того, кого она постигла” [23]. Жерт-
ва внезапной смерти не могла быть невинной, она
была запятнана “низменностью” самой смерти.
Об этой особенности восприятия скоропостижной,
82
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
неестественной кончины пишет и И. Паперно,
комментируя “Инструкцию патриарха Андриана
поповским старостам или благочинным смотрите-
лям от 26 декабря 1697 года”, где “явно смешива-
ются представления о самоубийстве с другими ти-
пами неестественной смерти” [24].
Итак, смерть мужика — еще один эпизод,
с помощью которого Л. Н . Толстой художественно
воплощает проблему ухода из жизни. Важно, что
именно стихия слухов, молва доносят до читате-
лей и Анны известие об ужасной участи безымян-
ного сцепщика: так автор воссоздает, воскрешает
народный характер восприятия различных “пу-
тей” ухода из жизни, смерти праведной, благоче-
стивой и недостойной, без покаяния.
Особую смысловую нагрузку приобретает
в этой связи разговор неизвестных господ, обсуж-
дающих произошедшее:
“— Вот смерть-то ужасная! — сказал какой-
то господин, проходя мимо. Говорят, на два куска.
—
Я думаю, напротив, самая легкая, мгно-
венная, — заметил другой” (18; 70).
В словах первого еще слышен отзвук народ-
ных представлений, в ответе другого — уже совре-
менное автору восприятие смерти, различающее
не благочестивый и недостойный уход из жизни,
а мучительный и легкий.
И вновь — “скрепы” с последними главами ро-
мана. Толстой как бы невзначай обронил: “Врон-
ский и Степан Аркадьевич пошли за народом узна-
вать подробности несчастия <...> Облонский и Врон-
ский оба видели обезображенный труп” (18; 69).
В восьмой части произведения говорится, что Сти-
ва отчаянно “рыдал над трупом сестры” (19; 356),
а Вронский вспоминает ее “бесстыдно растянутое
83
посреди чужих окровавленное тело” (19; 362). В на-
чале произведения эти два героя были поражены
видом трупа мужика-сцепщика, в конце романа —
своего любимого человека, Анны.
Сцена первой встречи Анны и Вронского на-
сыщена эсхатологической символикой и тесно
связана с финальными сценами романа. Не толь-
ко тема смерти, но и тема самоубийства звучит
в ней, уже предопределяя трагический исход этой
страсти.
Для подобных художественных решений
автора были определенные объективные исто-
рические предпосылки. В газетных отчетах
1860 – 1880-х гг. особое внимание уделялось опи-
санию тела самоубийцы, в этих очерках преобла-
дали образы разъятого на части, разлагающегося
трупа. И . Паперно считает, что “эти образы смер-
ти, причины которой, несмотря на произведен-
ное полицейское расследование и медицинское
вскрытие, оставались малоизвестны, выступали
и как символы пределов познания” [25]. В черно-
виках к роману есть эпизод, удивительно точно
передающий недоумение живого человека перед
обезображенным трупом, его тайной.
Узнав о гибели Анны, Левин “поехал на ту
станцию и увидел ее изуродованное тело и пре-
лестное мертвое лицо <...> На Левина нашло чув-
ство ужаса за себя. “Организм разрушен и ниче-
го не осталось, — подумал он. — Но почему же он
разрушен? Все части целы, сила никуда не пере-
шла. Куда же она делась?” — начал думать он.
И вдруг, взглянув на прелестное в смерти лицо
Анны, он зарыдал над своей жалостью и своими
мыслями перед этой тайной, без разрешения ко-
торой нельзя жить” (20; 231).
84
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Итак, интерес к телу самоубийцы и вообще
человеку, умершему неестественной смертью, по-
догреваемый в средствах массовой информации
во второй половине XIX века, был художествен-
но переосмыслен Толстым в его “семейном” рома-
не. Это позволило автору построить “подмостки”
для финальных сцен произведения.
Проанализируем еще один эпизод, позволя-
ющий говорить о ключевой роли образа железной
дороги в становлении эсхатологической символи-
ки всего романа.
Описывая вагон поезда, в котором Анна воз-
вращается в Петербург, Толстой ориентирует его
на образ преисподней. Пространство смерти опре-
деляется как “мрачное” (здесь царит “полусвет”,
“колеблющийся мрак”), безвоздушное (в вагоне
“давит дыхание”, Анна выходит на станцию, что-
бы “надышаться”).
Безжизненность подчеркивается и монотон-
ной повторяемостью, механистичностью происхо-
дящего: “Далее все было то же и то же: та же тря-
ска с постукиванием, тот же снег в окно, те же бы-
стрые переходы от парового жара к холоду и опять
к жару, то же мелькание тех же лиц в полумраке
и те же голоса” (18; 106).
Создается новая реальность, в которой теря-
ется привычное ощущение времени и простран-
ства. На Анну постоянно находят “минуты сомне-
ния: вперед ли едет вагон, или назад, или вовсе
стоит” (18; 107). В один узел связана символика
цвета и звука: мрачность вагона и “плачевный”,
“мрачный” “рев свистка паровоза”. “Стук дверей”,
“скрип”, “звуки молотка по железу”, скрежет же-
лезного оторванного листка, крики людей — не-
мыслимая, ужасающая адская какофония!
85
В эпилоге романа “Война и мир”, в его теоре-
тической части Толстой, стремясь выяснить при-
чину “движения народов”, вспоминает противоре-
чивые суждения историков, сравнивая их с людь-
ми, спорящими о том, какая сила движет паровоз:
“черт это делает или немец, вращение колес или
ветер, относящий дым” (12; 305).
В легенде “Разрушение ада и восстановле-
ние его”, написанной уже после “Анны Карени-
ной”, Толстой рассказывает, как Вельзевулу уда-
ется восстановить ад. Сатане помогают в этом дья-
волы, среди которых и дьявол путей сообщения:
“Я внушаю людям, что для их блага им нужно как
можно скорее переезжать с места на место. И лю-
ди, вместо того, чтобы улучшать свою жизнь каж-
дому на своих местах, проводят большую часть ее
в переездах с места на место...” (34; 14).
Итак, в творчестве Толстого, как и в русской
словесности второй половины XIX века вообще, об-
раз железной дороги воспринимался под знаком
эсхатологии.
В одноименном стихотворении Некрасова
железная дорога — даже не кладбище, а какое-
то усыпанное костями адово место, где не могут
найти покой жертвы этого монстра цивилиза-
ции. Вспоминается и апокалиптическая “звезда
Полынь”, сопряженная в сознании героя рома-
на “Идиот” с “машиной новейшего устройства” —
природой, материей, не пощадившей “великое
и бесценное существо”. А. Блок, М. Волошин, А. Бе-
лый — продолжили эту традицию уже в ХХ веке.
В главе “Смерть” при описании гостини-
цы, в которой умер Николай Левин, встреча-
ется определение, еще более усиливающее се-
мантическую близость слов “железнодорожный”
86
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
и “смертельный”, “смертоносный”: “Грязь, пыль,
неряшество везде, и вместе какая-то новая, совер-
шенно железнодорожная самодовольная озабо-
ченность этой гостиницы» (курсив наш — Ж . О .)
(19; 58). «Чугунная сквозная, мрачная и неприят-
ная лестница» — явная проекция железной доро-
ги. «Пыльный восковой букет цветов» — нагнетает
ощущение близости смерти, почти присутствия ее.
Описание номера гостиницы «переклика-
ется» с описанием вагона поезда, в котором Ан-
на возвращается в Петербург. Вот некоторые об-
щие черты: замкнутое пространство — «малень-
кий грязный нумер» и тесный вагон; ощущение
нечистоты (Каренину, приехавшему к смертельно
больной Анне (!), знакомо чувство «усталости и не-
чистоты, производимые ночью в вагоне»); нехват-
ка свежего воздуха. Левин не мог забыть «пропи-
танный удушливым запахом нечистот» воздух,
а Анна, напомним, выходя на платформу, гово-
рит: «Мне надышаться хочется».
Суетность людей — еще одна отличитель-
ная черта в описании номера гостиницы и ва-
гона поезда. Так, Анне мешала «возня и ходь-
ба», «ей нельзя было не прислушаться к звукам»
(18; 106), а в гостинице «за тонкой перегородкой
слышится говор» (18; 60). Также косвенно сбли-
жает эти образы упоминание о «больной даме»,
ехавшей в одном вагоне с Анной. Есть даже пря-
мые переклички. Анна читала, как героиня ро-
мана ухаживает за больным, и ей хотелось хо-
дить неслышными шагами по комнате больного
(18; 107). А Кити, приехав вместе с мужем к Ни-
колаю, «легко ступая, бесшумно затворила дверь,
неслышными шагами... быстро подошла к одру
больного» (19; 61).
87
Итак, образы железа, железной дороги, раз-
резного ножика символизируют и неотврати-
мость смерти, и роковую страсть, и пространство
небытия.
Вернемся к образу «перочинного ножич-
ка», связанного, как мы уже сказали, с образом
разрезного ножика. Анна, напомним, пыталась
объяснить принцип действия жатвенной ма-
шины, бывшей тогда еще в диковинку: Карени-
на и Вронский видели ее на выставке (т.е . вновь
сквозит образ «машины новейшего устройства»
из романа Ф. М. Достоевского «Идиот»).
Указание именно на такого рода механизм
играет существенную роль для становления эс-
хатологического плана романа, ведь образы
жатвы и косьбы в средневековых памятниках
часто символизировали непрочность человече-
ской жизни.
И. Н . Жданов, например, указывает на это
в книге «К литературной истории русской бы-
левой поэзии». «В средневековых памятниках
смерть — косарь, который подкашивает челове-
ческие существования, как траву» [26].
Далее автор приводит цитату из уже упо-
минавшегося нами «Прения...»: «Смерть гово-
рит: «Прихожу от единого царства, где тех по-
жахъ равно». Живот замечает: «И ты, косец, ко-
си свой плодъ». Такое представление отразилось
и в древнерусской литературе, например, в «Ска-
зании о Борисе и Глебе». Глеб, узнав о смер-
ти брата и понимая, что пришел и его послед-
ний час, обращается к убийцам: «Не губите меня,
в жизни юного, не пожинайте колоса, еще не со-
зревшего, соком беззлобия налитого! Не срезайте
лозу, еще не выросшую, но плод имеющую!» [27]
88
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Это изображение смены жизни и смерти
в виде косьбы и жатвы — библейского проис-
хождения. В Книге Пророка Иеремии читаем:
«...ибо смерть входит в наши окна, вторгается
в чертоги наши, чтобы истребить детей с ули-
цы, юношей — с площадей. «Скажи: Так гово-
рит Господь: «И будут повержены трупы людей,
как навоз на поле и как снопы позади жнеца —
и некому будет собрать их!» (Иерем. 21 – 22).
В Псалме 36 тоже сравнивается греховная
жизнь человека с подкошенной травой: «Не рев-
нуй злодеям, не завидуй делающим беззако-
ние — ибо они, как трава, скоро будут подкоше-
ны, как зеленый злак, увянут» (Пс. 36; 1 – 2).
Подчеркнем, что образ ножа в русской ли-
тературе обладает особой семантической нагруз-
кой. Уже в «Повести временных лет» в послании
Владимира к Давыду и Олегу Святославичам
находим упоминание о ноже как символе смуты,
разделения, разрушения родственных связей:
«Да поправим зло, случившееся в Русской земле
и среди нас, братьев, ибо нож в нас брошен» [28].
В «Повести об ослеплении Василька Перебовль-
ского» образ ножа — средство раскрытия ду-
шевного состояния Василька. «Увидел Василь-
ка торчина, точившего нож, и понял, что хотят
его ослепить, и возопил к Богу с плачем вели-
ким и стенанием». Через несколько строк чита-
ем: «И приступил торчин, <...> держа нож и хо-
тел ударить ему в глаз» [29].
Нельзя не отметить и особую роль рого-
жинского ножа в образной системе романа
Ф. М . Достоевского «Идиот». В сцене посещения
Мышкиным дома Парфена, на последней стра-
нице третьей главы второй части романа, слова
89
«нож» и «ножик» встречаются шесть раз. Кня-
зю Мышкину не давал покоя этот предмет, буд-
то бы с ним была связана какая-то тайна или
предсказание. «Это был довольно простой но-
жик, с оленьим черенком, нескладной, с лезви-
ем вершка в три с половиной, соответствующей
ширины <...>
—
Ты листы, что ли, им разрезаешь? —
спросил князь, но как-то рассеянно, все еще как
бы под влиянием сильной задумчивости.
—
Да, листы...
—
Это ведь острый нож?
—
Да, садовый. Разве садовым нельзя
разрезать листы?» [30]
Достоевский, казалось бы, совершенно не-
уместно заставляет читателя следить за пере-
мещением ножика, который оказывается то на
столе, то в книге, то в руках Мышкина, то Пар-
фена. Ножик Рогожина оказывается таким же
«дурным предзнаменованием», как перочин-
ный и разрезной ножики в романе Л. Н . Тол-
стого «Анна Каренина». Недаром перед «эпизо-
дом с ножиком» Парфен вспоминает слова На-
стасьи Филипповны: «За тебя, как в воду иду!»
[31] сама Настасья Филипповна давно чувству-
ет, что в доме Рогожина спрятана обмотанная
шелком бритва и что Парфен убьет ее. Над Ан-
ной, как и над Настасьей Филипповной, — не
просто предвестие смерти, смерти насильствен-
ной, а именно предсказание самоубийства [32].
Жатвенная машина в романе «Анна Карени-
на» соотносится с перочинным ножиком, а тот —
с разрезным, и, наконец, с железной дорогой, об-
разуя вокруг Анны что-то подобное железным ти-
скам, из которых невозможно вырваться.
90
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Теперь можно по-новому «прочитать» сцену
косьбы Левина с мужиками. В описании сенокоса
присутствуют те же мотивы, что и при описании
возвращения Анны в Петербург, но они имеют со-
всем иное значение. Мы слышим стуки по железу:
«лязг кос», звук столкнувшихся кос, «свист бруска
по оттачиваемой косе», перемежающийся с «весе-
лыми криками косцов» (18; 270).
Левин теряет чувство времени и простран-
ства, ощущая, что «какая-то внешняя сила» дви-
жет им. Обращают на себя внимание и мужики,
развязывающие «мешочки с хлебом» (параллель
образу мужика с мешком через плечо, приехав-
шим одним с Анной поездом в Москву, и мужи-
ка с мешком в кошмаре Анны). Но в описании со-
вместной косьбы Левина с мужиками нет упоми-
нания ни об ужасе ни о прелести страсти; забытьё
Левина приводит к совершенно иным последстви-
ям: Константин чувствовал «всё сознающее себя,
полное жизни тело»; «это были самые блаженные
минуты» (18; 267).
В этой сцене отчетливо слышны мотивы тру-
довой идиллии, воссоздающие ситуацию радост-
ного, немеханизированного труда.
Существенную роль в становлении эсхато-
логического плана романа играет образ Николая
Левина.
В исследованиях, посвященных роману «Ан-
на Каренина», об образе Николая Левина обыч-
но пишется немного, иногда даже ему отводится
чуть ли не факультативная роль. Так, например,
В. А. Жданов мотивировал введение этого обра-
за необходимостью «дать ход философским ис-
каниям», «показать многогранность характера»,
91
«умственные потребности и интересы» [33] его
брата Константина.
Однако старший Левин задуман Толстым
как фигура самостоятельная, сложная, глубоко
трагическая, особенно в последних вариантах, где
прообразом для Николая послужил, как известно,
брат писателя — Дмитрий. Эпизоды, посвящен-
ные Н. Левину, появились в конце работы над
текстом произведения, исправлялись в корректу-
ре, то есть уже тогда, когда произошло изменение
авторской установки от любовного к философско-
му роману.
Роль образа Николая Левина в «лабирин-
те сцеплений» романа Толстого очень велика.
В своих размышлениях старший Левин затраги-
вает важнейшие темы произведения: «мысль се-
мейную», поиска веры и, в большей степени, про-
блему смерти. Особенно интересно сравнить рас-
суждения Николая в черновых вариантах «Анны
Карениной» (там они более развернуты) и канони-
ческом тексте романа.
Так, высказывая свои мысли о родственных
и супружеских связях, Н. Левин говорит брату, что
понять «все настоящее, коренное» возможно лишь
после смерти. «Мы поймем то, что нас с тобою свя-
зывает, <...> то, что связано с ней (Машей, в окон-
чательном тексте Марией Николаевной — Ж . О.),
<...> то, что меня с ней связывает, то, что мы с ней
при свете нашей любви видим друг в друге» (20,
174).
Здесь подчеркивается таинственный харак-
тер связей родственников и супругов, происходя-
щий из-за того, что говоря словами Ф. М. Досто-
евского, «корни наших мыслей и чувств не здесь,
а в мирах иных» [34].
92
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
В окончательном тексте вместо пьяной ти-
рады Николая (разговор происходил после пятой
рюмки водки) показаны его воспоминания о роди-
тельском доме и просьба-приказ младшему бра-
ту: «Да смотри же, ничего не переменяй в доме,
но скорее женись и опять заведи то же, что было.
Я тогда приеду к тебе, если твоя жена будет хоро-
шая» (18, 97).
Так в словах Николая впервые начинает зву-
чать мотив необходимости восстановления и под-
держания семейно-родовых отношений, в полную
силу заявивших о себе в эпилоге «Анны Карени-
ной» в рассуждениях Константина Левина.
В черновиках «Анны Карениной» сообщается
о том, что Николай занят переводом Библии, на-
звана и любимая его книга Иова. О периоде на-
божности сказано попутно и совсем немного. В ка-
ноническом тексте об этой поре жизни Николая
упомянуто дважды, указана причина его внезап-
но вспыхнувшей религиозности: он искал в вере
«помощи, узды на свою страстную натуру» (18, 91).
Именно помощи просил у Бога и Константин Ле-
вин, вступая в брак, и удивлялся неожиданной,
как ему показалось, «уместности» слов церковной
службы: «Как они догадались, что помощи, имен-
но помощи? <...> Именно помощи мне нужно те-
перь» (18, 19).
Изучение творческой истории романа не по-
зволяет говорить о коренной переработке Толстым
образа Н. Левина, и все же есть отличия, и весьма
существенные, между тем, как он показан в чер-
новиках и в окончательном варианте произведе-
ния. Эти отличия фиксируют усиление роли Ни-
колая Левина в становлении эсхатологического
плана романа Толстого.
93
Особенно ярко эти изменения проявились
в описании портрета Н. Левина. Вот портрет, запе-
чатленный в рукописях: «Маленький, нескладный
рост, растрепанная, грязная одежда, невьющиеся
густые висящие на морщинистый лоб взлохмачен-
ные волосы, короткая борода, не растущая на ще-
ках, усы и брови длинные и висящие вниз на гла-
за и губы, худое, желтое лицо и блестящие, непри-
ятные по своей проницательности глаза» (20, 169).
В окончательном тексте портрет совершенно
иной, и дело даже не в изменении некоторых объ-
ективных признаков (Николай показан теперь че-
ловеком высокого, даже огромного роста), а в том,
что изменился сам принцип подачи портрета. Ес-
ли раньше подчеркивалась «некрасивость и мрач-
ность» Н. Левина, то теперь акцентируется «ди-
кость и болезненность» его. В рукописях портрет
статический, в изданном романе — портрет ди-
намический: «Он был еще худее, чем три года то-
му назад, когда Константин Левин видел его в по-
следний раз. < .. .> И руки и широкие кости каза-
лись еще огромнее. Волосы стали реже... и совсем
другое, дикое, страдальческое и жестокое выраже-
ние остановилось на его исхудалом лице» (18, 92).
Портрет в законченном тексте отражает
не столько индивидуальные черты внешности Ни-
колая, сколько приметы пути к смерти, явно ухуд-
шающегося физического состояния его.
Встреча Левиных знаменует этапы этого пу-
ти Николая к неизбежному концу. Когда он при-
езжает в родное имение, Константин ужасает-
ся чудовищной перемене облика брата: «Как ни
страшен был брат Николай своей худобой и болез-
ненностью прежде, теперь он еще похудел, еще из-
немог. Это был скелет, покрытый кожей» (18, 365).
94
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Наконец, последняя встреча Левиных и без-
жалостное авторское описание: «В маленьком гряз-
ном нумере <...> на отодвинутой от стены кровати
лежало покрытое одеялом тело. <. ..> Это мертвое
тело был живой брат» (19, 60). «Константин и ожи-
дал найти физические признаки приближающей-
ся смерти более определенными, большую сла-
бость, большую худобу, но все-таки почти то же
положение» (19, 59), он хотел увидеть смертельно
больного, но живого брата, а увидел мертвое тело.
Итак, образ Николая играет важную роль
для становления эсхатологического плана романа
«Анна Каренина». Закономерно, что именно Ни-
колай озвучивает мотив ужаса перед смертью пер-
вым: «Ох, не люблю я тот свет! Не люблю, — ска-
зал он, остановив испуганные дикие глаза на ли-
це брата. — И ведь вот кажется, что уйти изо всей
мерзости, путаницы, и своей, и чужой, хорошо бы
было, а я боюсь смерти, ужасно боюсь смерти. —
Он содрогнулся» (18, 48).
Страх этот Николай испытал задолго до Кон-
стантина. Старший Левин несет свое знание
об ужасе смерти, это его роль в романе. Констан-
тин, принявший знание Николая, научился жить,
ощущая все разрушающее действие этого чувства.
Важно отметить, что признание жизни как
«мерзости, путаницы, и своей, и чужой» впервые
звучат в речи... Анны (!), являющейся для многих
исследователей воплощением «живой жизни».
В ответ на благодарность Долли (прозорливо
отметившей «неспокойный дух заботы» золовки, со-
бирающейся домой), Анна вдруг совершенно нео-
жиданно «проговаривается»: «Не говори этого, Дол-
ли. Я ничего не сделала и не могла сделать. Я ча-
сто удивляюсь, зачем люди сговорились портить
меня. Что я сделала и что могла сделать?» (18; 104).
95
В рассуждениях Анны постепенно усиливает-
ся мотив противопоставления себя и Божьего ми-
ра, себя и других людей. После объяснения с му-
жем, понимая, что положение ее стало не опреде-
ленным, а, наоборот, безвыходным, почувствовала
«внутренний ужас».
«Неужели они не простят меня, не поймут,
как это все не могло быть иначе?» — сказала она
себе.
Остановившись и взглянув на колебавшиеся
от ветра вершины осины с обмытыми, ярко бли-
стающими на холодном солнце листьями, она по-
няла, что они не простят, что всё и все к ней те-
перь будут безжалостны, как это небо, как эта зе-
лень» (18; 306—307). Кажется странным, что Анна
Каренина, светская дама, обращается к небу, зе-
лени, ощущая трагическую невозможность про-
щения ее ими. Эти строки Толстого переклика-
ются со строками «наивной» идиллии Феокрита,
описывающими чувства Дафниса. Умирающий
от любви, он говорит:
Прости, Аретуса!
Светлые реки, простите,
бегущие с высей Тембрийских! <...>
Эрос меня увлекает, я чувствую,
в бездну Аида! [35]
Эта явная перекличка обнажает идилличе-
ское «происхождение» образа Анны. Вот почему
она оказалась беззащитной перед страстью, став-
шей для нее роковой.
Показывая состояние Анны в комментируе-
мой нами 15 главе 3 части романа, Толстой ак-
центирует внимание читателя на важнейшем
96
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
для становления эсхатологического плана про-
изведения мотиве двоения. «Ей не только бы-
ло тяжело, но она начинала испытывать страх
перед новым, никогда не испытанным ею ду-
шевным состоянием. Она чувствовала, что в ду-
ше ее все начинает двоиться, как двоятся ино-
гда предметы в усталых глазах. Она не знала
иногда, чего она боится, чего желает. Боится ли
она и желает ли она того, что было, или того, что
будет, и чего именно она желает, она не знала»
(18; 305).
Источником этого мотива является христи-
анское понимание человеческой природы: «До-
бра, которого хочу, не делаю, а делаю зло, кото-
рого не хочу» (Рим., 7 : 19). В этих словах апо-
стола Павла заключена важнейшая антиномия
человеческого существа, трагически раздвоен-
ного в результате грехопадения.
Прослеживая художественную реализа-
цию означенного мотива, возможно проследить
этапы духовного пути Анны, которые мы бы
обозначили следующим образом: «Идеал всего
умного, доброго, красивого, грациозного» [36] —
«потерянная женщина» — «преступница».
Уже в сцене бала в «обаянии», «возбуждаю-
щей прелести» главной героини Толстой настой-
чиво подчеркивает «что-то ужасное и жестокое»
(18; 89), «что-то чуждое, бесовское». Слово «пре-
лесть» явно употребляется здесь не в обычном,
светском значении. В этом эпизоде романа оно
означает почти то же, что «обольщение». Мотив
двоения усиливается в описании состояния Ан-
ны в вагоне поезда: «Аннушка подле нее или чу-
жая? Что там, на ручке, шуба ли это или зверь?
И что я сама тут? Я сама или другая?» (18; 106).
97
Вопросы Анны удивительно точно воспроиз-
водят состояние потерянности человека, его пре-
бывания среди бытийного хаоса. Так, сначала она
не может понять, кто перед ней: знакомый или чу-
жой («Аннушка или чужая»), затем Анна не в со-
стоянии различить живое и неживое, существо
и вещь (шуба — зверь), и, наконец, явлена пол-
ная невозможность самоидентификации (Я или
другая). Обращает внимание «рифмовка» перво-
го и последнего вопроса (Аннушка — я
—
другая),
перекличка имен, дублируя, усиливает ощуще-
ние абсолютной потерянности прелестной и уже
прельщенной Карениной.
Рассмотренная вне связи с предыдущим эпи-
зодом, эта сцена может быть целиком истолкова-
на в духе романтической эстетики [37]. Но если
учитывать контекст романа, то станет очевидным,
что здесь есть опора и на традицию христианской
мистики.
Анна еще может освобождаться по собствен-
ной воле от состояния «дьявольской одержимо-
сти», «плененности»: «Ей страшно было отдавать-
ся этому забытью. Но что-то втягивало в нее, и она
по произволу могла отдаваться ему и воздержи-
ваться» (18; 108).
Перелом наступил после сближения с Врон-
ским. Параллельно обозначим также существен-
ную роль образа Алексея Вронского в становлении
эсхатологической символики романа. В чернови-
ках, описывая состояние возвращающейся домой
Анны, автор перечисляет видения, смущавшие
ее: «Она не спала всю ночь. И всю ночь в стран-
ном беспорядке и в самых странных сочетаниях
она видела и слышала действительные и вообра-
жаемые предметы и звуки. Бледное морщинистое
98
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
лицо старушки в чепце под колеблющимся светом
фонаря, Вронский, просящий прощения и пред-
лагающий царство и отбирающий билеты <...>,
и толчки красных огней, скрипящих под давлени-
ем колес, и красные огни глаз Вронского, режу-
щие глаза до тех пор, пока их не заносит снегом...»
(20; 189) (курсив наш. — Ж.О.).
Здесь явно «прочитывается» евангельский
сюжет о третьем искушении Христа в пустыне.
«Опять берет Его Диавол на весьма высокую го-
ру, и показывает ему все царства мира и славу их,
и говорит Ему: «Все это дам тебе, если, пав, покло-
нишься мне» [Матф., 4: 8 – 10].
В каноническом тексте этого видения Анны
нет, тем не менее в описании состояния Вронско-
го явно ощущается его демоническое начало. «Он
сидел на своем кресле, то прямо устремив глаза
вперед себя, то оглядывая входивших и выходив-
ших, и если и прежде он поражал и волновал не-
знакомых ему людей своим видом непоколебимо-
го спокойствия, то теперь он еще более казался
горд и самодовлеющ. Он смотрел на людей, как
на вещи. Молодой нервный человек, <...> сидев-
ший против него, возненавидел его за этот вид.
Молодой человек и закуривал у него, и заговари-
вал с ним, и даже толкал его, чтобы дать ему по-
чувствовать, что он не вещь, а человек, но Врон-
ский смотрел на него все так же, как на фонарь,
и молодой человек гримасничал, чувствуя, что он
теряет самообладание под давлением этого непри-
знания его человеком.
Вронский никого и ничего не видал. Он чув-
ствовал себя царем» (18; 111).
В этом пространном описании Вронского нам
важны два момента. Во-первых, автор называет
99
Алексея «царем», что при сопоставлении с черно-
выми вариантами позволяет говорить о темных
истоках этого образа.
Известно, что в 70-е годы (до и после работы
над «Анной Карениной») Толстой пытался напи-
сать произведение о Петровской эпохе. Значитель-
ное место в набросках Льва Николаевича занима-
ла тема «неистинного царя»; он сделал немало
выписок из легенд о Петре как антихристе [38].
В этих легендах зафиксировано отношение рас-
кольников не только к самому Петру, но и ко всем
царям, посягающим на безусловную власть: «Взяв
себе власть не точию царскую и святительскую,
но и Божию, и учинися сам вместо Христа быти»
[39]. «Образ Петра I, все его действия соответство-
вали традиционным христианским представлени-
ям об антихристе. Первый российский император
в сознании старообрядцев воплощал в себе апока-
липсические черты самого страшного, последнего
антихриста” [40].
Во-вторых, в этом явно подчеркнута статуар-
ность Вронского, что вновь обнажает его сатанин-
скую природу. Р. О . Якобсон писал, что “В России
существовала прочная церковная и литератур-
ная традиция связывать статуи с идолопоклон-
ством, с сатанинскими силами, с колдовством.
Статуя, вернее существо, неразрывно связанное
с этой статуей, обладает сверхъестественной, не-
постижимой властью над желанной женщиной.
Связь с некоторым существом превращает статую
в идол — или <...> воплощение некоего духа или
демона” [41].
Кроме того, особой семантической нагруз-
кой обладает имя Алексея Кирилловича Вронско-
го. Ворон, вран, по поверьям, предвещает смерть
100
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
и стоит в ближайшей связи с душами умерших.
“Обычное в древности представление души в ви-
де птицы, выразившееся в... искусстве и литера-
туре, сохранилось в народе до настоящего време-
ни, причем в виде воронов представляются злые
души. В русских похоронных причитаниях смерть
“черным вороном слетает в окошко” [42].
Как было сказано выше, в духовном состоя-
нии Анны наступает перелом после сближения
с Вронским.
Теперь Анна чувствует свою зависимость
от “злого духа раздора”, не может определиться
в отношении к Богу и миру. “Истинная, хотя часто
скрытая, причина несчастного положения челове-
ка — в его религиозной и нравственной потерян-
ности”. “Грех — момент разлада, распада и раз-
вала в духовной жизни. Душа теряет свое суб-
станциональное единство, теряет сознание своей
творческой природы, теряется в хаотическом вих-
ре своих же состояний, переставая быть субстан-
цией их” [43].
Толстой удивительно точно воспроизводит со-
стояние потерянности человека, его пребывания
среди бытийного хаоса.
Покаянный жест Анны в сцене сближения
с Вронским поражает своей двойственностью.
“Она вся сгибалась и падала с дивана, на котором
сидела, на пол, к его ногам; она упала бы на ко-
вер, если бы он не удержал ее.
—
Боже мой! Прости меня! — всхлипывая,
говорила она, прижимая к своей груди его руки.
Она чувствовала себя столь преступною
и виноватою, что ей оставалось только унижать-
ся и просить прощения; а в жизни кроме его,
101
у ней никого не было, так что она и к нему обра-
щала свою мольбу о прощении» (18; 157) (курсив
наш — Ж.О.).
Эмблематика покаянного жеста Анны воз-
вращает нас к уже упоминавшемуся Евангель-
скому сюжету о третьем искушении Христа. Анна,
пав, поклоняется Вронскому, и он становится ее
кумиром. Это и есть преступление Анны, которое
приведет ее к полному духовному опустошению,
к самоубийству.
Исследователями уже замечен явный парал-
лелизм сцен падения Анны и красносельских ска-
чек. Приведем еще один аргумент.
Интересно, что, согласно народным представ-
лениям, зафиксированным в этнографических ра-
зысканиях С. В. Максимова, суицид рассматри-
вается как происки нечистой силы, что породило
поверья, в которых добровольно лишивший себя
жизни является средством передвижения для са-
таны: «На самоубийцах на том свете сам сатана»
Семантика полного имени Вронского (Алек-
сей Кириллович) — «защитник черного солн-
ца» — очень близка значению имени Кириллова
(герой романа Ф. М . Достоевского «Бесы») [44]. Об-
раз помраченного солнца — символ утраты выс-
ших ценностей — восходит к «Откровению Иоан-
на Богослова», и именно к той его главе, которая
повествуюет о последних днях человечества и все-
го мира. После встречи с Вронским и Анна и Ки-
ти видят жизнь в ярком, пронзительном свете, от-
крывающем лишь темную сторону жизни.
Смертельная болезнь Анны раскрывает
со всей очевидностью зависимость ее от демони-
ческого, разрушительного начала, «злого духа
раздора».
102
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Даже ощущая близость смерти, Анна не мо-
жет освободиться от власти греха, от собственной
гордыни.
Сцену прощения Карениным жены Анны До-
стоевский назвал «гениальной». И действительно,
Каренин — «злая министерская машина» (как на-
звала его однажды Анна) «рыдает, как ребенок».
Вронский, никогда не теряющий самообладания,
закрывает руками лицо, «ужасное по выражению
страдания и стыда». Анна же «с вызывающей гор-
достью поднимает кверху глаза» (18; 434).
Удивительно, что Анна, «виновная» в этом
духовном пробуждении и Каренина и Вронского,
сама не может пробудиться, освободиться от сво-
ей страсти.
Почему же не происходит очищения, изме-
нения всего состава человеческой сущности, «из-
менения ума» — покаяния? Согласно христиан-
ской догматике, лишь Благодать Святого Духа
может помочь преодолеть человеку эту двойствен-
ность. Ни сила воли, ни прощение других людей,
пусть даже самое искреннее, не могут возбудить
истинного покаяния. Лишь обращение к помо-
щи Бога, Его искупительная жертва дарует очи-
щение от греха, создает условия для возможного
спасения.
Анна же не кается перед Богом, поэтому тра-
гедия ее неизбежна — любовь уступает место стра-
сти, сострадание — гордости, закон Бога — зако-
ну человека. Очевидна богооставленность Анны
перед ее самоубийством. Безысходность, одиноче-
ство, гордыня овладели ее сердцем. Это уже пре-
ступница, сознательно формулирующая свои по-
стулаты, «борьба за существование и ненависть —
одно, что связывает людей» (19; 342), «все мы
103
созданы затем, чтобы мучаться», «все неправда,
все ложь, все обман, все зло!» (19; 347).
Последние главы седьмой части безжалост-
но фиксируют духовную агонию Анны. Интересна
этимология слова «агония»: оно первоначально оз-
начало борьбу, «в славянском переводе «подвиг»,
и лишь позже перешло к значению душевно-
го волнения, томления, муки [45]. Путь ее лежит
на станцию Обираловка и соотносится с последни-
ми часами жизни Николая Левина, перед смер-
тью ставшего «обирать» себя.
Гностическая неприязнь Анны к плоти чув-
ствуется на последних страницах седьмой главы:
«Обед стоял на столе; она подошла, понюхала хлеб
и сыр и, убедившись, что запах всего съестного ей
противен, велела подавать коляску и вышла».
Вновь гениальное толстовское сопряжение в вос-
произведении душевного и духовного состояния
Анны. С одной стороны, поведение ее психоло-
гически оправдано: она настолько взволнованна,
что не может проглотить ни кусочка. С другой —
это верный «симптом» агонии духовно опустошен-
ной Анны, ее организм уже не принимает пищу,
он мертв.
Знание, которое внушил Карениной «злой
дух раздора», диктует ей свои постулаты: «Разве
мы не брошены на свет затем только, чтобы не-
навидеть друг друга и потому мучать себя и дру-
гих?» (18; 344). «Все мы созданы затем, чтобы му-
чаться, и что мы все знаем это и всё придумываем
средства, как бы обмануть себя. А когда видишь
правду, что же делать? <...> Избавиться от того,
что беспокоит» (18; 346), — вот гнозис Анны, вот ее
тайное знание. Вл. Соловьев писал о неизбежных
последствиях «безусловного разделения между
104
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
божественным и мирским, духовным и плотским»:
«Если плоть безусловно чужда духу, то нужно или
совсем от нее отрешиться, или же предоставить ей
полную волю...» [46].
Анна выбирает первый путь. Николай Ле-
вин, Анна Каренина, Ипполит Терентьев, Кирил-
лов воплощают существеннейшую гностическую
идею: человек «ощущает себя порабощенным те-
лом, временем и миром, причастным злу, которое
постоянно угрожает или оскверняет его. Отсюда —
необходимость освободиться <...> Свобода и пол-
ная чистота — это в моем бытии, в моем подлин-
ном существовании. Я поистине выше действи-
тельной жизни и чужд этому телу, этому времени
и этому миру» [47]. Г . Флоровский писал о «гности-
ческом недуге» людей конца XIX века, и в рассуж-
дениях Карениной явно ощутимы симптомы этой
духовной болезни.
Самоубийство Анны в воскресенье — малую
Пасху — не случайность, а вызов Творцу, который
подготовлен всем духовным путем Карениной.
Казалось бы, жизнь Анны заканчивается са-
мым пессимистичным образом. Но если это так, то
дальнейшие духовные переживания Левина и его
путь к себе и Богу кажутся продолжением какого-
то другого романа, к судьбе Карениной никакого
отношения не имеющими. Как же создается эта
удивительная спаянность, гармония всего худо-
жественного строя произведения Толстого? Есть
ли сцепления между седьмой и восьмой частями
романа? Безусловно, есть.
Именно в последних главах седьмой части
возникает надежда на другой исход жизни геро-
ини. Толстой исподволь, ненавязчиво показыва-
ет приметы, которые могут стать основой иного
105
итожащего излета судьбы Анны; ведь, согласно
христианским представлениям, «именно среди
глубочайшего мрака человеком постигается глав-
ная истина его бытия, содержится условие перехо-
да его к утверждению этой истины в своем созна-
нии и жизни; сущность греха такова, что она пред-
полагает возрождение:
Чем ночь темней — тем звезды ярче,
Чем глубже скорбь — тем ближе Бог.
В этих двух стихах — смысл всей истории
и история развития тысяч душ» [48]...
В критической и исследовательской тради-
циях утвердилось мнение о К. Левине как типич-
ном «ищущем герое» Л. Н . Толстого, «кающемся
дворянине». Попытки некоторых ученых обнару-
жить «житийные веяния» [49] в этом образе скеп-
тически встречены литературоведами [50]. Ка-
залось бы, толстовский персонаж не таит в себе
такой загадки, тем более — тайны. Но все же во-
прос об источниках образа К. Левина не является
праздным.
Е. Н . Купреяновой давно замечена связь «Ан-
ны Карениной» с замыслом романа о богатырях,
который, как она считает, относится к «предысто-
рии» произведения Л. Н . Толстого. Исследователь
утверждает, что в наброске «былинного романа»,
где главным героем намечался Илья Муромец,
«отчетливо проступают некоторые мотивы, раз-
вернутые впоследствии в образе Левина» [51].
Культ земли — один из таких мотивов, позво-
ляющих говорить о несомненной глубинной свя-
зи К. Левина и героя «былинного романа» Л. Тол-
стого. Не случайно, что брат Левина, Николай,
106
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
приезжает в родное имение для того, чтобы «побы-
вать в своем гнезде, дотронуться до земли, <...>
набраться, как богатыри, силы для предстоящей
деятельности» (18; 366). Также и Константин не-
уютно чувствует себя в городе, и только вернув-
шись из Москвы домой, в деревню, на свое место,
находит в себе силы жить дальше после неудав-
шейся попытки создать свой мир, свою семью.
Внешний облик Левина словно срисован Тол-
стым с русского богатыря, причем образ его лишен
индивидуальных черт. Единственное авторское
описание его предельно лаконично: «Сильно сло-
женный широкоплечий человек с курчавою боро-
дой» (18; 19).
Автор подчеркивает физическую силу, здоро-
вье, энергичность Левина. Эпикуреец Стива, вос-
хищаясь бицепсами друга, восклицает: «Самсон!»
[52] (18; 404). Рекомендуя Левина приятелям, Об-
лонский так характеризует его: «Новый земский
человек, гимнаст, поднимающий одною рукой
пять пудов, скотовод и охотник...» и далее: «<...>
у тебя три тысячи десятин в Каразинском уезде, да
такие мускулы, да свежесть, как у двенадцатилет-
ней девочки» (18; 23). «Должно быть, очень энер-
гический господин», — такое впечатление оста-
лось у Гриневича после знакомства с Левиным.
«Богатырство» Левина органично входит в об-
разную систему романа с ярко выраженным (и дав-
но замеченным исследователями) трагическим про-
тивостоянием города и деревни, оппозицией земли
и железа, квинтэссенцией чего является ужасаю-
щий образ «мужика, работающего над железом».
Как мы уже отметили, в «Анне Карениной»
Левин называется еще и Самсоном (18; 404). Есть
ли связь между библейским героем и русским
107
богатырем, и что нового открывает она в образе
Константина Дмитриевича?
Известно, что в древнерусской традиции были
чрезвычайно распространены апокрифы о Самсо-
не [53], которые, в свою очередь, находились в оче-
видной связи с былинами о Святогоре и Самсо-
не [54]. Для нас чрезвычайно важен тот факт, что
эти былины связаны с былинами об Илье Муром-
це через эпизоды получения силы и, реже, по-
хвальбы силой [55]. Любопытно, что в «Записках
к роману о русских богатырях» Толстой зафикси-
ровал эти два эпизода в набросках об Илье Муром-
це: «получение силы <...> он слабеет от оторванно-
сти, а то бы мир перевернул» (90; 109).
Самсон и Илья Муромец связаны и еще более
крепкими нитями. Известно, что Самсон (библей-
ский герой) был назореем, то есть принадлежал
к особому классу посвященных у евреев. «Вооб-
ще, этот обет (назорейство — Ж . О .) имел большое
религиозно-нравственное значение; в нем мож-
но видеть прототип позднейшего иночества» [56].
«Ветхозаветные назореи имеют сходство с новоза-
ветными иноками» [57].
Конечно, Левина назвать монахом можно лишь
по сравнению с жизнелюбцем Стивой, недаром тот
замечает ему однажды: «...твоя нянюшка какая пре-
лесть! Желательнее было бы хорошенькую горнич-
ную в фартучке; но с твоим монашеством и строгим
стилем — это очень хорошо!» (18; 169).
Но все же Левин оказывается приобщенным
к миру праведности. Толстой искусно выстраива-
ет его духовную родословную. Ветхозаветный на-
зорей связан с русским святым через апокрифиче-
ский образ Самсона-Святогора.
108
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Толстому нужен этот сложный комплекс
для того, чтобы связать воедино различные «ти-
пы» святости. Здесь — зерно будущей этической
концепции писателя, который в своем творче-
стве обобщил нравственный смысл разных рели-
гий и осуществил своеобразный духовный синтез.
Только такой герой имел силу для преодоления
соблазна самоубийства.
В романе Толстого сильный, молодой и здоро-
вый Левин обнаружил в себе самом первые при-
знаки приближающейся смерти: «...да ведь я жив
еще. Теперь-то что же делать?» — говорил он с от-
чаянием. Он зажег свечу и осторожно встал и по-
шел к зеркалу и стал смотреть свое лицо и воло-
сы. Да, в висках были седые волосы. Он открыл
рот. Зубы задние начинали портиться. Он обна-
жил свои мускулистые руки. Да, силы много.
Но и у Николеньки, который там дышит остатка-
ми легких, было тоже здоровое тело» (18, 368).
Память о смерти не отпускает К. Левина, об-
раз которого рождается, как мы показали, на пе-
рекрестье фольклорных, ветхозаветных и апокри-
фических ассоциаций.
В свете заявленной нами темы важно отме-
тить еще одно созвучие «Прения...» и «Анны Каре-
ниной». Среди имен побежденных смертью геро-
ев во всех списках неизменно встречается Самсон.
«Еще, о человече, вижу тя аз, не сильне ты Сам-
сона сильного и храброго. Самсон был сильный
и храбрый — не силен ли и не богатырь ли был
на земли? Врата каменные и палаты, яко траву
возсторгаше, и явы звери крепости рук его не тер-
пяху, он бо тако говорил: аще бы был столп ут-
вержден в земли, а в столпе было кольцо вделано,
109
аз бы всею землею, аки жерновом, поворотил, —
да и того аз взяла». Но Левин побеждает соблазн
небытия благодаря широте жизненных связей.
Из Библии известно, что история Самсона
разворачивалась во времена Судей. Эта хроноло-
гическая метафора отсылает нас к эпиграфу ро-
мана, с его центральной идеей обязательного на-
казания грешника и возможности прощения его
по Божьей милости — то есть к идее справедли-
вого суда.
Времена Судей и времена ожидания Спа-
сителя (Рим эпохи упадка) сходны общей траги-
ческой ситуацией разрушения прежних устоев
и острым ощущением неправедной жизни.
«В те дни не было царя у Израиля: каждый
делал то, что ему казалось справедливым» (Суд.,
21:25), — читаем в Библии.
В романе Толстого многие поступки героев
объясняются чувством справедливости, основан-
ным на кодексе чести, своде правил (Вронский,
Каренин), велении сердца или разума (Анна, Ле-
вин) и принимаемым ими за истинный высший
закон поведения.
Итак, мы выделили три линии источников
образа К. Левина: библейская (Самсон-назорей),
библейско-апокрифическая (апокрифы о Самсоне,
Самсон-Святогор), фольклорная (Илья Муромец).
Ветхозаветный назорей связан с русским свя-
тым через апокрифический образ Самсона-Свято-
гора. Сложнейший комплекс фольклорных, вет-
хозаветных и апокрифических ассоциаций нужен
был Л. Н . Толстому для того, чтобы приобщить сво-
его героя не только к «специфически русским жиз-
ненным началам» [58], но и к миру праведности,
110
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
святости вообще. В этом созвучии и рождается жи-
вой образ «чистого сердцем Левина», преодолев-
шего соблазн самоубийства.
В романе Л. Н. Толстого «Анна Каренина»
предвестия смерти окружают Анну и Левина.
Причем с первых же страниц заявлена тема са-
моубийства, к которому герои идут разными путя-
ми. Реализованная обворожительная мечта сча-
стья оказывается для Карениной роковым шагом
навстречу смерти. Левин, достигший наконец же-
ланной семейной идиллии с ужасом обнаружил,
что лишь она не может спасти его от петли, до-
бровольного ухода в мир иной. Ответы на вопросы
жизни и смерти ищут многие герои романа.
Так, у Долли есть своя религия метемпси-
хозы, устраняющей смерть и обещающая ряд пе-
рерождений. Подобное представление выпол-
няет «особую компенсаторную функцию», избав-
ляя от «ужаса небытия» [59]. Агафья Михайловна
признает неизбежность кончины, и, зная, что «все
умрем», главным мерилом жизни считает благо-
честивую смерть. Вронский, уже пытавшийся са-
мовольно уйти из жизни, в конце произведения
делает следующую попытку: об этом свидетель-
ствуют его надежды на смерть во вражеском ка-
ре. Есть свои соображения о смерти и у Сережи:
он просто не верит в нее и точно знает, что смерти
нет. Он надеется, что Бог заберет его на небо жи-
вым, как Еноха.
Образы смерти удивительно тонко, точно,
очень определенно, но ненавязчиво воплощены
в романе Л. Н . Толстого. Кажется, что весь мно-
говековой опыт человечества, взыскующего отве-
ты на вопросы, поставленные смертью, отразился
в этом произведении.
111
Глава III.
ПОЭтИКА фИНАЛА
РОМАНА «АННА КАРЕНИНА»
изВестНо, что решающим толчком к обретению
Левиным веры были слова Федора-подавальщи-
ка о том, что жить нужно для души, Бога пом-
нить. К этому итогу (конечно, не окончательно-
му), Левин шел сложным путем, и «чувство это
(вера — Ж . О .) незаметно вошло страданиями
и твердо засело в душе его». Очевидно, что вну-
тренние духовные ресурсы Левина были не един-
ственным источником этого движения.
На духовный облик человека по-своему ока-
зывают влияние не только глобальные жизнен-
ные события — смерть родных и близких, рожде-
ние детей, природные катастрофы, войны, соци-
альные потрясения, встреча с духовно близким
человеком, но и каждодневные и, казалось бы,
мимолетные впечатления, не оставляющие сна-
чала никаких «следов» в сердце, но странным об-
разом вдруг «прорастающие» через определенное
время. Случайно брошенная фраза, неожидан-
но нахлынувшие детские воспоминания, родная
интонация, жест, походка, узнанные в человеке,
увиденном впервые, давно забытая и вдруг услы-
шанная мелодия — эти впечатления обладают
иногда такой энергией «замедленного», «запозда-
лого» воздействия, что остаются в памяти на всю
жизнь.
В романе Толстого слова о необходимости
заботы о собственной душе, памяти о Боге зву-
чат не только из уст Федора. Трижды (!) их про-
износит, прямо обращаясь к Левину, Агафья
112
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Михайловна, но он всякий раз остается глух к ее
словам. Только в полной мере ощутив соблазн не-
бытия, он готов воспринять их.
Первый раз няня произносит эти слова
по возвращении Левина из Москвы после неудач-
ного сватовства. Агафья Михайловна проница-
тельно понимает, что барину скучно, и, конечно,
догадывается о причинах этого. В эпизоде возвра-
щения Константина Дмитриевича домой пока-
зан процесс воссоздания целостности, полноты ле-
винского родового гнезда, причем восстановление
идиллического пространства описывается парал-
лельно с изображением процесса восстановления
душевного равновесия хозяина.
Уже на станции, увидев кучера Игната, свои
ковровые сани, своих лошадей, услышав деревен-
ские новости, Левин почувствовал, что «понемно-
гу путаница разъясняется и стыд и недовольство
собой проходят. <.. .> Он чувствовал себя собой
и другим не хотел быть» (18; 98 – 99). В послании
Горация «К старосте» находим источник такого ху-
дожественного решения Толстого: «Староста рощ
и полей, где я вновь становлюся собою» [1].
Чувство надежды на «новую, лучшую» жизнь
сменяется минутным сомнением при виде обыч-
ной обстановки кабинета: «Все эти следы его жиз-
ни как бы охватили его и говорили ему: «Нет, ты
не уйдешь от нас и не будешь другим». Обход хо-
зяйства, большого и сложного, вызвал целую па-
литру уже знакомых Левину чувств, когда же не-
отложные хозяйственные заботы оставили его,
он пошел в маленькую гостиную, «где всегда пил
чай», а Агафья Михайловна со «своим обычным
«А я сяду, батюшка», села на стул у окна» (18; 101)
(курсив наш — Ж . О.).
113
Слова «всегда», «обычно» подчеркивают и за-
крепляют однажды установленный порядок, ко-
торый, однако, не раздражает и не «мертвит» до-
мочадцев, а служит необходимым условием обре-
тения душевного равновесия в родных стенах.
Привычная домашняя сфера всей своей эм-
пирической явленностью чуть ли не материали-
зует давно выношенные мечты: «Выйти с женой
и гостями встречать стадо <...> Жена скажет: мы
с Костей, как ребенка, выхаживали эту телку. Как
это может вас интересовать? Скажет гость. Все,
что его интересует, интересует и меня» (18; 102).
Левин возвращается к обычному кругу заня-
тий: чтение книг, разговор с Агафьей Михайлов-
ной, мечтания об улучшении хозяйства и мысли
о будущей семейной жизни. Причем эти занятия
обладают особым ритмом и не представляют воз-
можности выхода из цикличности, что в тексте
подчеркнуто.
Сначала сообщается, что Левин «не расстался
со своими мечтами» (о семейной жизни — Ж . О.),
затем — что он читает книгу, останавливается,
чтобы «слушать Агафью Михайловну, которая без
устали болтает», и вместе с тем «разные картины
хозяйства и будущей семейной жизни без связи
представляются его воображению» (18; 102).
Итак, мечты — чтение — разговор с ня-
ней — мечты. В следующем абзаце ощущает-
ся та же пульсация: говорится о том, как Ле-
вин слушает разговор Агафьи Михайлов-
ны; читает книгу; вдруг «всплывает радостная
мысль о том, что через два года в стаде» будут
две голландки; опять берется за книгу, сно-
ва является картина семейной жизни (разговор
с няней — мечты — чтение — мечты).
114
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Вернувшись в родные пенаты, к своим обыч-
ным занятиям, Левин «чувствовал, что в глуби-
не его души что-то устанавливалось, умерялось
и укладывалось». Ровное «дыхание» размеренной
деревенской жизни с ее заботами и радостями вос-
станавливает силы Константина Дмитриевича.
Важно отметить, что два описанных нами
круга занятий Левина имеют общей точкой сопри-
косновения разговор Агафьи Михайловны. О чем
же она говорила? И неужели это столь важно? Да!
Именно сейчас впервые звучат те слова, которые
потом потрясут хозяина Покровского, но сейчас
он их не слышит, занятый книгой Тиндаля о те-
плоте. «Он слушал разговор Агафьи Михайловны
о том, как Прохор Бога забыл и на те деньги, что
ему подарил Левин, чтобы лошадь купить, пьет
без просыпу и жену избил до смерти; он слушал
и читал книгу и вспоминал весь ход своих мыс-
лей, возбужденных чтением» (18; 102). Закономер-
но, что в планах Левина о новой жизни нет места
памяти о Боге — ведь Константин Дмитриевич то-
же забыл о нем.
По дороге домой Левин «хотел быть лучше,
чем он был прежде», обретая в привычной обста-
новке покой, он вновь чувствует необходимость
изменения жизни: «Надо биться, чтобы лучше, го-
раздо лучше жить» (18; 102). Эти мысли Левина
образуют третий круг, внешний, но центр его все
тот же: слова Агафьи Михайловны о забвении Бо-
га. Левин не придал значения словам старой ня-
нюшки, поэтому наставление ее: «Было бы здоро-
вье, да совесть чиста» (18; 103), — сыграло лишь
роль утешения, восстанавливающего душевное
равновесие, но не дарящего духовного озарения,
к которому он еще не был готов.
115
Второй раз Агафья Михайловна произносит
слова о душе, вспоминая о смерти Парфена Де-
нисовича, старого слуги: «О своей душе, извест-
ное дело, пуще всего думать надо, — сказала она
со вздохом. — Вон Парфен Денисович, даром что
неграмотный был, а так помер, что дай Бог всяко-
му, — сказала она про недавно умершего дворово-
го. — Причастили, особоровали» (18; 364).
Принципиальное значение имеет почти зер-
кальная соположенность комментируемых сцен
романа. Опять Левин занят хозяйством, при-
чем дела настолько задержали его, что он подъ-
ехал к дому уже в темноте, так же, как при воз-
вращении из Москвы. «Пообедав, Левин сел, как
обыкновенно, с книгой на кресло» (18; 364) (кур-
сив наш — Ж . О.); но его занятия прервались из-
за того, что «пришли начальники к наряду»; затем
«Левин пошел в кабинет и сел за работу. Ласка
легла под стол; Агафья Михайловна с чулком усе-
лась на своем месте» (18; 364). Вдруг он вспомнил
отказ Кити, и нянюшка почувствовала это. «Да не-
чего скучать», — сказала она. В ответ на объясне-
ния Левина о хозяйственном деле, которое нужно
закончить, она говорит, казалось бы, не к месту,
о необходимости заботы о душе и вспоминает бла-
гочестивую смерть Парфена Денисовича.
И опять Константин Дмитриевич не услы-
шал Агафью Михайловну. «Я не про то гово-
рю, — сказал он. — Я говорю, что я для своей вы-
годы делаю. Мне выгоднее, если мужики лучше
работают» (18; 364). Идея революции бескровной,
но величайшей, «сначала в маленьком кругу на-
шего уезда, потом губернии, России, всего мира»
(18;363), естественным образом заглушила слова
нянюшки о личной судьбе старого слуги.
116
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
А. Б . Тарасов тонко комментирует этот эпи-
зод: «Мысль няни о конкретном, церковном, пути
спасения души оказалась несозвучной как иссле-
дователям Толстого, так и устремлениям Левина,
а в ответ на одобрительный отзыв о Парфене Дени-
совиче, жившем и скончавшемся по-христиански,
причастившись и соборовавшись, Левин продол-
жает гнуть линию «экономической» мысли» [2].
Существенно, что на этот раз Агафья Михай-
ловна не ограничилась лишь рассказами о других
людях, теперь она на экономические сентенции
Левина опять, казалось бы, не к месту, произно-
сит: «Я одно говорю, — ответила Агафья Михай-
ловна, очевидно не случайно, но со строгою после-
довательностью мысли, — жениться вам надо, вот
что!» (18; 365).
«Строгая последовательность мысли» старой
проницательной нянюшки выражала необходи-
мо-существующую связь между созданием семьи
(и вообще семейной жизни) и заботой о спасении
души. Левин, несмотря на то, что был занят гран-
диозными реформаторскими планами, связь эту
почувствовал. «Упоминание Агафьи Михайловны
о том самом, о чем он только что думал, огорчи-
ло и оскорбило его. Левин нахмурился и, не отве-
чая ей, сел опять за свою работу, повторив себе все
то, что он думал о значении этой работы. Изредка
только он прислушивался в тишине к звуку спиц
Агафьи Михайловны и, вспоминая то, о чем он
не хотел вспоминать, опять морщился» (18; 365).
Воспоминание о благочестивой смерти Пар-
фена Денисовича звучит в эпизоде, описываю-
щем кончину Николая Левина. Его младший
брат, «всеми силами души» думающий о смер-
ти, вдруг понял, что «Агафья Михайловна
117
и Катя <...> несомненно знали, что такое была
жизнь и что такое была смерть» (19; 65). Они «тре-
бовали от умирающего еще чего-то такого, более
важного, чем физический уход, и чего-то такого,
что не имело ничего общего с условиями физиче-
скими» (19; 66).
Агафья Михайловна, говоря об умершем ста-
рике, сказала: «Что же, слава Богу, причастили,
соборовали, дай Бог каждому так умереть». Катя
точно так же, кроме всех забот о белье, пролеж-
нях, питье, в первый же день успела уговорить
больного в необходимости причаститься и соборо-
ваться» (19; 66).
Так в душном, мерзком, в грязном гостинич-
ном номере, вдали от родного дома восстанавлива-
ется поведенческая норма, этика умирания, кото-
рая, может быть, не облегчает страданий больно-
го, но задает иной уровень всему происходящему.
Для Левина же воспоминание о словах ня-
нюшки послужило лишь «комментарием» к дей-
ствиям жены, доказательством, что «деятельность
ее <...> была не инстинктивная, животная, не-
разумная» (19; 66). «Чувство ужаса пред неразга-
данностью и вместе близостью и неизбежностью
смерти», преследующее Левина, преодолевается
не надеждой на спасение души, символически за-
крепленной в церковных обрядах, а любовью к же-
не. «Благодаря близости жены, <...> он, несмотря
на смерть, чувствовал необходимость жить и лю-
бить. Он чувствовал, что любовь спасла его от от-
чаяния и что любовь эта под угрозой отчаяния ста-
новилась еще сильнее и чище» (19; 75). Уже сейчас
ощутим катастрофический разрыв между искани-
ями Левина и православным (и шире — христиан-
ским) духовным опытом.
118
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Левинское «просияние ума», квалифициру-
емое большинством исследователей как итог его
духовных исканий, совсем не изменило Констан-
тина Дмитриевича.
Так, в главе, описывающей возвращение Ле-
вина домой из Москвы (т. е. еще в первой части ро-
мана), читаем о чувстве его, возбужденном видом
«знакомых подробностей» кабинета: «Все эти следы
его жизни как будто охватили его и говорили ему:
«Нет, ты не уйдешь от нас и не будешь другим, а бу-
дешь такой же, какой был: с сомненьями, вечным
недовольством собой, напрасными попытками ис-
правления и падениями и вечным ожиданием сча-
стья, которое не далось и невозможно тебе» (18; 100).
А после «чуда» обретения веры Левин гово-
рит себе: «Так же буду сердиться на Ивана кучера,
так же буду спорить, буду некстати высказывать
свои мысли, так же будет стена между святая-свя-
тых моей души и другими, даже женой моей...»
(19; 399).
Истинное обретение веры, согласно христиан-
ским представлениям, есть «продвижение вперед,
целый ряд изменений, переход от тварного к не-
тварному, стяжание чего-то такого, что субъект
раньше по свойству своей природы не имел» [3].
Левин же так и не услышал слов Агафьи
Михайловны, а слова Федора о старике Фоканы-
че, который «для души живет, Бога помнит», Кон-
стантин Дмитриевич, по верному наблюдению
А. Б . Тарасова, «принял именно благодаря их обоб-
щенности и абстрактности, позволяющей тракто-
вать их в каком угодно духе. В результате в конце
романа герой приходит к утверждению собствен-
ной правды, отразившейся в словах героя, где уже
нет места Богу» [4].
119
В последних главах романа показан не столь-
ко процесс обретения Левиным веры, сколько путь
избавления его от ужаса небытия, толкающего ге-
роя к убеждению в необходимости своевольного
отказа от жизни, воспринимаемой как насмешку
какой-то злой силы.
Причем Толстой не фиксирует этапы это-
го пути, обозначив лишь следующее: единствен-
ное, что сделал покровский помещик — это остал-
ся в привычных условиях жизни. «Хозяйство
сельское, отношения с мужиками и соседями, до-
машнее хозяйство, дела сестры и брата, которые
были у него на руках, отношения с женою, родны-
ми, заботы о ребенке, пчелиная охота, которою он
увлекся с нынешней весны, занимали все его вре-
мя» (19; 371).
Левин в орбите домашних и хозяйственных
забот, невзгод, радостей и огорчений. Он волей-не-
волей ощущает пульсацию этой жизни и вынуж-
ден ей подчиняться. Естественная, гармоничная,
она спасает его от отчаяния, готовит к восприятию
слов, которые сплотят «в одно целый рой разроз-
ненных, бессильных отдельных мыслей» (19; 376).
В восьмой части романа «Анна Каренина»
ощущается напряженный драматизм. С одной
стороны, полнота жизненных связей Левина, обе-
спеченная «поддержкой» гармоничного простран-
ства родового имения спасает его от соблазна са-
моубийства, прокладывая путь к восприятию слов
Федора.
Представление о вере как онтологической
связи человека с Богом-Отцом, отразившееся
в сцене узнавания Митей «всех своих», является
«главной мыслью Христовой», воспринятой рус-
ским народом, по мнению Достоевского [5].
120
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Но у Толстого это очевидно не так. В послед-
них главах романа нет Христа-Спасителя, есть
Хозяин и покровский помещик, ничего не открыв-
ший, а только вспомнивший то, что уже знал.
В рассуждениях Левина уже четко сформу-
лированы некоторые идеи Толстого, зафиксиро-
ванные в поздних публицистических и философ-
ских трудах его.
Так, Константина Дмитриевича мучает во-
прос: «...Если главное доказательство Божества
есть его Откровение о том, что есть добро, то по-
чему это Откровение ограничивается одною хри-
стианскою Церковью? Какое отношение к этому
Откровению имеют верования буддистов, магоме-
тан, тоже исповедающих и делающих добро?» (19;
396)
Левин решает эту проблему следующим обра-
зом: «Ну, а евреи, магометане, конфуцианцы, буд-
дисты — что же они такое? <...> Но о чем я спраши-
ваю? <...> Я спрашиваю об отношении к божеству
всех разнообразных верований всего человече-
ства. <. ..> Мне лично, моему сердцу открыто, не-
сомненно, знание, непостижимое разумом...» (19;
398).
Дискурс позднего Толстого ощутим в этих
размышлениях самого биографического героя пи-
сателя. Причем верность, истинность левинской
«правды» искусно подчеркнута автором: Констан-
тин Дмитриевич задавался смущавшим его во-
просом, «входя в детскую», т.е . в святая святых
родового поместья, а «выйдя из детской», он чув-
ствует, «что разрешение его сомнений <...> уже
готово в его душе» (19; 398), словно родные сте-
ны нашептали ему решение проблемы и всю цепь
доказательств.
121
В. В . Зеньковский, рассуждая о проблеме бес-
смертия у Толстого, обозначает этапы его фило-
софской работы, скрывающиеся за религиозны-
ми формулами: «Выделение вневременных и уни-
версальных переживаний, сгущение их в особую
жизнь, сначала безличную («желание блага, же-
лание само по себе»), подыскание потом субъекта
для этой высшей жизни, который оказывается об-
щим у всех людей, признание «Сына Человеческо-
го» как реального носителя этого универсального
разума, перенесение этого субъекта в Бога, и, на-
конец, признание, что Бог, единое духовное суще-
ство, разделилось, раздробилось в отдельные ду-
ши» [6].
Необходимо высветить, как в художествен-
ном тексте, в живом образе пробиваются, а ино-
гда и формируются, обретая отточенность формы
и пластичность, те убеждения, которые затем со-
ставят основу серьезных религиозно-философ-
ских работ Толстого. На продуктивность такого
подхода к творчеству своего великого современ-
ника указывал Н. Страхов, ставивший перед ис-
следователями творчества Толстого задачу: «По-
нять и проследить тот единый дух, который про-
никает все, что он творил, думал и делал <...>. Кто
вникнет в его нравственные наставления, для то-
го вдруг открывается самый глубокий и драгоцен-
ный смысл его художественных произведений, те
тайные и иногда еще неясные для самого худож-
ника побуждения, которыми оживлялось его твор-
чество» [7].
В последней части «Анны Карениной», части
таинственной и религиозно встревоженной, глав-
ный герой романа находится в ситуации духовной
загадки.
122
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Что «открыл» Левин? Вера в какое Божество
подняла душу его на такую нравственную высоту,
что он понимает тот «несомненный смысл добра»,
который он «властен вложить» в каждую минуту
своей жизни?
В размышлениях Левина остро ощущает-
ся драматизм богоискательства самого Толсто-
го. Константин Дмитриевич понял, что проявле-
ние Божества — «законы добра», явленные миру
Откровением.
От этих слов недалеко до убеждений Льва
Толстого, признающего не Бога-Личность, а бо-
га как безличный закон любви, абстрактный, чи-
стый идеал добра [8], что позволило некоторым
исследователям говорить об «онтологизации нрав-
ственности» как особой черте религии позднего
Толстого [9].
Но между рассуждениями Левина и его
чувствами — чуть слышный диссонанс. «Лежа
на спине, он смотрел... на высокое, безоблачное
небо. «Неужели это вера? — подумал он, боясь ве-
рить своему счастью. — Боже мой, благодарю те-
бя!» — проговорил он, проглатывая поднимав-
шиеся рыдания и вытирая обеими руками слезы,
которыми были полны его глаза» (19; 382). Мо-
гут ли такое вопрошание и такая благодарность
быть адресована безличному абстрактному зако-
ну? Конечно, нет. Здесь — общение с Божествен-
ной Личностью.
Не зря в предыдущем абзаце сказано о таин-
ственных голосах, к которым прислушивался Ле-
вин. Он «перестал думать и только как бы при-
слушивался к таинственным голосам, о чем-то ра-
достно и озабоченно переговаривавшимся между
собой» (19; 382) [10].
123
И буквально через несколько страниц — рас-
суждения Константина об отношении к Божеству
буддистов, магометан, подготавливающие слова
самого Толстого, — автора религиозно-философ-
ских сочинений, который говорит о Христе как
об одном из пророков, ставя его в один ряд с Буд-
дой, Конфуцием, Магометом.
Явно ощущая в мире Богоприсутствие, Левин
отказывается от Него. «Разве я не знаю, что это —
бесконечное пространство и что оно не круглый
свод? — думает он, глядя на небо. — Но как бы я
ни щурился и не напрягал свое зрение, я не могу
видеть его не круглым и не ограниченным, и, не-
смотря на свое знание о бесконечном простран-
стве, я несомненно прав, когда я вижу твердый
голубой свод, я более прав, чем когда я напряга-
юсь видеть его дальше» (19; 382). Поэтому вера,
которую с такой благодарностью принял толстов-
ский герой, на последней странице романа опре-
деляется уже как вера—неверие, закрепляя двой-
ственность, неоднозначность итога духовного пу-
ти Левина.
В восьмой части романа художественно вы-
свечена еще одна проблема творчества Толсто-
го, а именно, тяготение к восточным религиям,
в частности буддизму. Интерес к Востоку — при-
мета духовной ситуации второй половины XIX
века.
Первые систематические очерки идей буддиз-
ма были проникнуты романтическими представ-
лениями об Индии как “странице из первоистоков
мира, первоначальной истории человеческого ду-
ха”, воодушевлены идеей поисков “духовной пра-
родины человечества”, истоков и корней европей-
ской и других цивилизаций”.
124
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Западный человек считал буддизм парадок-
сальной религией, что заставляло задуматься:
а так ли “универсальны” “универсальные ценно-
сти западной цивилизации, в частности христиан-
ство как эталон религии вообще” [11].
Интерес Толстого к восточным религиям
не только в духе времени, он имеет истоки и в лич-
ном пути писателя. Известно, что молодой Тол-
стой полгода отучился на восточном отделении
Казанского университета, куда поступил, чтобы
изучать восточные языки.
Тема “Толстой и Восток” не нова, хотя книга
А. И. Шифмана с одноименным названием остает-
ся пока единственной монографией подобного ро-
да [12].
В конце семидесятых годов поиск новых ду-
ховных горизонтов привел Толстого к обстоятель-
ному изучению индийской культуры [13]. Изве-
стен и постоянный интерес писателя к истории
жизни Будды.
История о беззаботном царевиче, вдруг уз-
навшем о неизбежных болезнях, старости и смер-
ти и решившем искать путь освобождения от этого
зла, не раз встречается и в незаконченных произ-
ведениях писателя, и во всем известных.
В “Исповеди” личные переживания ав-
тора соотносятся с экзистенциальным опытом
Сакья-Муни.
В 1886 году Толстой задумал написать по-
пулярный очерк о Будде (в рамках серии книг
о восточных мыслителях), оставшийся незавер-
шенным; в 1905 г. Лев Николаевич напечатал
новый очерк “Будда”, включенный в первое изда-
ние “Круга чтения”, в 1908 г. — переработал его
125
для второго издания сборника. В 1910 г. в запис-
ной книжке от 2 сентября зафиксирован набросок,
несомненно имеющий связь с историей Будды.
Хотя последние названные нами произведе-
ния были написаны гораздо позднее романа “Ан-
на Каренина”, “зерна, подобранные на ниве буд-
дизма” [14], начинают “прорастать” уже в конце
семидесятых. Видимо, во время создания свое-
го семейного романа в истории Сиддарты Готамы
Толстой ощутил наиболее яркое воплощение эк-
зистенциальной ситуации ужаса человека перед
тайной и неизбежностью смерти.
Духовный путь Левина обнаруживает глубо-
кую связь с сердцевиной сюжета о Будде, имеет
некоторые параллели с художественным вопло-
щением Толстым образа Сиддарты Готамы.
И опять существеннейшую роль в этом играет
образ Николая Левина. Встречи с ним, вид боль-
ного, а позднее умирающего брата явились этапа-
ми духовного пути главного героя романа.
Описывая состояние младшего Левина
в восьмой части «Анны Карениной», Толстой под-
черкивает, что именно опыт старшего брата впер-
вые открыл Константину эту бездну вопросов, без
решения которых невозможно жить любому раз-
умному человеку. «С той поры, как при виде лю-
бимого умирающего брата Левин в первый раз
(курсив наш — Ж . О.) взглянул на вопросы жиз-
ни и смерти сквозь те новые, как он называл их,
убеждения, которые незаметно для него, в период
от двадцати до тридцати четырех лет, заменили
его детские и юношеские верования, — он ужас-
нулся не столько смерти, сколько жизни без ма-
лейшего знания о том, откуда, для чего, зачем
и что она такое» (19; 367).
126
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
В «Исповеди» Толстой пересказывает историю
Сакья-Муни. Узнав, что в мире, кроме счастья, есть
и старость и болезни и что это «общая участь всех
людей, <...> он запирается один и обдумывает это»
(23; 25).
Так же и Левин. Когда к нему приехал Ни-
колай, Константин почувствовал, что если бы они
говорили не только по душе, то их диалог состоял
только из двух реплик. Он бы «говорил: «Ты ум-
решь, ты умрешь!» — а Николай только бы отвечал:
«Знаю, что умру; но боюсь, боюсь, боюсь!» (19; 369).
В жутком гостиничном номере еще с большей
силой Константин ощутил это чувство: «Вид брата
и близость смерти возобновили в душе Левина то
чувство ужаса пред неразгаданностью и вместе бли-
зостью и неизбежностью смерти, которое охватило
его в тот осенний вечер, когда приехал к нему брат.
Чувство это теперь было еще сильнее, чем пре-
жде: еще меньше, чем прежде, он чувствовал се-
бя способным понять смысл смерти, и еще ужаснее
представлялась ему ее неизбежность» (19; 74 – 75).
Сакья-Муни в толстовской «Исповеди» дважды
находит средство успокоения и, «вероятно, приду-
мывает себе какое-нибудь утешение» (23; 25).
После встречи с больным братом в Покровском
удрученный Левин уехал за границу. На железной
дороге он удивил своей мрачностью двоюродного
брата Кити. «Уж я кончил. Мне умирать пора», —
отвечает Константин на приглашение Щербацко-
го поехать в Париж. Но Левин понимает, что «надо
же было как-нибудь доживать жизнь, пока не при-
шла смерть» (18; 371), поэтому новые планы усовер-
шенствования хозяйства послужили ему утешени-
ем. После смерти брата нашлось другое спасение —
любовь жены и ожидание рождения первенца.
127
Выявление перекличек в историях Левина
и Будды помогает понять закономерность суици-
дального влечения главного героя «Анны Карени-
ной» в восьмой части романа. Третья встреча Са-
кья-Муни с людьми, несшими мертвеца, была ре-
шающей, «он уже не мог найти утешения в жизни,
и он решил, что жизнь — величайшее зло, и все си-
лы души употребил на то, чтоб освободиться от нее
и освободить других» (23; 26).
Левину знакома эта ситуация, и он тоже на-
ходит средство избавления от «какой-то силы, злой,
противной и такой, которой нельзя было подчи-
няться», в смерти. «Молодой семьянин, здоровый
человек, Левин» и «Сакия-Муни, молодой счаст-
ливый царевич, от которого были скрыты болезни,
старость, смерть» существенно близки, и это не слу-
чайно: в романе «Анна Каренина» уже мощно гото-
вятся прозрения «позднего» Толстого.
В очерке «Будда» обретение главным героем
нового знания произошло внезапно, вдруг, так же,
как и обретение Левиным своей «веры — не веры»:
Будда долго «мучился, но один раз, когда он си-
дел по деревом и думал все о том же, ему вдруг от-
крылось то, чего он искал: открылся путь спасения
от страданий, старости и смерти» (41; 99).
Кроме того, эпизод прозрения Левина имеет яв-
ные параллели с обработкой Толстого одной из из-
вестных притч Рамакришны, с учением которого рус-
ский писатель познакомился в 1896 г. В ней пове-
ствуется о Боге Вишну, который посылает мудреца,
в чьей душе он обнаружил гордыню, к крестьянину.
Эта встреча помогла мудрецу вспомнить о Боге и об-
рести утраченный смысл жизни. В обработке Тол-
стого на месте мудреца — монах, засомневавшийся
в том, «хорошо ли такое его житье?» (43; 137).
128
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
В сказке о молодом царевиче, ушедшем
в работники (1910 г.)
—
тот же мотив обрете-
ния веры от работника. «Какая же моя долж-
ность?» — спрашивает скучающий царевич у не-
го. И в ответ слышит объяснение, что всякий че-
ловек работник у Бога, Ему и должен работать
(90; 210 – 211).
Восьмая часть романа Толстого «Анна Каре-
нина» самыми тесными узами связана с послед-
ними главами седьмой, повествующей о судьбе
Анны.
О. В . Сливицкая пишет: «Рождение и смерть —
это модель существования индивидуума. Смерть
и рождение — это модель бытия Универсума: вечно
возрождающаяся жизнь попирает смерть <...> Рож-
дение следует за смертью — так преодолевается
конечность индивидуального существования и все
распахивается в бесконечность бытия. Это «риф-
муется» и с общим финалом романа: после смерти
героини следует <...> восьмая часть о продолжаю-
щейся жизни» [15].
Символична семантика чисел: семь, означа-
ющее полноту земного, исторического бытия и во-
семь — полноту метаисторического времени...
Во второй главе диссертации мы обозначи-
ли этапы духовного пути Анны, писали о пол-
ной духовной опустошенности ее перед смертью.
Но все же трагический катастрофизм судьбы Ан-
ны не абсолютен. Ее финал, как и финал судьбы
Левина, отмечен драматизмом и «неокончатель-
ностью». Свидетельство тому — параллелизм их
духовных исканий с определенно обозначившей-
ся в конце пути каждого из них нетождественно-
стью «итогов».
129
В предсмертном монологе мир представляет-
ся Анне средоточием уродства, наглости, безобра-
зия: ее внимание удерживают»...какие-то моло-
дые мужчины уродливые, наглые и торопливые»,
«Петр <...> с тупым животным лицом», «Петр с ду-
рацкой улыбкой», «наглый кондуктор», «дама,
уродливая... (Анна мысленно раздела эту женщи-
ну и ужаснулась на ее безобразие)», «испачкан-
ный, уродливый мужик в фуражке»; Каренина
с ужасом понимает, что «нельзя было не ненави-
деть этих жалких уродов», «гадко смотреть на все
это» (19; 345 – 346).
Даже воспоминание о сыне не может предот-
вратить трагическую развязку.
Очень важно проследить поэтику времени
в седьмой части. Споры о сроке отъезда в деревню,
дробящиеся, ускользающие минуты, за которыми
никак не может уследить Анна, наконец, полная
потеря ощущения времени — доминанты хроното-
па последних глав этой части романа.
С 24 главы начинаются споры Анны и Врон-
ского о времени отъезда в деревню. «Когда ехать?
Да чем раньше, тем лучше. Завтра не успеем. По-
слезавтра», — предлагает Каренина. «Да нет, по-
стой. Послезавтра воскресенье, мне надо быть
у maman”. Анна ставит условие: “В понедельник
или никогда!” Вронский, успокоившись, принима-
ет условие Анны: “Поедем послезавтра, если хо-
чешь. Я на всё согласен” (19; 322, 324).
Итак, споры начались в пятницу. С утра сле-
дующего дня, т. е . в субботу Анна начала готовить-
ся к отъезду. Ссора с Вронским опять нарушила
ее хрупкое душевное спокойствие. Весь день про-
шел в размолвке.
130
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
В воскресенье утром Анну разбудил страш-
ный кошмар, уже знакомый ей еще до связи
с Вронским: «Старичок с взлохмаченной бородой
что-то делал, нагнувшись над железом, пригова-
ривая бессмысленные французские слова...» (19;
332).
Вопрос Алексея об объезде: «Завтра мы едем
решительно? Не правда ли?» — и ответ Анны:
«Вы, но не я» — становятся последними словами
перед окончательным разрывом:
—
Это становится невыносимо!
—
Вы раскаетесь в этом» (19; 333).
Далее время приобретает самостоятельное
значение, оно «приковывает» Анну, делает плен-
ницей, не дает ее мыслям свободы: «Она посмотре-
ла на часы. Прошло двенадцать минут. «Теперь
уж он получил записку и едет назад. Недолго, еще
десять минут <...>. «Пятнадцать минут туда, пят-
надцать назад <...> Она вынула часы <...> По вре-
мени он мог уже вернуться. Но расчет мог быть
неверен, и она вновь стала вспоминать, когда он
уехал, и считать минуты <...> она отходила к боль-
шим часам, чтобы проверить свои» (19; 334 – 335).
В романах Ф. М . Достоевского подобное дро-
бящееся время указывает на то, что герои готовят-
ся совершить преступление. «Герои «Бесов» <...>
часто торопятся, сильно спешат, болезненно оза-
бочены временем, следят за каждой ускользаю-
щей секундой. Они, как каторжники, прикованы
рабской цепью к своему времени» [16].
Поведение Ставрогина перед самоубийством
Матреши очень напоминает поведение Анны, еще
не решившейся на суицид, но уже внутренне го-
товой к нему. «Через минуту я посмотрел на ча-
сы и заметил время. <. ..> Я вдруг выхватил часы.
131
Прошло двадцать минут с тех пор, как она вышла.
<...> Я решился подождать еще с четверть часа. < ...>
Я вынул часы: недоставало трех минут, я их выси-
дел, хотя сердце билось до боли» (11; 19). Так Тол-
стой и Достоевский вводят психологическую деталь,
которая становится симптомом духовного недуга.
В 28 главе произведения Л. Н. Толстого дья-
вольская зависимость от времени неожиданно
прекращается, и Анна начинает определять се-
бя во времени не среди ускользающих минут,
а в аспекте вечности.
Перед смертью Анна вспоминает вдруг о том,
как она семнадцатилетней девушкой ходила
к Троице.
Сакральный смысл этого праздника в том,
что именно в этот день Бог открыл свой закон,
свои заповеди, раскрыл человеку свой замысел
о нем. Бог указал человеку путь.
Отец Александр Шмеман так писал о Пятиде-
сятнице: «В самый последний период Ветхого За-
вета праздник этот стал <...> праздником, обра-
щенным к будущему, к последнему торжеству Бо-
га в своем творении. Вот как говорит об этом пророк
Иоиль: «И будет: всякий, кто призовет имя Господ-
не, спасется» (2 : 28 – 32)» [17]. В самую последнюю
секунду «мрак, покрывший для нее (Анны — Ж . О .)
все, разорвался, и жизнь предстала ей на мгнове-
ние со всеми ее светлыми <...> радостями» (19; 348).
Показателен последний жест Анны: она пе-
рекрестилась, опустилась на колени и проговори-
ла: «Господи, прости мне всё!» (19; 348). Семанти-
ка этого жеста — истинное покаяние у края пропа-
сти. Именно в последнее мгновение проясняется
развязка духовного пути Анны — первый и самый
важный шаг к спасению.
132
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Наполняется глубинным смыслом и вос-
поминание о том, что к Троице Анна с теткой
ездили давно, «на лошадях еще». Так разры-
вается внешний план времени и открывается
внутренний — вневременной.
Сквозь обрывки греховных мыслей просту-
пает вдруг почти бессознательное вопрошание:
«Боже мой, куда мне?» — все дальше и дальше
уходя по платформе, думала она» (19; 348).
Подъезжая к станции, Анна оказывается
вдруг в совершенно незнакомом ей месте: «Этих
улиц я совсем не знаю. Горы какие-то, и всё дома,
дома <...> И в домах всё люди, люди» (19; 343).
Что это за горы? Откуда они появились
на дороге между Москвой и Нижегородской
станцией? И почему дома в горах?
В Апокалипсисе Иоанна говорится о бегстве
людей в горы, когда Агнец снял Шестую Печать:
«И цари земные, и вельможи, и богатые, и тыся-
ченачальники, и сильные, и всякий раб, и вся-
кий свободный скрылись в пещеры и в ущелья
гор» (Откр., 6; 15).
Апокалиптический образ горного ущелья —
прибежища людей, в «последние» времена —
просвечивает в странном видении Анны. Стано-
вится художественно оправданным появление
«звездообразного дивана» [18], на котором Ан-
на сидела в ожидании поезда. «Звезда Полынь»
взошла над судьбой Карениной, земная жизнь
ее на исходе.
Известно, что в традициях иконографии —
изображение на заднем плане двух гор. «То, что
происходит между двух гор, — есть мистерия Бо-
жественного рождения, вочеловечивания Бога,
открытие дороги к обожению человека» [19].
133
Надежда на спасение Анны сквозит в эпи-
зоде ее отказа от пищи — хлеба и сыра. В одном
из псалмов так описано состояние грешника: «Без-
рассудные страдали за беззаконные пути свои
и за неправедности свои, от всякой пищи отвра-
щалась душа их, и они приближались к Вратам
Смерти; но воззвали к Господу в скорби своей —
и Он спас их от бедствий их, и избавил их от могил
их» (Пс., 106; 16–20).
Анна в последние секунды жизни обратилась
к Богу и, наверное, эти секунды решили многое
в ее судьбе: тайна последних мгновений жизни че-
ловеческой известна лишь Ему.
И у Константина Левина есть свой смертель-
ный опыт. В эпилоге романа, в 17 главе, где по-
казана гроза в Колке, воссоздана поистине эсха-
тологическая ситуация крушения мира: «Туча на-
столько надвинулась своей серединой на солнце,
что стало темно, как в затмение» (19; 393).
Показано исчезновение всего живого: «Ветер
упорно, как бы настаивая на своем, останавливал
Левина и, обрывая листья и цвет с лип и безоб-
разно и странно оголяя белые сучья берез, наги-
бал все в одну сторону» (19, 393). Левин остался
один: среди мертвой рощи, с небом, по которо-
му с необыкновенной быстротой бежали «низкие
и черные, как дым с копотью, облака», его накрыл
«белый занавес проливного дождя». Людей рядом
не было — «работавшие в саду девки с визгом про-
бежали под крышу людской. Вдруг все вспыхнуло,
загорелась вся земля и как будто над головой трес-
нул свод небес». Левину ослепило глаза. И вот —
разрушение Вселенной, смерть не только Леви-
на, но и Кити, и ребенка, и Агафьи Михайловны:
134
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
«Неужели разбило?» — едва успел подумать Ле-
вин, как, все убыстряя и убыстряя движение, ма-
кушка дуба скрылась за другими деревьями и он
услыхал треск упавшего на другие деревья боль-
шого дерева.
Свет молнии, звук грома и ощущение мгно-
венно обданного холодом тела слились для Леви-
на в одно впечатление ужаса» (19; 393).
И вдруг — неожиданное спасение одною мо-
литвой! «Боже мой! Боже мой, чтоб не на них!» —
проговорил Левин (19, 394). (Мы помним, что Ан-
на, «чувствуя невозможность борьбы», тоже вспом-
нила о Боге — ее последними словами были:
«Господи, прости мне все!»).
Спасение мира Левина реально произошло
в романе. И не только спасение, но и обновление.
Вся семья Константина приобщилась к реально-
му опыту смерти, и этот опыт изменил всех их. Ки-
ти и нянюшка изменились даже внешне: «Две фи-
гуры в темных платьях (они прежде были в свет-
лых), нагнувшись, стояли над чем-то» (19, 394).
Левин в первые секунды после спасения видит
своих родных как посторонний человек. В этой
простой фразе Толстой гениально показал изме-
нение и Левина, и жены, и няни. Автор будто за-
ново знакомит читателя со своими героями: «Это
были Кити и няня», — пишет он в следующем
предложении. И как символ обновленного мира
несколько минут крупным планом показаны осве-
женная ливнем природа, муж и жена с ребенком
(только что вымытым!) у груди.
В романе Толстого «Анна Каренина» за пси-
хологической верностью описаний скрывается
еще один пласт: автор выходит на традицию по-
стижения «глубин души человеческой», которая
135
впоследствии оформилась как целое течение
в русском богословии и религиозной философии
и «квалифицировалась как борьба с гносеологи-
ческим психологизмом за онтологический» [20].
А это доказательство того, что отечественная
словесность преодолевала кризис оторванности
от Святой Руси, традиций христианской антро-
пологии, и поэтому глубоко прав П. Е . Бухаркин,
утверждающий, что «разрыв двух культур в ду-
ховной жизни России был относительным» [21].
Параллелизм духовных путей Анны и Ле-
вина очевиден, но также очевиден и бытийный
провал между исканиями главных героев. Седь-
мая и восьмая части романа связаны множе-
ством нитей, но в то же время между ними — он-
тологическая пропасть.
Какому Богу адресовала Анна свою прось-
бу о спасении, на Кого смотрела с «вызывающей
гордостью», Кому не позволяла мучить себя, Ко-
го вопрошала: «Куда мне?». Совершенно очевид-
но, что не к «закону добра» апеллировала Ан-
на. Бог-Личность, «вземлющий грехи мира», сто-
ял перед ней. А Левин так и не услышал слов
старой нянюшки, они так и не «пробились» че-
рез сферу его мечтаний, хозяйственных планов,
философских интересов, покровский помещик
остался под «твердым сводом небес», «отверстия
в высшее» распахнули «таинственный и ужас-
ный», но не родной для него мир.
Как писал Н. А . Бердяев, пантеистическое
сознание «позднего» Толстого «не допускает со-
существования двух миров: мира природно-им-
манентного и мира божественно-трансцендент-
ного» [22]. И в «Анне Карениной» этот «зазор»
уже ощутим.
136
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Сцена посещения Анной и Вронским мастер-
ской художника Михайлова — важнейшая для по-
нимания эстетических и религиозных исканий
Толстого в семидесятые годы. Главный вопрос —
о возможности изображения Христа методами не-
сакрального искусства, прошлого и настоящего.
Суть полемики заключена в споре Голени-
щева и Михайлова о тематическом ядре картины
последнего.
«— Он (Христос — Ж . О.) у вас человекобог,
а не Богочеловек. < .. .> Но возьмем хоть Ивано-
ва. Я полагаю, что если Христос сведен на степень
исторического лица, то лучше бы Иванову избрать
другую историческую тему, свежую, нетронутую.
—
Но если это величайшая тема, которая
представляется искусству?
—
Если поискать, найдутся и другие <...>»
(19; 42 – 43).
На чьей стороне в этом споре Толстой, ска-
зать определенно невозможно. Писатель устра-
ивает смотр различных мнений, пытаясь разо-
браться в собственных, еще не устоявшихся, убеж-
дениях. К тому же, в этом эпизоде, как отмечает
Э. Г . Бабаев, нашли отражение некоторые беседы
Толстого и Крамского об «избрании пути в жизни
и искусстве», о «старых мастерах» — и о новом от-
ношении к живописи, и правде творчества [23].
В изображении Христа Толстой выделяет две
традиции: старая школа (Тициан, Рафаэль, Ру-
бенс) и новые течения в русле реализма (Ренан,
Иванов, Штраус).
Голенищев причисляет картину Михайло-
ва к «совершенно фальшивому направлению», ко-
торое выражает «Ивановско-Штраусовское-Рена-
новское отношение к Христу и религиозной живо-
писи» (19; 34).
137
Следует разобраться в том, каким же имен-
но было это отношение у перечисленных авто-
ров? По мнению Голенищева, А. Иванов изобра-
зил человекобога.
И действительно, как пишет М. Дунаев, «Ива-
нов был человеком своего времени, и недостаточно
общая напряженность религиозной жизни не мог-
ла сообщить ему недостающей энергии, напитать
душу соборным проникновением в Истину. Ему
невозможно было преодолеть ограниченность сво-
его мира, создать «окно в горний мир». Изображая
Христа, Крестителя Иоанна, апостолов, живопи-
сец достиг высшего, что оказалось ему доступно:
создание просветленных лиц, но не ликов» [24].
Известно и мнение о картине А. Иванова ар-
хим. Федора (Бухарева), непосредственно общав-
шегося с художником: духовное понимание Бога
все же просвечивает в картине. «Иванов интуи-
тивно воспроизвел то, что на иконах выражалось
как важнейшая богословская истина: совершен-
ство Божественной природы тождественно с абсо-
лютным покоем, тогда как беспокойство есть вос-
полнение несовершенства в движении. Интерес-
но сравнить такое изображение Христа с Его же
изображением в «Преображении» Рафаэля, где
фигуре сына Божьего придана ощутимая дина-
мическая энергия, вероятно должная, по замыслу
художника, отразить Божественную мощь Спаси-
теля. Однако в этом сказалось земное, человече-
ское, но не духовное понимание Бога» [25].
Видимо, духовный свет и спокойствие, ин-
туитивно воплощенные А. Ивановым (икониче-
ские черты обнаруживал в его знаменитой кар-
тине и А. С. Хомяков), и объясняют тот факт, что
«сегодня в некоторых церквах можно встретить
138
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
в стенописи воспроизведение известного полотна
«Явление Христа народу» [26].
Тенденция к очеловечиванию Его образа
имела место уже с 30-х гг. XIX века в исследова-
ниях Штрауса. В России Христос-Человекобог был
близок народникам. “Для Герцена, Берви-Фле-
ровского, Михайловского Он стал высшим вопло-
щением человеческой сущности» [27].
В романе Л. Н . Толстого Голенищев назы-
вает Михайлова одним из «диких новых людей»,
«вольнодумцев», воспитанных в «понятиях неве-
рия, отрицания и материализма; усвоивших весь
экстракт науки отрицательной <...>, которые пря-
мо говорят: ничего нет, эволюция, подбор, борьба
за существование — и все» (19; 36). Хотя вся эта
тирада принадлежит герою явно сниженному, го-
лос автора все же слышится, такая характеристи-
ка современной эпохи близка самому Толстому.
«Вольнодумцы», конечно, не могли выразить и да-
же ощутить мистическую, надчеловеческую при-
роду Христа.
Толстому удалось художественно высветить
две тенденции в очеловечивании Божественной
сущности — российскую (нигилисты и народники)
и западноевропейскую (Штраус и Ренан).
И. Кириллова в статье «Литературное вопло-
щение образа Христа» так освещает процесс «оче-
ловечивания» Его образа в западноевропейской
мысли: «Синтез просветительского рационализ-
ма и раннего, еще религиозно окрашенного уто-
пического гуманизма, порождает своеобразное
«новое», «исправленное», не мистическое, а соци-
ально-нравственное христианство. <. ..> Трагизм
и ужас Христа, казненного тем человечеством, ко-
торое Он возлюбил и пришел искупить, удаляется
139
и заменяется «восторженной жалостью перед не-
понятым, напрасно казненным героем-человеко-
любцем» [28].
Отсюда — понимание Христа как идеализи-
рованной проекции совершенного человека.
«Этот схематизированный образ Христа
идейно подготавливает уже вполне очеловечен-
ного Христа в так называемых исторических ис-
следовательских трудах Г. Паулуса, Д Ф. Штрауса
и Э. Ренана, дающих рационалистическое, а в слу-
чае Штрауса — и мифологическое «объяснение»
всему божественному или мистическому в еван-
гельском повествовании.
В таких исследованиях Христос представля-
ется как историческая или мифическая фигура,
как бродячий учитель, обнадеживающий бедня-
ков порабощенной земли Иудейской своей испове-
дью нравственной справедливости и погибающий
как бунтарь» [29].
Протоиерей Александр Мень приводит сле-
дующие слова Г. Честертона в опровержение опре-
деления Христа как бродячего проповедника:
«Жизнь Иисуса стремительна, словно молния.
Она прежде всего — драма, прежде всего — осу-
ществление. Дело не было бы выполнено, если
бы Иисус бродил по миру и растолковывал исти-
ну. Даже с внешней стороны нельзя сказать, что
Он бродил, что Он забыл, куда идет <...> История
Христа — история путешествия, я сказал бы да-
же — история похода» [30].
Религиозные искания писателя теснейшим об-
разом связаны с эстетическими. В трактате «Что та-
кое искусство?» автор последовательно проводит
мысль о необходимости настоящего христианского
искусства. Но что понимает Толстой под религиоз-
ным искусством? Стоит разобраться в этом.
140
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Во время работы над «Анной Карениной»
Толстой задумал религиозно-философское сочи-
нение, где пытался выразить свой «символ веры».
В марте 1876 года в письме А. А. Толстой ав-
тор «Войны и мира» пишет о своем знакомом
А. М . Бобринском (с которым виделся в феврале):
«Он неопровержим, потому что ничего не доказы-
вает, а говорит, что он только верит, и чувствуешь,
что он счастливее тех, которые не имеют его ве-
ры, и чувствуешь главное, что этого счастья веры
нельзя приобрести усилием мысли, а надо полу-
чить его чудом. И этого-то я и желаю...» (62; 85).
О желании веры Толстой пишет Н. Н . Страхо-
ву и в письме от 5 – 7 февраля 1877 г., объясняя
мотив поездки в Оптину Пустынь (62; 310).
Лев Николаевич не мог пройти мимо мисти-
ческой сакральной стороны Божественного Писа-
ния. Но, сердцем ощущая ложность «Ивановско-
Штраусовского-Ренановского отношения» ко Хри-
сту, сводящего его на степень исторического лица,
Толстой разумом хотел понять глубинную сокро-
венную сущность христианства. Архиепископ Ио-
анн Сан-Францисский (Шаховской) верно почув-
ствовал, что «душа Толстого не могла отречься
от «божественности» своего сознания. Она не мог-
ла, даже на смертном одре, забыть свои мысли,
свои дневники, давно уже переставшие быть це-
лительной ее потребностью и ставшие нравствен-
ным наркозом и учительными подмостками» [31].
Честное признание Михайлова: «Я не мог
писать того Христа, которого у меня нет в душе»
(то есть, Богочеловека), корреспондирует с оконча-
тельным выбором Толстого, отраженном в рассуж-
дениях Левина: «Да, одно очевидное, несомнен-
ное проявление Божества — это законы добра,
141
которые явлены миру откровением и которые
я чувствую в себе» (19; 398) (курсив наш — Ж . О .) .
Из Евангелия Толстой пытался выделить
лишь «нравственное учение Иисуса», как нечто са-
модовлеющее. Н . А . Бердяев писал, что «у Толсто-
го Бог не существо, а закон, разлитое во всем бо-
жественное начало. Для него не существует лич-
ного Бога...» [32]. Но в Евангелии, строго говоря,
«нет учения», которое можно было бы рассматри-
вать изолированно от личности Учителя. По вы-
ражению русского исследователя С. Н. Трубецко-
го, в четырех Евангелиях — «одно слово и одно
учение — Он Сам. Каждое Его слово есть обна-
ружение того, что его переполняло» [33]. Поэтому
и сами Евангелия называются не «Жизнь Иисуса»
или «Учение Иисуса», а именно «Евангелие Иису-
са Христа», то есть, «Радостная весть о Спасении
и Спасителе».
Любимейшая мысль Достоевского о том, что
«там (в Евангелии — Ж . О .) и учения-то нет, там
только случайные слова, а главное — образ Хри-
ста, из которого исходит всякое учение» [34], бы-
ла чужда Толстому. Об этом говорил Н. А. Бердя-
ев: «...сам же Христос, сказавший о себе: «Я есмь
путь, истина и жизнь», — Толстому совсем не ну-
жен, он не только хочет обойтись без Христа-Спа-
сителя, но считает безнравственным всякое обра-
щение к Спасителю» [35].
В мучительных религиозных размышлени-
ях Левина отразились сомнения самого Толстого,
явлена трагедия богоискательства автора «Анны
Карениной».
Финал романа остается открытым. В нем то же
слияние-разъединение эсхатологических и идил-
лических планов, как и во всем произведении.
142
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Мотив идиллии Вергилия слышен в одной
из последних глав романа, описывающих грозу
в Колке. Напомним: молния попала в большой дуб,
чуть не убив Кити с сыном. Эта, казалась бы, незна-
чительная деталь наполняется новым смыслом, ес-
ли вспомнить строки первой эклоги Вергилия:
... такая
Смута повсюду в полях <...>
Помнится, эту беду
Мне предвещали не раз
дубы, пораженные небом [36].
Удар молнии в дерево считали дурным пред-
знаменованием: пораженный молнией дуб пред-
вещал изгнание [37]. Не напророчил ли Левину
Толстой самовольное изгнание и не предсказал ли
Лев Николаевич собственный уход из семьи? Ведь
тогда уже были написаны слова о том, как «ужас-
но, страшно, бессмысленно связать свое счастье
с материальными условиями — жена, дети, здоро-
вье, богатство. Юродивый прав» (48; 54 – 55).
Как Толстой не мог отказаться от поисков
смысла жизни и творчества, так и его герой не дол-
го будет рад тихой размеренной семейной жизни.
В образной системе романа Л. Н . Толстого
«Анна Каренина», произведении объемном, много-
страничном, практически каждое слово (!) играет
решающую роль для «вырастания» художествен-
ного целого. Один эпизод уже готовит другой, пер-
вые главы и последние «напитываются» смыслом
друг от друга, словно подтверждая слова своего
создателя о том, что если бы он хотел объяснить то,
о чем говорится в романе, то ему пришлось бы пол-
ностью пересказать его. Борхес заметил однажды,
что «каждая деталь сюжета — предзнаменование»
[38]; для произведения Толстого, как мы попыта-
лись показать, это справедливо вдвойне.
143
ЗАКЛЮчЕНИЕ
ВыяВлеНие идиллических мотивов и эсхатологи-
ческой символики в художественном целом ро-
мана Толстого дало возможность почувствовать
связь этого произведения с классической антич-
ной идиллией, услышать созвучие пасторальных
мотивов «Анны Карениной» с произведениями Ге-
те, увидеть точки соприкосновения и с русской поэ-
зией XVIII века, и с реалистической прозой XIX-го.
Оказалось, что идеальный топос романа “под-
свечен” идиллическими тонами буколик Феокри-
та, георгик Вергилия, посланий и эподов Горация,
а изображение развития любовного чувства Леви-
на и Кити стало возможным благодаря “притяже-
нию” любимой идиллии Толстого “Герман и Доро-
тея”. На “отталкивании” от жизненных ценностей,
явленных в буколиках Феокрита, развивается об-
раз эпикурейца Степана Аркадьевича Облонско-
го, а “идиллическое происхождение” образа Ан-
ны Карениной оправдывает ее незащищенность
перед роковой страстью. При подобном подхо-
де к тексту акцентируется особая роль “перифе-
рийных” персонажей в образной структуре рома-
на, часто не замечаемая исследователями. Среди
таких литературных героев — Агафья Михайлов-
на, которая несет свое знание об основах жизни
и смысле смерти, и Парфен Денисович, известный
лишь своей благочестивой кончиной.
Описывая художественное воплощение об-
разов смерти в романе, мы пришли к выводу, что
“дурные предзнаменования” предвещают не про-
сто смерть, а самоубийство, что еще раз подчер-
кивает особую роль эсхатологической символики
в романе-трагедии Л. Н . Толстого. Тысячелетнее
144
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
вопрошание человечества о смерти слышится
в этом произведении. Почему любого может по-
стигнуть внезапная смерть, есть ли какой-либо
тайный смысл в смерти от несчастного случая,
имеет ли человек право на самоубийство и как
преодолеть его соблазн, является ли идеальной
“классическая” христианская кончина с покаяни-
ем и соблюдением обрядов, и у всех ли достанет
сил уйти именно так?
Нашел ли Толстой ответ на это вопрошание
о смерти, остается загадкой. Ясно одно: латинское
выражение memento mori не имело для него свое-
го первоначального значения (“Торопись жить!”).
Для Толстого это был, скорее, нравственный им-
ператив, постулирующий необходимость памяти
о смерти как “школе” умирания.
Смерть в художественном изображении писа-
теля есть откровение смысла жизни, и это не мог-
ло быть иначе, ведь если о жизни часто говорят,
“забыв” о неизбежном конце, то помыслить смерть
изолированно просто невозможно.
Прозрения Толстого — духовные и эстети-
ческие — сыграли существенную роль в фор-
мировании культурной ситуации рубежа столе-
тий: мыслители Серебряного века, пытаясь от-
ветить на вопросы, поставленные отечественной
словесностью, кристаллизировали и собствен-
ные убеждения относительно “вечной” триа-
ды “жизнь” – “смерть” – “бессмертие”. Эта мощная
энергия духовных исканий, пробивая толщу вре-
мени, подпитывала тревожные интуиции наших
современников в канун Миллениума, чему способ-
ствовала и сходная ситуация рубежа веков. Как
отмечает писатель и исследователь А. Варламов,
“начиная с конца 80-х годов и вплоть до середины
145
90-х русская литература переживала эсхатологи-
ческий бум, пожалуй, даже превосходящий по мас-
штабам “апокалипсофилию” начала века” [1].
Отношение людей к смерти (своей или ближ-
него) во все времена является показателем их “че-
ловечности”, приоткрывает тайны личности. Это
открытие, которое совершила европейская истори-
ческая наука в 70 – 80-е годы ХХ века [2], обратив
свой взор к проблеме восприятия смерти в разных
культурах, было полтора столетия назад букваль-
но прожито, выстрадано русскими писателями.
Историческая дистанция не стала преградой
для глубинной связи русской словесности XIX ве-
ка и второй половины ХХ века. Так, в одном из по-
следних рассказов В. Распутина “В ту же землю”
(“Наш современник”, 1995, No 8) исконно идилли-
ческое противопоставление города и деревни при-
обретает эсхатологическую окраску, а сам город,
в котором построен крупнейший в мире алюмини-
евый завод и лесокомплекс, выпускающий целлю-
лозу, подобен удушливой газовой камере, которые
подрывают не только физическое, но и духовное
здоровье его жителей.
Главная героиня рассказа — бездетная (“Бог
наказал за аборт”), бессемейная, неверующая Па-
шута. Разуверившись в жизни и в себе самой,
она решает похоронить свою мать “наособицу”,
не только не приглашая людей проститься с по-
койной, но и не соблюдая христианского обряда по-
гребения, то есть просто закопать, зарыть родного
человека. Но этот поступок, продиктованный отча-
янием и гордыней и подробно описанный В. Рас-
путиным так, что возникают ассоциации не с похо-
ронами, а с кражей или даже убийством, является
первым шагом к духовному воскрешению Пашуты.
146
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Так через опыт соприкосновения со смертью,
через мрак богооставленности и богоотступниче-
ства, она возвращается к простым человеческим
истинам. Пашута, размышляя о похоронах мате-
ри, в глубине души восклицает: “Господи, но как
же просто было бы сейчас в деревне! Как близко
там почившему от дома до дома! Снесли бы Акси-
нью Егоровну на руках, положили просторно сре-
ди своих, деревенских, и весь обряд был бы доро-
гой к родителям, а не хождением по мукам” [3].
Ощущение абсурдности и бесцельности суще-
ствования неизбежно ставит вопрос об идеале, та-
ким образом получает новую жизнь концепция,
заложенная в идиллии, находящая “приют” в де-
ревенской прозе, являющейся продолжательни-
цей классических традиций русской литературы
не столько в преемственности отдельных образов
и идей, сколько в самой философской глубине под-
нимаемых проблем.
В этой связи интересна современная пасто-
раль (авторское обозначение жанра) В. Астафьева
“Пастух и пастушка”, где вновь оживает идилли-
ческий идеал частной жизни человека, которому
невозможно осуществиться из-за войны.
Смерть двух стариков, ставших жертвами
войны, осмысливается главным героем — Бори-
сом — как онтологическое событие. Старики пас-
ли колхозный табун, т. е . действительно были
пастухом и пастушкой. Смерть их, несмотря на
бессмысленность и нелепость этого убийства, “под-
свечена” идиллическим светом: они погибли, “об-
нявшись преданно в смертный час”. Это событие
связывается в сознании Бориса с детским воспо-
минанием: “Танцевали двое — он и она, пастух
и пастушка. Лужайка зеленая. Овечки белые.
147
Пастух и пастушка в шкурах. Они любили друг
друга, не стыдились любви и не боялись за нее.
В доверчивости они были беззащитны. Беззащит-
ные недоступны злу — казалось <...> ему прежде”
[4].
Образ Бориса продолжает, уже в ХХ веке,
череду героев идиллического происхождения.
Именно в силу этой “идилличности” он не может
выжить в мире, где беснуется война, где погибают
не только солдаты, но старики и дети. Смерть Бо-
риса — смерть идиллическая. Он засыпает, пла-
ча сухими глазами о старике и старухе и вспоми-
ная первую и единственную любовь свою — Люсю.
Последняя, четвертая глава, которая называется
“Успение”, воссоздает сложный комплекс идилли-
ческих и христианских реминисценций в совре-
менной пасторали.
Проблема жизни и смерти — вечная фило-
софская проблема, вновь и вновь “шифруемая”
писателями различных эпох. Тем интереснее ис-
следователю разгадывать этот “шифр”, приобща-
ясь к основам человеческого существования, яв-
ленным в художественном тексте.
148
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
149
ПРИМЕчАНИя
ВВедение
1. Толстой Л. Н . Исповедь // Толстой Л. Н . Полн.
собр. соч.: В 90 т. М.; Л., 1928—1957. Т . 23. С. 16—
17. Здесь и далее ссылки на это издание с указа-
нием страниц в круглых скобках — в основном
тексте монографии. Первая цифра обозначает
том, вторая — страницу.
2. Бердяев Н. А . Ветхий и Новый Завет в религи-
озном сознании Л. Толстого // О религии Толстого:
Сборник статей. М., 1992. Сб. 2 . С. 139—152.
3. Вересаев В. В . Живая жизнь: О Достоевском и
Льве Толстом. Аполлон и Дионис (О Ницше). М.,
1991.
4. Леонтьев К. О романах гр. Л . Н . Толстого. М.,
1911.
5. Лосский В. Догматическое богословие // Мисти-
ческое богословие. Киев, 1991.
6. Розанов В. В . Темный лик. Христос — судия ми-
ра // Религия и культура. М., 1991. Т. 1 .
7. Архиепископ Иоанн Сан-Францисский (Ша-
ховской). Революция Толстого // Архиепископ Ио-
анн Сан-Францисский. Избранное. Петрозаводск,
1992.
8. Цит. по: Ломунов К. Лев Толстой в современном
мире. М ., 1975. С. 279.
9. Хайнади З. Мотив смерти в творчестве Льва
Толстого // Studia Slavica Hung. XXIV. 1978. С. 20.
10. Семикина Ю. Г . Художественная танатоло-
гия в творчестве Л. Н . Толстого 1850—1880-х го-
дов: Образы и мотивы: Автореф. дисс... канд. фи-
лол. наук. Волгоград, 2002. С. 4.
150
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
11. Сливицкая О. В . Об эффекте жизнеподобия в
«Анне Карениной»: ритм композиции // Русская
литература. 2002. No 2. С. 28.
12. Мамлеев Ю. В . Судьба бытия // Московский
эзотерический сборник. М., 1997. С. 16. Ср.: «Про-
изведение что-то говорит человеку, и не только
так, как историку что-то говорит исторический до-
кумент, — оно что-то говорит каждому человеку
так, словно обращено прямо к нему как нечто ны-
нешнее и современное» (Гадамер Г. Г . Эстетика
и герменевтика // Гадамер Г. Г . Актуальность пре-
красного. М., 1991. С. 262).
13. «Вопросы жизни и смерти» — метафора ду-
ховных исканий человека, предложенная самим
Л. Н. Толстым в романе «Анна Каренина». В чет-
вертой части произведения читаем: «С той минуты,
как при виде любимого умирающего брата Левин
в первый раз взглянул на вопросы жизни и смерти
сквозь те новые <...> убеждения, <...> он ужаснул-
ся не столько смерти, сколько жизни без малейше-
го знания о том, <...> что она такое» (19; 367).
14. Поляков М. Я . Вопросы поэтики художествен-
ной семантики. М., 1986. С. 7.
15. Храпченко М. Б. Художественное творчество —
действительность — человек. М., 1987. С. 350.
16. Тищенко П. Д . Что значит знать? Онтология
познавательного акта. М ., 1991. С. 60.
17. Бахтин М. М. К методологии гуманитарных
наук // Бахтин М. М. Эстетика словесного творче-
ства. С. 382, 387.
18. Бицилли П. М. Возрождение аллегории // Рус-
ская литература. 1990. No 2. С. 147.
19. Рашковский Е. Б . История и эсхатология в ро-
мане Бориса Пастернака «Доктор Живаго»: фи-
лософский комментарий // Вопросы философии.
2000. No 8. С. 51.
151
20. Топоров В. Н . «Бедная Лиза» Карамзина. Опыт
прочтения: К двухсотлетию со дня выхода в свет.
М., 1995. С. 25.
21. Там же. С. 47.
22. Эйхенбаум Б. М . Лев Толстой. Семидесятые
годы. Л ., 1960. С. 173.
23. Купреянова Е. «Война и мир» и «Анна Каре-
нина» Льва Толстого // История русского романа:
В2т.М.;Л., 1964.Т.2.С.330.
24. Купреянова Е. Н . «Анна Каренина» // История
русского романа: В 2 т. М.; Л., 1964. Т . 2. С. 331.
25. Бялый Г. А. «Вечные» темы у Достоевского
и Л. Толстого («Идиот» и «Анна Каренина») // Бя-
лый Г. А . Русский реализм конца XIX века. Л .,
1973. С. 58.
26. Неклесса А. Трансмутация истории // Новый
мир. 2002. No 9. С. 149.
27. Гродецкая А. Г . Древнерусские жития в твор-
честве Л. Н . Толстого 1870—1890 гг. Дисс... канд.
филол. наук. СПб., 1993.
28. Мардов И. Б . Отмщение и воздаяние // Вопро-
сы литературы. 1998. No 4.
29. Тарасов А. Б. Праведники и праведничество
в позднем творчестве Л. Н. Толстого. Дисс... канд.
филол. наук. М., 1998.
30. Семикина Ю. Г. Указ. соч.
31. Сливицкая О. В . Об эффекте жизнеподобия
в «Анне Карениной»: ритм композиции // Русская
литература. 2002. No 2.
152
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
ГлаВа I.
идиллические мотиВы
В романе л. н. толстоГо «анна каренина»
1. Саськова Т. В . Пастораль в русской поэзии XVIII
века. М., 1999. С. 5.
2. Михайлов А. В. Языки культуры: Учеб. пособие
по культурологии. М ., 1997. С. 912.
3. Цит. по: Вацуро В. Э. Русская идиллия в эпо-
ху романтизма // Русский романтизм. Л ., 1978. С.
121.
4. Шиллер Ф. О наивной и сентиментальной по-
эзии // Шиллер Ф. Собр. соч.: В 7 т. Т.6. М., 1967.
С. 421.
5. Там же.
6. Гумбольдт В. О Германе и Доротее // Язык и
философия культуры. М., 1985. С. 244.
7. Гнедич Н. И . Стихотворения. Л ., 1956. С. 183—
184, 816.
8. Гоголь Н. В. Учебная книга словесности для
русского юношества // Гоголь Н. В . Собр. соч.: В 7
т. М., 1986. Т.6. С. 384.
9. Чешихин Вс. Идиллия // Энциклопедический
словарь. — Репринт. воспр. изд. Ф. А. Брокгауз —
И. А. Эфрон. 1890. М., 1990. Т . 24. С. 800.
10. Бахтин М. М . Формы времени и хронотопа в
романе. Очерки по исторической поэтике // Бах-
тин М. М. Вопросы литературы и эстетики. Ис-
следования разных лет. М ., 1975. С. 371.
11. Вацуро В. Э. Русская идиллия в эпоху роман-
тизма. Указ. соч. С. 138.
12. Пашкуров А. Н. Эволюция жанра идиллии в
поэзии М. Н . Муравьева // Филологические науки.
1996. No 6. С. 88.
153
13. Мовнина Н. С. Идеальный топос русской поэ-
зии конца XVIII – начала XIX века // Русская лите-
ратура. 2000. No 3 . С. 35.
14. Гончаров И. А. Обыкновенная история // Гон-
чаров И. А. Собр. соч.: В 8 т. М., 1977. Т. 1. С. 313.
15. Гончаров И. А . Обломов // Гончаров И. А. Указ.
собр. соч. Т . 4. С. 101.
16. Бахтин М. М . Указ. соч. С . 377.
17. Гончаров И. А . Обломов // Гончаров И. А. Указ.
собр. соч. Т . 4. С. 107.
18. Мовнина Н. С. Указ. соч. С. 20.
19. Бахтин М. М. Указ. соч. С. 373.
20. Хаев Е. А. Идиллические мотивы в «Евгении
Онегине» // Болдинские чтения. Горький, 1981. С.
104.
21. Бахтин М. М. Указ. соч. С. 398.
22. Песков А. Идиллия // Литературная учеба.
1985. No 2. С. 226.
23. Чичерин А. В . Очерки по истории литератур-
ного стиля: Повествовательная проза и лирика.
М., 1977. С. 377.
24. Камянов В. Поэтический мир эпоса.О романе
Л. Н . Толстого «Война и мир». М ., 1978. С. 265.
25. Кантор Вл. Лев Толстой: искушение неисто-
рией // Вопросы литературы. 2000. No 4. С. 68.
26. Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч.: В 20 т. М .,
1977. Т. 19. Кн. 2. С. 45.
27. Сам Н. Н . Златовратский называет свое произ-
ведение повестью.
28. Златовратский Н. Н . Устои. История одной
деревни. М., 1951. С. 136.
29. Пашкуров А. Н . Указ. соч. С. 88 .
30. Мардов И. Б . Отмщение и воздаяние // Вопро-
сы литературы. 1998. No 4. С. 153.
154
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
31. Гете И. - В . Страдания юного Вертера // Гете
И.-В. Собр. соч.: В 10 т. М., 1977. Т. 6. С. 9—10.
32. Громов П. П . О стиле Льва Толстого. Станов-
ление «диалектики души». Л ., 1971. С. 168.
33. Бочаров С. Г . Толстой и новое понимание чело-
века. «Диалектика души» // Литература и новый
человек. М., 1963. С. 130.
34. Гуревич А. Толстой и романтическая традиция
// В мире Толстого: Сборник статей. М., 1978. С.
138.
35. Большакова А. Русский «Золотой век» у Тол-
стого: К проблеме литературного архетипа // Ли-
тературная учеба. 2002. No 4. С. 113.
36. Гончаров И. А . Обломов // Гончаров И. А. Указ.
собр. соч. Т . 4. С. 125.
37. Камянов В. Указ. соч. С. 268.
38. Дневники С. А. Толстой. 1860—1891. М., 1928.
С. 35—36.
39. Вершинина Н. Л . «К тихим семейственным
радостям...» Роман и идиллия в художественных
исканиях Пушкина и Толстого // Русская словес-
ность. 1999. No 6. С. 5.
40. Цит. по: Вершинина Н. Л. Указ. соч. С. 5.
41. Большакова А. Указ. соч. С. 114.
42. Суперанская А. В. Словарь русских личных
имен. М., 1998. С. 122.
43. См.: Есаулов И. А. Спектр адекватности в ис-
толковании литературного произведения («Мир-
город» Н. В. Гоголя). М., 1997. С. 27.
44. Флоренский П. Имена. Полн. собр. соч. М.,
1993. Вып. 1. С. 29.
45. Купреянова Е. Н. «Анна Каренина» // История
русского романа. Указ. изд. С. 243.
46. Гольденвейзер А. Вблизи Толстого: В 2 т. М.,
1922. Т. 1. С. 30.
155
47. Л . Н . Толстой в воспоминаниях современни-
ков:В2т.М., 1978.Т.2.С.215.
48. Там же. С. 72.
49. Дневники С. А. Толстой. Указ. соч. С. 35—36.
50. Гете И. В. Герман и Доротея // Гете И. В.
Указ. собр. соч. Т. 5. С. 568.
51. Там же.
52. Там же. С. 568—569.
53. Ветловская В. Е. Проблема источников худо-
жественного произведения // Русская литература.
1993. No 1. С. 102.
54. Научная метафора М. М. Бахтина, указавшего
на то, что в романе Нового времени человек из на-
рода часто «идиллического происхождения». См.:
Бахтин М. М. Указ. соч. С. 378 .
55. О «богатырстве» Левина и его истоках см. по II
главе настоящего исследования.
56. Тургенев И. С. Муму // Тургенев И. С. Полн.
собр. соч.: В 30 т. М., 1980. Т. 4. С. 251.
57. Гончаров И. А. Обломов // Гончаров И. А. Указ.
собр. соч. Т . 4. С. 125.
58. См.: Мовнина Н. С. Указ. соч. С. 31.
59. Аствацатуров А. Г. О книге В. М . Жирмун-
ского // Жирмунский В. М. Немецкий романтизм
и современная мистика. СПб., 1996. С. 12.
60. Бахтин М. М. Указ. соч. С. 375.
61. Там же. С. 375—376.
62. Гете И.- В . Страдания Юного Вертера // Гете
И.-В. Указ. собр. соч. Т. 6. С. 26.
63. Бахтин М. М. Указ. соч. С. 376.
64. Сливицкая О. Об эффекте жизнеподобия в
«Анне Карениной»: ритм композиции // Русская
литература. 2002. No 2. С. 105.
156
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
ГлаВа II.
ЭсхатолоГическая симВолика
В романе л. н. толстоГо «анна каренина»
1. Булгаков С. Н. Апокалиптика и социализм // Бул-
гаков С.Н. Сочинения: В 2 т. М., 1993. Т. 2. С. 390.
2. Лотман Ю. М. Происхождение сюжета в типо-
логическом освещении // Лотман Ю. М. Избр. ст.:
В 3 т. Таллинн, 1992. Т. 1. С. 240.
3. См. об этом: Паперно И. Самоубийство как куль-
турный институт. М., 1999.
4. Котельников В. А. Оптина Пустынь и русская
литература // Русская литература. 1989. No 1. С . 21.
5. Достоевский Ф. М . Дневник писателя // Досто-
евский Ф.М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л ., 1972—
1991. Т. 25. С. 6.
6. Варламов А. «О дне же том и часе никто не зна-
ет...» Апокалиптические мотивы в русской литера-
туре ХХ века // Литературная учеба. 1997. No 5—6.
С. 143—150.
7. Пушкин А.С. Повесть из римской жизни // Пуш-
кин А. С. Полн. Собр. соч.: В 10 т. М., 1974 —1975.
Т. 8. С. 273, 274.
8. Паперно И. Самоубийство как культурный ин-
ститут. М., 1999. С. 7.
9. Там же. С. 116.
10. Пушкин А. С. Указ. соч. Т. 8. С. 274.
11. Паперно И. Указ. соч. С. 117.
12. Бабаев Э. Г . «Анна Каренина» Л. Н. Толстого.
М., 1978. С. 52.
13. Необходимо отметить, что такое представление
о путях развития истории было «общим местом»
в XIX веке. Для нас же важно, что в этой пуш-
кинской миниатюре запечатлено напряженное
157
сосуществование идиллической и эсхатологиче-
ской символики.
14. Пушкин А. С. Указ. собр. соч. Т.10. С. 615; Т.
8. С. 273.
15. Сливицкая О. Об эффекте жизнеподобия...
Указ. соч.
16. Эйхенбаум Б. М . Лев Толстой. Семидесятые
годы. Л., 1974. С. 384.
17. Булгаков С. Н. Догматическое обоснование
культуры // Булгаков С. Н . Указ. соч. Т. 2 . С. 639 .
18. Роднянская И. Комментарии // Булгаков С. Н.
Указ. соч. Т . 2. С. 734.
19. См., например: Зайденшнур Э. Е. Толстой и
русское народное творчество // Л. Н . Толстой и рус-
ская литературно-общественная мысль. Л ., 1979.
20. Об истории редакций памятника, текстах
«Прения...» различных редакций см.: Дмитриева
Р. П. Повести о споре жизни и смерти. М .; Л., 1964.
Л. Н. Толстой мог быть знаком с «Прением...» по
книге В. Ключевского «Древнерусские жития свя-
тых как исторический источник». М., 1871. Она
хранится в Яснополянской библиотеке.
21. Там же. С. 169.
22. См. об этом ниже.
23. Арьес Ф. Человек перед лицом смерти. М .,
1992. С. 236.
24. Паперно И. Указ. соч. С. 68.
25. Там же.
26. Жданов И. Н . К литературной истории русской
былевой поэзии. Киев, 1881. С.40.
27. Сказание о Борисе и Глебе // Памятники лите-
ратуры Древней Руси. Начало русской литерату-
ры. XI – начало XII века. М ., 1978. С.293.
28. Повесть временных лет // Памятники литера-
туры Древней Руси. Начало русской литературы.
XI – начало XII века. М., 1978. С . 255.
158
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
29. Там же. С. 253.
30. Достоевский Ф. М . Идиот // Достоевский
Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1972—1991. Т. 8.
С. 180—181.
31. Там же. С. 181.
32. Образы главных героинь романов Толсто-
го и Достоевского косвенно сближаются через об-
раз Клеопатры. Вольская, персонаж пушкинского
наброска «Мы проводили вечер на даче» считает
возможным предписать любовнику условие Кле-
опатры: «Ценою жизни ночь мою!..»
—
закричал
какой-то канцелярист в толпе, увидев прекрасную
Настасью Филипповну на крыльце церкви в под-
венечном платье. В этом сближении вновь акцен-
тируется мотив предопределенного самоубийства.
33. Жданов В. А. Творческая история «Анны Ка-
рениной». Материалы и наблюдения. М., 1957. С.
43.
34. Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы // До-
стоевский Ф. М. Указ. полн. собр. соч. Т. 15. С.
248.
35. Феокрит. Смерть Дафниса // Феокрит. Мосх.
Бион. Идиллии и эпиграммы. М., 1958. С. 13.
36. Так называет Анну Стива в черновиках к ро-
ману. Также см.: Жданов В. А .Творческая история
«Анны Карениной». М., 1957. С. 123.
37. См.: Эйхенбаум Б. М . Указ. соч. С. 328.
38. См об этом: Панченко А. М. «Народная модель»
истории в набросках Л. Н . Толстого о Петровской
эпохе // Л. Н. Толстой и русская литературно-об-
щественная мысль. Л ., 1979. С. 70—84.
39. Цит. по: Гурьянова Н. С. Крестьянский анти-
монархический протест в старообрядческой эсха-
тологической литературе периода позднего фео-
дализма. Новосибирск, 1988. С. 41 .
159
40. Якобсон Р. О. Статуя в поэтической мифоло-
гии Пушкина // Якобсон Р. О. Работы по поэтике.
М., 1987. С. 173.
41. Там же.
42. Сумцов Н. Ф . Ворон в народной словесности.
М., 1890. С. 15.
43. Котельников В. А . Указ. соч. С. 21.
44. Ермилова Г. Г . Событие падения в романе
Ф. М . Достоевского «Бесы» // Вопросы онтологи-
ческой поэтики. Потаенная литература. Иваново,
1999.
45. Жданов И. Н . К литературной истории русской
былевой поэзии. Киев, 1881. С. 40.
46. Соловьев Вл. Гностицизм // Энциклопедиче-
ский словарь. — Репринт. воспр. изд. Ф. А. Брок-
гауз — И. А. Эфрон. 1890. М., 1990. Т. 16. С. 951.
47. Трофимова Н. К . Историко-философские во-
просы гностицизма. М., 1979. С. 23.
48. Розанов В. В . О Достоевском // О Достоевском.
Творчество Достоевского в русской мысли 1881
–1931 годов: Сб. ст. М ., 1990. С. 67 .
49. См.: Палишева Г. М. В поисках гармонии (О
линии Левина в романе Л. Н . Толстого «Анна Ка-
ренина») // Ленинский ГПИ им. А. И. Герцена.
Герценовские чтения. Вып. 31. Проблемы худо-
жественного метода и жанра: Сб. науч. трудов. Л .,
1978.
50. См.: Гродецкая А. Г . Древнерусские жития в
творчестве Л. Н. Толстого 1870—1890-х годов:
Дисс. ... канд. филол. наук. СПб., 1993; Тарасов
А. Б . Праведники и праведничество в позднем
творчестве Л. Н . Толстого: Дисс... канд. филол. на-
ук. М., 1998.
51. Купреянова Е. Н. «Анна Каренина» // История
русского романа: В 2 т. М.; Л., 1964. Т . 2. С. 326.
160
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
52. Стива имеет в виду, конечно же, не Самсона из
русских былин, а библейского героя.
53. Жданов И. Н. К литературной истории русской
былевой поэзии. Киев, 1881. С. 40.
54. В древнерусской традиции были распростра-
нены апокрифы о Самсоне, хотя «апокрифический
рассказ о Самсоне <...> с течением времени совер-
шенно обрусел и изменился до неузнаваемости»
(см. об этом: Сумцов Н. Ф . Очерки южно-русских
апокрифов. Киев, 1881. С. 47.) . Кроме того, «вели-
корусские былины о Святогоре и Самсоне нахо-
дятся в очевидной связи с апокрифами о Самсо-
не» (Жданов Н. И . Указ. соч. С. 117). Н . И. Жданов
пишет: «Богатыри Самсон и Святогор представля-
ют странный, но любопытный пример эпических
двойников <...> народные певцы в именах этих бо-
гатырей допускают взаимное замещение, иногда
оба имени соединяются в одно: Самсон-Святогор»
(Там же. С. 18).
55. Сюжет получения силы Ильей Муромцем раз-
рабатывался в былинах в двух вариантах: от ка-
лик перехожих и от Святогора через смертный
дух. В некоторых песнях присутствуют оба сюже-
та. См.: Астахова А. М. Илья Муромец. М.; Л.,
1958. С. 450—451.
56. Полный православный богословский энцикло-
педический словарь. СПб., 1992. Т . 1. Стлб. 935.
57. Полный церковно-славянский словарь. М.,
1993. С. 330.
58. Бялый Г.А . Русский реализм конца XIX века.
Л., 1973. С. 55—56.
59. Исупов К. Г . Русская философская танатоло-
гия // Вопросы философии. 1994. No 3 . С. 106.
161
Глава III.
ПоЭтика финала романа «анна каренина»
1. Гораций. Послание 14. К старосте // Гораций.
Оды. Эподы. Сатиры. Послания. М., 1970. С. 348.
2. Тарасов А. Б . Праведники и праведничество в
позднем творчестве Л. Н . Толстого. Дисс... канд.
филол. наук. М., 1998. С. 69.
3. Лосский Вл. Очерк мистического богословия
Восточной Церкви // Мистическое богословие. Ки-
ев, 1991. С. 118.
4. Тарасов А. Б . Указ. соч. С. 70.
5. Достоевский Ф. М . Идиот // Достоевский Ф. М.
Указ. полн. собр. соч. Т . 8. С. 184.
6. Зеньковский В. В . Проблема бессмертия у
Л. Н. Толстого // О религии Толстого: Сб. 2. М.,
1912. С. 45—46.
7. Страхов Н. Н . Толки о Толстом (Психологиче-
ский этюд) // Вопросы философии и психологии.
1891. Кн. 9. С. 103.
8. См.: Тарасов А. Б . Гносеологические и онтоло-
гические основы религиозного учения Л. Н . Тол-
стого // Вопросы философии. 2001. No 8. С. 144.
9. Рачин Е. И . Толстовское понимание Бога // Тол-
стой и религия. М., 1996. С. 5.
10. Эта сцена корреспондирует со сценой узнава-
ния Митей «всех своих», ведь он тоже прислуши-
вается не к словам (он их еще не понимает), а к
радостным и озабоченным голосам родных. Эта
«перекличка» усиливает диссонанс между рассуж-
дениями Левина и его чувствами.
11. Лысенко В. Г ., Терентьев А. А., Шохин В. К.
Ранняя буддийская философия. Философия джай-
низма. М ., 1994. С. 17.
162
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
12. Шифман А. И . Лев Толстой и Восток. М., 1960.
13. См. об этом: Шифман А. И . Указ. соч.
14. Так называется книга Лафкардио Хэрна, аме-
риканского востоковеда, которую Толстой читал
на рубеже столетий.
15. Сливицская О. В . Об эффекте жизнеподобия...
Указ. соч. С. 32.
16. Ермилова Г. Г . Тайна князя Мышкина. О ро-
мане Ф. М. Достоевского «Идиот». Иваново, 1999.
17. Цит. по: Колесникова В. С. Русские православ-
ные праздники. М ., 1996. С. 54.
18. Впервые на эту деталь указал Э. Г . Бабаев.
См.: Бабаев Э. Г. «Анна Каренина» Л. Н. Толсто-
го. М ., 1978.
19. Дугин А. Метафизика Благой Вести: (Право-
славный эзотеризм). М ., 1996. С. 163—165.
20. Жаравина Л. В. Философско-религиозная про-
блематика в русской литературе 1830—40-х гг.
А. С. Пушкин, М. Ю . Лермонтов, Н. В. Гоголь. Ав-
тореф. ... докт. филол. наук. Волгоград, 1996.
21. Бухаркин П. Е . Церковная словесность и про-
блема единства русской культуры // Культурно-
исторический диалог. Традиция и текст: Межвуз.
сб. СПб., 1993.
22. Бердяев Н. А. Ветхий и Новый Завет в религи-
озном сознании Л. Толстого // О религии Толстого.
Сборник статей. Сб.2. М., 1992. С. 139.
23. См.: Бабаев Э. Г . «Анна Каренина» Л. Н. Тол-
стого. М., 1978. С. 5.
24. Дунаев М. Вершина возможного // Православ-
ная беседа. 1995. No4. С. 19.
25. Там же. С. 23.
26. Там же. С. 19.
27. Ермилова Г. Г. Н . К . Михайловский и русская
литература 70-х гг. XIX в.: Учебное пособие. Ива-
ново, 1988. С. 10—15.
163
28. Кириллова И. Литературное воплощение обра-
за Христа // Вопросы литературы. 1991. No 8 . С . 64.
29. Там же.
30. Мень А. Мир Библии. М., 1990. С. 45.
31. Архиепископ Иоанн Сан-Францисский. Ре-
волюция Толстого // Архиепископ Иоанн Сан-
Францисский. Избранное. Петрозаводск, 1992. С.
206—207.
32. Бердяев Н. А . Указ. соч. С. 140.
33. Цит. по: Мень А. Указ. соч. С. 42.
34. Достоевский Ф. М. Бесы (Рукописные редак-
ции) // Достоевский Ф. М. Указ. полн. собр. соч. Т.
11. С. 192.
35. Бердяев Н. А . Указ. соч. С. 143.
36. Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида. М.,
1979. С. 37.
37. Вергилий. Указ. соч.
38. Борхес Х.- Л . «У слов долгое эхо» (Пять эссе) //
Вопросы литературы. 1991. No8. С. 160.
Заключение
1. Варламов А. «О дне же том и часе никто не зна-
ет...»: Апокалиптические мотивы в русской лите-
ратуре ХХ века // Литературное обозрение. 1997.
No 5—6. С. 73.
2. Особую роль в этом сыграла книга Ф. Арьеса
и статьи Мишеля Вовелля. См. об этом: Гуревич
А.Я . Филипп Арьес: смерть как проблема истори-
ческой антропологии // Арьес Ф. Человек перед ли-
цом смерти. М., 1992. С. 5—9.
3. Распутин В. В ту же землю... // Наш современ-
ник», 1995, No 8. С. 7.
4. Астафьев В. Пастух и пастушка // Астафьев В.
Собр. соч.: В 4 т. М., 1979. Т . 1. С. 325; 383—384.
164
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
165
СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ
ЛИтЕРАтУРы
1. Академические школы в русском литературо-
ведении. М., 1975.
2. Арденс Н. Н. Достоевский и Толстой. М ., 1970.
3. Арьес Ф. Человек перед лицом смерти. М.,
1992.
4. Астафьев В. Пастух и пастушка // Астафьев В.
5. Астахова А. Н . Илья Муромец. М .; Л., 1958.
6. Аствацатуров А. Г. О книге В. М. Жирмун-
ского // Жирмунский В. М. Немецкий романтизм
и современная мистика. СПб., 1996.
7. Бабаев Э. Г . Роман и время. «Анна Каренина»
Льва Николаевича Толстого. Тула, 1975.
8. Бабаев Э. Г . Роман Л. Толстого «Анна Карени-
на». Тула, 1968.
9. Бабаев Э. Г . Сюжет и композиция романа «Ан-
на Каренина» // Толстой художник. М., 1961.
10. Бабаев Э. Г. «Анна Каренина» Л. Н . Толстого.
М., 1978.
11. Бабаев Э. Г . Очерки эстетики и творчества
Л. Н . Толстого. М., 1981.
12. Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэ-
тика. М., 1994.
13. Басманов А. Е. Лев Толстой, «Анна Каренина»
// Огонек. 1983. No 42.
14. Басманов А. Е . Старые годы. «Современник».
М., 1987.
15. Бахтин М. М. Фомы времени и хронотопа в
романе. Очерки по исторической поэтике // Бах-
тин М. М. Вопросы литературы и эстетики. Ис-
следования разных лет. М., 1975.
16. Бахтин М. М . Проблемы поэтики Достоевско-
го. М., 1972.
166
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
17. Бахтин М. М. Эпос и роман: О методологии
исследования романа // Бахтин М. М. Литератур-
но-критические статьи. М., 1986.
18. Бахтин М. М . Эстетика словесного творче-
ства. М., 1986.
19. Белоусова Е. В . Библия в восприятии
Л. Н . Толстого // Литературная учеба. 2000. No 2.
20. Бердяев Н. А . Ветхий и Новый Завет в религи-
озном сознании Л. Толстого // О религии Толстого.
Сб. статей. Сб. 2. М., 1992.
21. Берковский Н. Я . О мировом значении рус-
ской литературы. Л ., 1975.
22. Берман Б. И. Сокровенный Толстой. Рели-
гиозные видения и прозрения художественного
творчества Льва Николаевича. М., 1992.
23. Библиография литературы о Л. Н . Толстом
(1917—1958). М ., 1960.
24. Библиография литературы о Л. Н . Толстом
(1959—1961). М ., 1965.
25. Библиография литературы о Л. Н . Толстом
(1962—1967). М ., 1972.
26. Библиография литературы о Л. Н . Толстом
(1968—1973). М ., 1978.
27. Библия.
28. Билинкис Я. Картины жизни и история // Во-
просы литературы. 1964. No 5.
29. Билинкис Я. С. «Анна Каренина» Толстого и
русская литература 1870-х годов. Л ., 1970.
30. Билинкис Я. С. Характеры и время (Основ-
ные образы «Анны Карениной») // О творчестве
Л. Н. Толстого. Л., 1959.
31. Бицилли П. М . Возрождение аллегории // Рус-
ская литература. 1990. No 2.
32. Бойко М. Н . Некоторые особенности отраже-
ния действительности в романе Л. Н . Толстого
167
«Анна Каренина» // Вестник Московского Универ-
ситета. 1960. No 5 .
33. Бойко М. Н. «Анна Каренина» Л. Толстого и
русский роман 1870-х годов. Дисс... канд. филол.
наук. М., 1964.
34. Бойко М. Н. Авторская позиция в романе «Ан-
на Каренина» // Яснополянский сборник. Тула,
1965.
35. Большакова А. Ю. Феномен деревенской про-
зы // Русская словесность. 1999. No 3 .
36. Большакова А. Ю. Обломовка или Обломов-
щина? Сновидческие прозрения в романном ми-
ре И. Гончарова.
37. Большакова А. Ю. Русский «Золотой век» у
Л. Толстого: К проблеме литературного архетипа
// Литературная учеба. 2002. No 4.
38. Борхес. «У слов долгое эхо» (Пять эссе) // Во-
просы литературы. 1991. No 8.
39. Буланов А. М. Логика сердца в романе Л.
Н. Толстого «Анна Каренина» // Русская литера-
тура. 1991. No 3 .
40. Буланов А. Художественная феноменология
стыда в романах Достоевского и Толстого («Идиот»
и «Анна Каренина») // Русская литература. 2001.
No1.
41. Буланов А. М . «Ум» и «сердце» в русской клас-
сике: Соотношение рационального и эмоциональ-
ного в творчестве И. А. Гончарова, Ф. М. Достоев-
ского, Л. Толстого. Саратов, 1992.
42. Буланов А. М. Философско-этические искания
в русской литературе второй половины XIX века.
Волгоград, 1991.
43. Булгаков Ф. И . «Анна Каренина» // Булгаков
Ф. И . Граф Л. Н . Толстой и критика его произве-
дений русская и иностранная. СПб., 1899.
168
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
44. Буркина М. М. Эстетические искания Л. Н .
Толстого в 70-е годы и роман «Анна Каренина» //
Толстовский сборник. Вып. 5. Тула, 1975.
45. Буркина М. М. Проблема вины в романе «Ан-
на Каренина» // Яснополянский сборник. Тула,
1976.
46. Бурсов Б. И . «Анна Каренина» // Толстой Л. Н .
Анна Каренина. Ростов н/Дону, 1984.
47. Бурсов Б. И. Л. Н. Толстой. Семинары. Л.,
1963.
48. Бурсов Б. И . Лев Толстой и русский роман. М.;
Л., 1963.
49. Бухаркин П. Е. Православная церковь и свет-
ская литература в Новое время: основные аспекты
проблемы // Христианство и русская литература.
Вып. 2. СПб., 1996.
50. Бухаркин П. Е. Церковная словесность и про-
блема единства русской культуры // Культурно-
исторический диалог. Традиция и текст: Межвуз.
сб. СПб., 1993.
51. Бялый Г. А . «Вечные» темы у Достоевского и
Л. Толстого («Идиот» и «Анна Каренина») // Бялый
Г. А. Русский реализм конца XIX века. Л., 1973.
52. Бялый Г. А. Русский реализм конца XIX века.
Л., 1973.
53. Варламов А. «О дне же том и часе никто не
знает...»: Апокалиптические мотивы в русской ли-
тературе ХХ века // Литературное обозрение. 1997.
No 5–6.
54. Вацуро В. Э. Русская идиллия в эпоху роман-
тизма // Русский романтизм. Л ., 1978.
55. Вергилий. Георгики. Книга вторая // Верги-
лий. Буколики. Георгики. Энеида.
56. Вересаев В. В. Живая жизнь: О Достоевском и
Льве Толстом. Аполлон и Дионис (О Ницше). М.,
1991.
169
57. Вересаев В. В . Лев Толстой // Л. Н . Толстой в
воспоминаниях современников: В 2 т. Л ., 1955.
58. Вершинина Н. Л. «К тихим семейственным
радостям...» Роман и идиллия в художественных
исканиях Пушкина и Толстого // Русская словес-
ность. 1999. No 6.
59. Веселовский А. Н. Историческая поэтика. М.,
1940.
60. Ветловская В. Е. Поэтика «Анны Карениной»:
система неоднозначных мотивов // Русская лите-
ратура. 1979. No 4.
61. Ветловская В. Е. Проблема источников худо-
жественного произведения // Русская литература.
1993. No 1.
62. Виноградов В. В . О художественной прозе. М.;
Л., 1930.
63. Гадамер Г. Г . Эстетика и герменевтика // Га-
дамер Г. Г. Актуальность прекрасного. М ., 1991.
64. Гачев Г. Д. Национальные образы мира: об-
щие вопросы. М ., 1988.
65. Гачев Г. Д . Содержательность художествен-
ных форм. Эпос. Лирика. Театр. М., 1968.
66. Гете И. В . Герман и Доротея // Гете И. В.
Собр. соч.: В 10 т. М., 1975. Т. 5.
67. Гете И. В. Страдание юного Вертера // Гете
И. В. Собр. соч.: В 10 т. М., 1975. Т. 6.
68. Гиршман М. М. Ритм художественной прозы.
М., 1982.
69. Гнедич Н. И . Стихотворения. Л ., 1956.
70. Гоголь Н. В . Учебная книга словесности для
русского юношества // Гоголь Н. В. Собр. соч.: В 7
т. М., 1986. Т. 6.
71. Гончаров И. А. Обломов // Гончаров И. А. Собр.
соч.:В8т.М., 1977.Т.4.
72. Гончаров И. А . Обыкновенная история // Гон-
чаров И. А. Указ. собр. соч. Т . 1.
170
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
73. Гораций. Послание 10. К Аристию Фуску // Го-
раций. Оды. Эподы. Сатиры. Послания. М ., 1970.
74. Гораций. Послание 14. К старосте // Гораций.
Оды. Эподы. Сатиры. Послания. М., 1970.
75. Гораций. Послание 18. К Лоллию // Гораций.
Оды. Эподы. Сатиры. Послания. М., 1970.
76. Гораций. Эпод второй. На Альфия // Гораций.
Оды. Эподы. Сатиры. Послания. М., 1970.
77. Горелов А. А . Л . Н. Толстой и буддизм // Тол-
стой и религия. М ., 1996.
78. Григорян А. П. Анализ структуры литератур-
ного произведения. Ереван, 1984.
79. Гринева И. Е. Работа Л. Н . Толстого над цен-
тральными образами романа «Анна Каренина» //
Уч. зап. Тульского пед. ин-та, 1955. Вып. 6.
80. Громека М. C. Последнее произведение графа
Л. Н . Толстого. М ., 1884.
81. Громека М. С. О Л. Н . Толстом. Критический
этюд по поводу романа «Анна Каренина». М., 1894.
82. Гудзий Н. К. История писания и печатания
«Анны Карениной» // Л. Н . Толстой. Полн. собр.
соч.: В 90 т. М.. 1939. Т. 20.
83. Гудзий Н. К . Как начал Л. Толстой «Анну Ка-
ренину» (Литературная встреча Толстого с Пуш-
киным) // Красная новь. 1935. No 11.
84. Гумбольдт В. О Германе и Доротее // Гум-
больдт В. Язык и философия культуры. М., 1985.
85. Гуревич А. Я . Филипп Арьес: смерть как про-
блема исторической антропологии // Арьес Ф. Че-
ловек перед лицом смерти. М., 1992.
86. Гурьянова Н. С. Крестьянский антимонархи-
ческий протест в старообрядческой эсхатологиче-
ской литературе периода позднего феодализма.
Новосибирск, 1988.
171
87. Гусев Н. Н . Лев Николаевич Толстой. Матери-
алы к биографии с 1870 по 1881 год. М ., 1963.
88. Дарьялова Л. Н . Об употреблении терминов
«система» и «структура» в современном литерату-
роведении // Жанр и композиция литературного
произведения. Вып. 2. Калининград, 1976.
89. Денисова Э. И. Образы «света» и «тьмы» в ро-
мане «Анна Каренина» // Яснополянский сборник
1980. Тула, 1981.
90. Дмитриева Р. П . Повести о споре жизни и
смерти. М.; Л., 1964.
91. Днепров В. Д . Идеи времени и формы време-
ни. Л., 1980.
92. Достоевский Ф. М . Полн. собр. соч.: В 30 т. Л .,
1983. Т . 25.
93. Достоевский Ф. М. Бесы // Достоевский Ф. М.
Указ. полн. собр. соч. Т .10.
94. Достоевский Ф. М. Дневник писателя // До-
стоевский Ф. М. Указ. полн. собр. соч. Т. 23.
95. Достоевский Ф. М . Идиот // Достоевский
Ф. М. Указ. полн. собр. соч. Т. 8.
96. Дугин А. Метафизика Благой Вести: (Право-
славный эзотеризм). М., 1996.
97. Дыханова Б. С. Образ Стивы Облонского в си-
стеме нравственно-философского содержания ро-
мана Л. Толстого «Анна Каренина» // Литература
и философия: Сб. науч. тр. Свердловск, 1984.
98. Егорова И. П . Выражение нравственно-фило-
софских исканий Л. Н . Толстого 70-х годов в рома-
не «Анна Каренина» (Проблема любви) // Вопросы
русской, советской и зарубежной литературы. Ха-
баровск, 1974. Т . 3.
99. Еремина Л. И . Свет как символ и реальность
в романе Л. Толстого «Анна Каренина» // Русская
речь. 1978. No 1.
172
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
100. Ермилов В. В . Роман Л. Н . Толстого «Анна
Каренина». М. . 1963.
101. Ермилова Г. Г . Роман Ф. М. Достоевского
«Идиот»: Поэтика. Контекст. Дисс... докт. филол.
наук. Иваново, 1999.
102. Есаулов И. А. Литературоведческая акси-
ология: Опыт обоснования понятия // Евангель-
ский текст в русской литературе XVIII—XX веков:
Цитата, реминисценция, мотив, сюжет, жанр. Сб.
научн. тр. Петрозаводск, 1994.
103. Есаулов И. А. Революционно-демократи-
ческая мифология как фундамент советской исто-
рии русской литературы // Евангельский текст в
русской литературе XVIII—XX веков: Цитата, ре-
минисценция, мотив, сюжет, жанр. Сб. научн. тр.
Петрозаводск, 1994.
104. Есаулов И. А . Спектр адекватности в ис-
толковании литературного произведения («Мир-
город» Н. В. Гоголя). М., 1997.
105. Жаравина Л. В . Философско-религиозная
проблематика в русской литературе 1830—40-х гг.
А. С. Пушкин, М. Ю . Лермонтов, Н. В. Гоголь. Аа-
тореф... докт. филол. наук. Волгоград, 1996.
106. Жданов В. А . Из истории повести «Крейце-
рова соната» // Толстой художник. М., 1961.
107. Жданов В. А. От «Анны Карениной» к «Вос-
кресению». М ., 1968.
108. Жданов В. А. Творческая история «Анны
Карениной». Материалы и наблюдения. М., 1957.
109. Жданов И. Г . Литературная история рус-
ской былевой поэзии. Киев, 1881.
110. Живолупова Н. В . Смысловой комплекс
«Жизнь — смерть — бессмертие» в художествен-
ном сознании трех русских писателей (Л. Н. Тол-
стой, Ф. М. Достоевский, А. П . Чехов) // Жизнь.
173
Смерть. Бессмертие. Материалы научной конфе-
ренции. СПб.. 1993.
111. Жирмунский В. М. Сравнительное лите-
ратуроведение. Восток и Запад. Л ., 1979.
112. Жирмунский В. М. Немецкий романтизм
и современная мистика. СПб., 1996.
113. Жураковский Е. Супружеское счастье (у
Л. Н . Толстого и его современников) // Симптомы
литературной эволюции. М ., 1903.
114. Зайденшнур Э. Е. Толстой и русское народ-
ное творчество // Л. Н . Толстой и русская литера-
турно-общественная мысль. Л ., 1979.
115. Захаров В. Н . Православные аспекты эт-
нопоэтики русской литературы // Евангельский
текст в русской литературе XVIII—XX веков: Ци-
тата, реминисценция, мотив, сюжет, жанр. Сб. на-
учн. тр. Петрозаводск, 1998.
116. Златовратский Н. Н . Устои. История од-
ной деревни. М ., 1951.
117. Иоанн, Архиепископ Сан-Францисский
(Шаховской). Революция Толстого // Архиепископ
Иоанн Сан-Францисский. Избранное. Петроза-
водск, 1992.
118. Иоанн митр. Санкт-Петербургский и
Ладожский. Духовная основа богатырства // Наш
современник. 1993. No 4.
119. Историческая поэтика. Итоги и перспекти-
вы изучения. М., 1986.
120. Историческая поэтика: Литературные эпо-
хи и типы художественного сознания. М., 1994.
121. Исупов К. Г . Русская философская танато-
логия // Вопросы философии. 1994. No 3.
122. Камянов В. Поэтический мир эпоса. М.,
1978.
123. Кантор Вл. Лев Толстой: искушение неи-
сторией // Вопросы литературы. 2000. No 4.
174
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
124. Капустин Н. В . «Чужое слово» в прозе
А. П. Чехова: Жанровые трансформации. Авто-
реф... докт. филол. наук. Иваново, 2003.
125. Карасев Л. В . Онтология и поэтика // Во-
просы философии. 1996. No 7.
126. Касаткина Т. А . Характерология Достоев-
ского: Типология эмоционально-ценностных ори-
ентаций. М ., 1996.
127. Каштанова И. А . Проблема любви и бра-
ка в произведениях Л. Н . Толстого и А. И. Купри-
на «Крейцерова соната» и «Гранатовый браслет» //
Толстовский сборник. Тула, 1981.
128. Кириллова И. Литературное воплощение
образа Христа //Вопросы литературы. 1991. No 8.
129. Кирпотин В. «Злободневное» в «Анне Ка-
рениной» // Вопросы литературы. 1960. No 9.
130. Ковалев Вл. А. Поэтика Льва Толстого. М.,
1983.
131. Кожинов В. В . Недостаток искусства или
своеобразие? (Об одной особенности русской клас-
сической литературы) // Контекст. Литературно-
теоретические исследования. М ., 1987.
132. Козлов Н. С. Лев Толстой как мыслитель и
гуманист. М ., 1985.
133. Котельников В. А . Православная аске-
тика и русская литература: На путях к Оптиной.
СПб., 1994.
134. Котельников В. А. Язык Церкви и язык
литературы // Русская литература. 1995. No 1.
135. Кудрявая Н. Л. Толстой о смысле жизни.
М., 1993.
136. Кузина Л. Н . Художественное завещание
Льва Толстого: поэтика Л. Н . Толстого конца XIX
—
начала ХХ веков. М., 1993.
137. Кулешов В. И . История русской литерату-
ры 60—90-х гг. XIX в. М., 1988.
175
138. Кулешов В. И . История русской литерату-
ры XIX века (70—90 -е годы). М ., 1983.
139. Купреянова Е. Н . «Анна Каренина» // Исто-
рия русского романа: В 2 т. М.; Л., 1964. Т.2.
140. Купреянова Е. Н . Выражение эстетиче-
ских воззрений и нравственных исканий Л. Тол-
стого в романе «Анна Каренина» // Русская лите-
ратура. 1960. No3.
141. Купреянова Е. Н. Мотивы народного эпоса
и древней литературы в произведениях Л. Н . Тол-
стого // Русская литература. 1963. No 2.
142. Купреянова Е. Н . Эстетика Л. Н. Толстого.
М.; Л., 1966.
143. Курляндская Г. Б . Нравственный идеал
героев Л. Толстого и Ф. М. Достоевского. М., 1988.
144. Курляндская Г. Б . Эстетическая тема в
творчестве Тургенева и Л. Толстого (Романы «Дво-
рянское гнездо», «Анна Каренина») // Толстовский
сборник. Тезисы докладов и сообщений к толстов-
ским чтениям. Тула, 1964.
145. Кучина Л. И . Социальная философия
Л. Н . Толстого. Дисс... канд. филол. наук. Л ., 1970.
146. Лейтес Н. С. Роман как художественная
система. Пермь, 1985.
147. Леонтьев К. О романах гр. Л . Н. Толстого.
М., 1911.
148. Лесков Н. С. Граф Л. Н. Толстой и Ф. М. До-
стоевский как ересиархи (Религия страха и рели-
гия любви) // Н. С. Лесков о литературе. Л ., 1984.
149. Линков В. Я ., Саакянц А. Лев Толстой. М.,
1979.
150. Литературный текст: проблемы и методы
исследования («Свое» и «чужое» слово в художе-
ственном тексте). Сб. научн. тр. Тверь, 1998. Вып. 5 .
151. Литературный текст: проблемы и методы
исследования. Сб. научн. тр. Тверь, 1994. Вып. 4.
176
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
152. Лихачев Д. С. Внутренний мир художе-
ственного произведения // Вопросы литературы.
1968. No 8.
153. Лозовская Е. Л. Проблема положительно-
го героя в романах Л. Н. Толстого «Война и мир»,
«Анна Каренина», «Воскресение». Дисс... канд.
филол. наук. М., 1958.
154. Лосев А. Ф. Символизм и реалистическое
искусство. М., 1989.
155. Лосский В. Догматическое богословие //
Мистическое богословие. Киев, 1991.
156. Лотман Ю. М. Происхождение сюжета в
типологическом освещении // Лотман Ю. М. Из-
бранные статьи: В 3 т. Таллин, 1992. Т . 1 .
157. Лотман Ю. М. Смерть как проблема сю-
жета // Лотман Ю. М . и тартусско-московская се-
миотическая школа. М., 1994.
158. Лотман Ю. М . Структура художественно-
го текста. М., 1970.
159. Лукацкий М. А. Религиозная философия
Л. Н . Толстого в диалоге культур Запада и Восто-
ка // Россия и Запад: Диалог культур. Тверь, 1994.
160. Ляпушкина Е. И . Миф в художественной
структуре «Сна Обломова» // Имя — сюжет — миф.
СПб., 1996.
161. Маймин Е. А., Силина Э. В . Теория и прак-
тика литературоведческого анализа. М., 1984.
162. Мамлеев Ю. В. Судьба бытия // Москов-
ский эзотерический сборник. М ., 1997.
163. Манн Т. «Анна Каренина» // Манн Т. Ху-
дожник и обществе: статьи и письма. М., 1986.
164. Мардов И. Б. О «новом жизнепонимании»
Льва Толстого // Вопросы философии. 1996. No 9.
165. Мардов И. Б . Отмщение и воздаяние // Во-
просы литературы. 1998. No 4.
177
166. Мелетинский Е. М . Введение в историче-
скую поэтику эпоса и романа. М., 1986.
167. Методология анализа литературного про-
цесса. М., 1989.
168. Михайлов А. В . Языки культуры: Учебное
пособие по культурологии. М ., 1997.
169. Мовнина Н. С . Идеальный топос русской
поэзии конца XVIII — начала XIX века // Русская
литература. 2000. No 3.
170. Набоков В. В . Лев Толстой: Из лекций о
русской литературе // Литературная газета. 1991.
20 марта.
171. Набоков В. В . Лекции по русской литера-
туре. М., 1996.
172. Неклесса А. Трансмутация истории // Но-
вый мир. 2002. No 9.
173. Немировская Л. З. Религия в духовном
поиске Толстого // Культура и религия. No 4. М.,
1992.
174. Немцева В. И. К спорам о смысле эпигра-
фа к роману «Анна Каренина» // Яснополянский
сборник 1988. Тула, 1988.
175. Немцева В. И . Эволюция психологизма в
художественном творчестве Л. Н . Толстого 1870—
80-х гг. (особенности изображения героев и кон-
фликтов). Дисс... канд. филол. наук. М., 1988.
176. Нестеренко А. А . Об авторской позиции
в финалах романов «Анна Каренина» и «Воскре-
сение» // Филологический сборник. (Статьи аспи-
рантов и соискателей). Вып. 8—9 . Алма-Ата,
1968.
177. Нетяга Р. И . Психологическая мотиви-
ровка в структуре художественного произведения
(к сюжетной связи Анна Каренина — Вронский).
Горький, 1978.
178
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
178. Никитин П. (Ткачев П. Н.) . Критический
фельетон // Дело. 1875. No 5.
179. Никитин П. (Ткачев П. Н.) . Салонное ху-
дожество // Дело. 1878. No 2, 4.
180. Николаев О. Р., Тихомиров Б. Н . Эпиче-
ское православие и русская культура (материа-
лы и постановка проблемы) // Русская литерату-
ра. 1993. No 1, 2.
181. Николаева Н. В . Стиль ранних произведе-
ний Л. Н . Толстого. М., 1967.
182. Одиноков В. Г . Проблемы поэтики и типо-
логии русского классического романа XIX века.
Новосибирск, 1971.
183. Одиноков В. Г . Художественная систем-
ность русского классического романа: Проблемы и
суждения. Новосибирск, 1975.
184. Одиноков В. Г. Поэтика романов Л. Н . Тол-
стого. Новосибирск, 1978.
185. Океанский В. П. Метафизика культуры:
Проблемы теории и истории: Учебно-методиче-
ское, библиографическое и справочное пособие.
Иваново, 1998.
186. Океанский В. П . Человек и Тотальность:
поэтика пространства и её кризис: Монография.
Иваново; Шуя, 2010.
187. Опульская Л. Д . К творческой истории ро-
манов Льва Толстого (Проблема жанра) // Дина-
мическая поэтика. От замысла к воплощению. М.,
1990.
188. Опульская Л. Д . После «Войны и мира»:
«Анна Каренина». Перелом в мировоззрении //
Роман-эпопея Л. Н . Толстого «Война и мир». М.,
1987.
189. Османова З. Г . М. Горький и литература
Ирана. М., 1961.
179
190. Палишева Г. М . В поисках гармонии. (О ли-
нии Левина в романе Л. Н. Толстого «Анна Карени-
на») // Ленинградский гос. пед. ин -т им. А. И . Гер-
цена. Герценовские чтения. 31. Проблемы художе-
ственного метода и жанра. Сб. научн. тр. Л ., 1978.
191. Палишева Г. М . Жанрово-композиционное
своеобразие романа Л. Толстого «Анна Каренина».
Автореферат. Л ., 1979.
192. Палишева Г. М. Образ Николая Левина
в сюжетных связях с образами Анны Карениной
и Константина Левина (По роману Л. Н . Толсто-
го «Анна Каренина») // Герценовские чтения. 30.
Литературоведение. Научные доклады. Л ., 1977.
193. Палишева Г. М. Последняя часть «Анны
Карениной» Л. Н . Толстого (к проблеме индиви-
дуального и общего в романе) // Вопросы сюжета и
композиции. Горький, 1978.
194. Палишева Г. М . Эпиграф в структуре «Ан-
ны Карениной» // Л. Толстой и русская литерату-
ра. Горький, 1976.
195. Панченко А. М. «Народная модель» исто-
рии в набросках Толстого о Петровской эпохе //
Л. Н . Толстой и русская литературно-обществен-
ная мысль. Л ., 1979.
196. Паперно И. Самоубийство как культурный
институт. М., 1999.
197. Парахин Ю., Парахина Е. Лев Толстой:
Россия на пути к Книге Бытия // Лев Толстой и
Ясная Поляна. Тула, 1998.
198. Паттерсон Д. Божественный образ чело-
веческой жизни: богословие Л. Н . Толстого // Уч.
зап. Казанского гос. ун-та. Казань, 1995. Т . 131.
199. Пашкуров А. Н. Эволюция жанра идил-
лии в поэзии М. Н . Муравьева // Филологические
науки. 1996. No 6.
180
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
200. Песков А. Идиллия // Литературная учеба.
1985. No 2.
201. Поддубная Р. И . «Избранные места из пе-
реписки с друзьями» Гоголя и «Исповедь» Л. Тол-
стого (Авторская установка и законы жанра) //
Кормановские чтения. Ижевск, 1995. Вып. 2.
202. Полный православный богословский эн-
циклопедический словарь. СПб., 1992.
203. Полный церковно-славянский словарь.
М., 1993.
204. Полякова Е. А . Поэтика драмы и эстети-
ка театра в романе: «Идиот» и «Анна Каренина».
Дисс... канд. филол. наук. М ., 1997.
205. Поповкин А. И . Герои романа Л. Н . Тол-
стого «Анна Каренина». Тула, 1955.
206. Порудоминский В. И. «С тех пор как я сел
в вагоне...» Железная дорога в творческом созна-
нии Л. Н . Толстого // Человек. 1995. No 5.
207. Порудоминский В. И. «Тайна сия вели-
ка...» Предисловие к «Крейцеровой сонате» // Че-
ловек. 1993. No 1, 2.
208. Поспелов Г. И . Вопросы методологии и по-
этики. М ., 1983.
209. Поспелов Г. Н . Введение в литературове-
дение. М., 1976.
210. Потебня А. А. Теоретическая поэтика. М.,
1990.
211. Пруцков Н. И . Историко-сравнительный
анализ произведений художественной литерату-
ры. Л., 1974.
212. Пушкин А. С . Гости съезжались на дачу //
Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. М., 1975. Т .
5.
213. Пушкин А. С. Египетские ночи // Пушкин
А. С. Указ. полн. собр. соч. Т . 5.
181
214. Пушкин А. С. Мы проводили вечер на даче
// Пушкин А. С. Указ. полн. собр. соч. Т. 5 .
215. Пушкин А. С. Повесть из римской жизни //
Пушкин А. С. Указ. полн. собр. соч. Т . 5.
216. Пушкин А. С. При посылке бронзового
сфинкса // Пушкин А. С. Указ. полн. собр. соч. Т . 5.
217. Пятигорский А. И . Толстовская трактов-
ка буддизма // Пятигорский А. И . Избранные тру-
ды. М., 1996.
218. Ракова Г. Из наблюдений над эволюцией
замысла романа Л. Н . Толстого «Анна Каренина»
// Уч. зап. Саратов. пед. ин-та. Вып. 26. 1956.
219. Распутин В. В ту же землю... // Наш совре-
менник. 1995. No 8.
220. Рачин Е. И . Толстовское понимание бога //
Толстой и религия. М ., 1996.
221. Рачин Е. И . Философские искания Л. Тол-
стого. М., 1993.
222. Рашковский Е. Б. История и эсхатология в
романе Бориса Пастернака «Доктор Живаго»: фи-
лософский комментарий // Вопросы философии.
2000. No 8.
223. Ремизов В. Б . Л . Толстой в поздний период
творчества: мировоззрение и художественное ви-
дение. (Этика и эстетика. Вопросы поэтики. Твор-
ческие связи и традиции) // Толстовский сборник.
Тула, 1992.
224. Рождественский Б. В . О композиции ро-
мана Л. Н . Толстого «Анна Каренина» // Уч. зап.
Моск. пед. ин-та. Т . 7. Вып. 1. М., 1954.
225. Рождественский В. Б . Из творческой исто-
рии «Анны Карениной» // Уч. зап. Магнитогор.
пед. ин -та. T .VII. Вып. 1. 1946.
226. Розанов В. В . Братья Карамазовы // Кри-
тические комментарии к сочинениям Ф. М . Досто-
евского. Ч. 4. М .. 1906.
182
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
227. Розанов В. В . Темный лик. Христос — су-
дия мира // Религия и культура. М ., 1991. Т . 1.
228. Рыгалова Л. С. Достоевский и Толстой в
середине 1870-х годов («Подросток» и «Анна Каре-
нина»). Дисс... канд. филол. наук. Л ., 1984.
229. Рымарь Т. Н . Введение в теорию романа.
Воронеж, 1989.
230. Рымарь Т. Н . Поэтика романа. Куйбышев,
1990.
231. Салтыков-Щедрин М. Е . Письмо Г. З. Ели-
сееву от 30 сентября 1881 года // Салтыков-Ще-
дрин М. Е. Собр. соч.: В 20 т. М., 1977. Т. 19. Кн. 2.
232. Сатиэ Митигути. Философия ненасилия
Л. Н . Толстого и буддийские принципы // XXIV
Международные толстовские чтения: Тезисы до-
клада. Тула, 1998.
233. Светлов Ф. «Злоба дня» в художественном
произведении: Читая «Анну Каренину» // Вопросы
литературы. 1969. No 11.
234. Свительский В. А . «Жизнь» и «гордость»
ума в исканиях Константина Левина // Русская
литература. 1870—1880-х годов. Свердловск, 1980.
235. Свительский В. А . Логика авторской оцен-
ки в романе Л. Толстого «Анна Каренина» // Тол-
стовский сборник. Вып. 5 . Тула, 1975.
236. Семикина Ю. Г . Художественная танатоло-
гия в творчестве Л. Н . Толстого 1850—1880-х го-
дов: Образы и мотивы: Автореф. дисс. ... канд. фи-
лол. наук. Волгоград, 2002.
237. Сливицкая О. В . Об эффекте жизнеподо-
бия в «Анне Карениной»: ритм композиции // Рус-
ская литература. 2002. No 2.
238. Словарь исторический о русских святых,
прославленных в российской церкви, и о некоторых
подвижниках благочестия, местночтимых. М., 1990.
183
239. Соловьев В. С. Буддийское настроение
в поэзии // Соловьев В. С. Литературная критика.
М., 1990.
240. Станкевич А. Каренина и Левин // Анна
Каренина. Роман в восьми частях гр. Л . Толсто-
го. М ., 1878.
241. Степанов Ю. С. От стиля к мировоззре-
нию. Экзистенциальные идеи у Льва Толстого //
Сб. докладов и сообщений лингвистического об-
щества. Калинин, 1973. Вып. 1 .
242. Страхов Н. Н. Взгляд на текущую лите-
ратуру // Страхов Н. Н . Литературная критика.
М., 1984.
243. Сумцов Н. Ф. Ворон в народной словесно-
сти. М., 1890.
244. Сумцов Н. Ф. Очерки южно-русских апо-
крифов. Киев, 1881.
245. Суркова Ж. Л. Хомяков в «Анне Каре-
ниной» // А. С. Хомяков — мыслитель, поэт, пу-
блицист: Сб. ст. по материалам междунар. науч.
конф., состоявшейся 14 — 17 апреля 2004 г. в г.
Москве в Литературном ин-те им. А. М . Горького.
Т. 2. / Отв. ред. Б . Н . Тарасов. М.: «Языки славян-
ской культуры», 2007. С. 461 — 464.
246. Тарасов А. Б . «Путаница понятий» и «свет
любви» в нравственных исканиях Константина
Левина // Литературная учеба. 1996. Кн. 1. С . 136.
247. Тимофеев Л. И . О системности в изучении
литературного творчества: Вопросы комплексного
изучения. Л., 1982.
248. Тищенко П. Д. Что значит знать? Онтоло-
гия познавательного акта. М ., 1991.
249. Толстая С. А. Дневники С. А. Толстой в
двух томах. М., 1978.
250. Толстой Л. Н. Анна Каренина // Толстой
Л.Н.Полн. собр. соч.: В 90 т. М., 1928–1957. Т. 18, 19.
184
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
251. Толстой Л. Н . Анна Каренина. Подго-
товительные материалы // Толстой Л. Н . Указ.
полн. собр. соч. Т . 20.
252. Толстой Л. Н . Будда // Толстой Л. Н .
Указ. полн. собр. соч. Т . 41.
253. Толстой Л. Н . Заметки к роману о русских
богатырях // Толстой Л. Н . Указ. полн. собр. соч.
Т. 90.
254. Толстой Л. Н . Исповедь // Толстой Л. Н .
Указ. полн. собр. соч. Т . 23.
255. Толстой Л. Н . Казаки // Толстой Л. Н .
Указ. полн. собр. соч. Т . 6.
256. Толстой Л. Н . Семейное счастие // Тол-
стой Л. Н. Указ. полн. собр. соч. Т. 5
257. Толстой Л. Н .. Идиллия // Толстой Л. Н .
Указ. полн. собр. соч. Т . 7 .
258. Томилов В. Г. Лев Толстой и христианство
// Русская культура на межконфессиональных пе-
рекрестках. М ., 1995.
259. Топоров В. Н . «Бедная Лиза» Карамзина.
Опыт прочтения: К двухсотлетию со дня выхода в
свет. М., 1995.
260. Топоров В. Н . «Бедная Лиза» Карамзина:
Опыт прочтения / К 200-летию со дня выхода в
свет. М., 1995.
261. Трофимов Е. А. Творчество Ф. М. Досто-
евского 1860-х годов. (Онтопоэтический аспект).
Дисс. ... канд. филол. наук. Иваново, 1995.
262. Трофимова М. К. Историко-философские
вопросы гностицизма. М ., 1979.
263. Трубников Н. И . Проблемы смерти, време-
ни и цели человеческой жизни // Философские на-
уки. 1990. No 2.
264. Тургенев И. С. Муму // Тургенев И. С. Полн.
собр. соч.: В 30 т. М., 1980. Т. 4.
185
265. Успенский Е. А. Семиотика истории. Се-
миотика культуры // Успенский Е. А. Избр. труды.
М., 1994. Т. 1.
266. Успенский И. Н . Роман Л. Н. Толстого «Ан-
на Каренина». М., 1954.
267. Федина К. А. Художественное мышление
И. С. Тургенева и Л. Н. Толстого в изображении
пейзажей. Саратов, СГПИ, 1980.
268. Феокрит. Идиллия XVI. Хариты, или Гие-
рон // Феокрит. Мосх. Бион. Идиллии и эпиграм-
мы. М ., 1958.
269. Флоренский П. А., священник. Имена //
Флоренский П. А., священник. Автореферат; Тро-
ице-Сергиева Лавра и Россия; Иконостас; Име-
на. Метафизика имён в историческом освещении.
Имя и личность; Предполагаемое государствен-
ное устройство в будущем / Вступ. ст. и примеч.
игумена Андроника (Трубачёв). М.: «Мир книги»;
«Литература», 2007.
270. Фрезер Дж. Золотая ветвь. М., 1980.
271. Фрейдин В. Я . Жанровая поэтика романов
Л. Толстого и Ф. М . Достоевского («Преступление
и наказание» и «Анна Каренина»). Дисс... канд.
филол. наук. Коканд, 1987.
272. Фридлендер Г. М. Достоевский и мировая
литература. М., 1985.
273. Фридлендер Г. М . Достоевский и Лев Тол-
стой. (Статья вторая) // Достоевский. Материалы и
исследования. Вып. 3. Л ., 1978.
274. Фролов И. Т. О жизни, смерти и бессмер-
тии // Вопросы философии. 1983. No 2.
275. Хаев Е. А. Идиллические мотивы в «Ев-
гении Онегине» // Болдинские чтения. Горький,
1981.
186
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
276. Хайнади З. Мотив смерти в творчестве
Л. Толстого // Studia Slava Hung. XXIV. Будапешт,
1978.
277. Хачурова И. И . Проблема смысла жизни и
смерти в философии Л. Н. Толстого. Дисс... канд.
филол. наук. М., 1995.
278. Хоружий С. С. Аналитический словарь
исихастской антропологии // Синергия: Проблемы
аскетики и мистики православия. М., 1995.
279. Храпченко М. Б . Историческая поэтика:
основные направления исследования // Контекст.
1983. М ., 1984.
280. Храпченко М. Б . Творческая индивидуаль-
ность писателя и развитие литературы. М., 1977.
281. Храпченко М. Б . Лев Толстой как худож-
ник. М., 1980.
282. Христианство и культура сегодня. М.,
1995.
283. Христианство и русская литература. Вып.
2. СПб., 1996.
284. Христианство и русская литература. СПб.,
1994.
285. Цилевич Л. М. Принципы анализа лите-
ратурного произведения как художественной си-
стемы // Научн. докл. высшей школы. Филол. на-
уки. 1988. No 1.
286. Цит. по: Ломунов К. Лев Толстой в совре-
менном мире. М., 1975.
287. Чернец Л. В . Мир произведения: Анализ
литературоведческого понятия // Русская словес-
ность. 1995. No 2.
288. Чешихин В. С. Идиллия // Энциклопедиче-
ский словарь. — Репринт. воспр. изд. Ф. А. Брок-
гауз — И. А. Эфрон. 1890. М., 1990. Т. 24.
289. Чистов К. В . Русские народные социаль-
но-утопические легенды. М., 1967.
187
290. Чичерин А. В . Очерки по истории русского
литературного стиля. Повествовательная проза и
лирика. М., 1977.
291. Чудаков А. П . Проблема целостного ана-
лиза художественной системы // Славянские лите-
ратуры. М., 1973.
292. Чуприна И. В. Нравственно-философские
искания Л. Н . Толстого в 60-е и 70-е годы. Сара-
тов, 1974.
293. Шарапова Г. А . Проблема нравственного
возрождения личности в повестях Л. Н . Толстого и
Ф. М. Достоевского («Крейцерова соната» и «Крот-
кая») // Толстовский сборник. Тула, 1981.
294. Шиллер Ф. О наивной и сентиментальной
поэзии // Шиллер Ф. Собр. соч.: В 7 т. М., 1967. Т.
6.
295. Шифман А. И. Лев Толстой и Восток. М.,
1971.
296. Шкловский В. Б. О теории прозы. М ., 1983.
297. Шмигельская Л. Е. Отражение обществен-
ной жизни 70-х годов в романе Л. Толстого «Анна
Каренина» // Вестник Моск. ун-та. 1967. No 1.
298. Эйхенбаум Б. М . О прозе. Л ., 1969.
299. Эйхенбаум Б. М . К вопросу об источни-
ках «Анны Карениной» // Уч. зап. Ленингр. ун-та.
No76. Вып. 11, 1941.
300. Эйхенбаум Б. М . Лев Толстой. Семидеся-
тые годы. Л ., 1974.
301. Эйхенбаум Б. М . Толстой и Шопенгауэр. К
вопросу о создании «Анны Карениной» // Литера-
турный современник. 1935. No 11.
302. Энгельгардт Н. Идеи гр. Л . Н . Толсто-
го. Левин и его философия «По-Божьи» // Исто-
рия русской литературы XIX столетия. Петроград,
1915. Т. 2.
188
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
303. Энгельгардт Н. История русской литера-
туры XIX столетия. Т .2 . 1850—1900. С.- Петербург,
1903.
304. Эсалнек А. Я . Внутрижанровая типология
и пути ее изучения. М., 1985.
305. Эсалнек А. Я . Типология романа: Теоре-
тические и историко-литературные аспекты. М.,
1991.
306. Юрков С. Е. Этические учения Сенеки и
Толстого // Толстой и современность. Тула, 1998.
Ч. 1.
307. Якобсон Р. О . Статуя в поэтической мифо-
логии Пушкина // Якобсон Р. О. Работы по поэти-
ке. М ., 1987.
308. Ячевский В. В . Общественно-политиче-
ские и правовые взгляды Л. Толстого. Воронеж,
1983.
189
КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ
ОБ АВТОРЕ
Жанна Леонидовна ОКЕАНСКАЯ —
доктор культурологии
(теория и история культуры);
кандидат филологических наук
(русская литература);
профессор кафедры культурологии
и литературы,
ведущий научный сотрудник
Центра кризисологических исследований
Шуйского филиала
Ивановского государственного университета;
доцент кафедры гуманитарных дисциплин
Ивановского института ГПС МЧС России;
автор 90 трудов,
выполненных на пересечении
культурфилософской и филологической
проблематики.
190
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Для заметок
191
Для заметок
192
Ж
.
Л
.
О
к
е
а
н
с
к
а
я
.
«
А
н
н
А
К
А
р
е
н
и
н
А
»
:
и
д
и
л
л
и
я
и
э
с
х
А
т
о
л
о
г
и
я
л
ь
в
А
т
о
л
с
т
о
г
о
Выходные
данные