Елена Борисовна Чернова
(1899-1988)

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК
Архив
Санкт-Петербургский филиал

Е. Б. ЧЕРНОВА

«Я щими.

ЧНф Ф/чню...*
Воспоминания

Европейский Дом
Санкт-Петербург

2011

УДК 94(47)
ББК 63.3(2)622
449

Рецензенты:
д-р фил. н. Б. Н. Тихомиров
(Литературно-мемориальный музей Ф. М. Достоевского),

ст. н. с. Н. А. Прозорова
(Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН),
н. с. А. Г. Абайдулова
(Санкт-Петербургский филиал Архива РАН)

Чернова Е. Б.

«Я пишу то, что помню...» Воспоминания / Подг. текста, комм., предисл.
Е. Н. Груздевой. — Издательство «Европейский Дом» —СПб., 2011. —
252 с.; ил.
ISBN 978-5-8015-0287-8
Воспоминания Е. Б. Черновой (урожд. Покровской, в первом браке Гиппиус,
1899—1988) охватывают период с 1900 по 1934 г., включающий в себя несколько
различных эпох отечественной истории. Мемуаристка оставила выразительные
свидетельства об офицерской среде начала XX в. (к которой принадлежал ее
отец), об отношениях в закрытых женских учебных заведениях в Тифлисе и
Петербурге (в которых она училась), о семействе Гумилевых (с которыми обща­
лась домашним образом), о характере академической жизни Петрограда эпохи
послереволюционной разрухи (она была сотрудницей Пушкинского Дома в 1921—
1931 гг.) и Ленинграда времени «социалистического строительства». Наиболее
интересны в воспоминаниях многочисленные свидетельства (содержащие иног­
да очень колоритные детали) об общении мемуаристки с замечательными деяте­
лями отечественной культуры и науки — А. Ахматовой, С. Есениным, Вс. Рож­
дественским, А. Кони, Н. Котляревским, Б. Модзалевским, Н. Козминым,
А Долининым, В. Виноградовым, Б. Энгельгардтом, Н. Измайловым и др.
Издание предназначено не только для специалистов, но и для самой широ­
кой аудитории.

ISBN 978-5-8015-0287-8
© Е. Н. Груздева, подг. текста, предисловие,
комментарии, 2011
© Санкт-Петербургский филиал Архива
Российской академии наук, 2011
© Издательство «Европейский Дом», 2011

Первая треть XX века — настолько богатый событиями период в
истории России, что, несмотря на множество уже опубликованных иссле­
дований и воспоминаний, он не теряет своей привлекательности для исто­
риков, филологов, музыковедов, театроведов... Три десятка лет вместили
две неудачные для России войны (Русско-японскую и Первую мировую),
три революции, Гражданскую войну, рождение и становление советского
государства, его экономическое и культурное строительство, расцвет и за­
кат русского символизма, возникновение социалистического реализма,
создание советской науки, театра, системы образования, появление кине­
матографа... Последние годы третьего десятилетия ознаменовались пер­
выми политическими процессами и «чистками» в среде интеллигенции,
арестами и ссылками... Этим и другим вопросам посвящена огромная ли­
тература — научная и публицистическая, воспоминания, письма, дневники
и записки многих известных политиков, ученых, писателей и деятелей
искусства, живших в России и эмигрировавших. Публикуемые в настоя­
щем издании воспоминания — еще один фрагмент той колоссальной
мозаики, которая и есть история России начала XX века.
Ценность настоящего материала состоит в многообразии отразив­
шихся в нем исторических, научных и индивидуально-биографических
событий. Как любые мемуары, воспоминания Е. Б. Черновой — прежде
всего летопись своего времени. Они содержат картины быта военного гар­
низона и жизни провинциальных городков начала XX века, описание
постановки образования в дореволюционных женских институтах, сумбура
и неустроенности первых послереволюционных лет, внутренней жизни
Института русской литературы (Пушкинского Дома) в 1920-е и мрачных
для Академии наук 1929-1931 лет. Воспоминания очевидца и участника
этих событий, ее рассказы о встречах с известными деятелями культуры
или рядовыми людьми, чьи имена сегодня известны лишь узким специали­
стам, несомненно, помогут лучше почувствовать атмосферу времени, за­
полнить некоторые «белые пятна»...
5

'5. ЧefHO^CL «Я щеми пф, чпф

* * *

Елена Борисовна Покровская родилась 20 августа (ст. ст.) 1899 года
в семье кадрового офицера. В метрической книге церкви 96-го пехотно­
го Омского полка была сделана соответствующая запись: «1899 года
августа 20 родилась и того же года сентября 8 числа крещена Елена.
Родители ея: 96 пехотного Омского полка подпоручик Борис Владими­
рович Покровский и его законная жена Серафима Николаевна, оба пра­
вославного вероисповедания...»1 Ранние детские годы девочки прошли
в Пскове, где базировался отцовский полк. Когда отец в 1906 году пе­
решел на службу в Корпус жандармов, семья переехала сначала в Чер­
нигов, потом в Читу, Тбилиси и, наконец, в 1910 году — в Петербург.
Начальное образование Елена Покровская получала дома под руковод­
ством матери, а среднее (с 1908 года) в системе институтов Ведомства
учреждений императрицы Марии сначала в Тифлисе, а затем в Петер­
бурге. Несмотря на слабое здоровье2, училась она очень хорошо, воз­
главляя список учениц класса.
После смерти Б. В. Покровского (17 июля 1914 г.) материальное по­
ложение семьи заметно ухудшилось, пришлось переехать в более деше­
вую квартиру, но Елена продолжала занятия в Мариинском институте.
Со дня смерти отца ей была назначена эмеритальная пенсия3, сироту
взял под покровительство Алексеевский главный комитет4, оплачивав­
ший ее дальнейшее обучение в институте5. В апреле 1915 года Совет
института подал прошение в канцелярию Ведомства учреждений импе­
ратрицы Марии: «В настоящем учебном году в Институте императрицы
Марии оканчивает курс семи общих классов дочь подполковника Елена
Покровская, состоявшая <...> приходящею воспитанницей института.
1 Санкт-Петербургский филиал Архива Российской академии наук (далее —
СПФ АРАН). Ф. 18. Оп. 4. Д. 29. Л. 7. — Копия записи из метрической книги в личном
деле Е. Б. Покровской.
2 По заключению врача, девочка страдала резко выраженным малокровием и сла­
бостью легких. — Центральный государственный исторический архив Санкт-Петер­
бурга (далее — ЦГИА СПб.). Ф. 414. Оп. 1. Д. 2173. Л. 13. — Свидетельство врача в
личном деле пансионерки Е. Покровской.
3 Эмеритура — в дореволюционной России специальная пенсия уволенным в от­
ставку государственным служащим, пособие вдовам, сиротам из сумм эмеритальной
кассы, средства которой составлялись из обязательных отчислений от жалования госу­
дарственных служащих.
4 Алексеевский главный комитет по призрению детей лиц, погибших в войну с
Японией, был создан в 1905 г. К 1909 г. благотворительность Алексеевского комитета
была распространена также на детей чинов армии, полиции, жандармерии и тюремного
ведомства, а также гражданских лиц — жертв террора.
5 ЦГИА СПб. Ф. 414. Оп. 1. Д. 2173. Л. 18. — Уведомление об оплате обучения.
6

ТГ
Воспитанница Покровская, поступив в 5 класс, в течение всего времени
своего пребывания в институте отличалась безукоризненным поведе­
нием с отличными успехами в науках и ныне при окончании курса, как
теперь уже с полной достоверностью определилось, будет иметь в сред­
нем выводе более Іі’/г баллов, между тем, как приходящая воспитан­
ница, она права на награждение шифром не имеет.
Посему Совет Института императрицы Марии имеет честь покорней­
ше просить <...> об исходатайствовании у Ее Императорского Величества
соизволения на награждение воспитанницы Покровской золотой медалью,
согласно бывшим примерам и в Институте императрицы Марии, и в Пет­
роградском Елисаветинском...»6 Соизволение императрицы Марии Федо­
ровны на награждение выпускницы золотой медалью было получено7.
В аттестате Е. Б. Покровской по всем предметам стояли отличные оценки
и выведен общий балл — 1127/328 (из возможных 12 баллов). Однако, со­
гласно существовавшим правилам, она не могла до достижения 16-летнего
возраста поступать в высшие учебные заведения и девушка осталась в ин­
ституте еще на год: при женских средних учебных заведениях существова­
ли специальные дополнительные педагогические (так называемые пепиньерские) классы, дававшие начальное педагогическое образование будущим
матерям.
С отличием окончив педагогический класс Мариинского института,
Елена Покровская 1 июля 1916 года подала прошение в Петроградский
Императорский женский педагогический институт о зачислении на сло­
весно-историческое отделение. Полный курс по разряду словесных наук
она окончила в 1921 году: «Выполнила все практические занятия и выдер­
жала все коллоквиумы по всем предметам, входящим в учебный план
факультета. <...> Сверх того успешно выполнила практические занятия
по преподаванию русского языка и литературы в I и II ступени 2-й Совет­
ской трудовой школы при институте»9.
Трудности военных и послереволюционных лет, голод и разруха,
необходимость работать, чтобы иметь трудовую карточку для получения
продуктового пайка, — все это Е. Б. Покровская с лихвой испытала в сту­
денческие годы. В феврале 1918 года она устроилась на работу в железно­
дорожный отдел Народного банка, в июле 1919 года поступила в Книжную
палату, а в 1920 году перешла в Академию наук в Рукописное отделение
6 ЦГИА СПб. Ф. 414. Оп. 1. Д. 2173. Л. 26. — Обращение Совета Мариинского
института в канцелярию ВУИМ.
7 Там же. Л. 20. — Сообщение канцелярии ВУИМ о награждении Е. Покровской.
8 Там же. Л. 26а. — Копия аттестата.
9 Там же. Д. 3736. Л. 1. — Копия удостоверения об окончании Педагогического
института.

7

Чернова. «Я

wp, чмф

Пушкинского Дома10. По вечерам после работы Елена Борисовна спешила
на лекции или в библиотеку... При окончании института она была призна­
на преподавателями одной из наиболее успевающих и перспективных сту­
денток и ей было предложено остаться при кафедре русской литературы
в качестве ассистента. Но девушка отказалась от перспективы работы в
вузе, так как перед ней открылась другая возможность: она получила место
научного сотрудника11 в Пушкинском Доме — сокровищнице русской
литературы.
Новая работа увлекла ее, а первое же самостоятельно выполненное
задание принесло небольшое научное открытие: в архиве Я. П. Полонского
были обнаружены ранее неизвестные письма А. П. Чехова, которые Е. Б. По­
кровская подготовила к публикации и сопроводила пояснениями: дала свою
датировку писем, определила их значимость в отношениях писателей12.
Каждая коллекция документов хранила свои еще не известные ши­
рокому читателю письма, дневники или записки, которые после выявле­
ния и тщательного изучения сотрудники Пушкинского Дома готовили к
печати. Из собрания бумаг Афанасия Фета Елена Борисовна опубликовала
подборку писем поэта к его другу И. П. Борисову, которые, будучи по вы­
ражению самого автора «письмами-дневниками», имели большое значение
для понимания внутренней жизни А. А. Фета, его пессимизма13.
Работа с архивом А. Н. Майкова дала новые сведения о Ф. М. Досто­
евском. Написанная Е. Б. Покровской статья «Достоевский и петрашевцы»
вошла в первый сборник статей и материалов о великом писателе, издан­
ный в 1922 году14. Изложив все известные сведения об участии Ф. М. Дос­
тоевского в кружках 1840-х годов и его отношении к революционным
идеям, автор статьи публикует письмо Майкова с его рассказом о беседах
с писателем. Благодаря этому письму стало известно, что Достоевский
принимал активное участие в осуществлении идеи создания домашней
10 СПФ АРАН. Ф. 349. Оп. 1(1933). Д. 12. Л. 2. — Curriculum vitae Е. Б. Гиппиус
от 9.02.1935 г.
11 Постановлением Правления Академии наук от 11 августа 1920 г. Е. Б. Покров­
ская была зачислена на службу в АН на должность научного сотрудника II разряда
Пушкинского Дома с 1 июля 1920 г. — СПФ АРАН. Ф. 18. Оп. 4. Д. 29. Л. 6.
12 См.: Радуга: Альманах Пушкинского Дома. Пг., 1922. С. 287-301 (Письма
А. П. Чехова к Я. П. Полонскому [1888 г.] с объяснениями Е. Б. Покровской).
13 Покровская Е. Б. Фет в переписке с И. П. Борисовым // Литературная мысль:
Альманах. Пг., 1922. Вып. 1. С. 211-228. — Отмечая откровенность писем А. Фета (не­
характерную для него, обычно скрытного и замкнутого), Е. Б. Покровская заявила о
намерении написать особую статью, посвященную оценке «Воспоминаний» поэта на
фоне публикуемых писем (С. 211), но этот план, очевидно, не реализовался.
14 Покровская Е. Б. Достоевский и петрашевцы // Ф. М. Достоевский: Статьи и ма­
териалы / Под ред. А. С. Долинина. Пб., 1922. Вып. 1. С. 257-272.

8

типографии, чтобы при помощи печатного слова подготовить общество к
принятию необходимых реформ.
Участие в сборнике наряду с известными философами Л. П. Карсави­
ным, Н. О. Лосским, Э. Л. Радловым, филологами В. В. Виноградовым и
Л. К. Ильинским (институтскими учителями Елены Борисовны) было для
начинающего научного работника большим успехом. Высокая оценка ее
работы убедила Е. Б. Покровскую в правильности выбранного пути. Много
лет спустя она вспоминала: «Виктор Владимирович Виноградов вызвал
меня, поздравил и сказал, что теперь ни одна биография Достоевского не
может обойтись без моей работы».
Продолжая изучение наследия Ф. М. Достоевского, Е. Б. Покровская
была привлечена к работе по подготовке публикации Пушкинским Домом
архивных документов жены и родственников писателя, его обширной пе­
реписки, генеалогических материалов семьи Достоевских. Во втором сбор­
нике статей о Достоевском ею были изданы пропущенные ранее места из
писем писателя к А. Н. Майкову и ответные письма Майкова15. Разбирая
и изучая автографы Ф. М. Достоевского, Елена Борисовна скрупулезно
сличала их с ранее уже опубликованными текстами (в изданиях 1883, 1912,
1922 годов), восстанавливала купированные фрагменты, старалась про­
честь зачеркнутые места... Когда достоевист А. С. Долинин готовил к
печати письма писателя, она была одной из его активных помощниц.
В предисловии редактора А. С. Долинин писал: «Отмечаем с особенной
благодарностью ту исключительную помощь, которую постоянно получа­
ли от Е. Б. Покровской, имеющей наиболее близкое отношение к архиву
Достоевского, хранящемуся в Пушкинском Доме. Ей мы обязаны целым
рядом ценнейших материалов, использованных нами в примечаниях. Осо­
бенно же велика была ее помощь в работе над письмами к Врангелю (об­
ластному прокурору в Семипалатинске. — Е. Г.) 1856 г. Только благодаря
ее исключительному умению читать тексты удалось разобрать в этих
письмах наиболее трудные густо зачеркнутые страницы, которые были
прочтены ею целиком»16.
Специально для сборника статей к столетию декабрьского восстания
1825 года Е. Б. Покровская подготовила статью «Достоевский и декаб­
ристы». В ней автором сделана подборка всех (немногих) высказываний
Ф. М. Достоевского о декабристах и обоснован вывод, что писатель, ко­
торый как петрашевец тоже шел по революционному пути, весьма
15 Покровская Е. Б. Пропущенные места из писем Достоевского к Майкову //
Ф. М. Достоевский: Статьи и материалы / Под. ред. А. С. Долинина. Л.; М., 1925. Выл. 2.
С. 332-337; Ее же. Письма Майкова к Достоевскому за 70-е гг. // Там же. С. 361-366.
16 Ф. М. Достоевский. Письма / Под ред. и с примеч. А. С. Долинина. М.; Л., 1928.
Т. I. С. 34-35.

9

& Чернова. «5? щіш пр, чпр
мало интересовался дворянскими предшественниками. Более того, «как
писатель-мыслитель и как общественный деятель во вторую часть своего
пути он относился к ним недоброжелательно»17. Объяснение этому
Е. Б. Покровская видела в том, что Достоевский рассматривал декаб­
ристов как высший, оторвавшийся от русской почвы слой дворянской
интеллигенции.
Решив посвятить себя науке, Елена Борисовна Покровская для про­
должения образования в 1924 году поступила (без отрыва от работы) в
аспирантуру Научно-исследовательского института сравнительной исто­
рии литератур и языков Запада и Востока (ИЛЯЗВ) при Ленинградском
университете. В тот год открывалась новая секция — новой и новейшей
литературы — под руководством пушкинодомца Н. К. Козмина. Основ­
ной коллективной темой секции было определено изучение междуна­
родного литературного обмена (исходя из русского материала). Но в
1927 году секция была преобразована в методологическую (уже под ру­
ководством Г. Е. Горбачева) и занялась более конкретной проблемой —
углубить чисто сравнительный метод на примере отражения Июльской
революции 1830 года во французской и русской литературе. Предпола­
галось изучить историческую эпоху, литературные течения во Франции,
распространение идей французских политических писателей за грани­
цей, преимущественно в России, отражение французской литературы
в России в 1830-1840-е годы. В соответствии с этой программой на­
чалось изучение французского социального и натуралистического ро­
мана (Ж. Жанен, О. Бальзак, Е. Сю и др.) и откликов на него в России.
Е. Б. Покровской досталось творчество Эжена Сю (по традиции 1920-х
годов — Евгения Сю). Начав с изучения трактовки творчества писателя
К. Марксом, аспирантка проанализировала его романы 1840-х годов,
подготовила статьи «Литературная судьба Е. Сю в России»18, «Роман Сю
и французский утопический социализм»19.
Однако свою научно-исследовательскую работу Елена Борисовна рас­
считывала посвятить изучению творчества Ф. М. Достоевского. К концу
1920-х годов она уже опытный достоевист — помимо обследования руко­
писей писателя подготовила работу «Библиотека Достоевского», в которой
благодаря материалам из архивов Пушкинского Дома и Исторического
17 Покровская Е. Б. Достоевский и декабристы // Декабристы. Неизданные мате­
риалы и статьи / Под ред. Б. Л. Модзалевского и Ю. Г. Оксмана. М., 1925. С. 323.
18 Покровская Е. Б. Литературная судьба Е. Сю в России // Язык и литература. Л.,
1930. Т. V. С. 227-252.
19 Статью Е. Б. Покровская передала для публикации в сборник трудов Института
речевой культуры (Архив Санкт-Петербургского государственного университета тех­
нологии и дизайна (далее — СПбГУТД). Личные дела сотрудников за 1931-1942 гг.
Д. 3272. Л. 4), но в печати эта работа так и не появилась.
10

музея в Москве значительно (на 300 названий)20 расширила каталог книг
из личной библиотеки Ф. М. Достоевского, составленный Л. П. Гроссма­
ном21, готовила к печати и рукопись «Дневника писателя» из архива Достоевских22 .
За время обучения в аспирантуре Елена Борисовна составила список
западной литературы, посвященной Достоевскому, просмотрела книги,
имеющиеся в ленинградских библиотеках, и написала краткий обзор
немецкой литературы, охарактеризовав направления современных штудий
в области изучения Достоевского23. Она подробно обследовала рукописи
«Дневника писателя» за 1876, 1877 и 1880 годы, хранящиеся в Пушкин­
ском Доме, и «Дневника писателя» за 1876 год (из московского Историче­
ского музея), установила ряд разночтений: части совершенно новых глав,
планы, первоначальные наброски, позволяющие говорить о приемах твор­
чества Достоевского24...
Изучая творческую лабораторию писателя, Елена Борисовна нашла и
тему научного исследования, в котором пересекались Ф. М. Достоевский
и французско-русские литературные связи. В 1840-е годы Достоевский
занимался переводами с французского. При аресте в 1849 году у него были
отобраны произведения пронизанные социалистическими идеями и запре­
щенные в России книги Эжена Сю и Пьера Жозефа Прудона. Из библиоте­
ки Петрашевского он брал произведения Луи Блана, Этьена Кабе... В те же
годы писателем были созданы романы «Бедные люди», «Белые ночи»,
«Неточка Незванова». Рассмотрение творчества Ф. М. Достоевского в свя­
зи с французским влиянием и стало центральным вопросом будущей дис­
сертационной работы Е. Б. Покровской — «Сю и Достоевский».
Постановлением комиссии по академической проверке аспирантов
ИЛЯЗВа сроком окончания аспирантуры и защиты диссертации ей был
определен октябрь 1929 года25. Но события, произошедшие в личной
жизни Елены Борисовны, вынудили ее оставить работу над диссертацией.
Еще в декабре 1924 года она вышла замуж за студента консерватории Ев­
гения Владимировича Гиппиуса (летом 1925 года она официально уведо­
мила Пушкинский Дом о перемене фамилии с Покровской на Гиппиус26,
20 СПФ АРАН. Ф. 302. Оп. 2. Д. 209. Л. 14об. — Отчет аспиранта за 1927-1928 гг.
21 См.: Гроссман Л. П. Библиотека Достоевского. По неизданным материалам.
С приложением каталога библиотеки Достоевского. Одесса, 1919.
22 СПФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1-1927. Д. 4. Л. 7 — Отчет о работе Рукописного отдела
Пушкинского Дома за 1927 г. Вероятно, эта работа не была доведена до конца.
23 СПФ АРАН. Ф. 302. Оп. 2. Д. 209. Л. 13—1 Зоб. — Отчет аспиранта за 1927-1928 гт.
24 Там же. Л. 5, 13-15. — Личное дело аспиранта ИЛЯЗВ Е. Б. Покровской.
25 Там же. Л. 8.
26 См.: СПФ АРАН. Ф. 18. Оп. 4. Д. 29. Л. 9. — Уведомление о перемене фамилии
в связи с замужеством от 11 июня 1925 г.

И

& Че^ноЗа. «Ч

пф, чн^о

но в некоторых документах, как например, в аспирантских, ее новая фа­
милия так и не появилась). Осенью 1928 года у Гиппиусов родился сын
Женя. Мальчик имел врожденную патологию, ему требовался особый
уход и серия операций. Заботы о ребенке занимали все время Елены
Борисовны. Она продолжала работать в Пушкинском Доме, но активную
исследовательскую деятельность вести уже не могла.
Рубеж 1920-1930-х годов стал роковым для Академии наук. В 1928
году власти начали проводить политику давления на нее с целью измене­
ния «политического лица»27 Академии. Через десять лет после победы со­
циалистической революции эта организация все еще продолжала оставать­
ся немарксистским учреждением, в составе которого было менее 1%
сотрудников — членов ВКП(б). Чтобы усилить позиции партии в главном
научном центре страны, власти решили ввести в состав Академии наук в
числе новых членов-академиков и восемь ученых-коммунистов. Выборы
действительных академиков в январе 1929 года стали переломным событи­
ем в истории Академии28.
Выявить чуждый социализму «балласт» в числе работников ака­
демических учреждений было поручено специальной «Комиссии Нар­
комата рабоче-крестьянской инспекции СССР по проверке аппарата
Академии» под председательством Ю. П. Фигатнера, начавшей работу
летом 1929 года. «Чистка» Академии наук коснулась по большей части
сотрудников, имевших «буржуазные социальные корни», что, по мне­
нию властей, являлось свидетельством враждебности таких ученых
социалистическому строительству. В результате деятельности комис­
сии Фигатнера были уволены свыше 650 человек, причем около 100 че­
ловек уволены по 1-й категории, что означало запрет на работу в совет­
ских учреждениях, изъятие продуктовых карточек... Позже выяснилось,
что «первая категория» предвещала почти неминуемый арест. Уволь­
нение по 2-й категории влекло запрет работать по специальности. А осе­
нью 1929 года было начато знаменитое «Академическое дело» по
обвинению в контрреволюционной деятельности виднейших представи­
телей российских гуманитарных наук во главе с четырьмя академи­
27 О политике правительства в отношении Академии наук в 1920-е гг. см.: Туга­
ринов И. А. История ВАРНИТСО, или Как ломали Академию в «год великого перело­
ма» // Природа. 1990. № 7; Перченок Ф. Ф. Академия наук на «великом переломе» //
Звенья: Исторический альманах. М., 1991. Вып. 1. С. 163-235; Алаторі{вва А. И. Как
начиналась «Советизация» Академии наук // Россия в XX веке: историки мира спорят.
М., 1994. С. 719-726 и др.
28 Подробнее см., например: «Наше положение хуже каторжного». Первые выбо­
ры в Академию наук СССР // Источник. 1996. № 3. С. 109-140; Каганович Б. С. Сергей
Федорович Ольденбург: Опыт биографии. СПб., 2006. С. 155-174.

12

'fyeyiAcfößiAe,
ками29. За «чисткой» последовали преобразования в системе академиче­
ских учреждений, перестановки кадров...
Елена Борисовна Гиппиус (Покровская) «чистку» 1929 года прошла
без замечаний. Она даже оказалась привлечена «к просмотру рукопис­
ных фондов Академии наук и выявлению не подлежащих к хранению в
Академии скрытых политических документов», состояла секретарем спе­
циальной обследовательской комиссии Пушкинского Дома30, потом вместе
с другими сотрудниками Рукописного отдела работала «над разборкой
нешифрованного фонда, находящегося в бронированной кладовой»31 в со­
ответствии с разработанной комиссией инструкцией. Елена Борисовна
разобрала архивы К. Р. (великого князя Константина Романова), Свербеевых, Измайлова, Михельсона, Шубинского и др. Отбирала материалы в
обменный фонд для передачи в Центрархив (по заданию Ю. Фигатнера),
принимала участие в подготовке материалов для выставки Онегинского
собрания32. В декабре 1929 года Е. Б. Гиппиус была переведена на долж­
ность научного сотрудника I разряда, но в 1930 году неожиданно для Еле­
ны Борисовны ее направили на работу в музей Института новой русской
литературы (ИНЛИ)33, назначив ученым хранителем34. «Мне было сказано,
что такой музей, какой был в Пушкинском Доме, больше не годится, —
вспоминала Елена Борисовна, — что надо строить не мемориалы, а дать
классовую оценку, вместо „стола Полонского“ или „кресла Достоевского“
надо дать диаграммы... Мне было указано, что Институт литературы дол­
жен нести науку в массы и что мне следует найти формы такой работы.
Я связалась с Домами культуры и сделала ряд выставок...»
Несмотря на добросовестную работу и невмешательство в политиче­
ские вопросы, Елена Борисовна все же привлекла внимание сотрудников
политуправления. Е. Б. Гиппиус была арестована в ночь с 6 на 7 марта
1931 года и провела в Доме предварительного заключения две недели.
После серии допросов она была освобождена и вернулась на работу. Тогда
29 См.: Ананьич Б. В., Панеях В. М., Цамутали А. Н. Предисловие // Академиче­
ское дело 1929-1931 гг.: Документы и материалы следственного дела, сфабрикованного
ОГПУ. Вып. 1: Дело по обвинению академика С. Ф. Платонова. СПб., 1993. С. ХѴ-ХХ.
30 СПФ АРАН. Ф. 349. Оп. 1(1933). Д. 12. Л. 2-3 — Curriculum vitae Е. Б. Гиппиус
от 9.02.1935 г. В состав комиссии входили Н. К. Козмин, Б. В. Томашевский, В. Я. Кирпотин и Е. Б. Покровская — СПФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1(1929). Д. 7. Л. 79.
31 СПФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1(1929). Д. 7. Л. 79.— Отчет о работе Рукописного от­
дела Пушкинского Дома за январь-февраль 1930 г.
32 Там же. Л. 79об.
33 В 1930 по 1932 г. Пушкинский Дом официально именовался Институт новой
русской литературы (сокращенно — ИНЛИ). В 1932 г. было утверждено новое назва­
ние — Институт русской литературы (ИРЛИ), сохранившееся до настоящего времени.
34 СПФ АРАН. Ф. 4. Оп. 4. Д. 2192. Л. 1 боб; Ф. 155. Оп. 2. Д. 166. Л. 62об. — Из
анкет Е. Б. Гиппиус.

13

15.

Ц&рно&а. «Я щили ѵр, чп^о

ей это не показалось странным или необычным — она не знала за собой
никакой вины и не могла сообщить «следствию» о своих сотрудниках
ничего компрометирующего. Лишь несколько лет спустя Елена Бори­
совна поняла, какую роль для нее отвели в ОГПУ: ее выставили перед
другими арестованными пушкинодомцами человеком, оговорившим своих
товарищей. Надо сказать, что в академических кругах мнение о провока­
торской роли Е. Б. Гиппиус жило многие годы.
Первая половина 1930-х годов для Елены Борисовны была нелегким
периодом. Она разошлась с мужем, на работе ей приходилось занимать­
ся делами, в которых мало что понимала и которые были бесконечно дале­
ки от литературоведения, которым она мечтала заниматься. После нес­
кольких месяцев заведования музеем 15 ноября 1931 года ее перевели на
должность ученого секретаря Редакционно-издательского совета Академии
наук — дело совершенно новое и незнакомое. Весной 1932 года Е. Б. Гип­
пиус вошла в состав созданного Комитета учета и изучения научных сил
(КУИНС). «Основная задача КУИНС (организованного на базе комиссии
„Наука и научные работники в СССР“), — писала Елена Борисовна в спе­
циальной статье, — налаживание и углубление научно-исследовательской
деятельности», КУИНС должен был «перенести ударение со слова „учет“
на слово „изучение“» — изучение научного работника как производитель­
ной силы, исследование эффективности научного труда, разрешение
вопросов научной организации этого труда и т. п.35 Через два года дея­
тельность Комитета завершилась, а в сентябре 1934 года была упразднена
и должность ученого секретаря Редакционно-издательского совета36. Елене
Борисовне пришлось покинуть академические учреждения37 и как оказа­
лось навсегда. Ее последней работой в качестве научного сотрудника Пуш­
кинского Дома (по договору) стало участие в подготовке для академиче­
ского собрания сочинений писем и трудов Г. И. Успенского (рассказов
1860-х годов).
Проработав некоторое время в Доме ученых38, Елена Борисовна заня­
лась преподавательской деятельностью. Она уже несколько лет вела (по
35 Гиппиус Е. Перспективы учета и изучения научных ресурсов СССР: Работа Ко­
митета учета и изучения научных сил (КУИНС) // Вестник Академии наук СССР. 1933.
№ 8-9. Стлб. 55-60.
36 СПФ АРАН. Ф. 18. Оп. 4. Д. 29. Л. 33. — Заявление Е. Б. Гиппиус об освобож­
дении от обязанностей ученого секретаря РИСО от 14.09.1934.
37 В автобиографии 1952 года Е. Б. Чернова связывала свое прекращение работы в
системе Академии наук с переездом этого учреждения в столицу. Сама же она ехать в
Москву не могла из-за тяжелой болезни мужа. — Автобиография Е. Б. Черновой 1952 г.
(рукопись) находится в личном архиве Б. Н. Тихомирова.
38 В Ленинградском доме ученых Е. Б. Гиппиус проработала чуть более полугода —
с '16 июля 1934 г. по 5 марта 1935 г., занимая должности ученого секретаря и референта
научно-исследовательского сектора. — СПФ АРАН. Ф. 349. Оп. 1-1935. Д. 2. Л. 107.

14

совместительству) занятия по русскому языку и литературе в Институте
железнодорожного транспорта (1929-1934 гг.), а с 1936 года стала рабо­
тать в Институте повышения квалификации инженерно-технических
работников, Доме технической учебы, Текстильном институте39. Перед на­
чалом войны, с декабря 1940 года работала библиотекарем в Библиотеке
Академии наук.
Первую военную зиму, самую тяжелую для оказавшегося в блокад­
ном кольце Ленинграда, Елена Борисовна оставалась в городе. В январе
1942 года умерла ее мать, в марте — муж. Сама она держалась из послед­
них сил. В мае 1942 года директор Архива академии наук Г. А. Князев
записал в дневнике: «Встретил тщедушную слабенькую старушонку —
сморщенную, желтую.
— Не узнаете?
— Нет.
— Гиппиус...
Я не нашелся что ответить. Лет 10-12 назад это была цветущая краси­
вая женщина, „львица“... Ее миловидность, приятный голос, женствен­
ность, сквозившая в каждой складке платья делали ее привлекательной для
мужчин... Когдя <я> встретил <ее> сегодня, был не только удивлен, но
и испуган: нимфа, превратившаяся в ведьму, стояла передо мной. Этой
зимой она была на краю гибели. Три месяца проболела. Вышла на инва­
лидность. Не человек, а тень»40. Вскоре Елена Борисовна больная цингой и
дистрофией вместе с сыном эвакуировалась в Новосибирскую область.
Там она работала сначала в школе на станции Инюшка, а затем в г. Барабинске преподавала русский язык и литературу.
Когда Е. Б. Чернова с Женей вернулись после войны в Ленинград,
оказалось, что жилья у них больше нет. Их пустил на свою площадь ста­
рый знакомый Елены Борисовны — капитан Сергей Черепанов. Летом
1946 года случилась трагедия: Женя, заступившись за мать, топором уда­
рил Черепанова и был арестован. На суде он признал свою вину, получил
срок и вскоре был отправлен из Ленинграда в Медвежьегорский лагерь в
Карелии. Три года Елена Борисовна почти каждый день получала от сына
письма — на случайных клочках бумаги, написанные тупыми перьями, ка­
рандашами, тем, что удавалось достать, — о лагере, об условиях жизни и
порядках, о сокамерниках, воспоминания о прежней жизни, впечатления и
мысли о прочитанных книгах. Она посылала ему книги, стараясь по мере
возможности скрасить лагерную жизнь. Отправляла и посылки с вещами.
39 Архив СПбГУТД. Личные дела сотрудников за 1931-1942 гг. Д. 3272. Л. 2об. —
Личный листок по учету кадров.
40 Князев Г А. Дни великих испытаний. Дневники 1941-1945. СПб. 2009. С. 713714.

15

б.

Чернова. «Я к\(лши пр,

...»

Радовалась, отослав новые крепкие сапоги. Потом всю жизнь не могла себя
простить — из-за этих сапог Женю в лагере убили41.
В послевоенном Ленинграде Елене Борисовне не сразу удалось найти
постоянную работу: она была воспитателем в распределителе для беспри­
зорных детей, вела кружок в Доме пионеров и школьников, работала в
Публичной библиотеке. Наконец, в 1947 году она устроилась редактором
в Ленинградское отделение Учпедгиза, где с 1950 года стала заведовать
северной редакцией, специализируясь на детской литературе. Чтобы за­
полнить свое одиночество, Елена Борисовна вступила в Общество по
распространению политических и научных знаний. Она вернулась и к
научной работе — готовила диссертацию на тему «Детские журналы
1920-х годов», как специалист по детской литературе читала спецкурс в
Педагогическом институте им. А. И. Герцена.
Однако в 1952 году Е. Б. Чернова ушла из Учпедгиза. Вся ее даль­
нейшая трудовая биография была связана с преподаванием русского языка
и литературы в школах города: школе № 58 Калининского района (19521957), школе № 185 Дзержинского района (1957-1962), школе № 207 Куй­
бышевского района (1962-1965), школе № 183 Дзержинского района
(1965-1967), школе № 171 Дзержинского района (1968-1969), школе № 201
(с 1971 г. № 193) Дзержинского района (1969-1973). Она старалась учить
детей читать и любить русскую классику и современную литературу. У нее
было много учеников, некоторые из них не забывали учительницу и после
окончания школы продолжали навещать ее в маленькой комнатке на улице
Жуковского, где она жила. Комната была заполнена книгами, на полу
стопками лежали журналы, среди которых всегда можно было найти чтото новое, интересное. У хозяйки имелась особая тетрадь, в которую она
записывала, кому какую книгу дала читать. Елена Борисовна была в курсе
литературных новинок, следила за публикациями так называемых «тол­
стых журналов» («Иностранная литература», «Новый мир», «Звезда»
и т. п.), самиздата. Интересные произведения она предлагала к обсужде­
нию на факультативах или дома с самыми близкими учениками.
Елена Борисовна много лет оставалась и активным лектором общест­
ва «Знание», выступала перед слушателями с лекциями о писателях, о
любимом Достоевском. После ухода из школы (ей тогда уже исполни­
лось 73 года), она не смогла сидеть без дела и устроилась на работу в
«Производственное объединение разнобытовых услуг „Невские зори“»,
41 Когда летом 1949 г. перестали приходить письма, Елена Борисовна заволнова­
лась, стала писать лагерному начальству, выясняя, не перевели ли Женю в другой ла­
герь. Официального ответа она не получила. Только обрывок бумаги, с сообщением
о гибели сына, который с риском для себя переправили ей заключенные. — Сообщено
И. А. Образцовой.
16

реуимо&іле.
ее должность называлась «преподаватель-консультант по вопросам се­
мейной жизни»42. Свое нежелание отойти от дел и пользоваться свободой
пенсионера она объясняла тем, что «человек на своем жизненном пути
сначала вбирает впечатления, знания, потом их переваривает, осмысляет,
придает им свой отпечаток, и наконец приходит самая лучшая пора, когда
он отдает то, что получил, но передает умноженным, обогащенным,
придавая этому отпечаток своей личности»...
Последние годы Елена Борисовна подводила итоги прожитого. Писа­
ла воспоминания, охотно рассказывала о разных интересных людях, встре­
ченных ею. Свою личную библиотеку бывшего достоевиста (55 книг о
Ф. М. Достоевском) она передала Дому-музею писателя в Старой Руссе43.
Русскую классику раздала ученикам — на добрую память.
4 января 1988 года Елены Борисовны Черновой не стало.

* * *
В последние годы жизни Е. Б. Чернова часто и охотно рассказывала
о событиях своей биографии, о встречах с интересными людьми, которые
выпали на ее долю. Некоторые из рассказов были опубликованы. Так,
Елена Борисовна в конце 1970-х годов записала для А. С. Крюкова вос­
поминания о событиях лета 1912 года, проведенного ею в слепневском
имении у Гумилевых44. В 1986-1988 годах устный рассказ о тех же собы­
тиях записал С. И. Сенин. Этот текст был опубликован впервые в 1991 го­
ду в газете «Добрый день»45, а позже — в книгах С. И. Сенина о Бежецком
крае и о Царском Селе (фрагмент)46.
Записывать свои воспоминания Е. Б. Чернова начала в ноябре
1977 года, поставив на первой странице первой тетради дату «11/ХІ 77».
Эту работу она продолжала (с большими перерывами) несколько лет. Са­
42 Трудовая книжка Е. Б. Черновой находится в личном архиве Б. Н. Тихомирова.
43 См.: Н. С. «...Здесь работать лучше»: Первые Старорусские чтения «Достоев­
ский и современность» II Литературное обозрение. 1986. № 9. С. 35.
44 Воспоминания Е. Б. Черновой вошли в публикацию: Крюков А. Тверское уеди­
нение // Волга. 1981. № 3. С. 169-175. Через десять лет они вошли в сборник «Воспо­
минания об Анне Ахматовой» (Чернова Е. Б. Слепнево // Воспоминания об Анне Ахма­
товой. М., 1991. С. 44—47).
45 См.: Добрый день (Ленинград). 1991, декабрь (№ 15). Эта публикация была
воспроизведена в сборнике: Н. С. Гумилев: pro et contra / Сост., вступ. ст. и прим.
Ю. В. Зобнина. СПб., 1995. С. 244-250.
46 См.: Чернова Е. Б. Незабываемые годы // Сенин С. И. «В долинах старинных по­
местий...» Тверь, 2002. С. 115-120; Царское Село Анны Ахматовой: Адреса. События.
Люди: Литературно-историческая экскурсия с Сергеем Сениным... СПб., 2009. С. 109.

17

б.

Чернова. «Я

пф, чиф

мая поздняя из упомянутых мемуаристкой дат — 1985 год. Начав с расска­
за о семье и событиях своего раннего детства, Елена Борисовна успела
довести изложение до середины 1930-х годов.
Некоторые фрагменты из этих мемуаров уже появлялись в печати. Так
в 1992 году бывшая ученица Е. Б. Черновой Ирина Образцова, ставшая
хранительницей рукописи после смерти Елены Борисовны, напечатала
фрагменты ее рассказа об Институте императрицы Марии и о его послед­
нем выпуске 1916 года47. Другой фрагмент рукописи привлек внимание
петербургского журналиста Юрия Шнитникова, который опубликовал
воспоминания Е. Б. Черновой о ее встречах с Сергеем Есениным48. Текст,
представленный Ю. Шнитниковым, использовал в своих работах историккраевед Л. Ф. Карохин49.
Все названные публикации нисколько не умаляют ценности ориги­
нальной рукописи Е. Б. Черновой. Основная часть ее воспоминаний до сих
пор оставалась неизвестна широкому читателю, а упомянутые фрагменты
в контексте мемуаров воспринимаются совершенно по-новому.
Воспоминания Елены Борисовны Черновой (Покровской) дают жи­
вые картины жизни начала XX века, быта петербуржцев в первые годы
советской власти. Портреты людей, с которыми Е. Б. Черновой довелось
встретиться в жизни, весьма рельефны, лишены лакировки и помогают
хорошо знакомых по другим источникам деятелей науки, литературы и
искусства порой увидеть в несколько ином ракурсе. Многие сюжеты,
описанные в публикуемых воспоминаниях, до сих пор были не известны
даже специалистам-исследователям. Множество черт повседневности,
подробности уклада и традиций семьи, мелочи и детали безвозвратно
ушедшего быта, нашедшие отражение в воспоминаниях Е. Б. Черновой,
несомненно, будут способствовать восстановлению палитры межчелове­
ческих отношений в среде петербургской интеллигенции в первой трети
XX века.

47 Чернова Е. Б. Последний выпуск // Санкт-Петербургская панорама. 1992. № 10
(октябрь). С. 31-32.
48 «Никуда от этой боли не уйти...» / Публ. Ю. Шнитникова // Вести. СПб. 1995,
23 декабря. С. 7; Елена Чернова. Лунный браслет от Сергея Есенина / Публ. Ю. Шнит­
никова//Собственное мнение. СПб., 1977. № 1. С. 30-31.
49 См.: Карохин Л. Сергей Есенин в Детском Селе. Неизвестные эпизоды И Цар­
скосельская газета. 2000, 3, 5 октября (№ 114-115); Карохин Л. Ф. Сергей Есенин и
Царское Село. СПб., 2003; Карохин Л. Ф., Моня В. С., Филиппов Э. М. Сергей Есенин
в Царском Селе. 2-е изд. СПб.; Пушкин, 2007.
18

ре^ис^оЗіле,

* * *
Рукопись воспоминаний составляет пять тетрадей: три толстые общие
тетради (основной блок) и две тонкие (ученические, по 18 листов). Текст
написан на правой странице разворота, левая страница использовалась ме­
муаристкой при авторском редактировании: многие сюжеты воспоминаний
были дополнены или исправлены самой Е. Б. Черновой. В нескольких
случаях текст был проиллюстрирован рисунками автора (все рисунки вос­
произведены в настоящей публикации).
Две тонкие тетради содержат очень близкие по содержанию тексты
(отчасти повторяя и некоторые фрагменты из основного блока мемуаров)
и, вероятно, являются первой и второй редакцией воспоминаний об учеб­
ном заведении — столичном женском Институте императрицы Марии, в
котором училась Елена Покровская в 1910-1916 годах.
В основу публикации положен рукописный подлинник воспоминаний
Е. Б. Черновой (его копия передана хранительницей мемуаров И. А. Об­
разцовой в СПФ АРАН — Р. IV. Оп. 1. Д. 1133). При подготовке публика­
ции орфография и пунктуация текста приближены к современным нормам,
но сохранена стилистика автора. Все курсивные выделения в тексте при­
надлежат Е. Б. Черновой и специально не оговариваются. Часто встреча­
ющиеся в тексте сокращения имен и отчеств, а также общеупотребимых
слов раскрыты без обозначения. В ломаных скобках даны восстановленные
даты и пропущенные, но необходимые для понимания повествования слова.
Правленый текст, зачеркнутый автором, дается в постраничных сносках.
Там же даны примечания автора (оговариваются: «Прим, автора»), публи­
катора, а также переводы иноязычных слов и выражений. Содержательный
комментарий помещен в конце, после всего комплекса воспоминаний.

За помощь в работе с рукописью Е. Б. Черновой я глубоко благодарна
Ирине Алексеевне Образцовой, бывшей ученице мемуаристки, сохранив­
шей ее воспоминания. При подготовке иллюстраций издания оказали под­
держку, поделившись сведениями и материалами, Санкт-Петербургский
филиал Архива РАН, Рукописный отдел и Литературный музей ИРЛИ
(Пушкинского Дома) РАН, музей 163-й школы Санкт-Петербурга, музей
Российского государственного педагогического университета им. А. И. Гер­
цена, литературовед и краевед С. И. Сенин. За консультации и советы
при работе над комментарием я искренне признательна Б. Н. Тихомирову,
Б. Г. Рожкову, Н. А. Прозоровой, М. П. Лепехину и многим другим.
Е. Н. Груздева

19

?>оо^>/шнсша ^/^ены Ёорисоёни 4efHoêoù,
ирожуенноа X^ôKfoêcKM

\ емуaat> I

И с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слезы лью.
Но слов печальных не смываю.
А. С. Пушкин1

Greift nur hinein ins volle Menschenleben!
Ein jeder lebt’s, nicht vielen ist's bekannt.
Und wo ihr's packt, da ist’s interessant.
Goethe. «Faust»’2

11/XI77

Принимаюсь за то, о чем давно думала. Знаю, что это будет труд­
но и даже мучительно, потому что это не просто мемуары, а исповедь,
это подведение итогов длинной жизни, здесь нельзя ни умолчать, ни
солгать. Такая, какой я стала сейчас, я стала не сразу: мои подруги по
школе знают одну, студенты — другую, сослуживцы — третью, вос­
становить эти постоянно происходившие изменения очень трудно,
боюсь, что невольно сегодняшняя «я» будет мешать увидеть прош­
лую, но попробуем. А если так, то начнем с самого начала.
Мои первые воспоминания неправдоподобно ранние. Я родилась
20/ѴШ 1899 года (2/ІХ по новому стилю) в городе Пскове, а первое
яркое воспоминание относится к весне 1900 года. Я — на руках у
няни, мне очень хорошо, мягко и тепло. Мы на берегу реки; высокий
берег, а внизу на реке громоздятся льдины, няня приговаривает:
«Не каждый сознает, чем он живет. Кто это схватит, тот нас увлечет».
Гете И.-В. «Фауст» (нем.)

23

^^ноВа. «Я

иф, члф

..»

«Лелечка, река пошла». Это могло быть только на первой квартире
моих родителей во Пскове, у Нижегородцевых, дом которых стоял на
берегу Великой.
В том же доме я помню большую светлую комнату, на прито­
локе двери прикреплены качели, я и Оля Нижегородцева по очереди
качаемся на качелях, а потом бегаем наперегонки, а мама (ее тогдаш­
ней не помню, что-то светло-нарядное) говорит: «Первые да будут по­
следними, а последние да будут первыми»3, и обеим дает по печенью.
Помню, как мы едем из города в полк, там отцу дают квартиру, и
меня поражает шлагбаум, полосатый, перегораживает дорогу, а рядом
будка, тоже полосатая.
Мы живем уже в полку, у нас квартира в нижнем этаже так назы­
ваемого семейного офицерского флигеля, тут-то впервые я ясно вижу
тетю, Елену Николаевну Гололобову, мамину старшую сестру, кото­
рая живет с нами и которая, можно сказать, и была моим подлинным
воспитателем. Милый мой тотен-тотен! Весь мой детский быт связан
с ней, когда ее нет, мне очень худо, помню, я реву, громко и неутеш­
но; папа старается меня развлечь, делая какие-то гимнастические
фокусы, мама дает мне какую-то рыбку, а я реву, но тут приходит те­
тя, укутанная в платок, она была в бане, родители исчезают, порядок
восстановлен. У нас с тетей общая комната, и так было до самой ее
смерти, тетя купает меня, моет мне голову, кормит и одевает. Если я
простужаюсь, тетя обыкновенно растирает мне грудку и спинку вод­
кой, а я стараюсь незаметно сунуть руку в блюдечко с водкой и обли­
зываю пальцы. Случай раннего алкоголизма!
В полку я прожила до 5-6 лет, а вижу всю обстановку ярко. Ом­
ский 96-й пехотный полк4 стоял в Завеличье (т. е. за рекой)5. Если ид­
ти от шлагбаума, то справа был плац, на котором происходили уче­
ния6, тут же бывали спортивные праздники, бег, прыжки, шуточные
игры, например, на перекладине поставлена бочка с водой, дно поды­
мается, и его надо поднять на скаку палкой, стоя в седле, это, конеч­
но, значит, что будешь облит водой, но зато получишь приз. Лазали
по гладкому столбу, это, конечно, солдаты. Офицеры соревновались
отдельно. Папа имел призы по стрельбе, бегу и прыжкам. Он умел
прыгать без разбега, кто-нибудь из господ ложился на пол, папа вста­
вал в голове и перепрыгивал вдоль. Потом шли солдатские одноэтаж­
ные казармы и, наконец, двухэтажное здание — офицерское собрание,
слева — дома господ офицеров и дом с садом командира полка. Быт
офицерской семьи в полку — вещь особенная, она в значительной

24

ТI. \WATO-.
мере связана с военными ученьями, парадами; здесь все со всеми зна­
комы, все у всех бывают. Помню огромную толстую полковницу Му­
фель, меня поражало, что она может поставить себе на грудь, как на
полку, чашку с чаем и при этом беседовать. Помню полковницу Грек
Наталью Дмитриевну — полную, румяную, шумную и рядом с нею ее
бледного и вялого сына Ваню. Помню офицеров, которые нецеремон­
но являлись «на огонек», сами лазили в подпол, где хранились про­
дукты. Среди них самый-самый близкий папин друг Юзик (Иосиф
Антонович Бороздич). Полк — нечто целое, имеющее общие интере­
сы, живущее какой-то своей жизнью. Утром надо не пропустить мо­
мент, когда адъютант полка поручик Телешов едет за знаменем и ве­
зет знамя. Он едет верхом, рядом два солдата тоже верхами. Самое
интересное, что Телешов должен ехать верхом с обнаженной саблей,
так сказать, готовый защищать знамя, мне кажется «а вдруг лошадь
дернет и он разрежет себе нос?!»
В полку в мою жизнь входят впервые дети. Странно, но я в эти
годы любила трать с мальчиками, девочки меня как-то не интересо­
вали. Рядом жил Шурик Телешов, тоненький, хорошенький мальчик,
считалось, что он пошел в маму Настусю Телешову, считавшуюся в
полку красавицей № 1. Был Ваня Грек, младший сын подполковника
Грека (старший его сын от первого брака Коля был уже кадетом и из­
редка приезжал к отцу; жена Грека и мать Вани была его мачехой).
Особенность Вани была в том, что он был хрупкий: стоило ему
упасть, как у него ломалась то рука, то нога, поэтому играть с ним
было страшновато. Лучше всех были Запасняки — Зося, Владек, Ван­
да и Толюсь. Их отец полковник Запасняк был маленький и щуплый,
по чину ему полагалась лошадь, и было ужасно странно, как этот ма­
ленький человек так быстро и ловко взбирался на такую большую
лошадь. По возрасту Зося была мне ближе всех, но я предпочитала
Владека, он был постарше меня, мы с ним возились, бегали, устраи­
вали шумные игры, а раз, забравшись на речку Мирожку, мы на боку
скатывались к воде, внизу стоял гимназист Толюсь и следил за тем,
чтобы мы не падали в воду. У Запасняков было интересное, необыч­
ное Рождество: стол с сеном под скатертью, мазурки, облатки — все
кушанья необычные и необычные католические молитвы7. Была еще
семья Боболевых, они жили не в полку, так как Василий Васильевич
Боболев женился не на дворянке, а на купчихе, и дамы полка ее не
приняли в свое общество. Их сын Борис, его называли Бобик, родился
чуть раньше меня, и родители называли нас женихом и невестой, но
25

i. i. Чернова. «Я

..»

мне Бобик не нравился; во-первых, он шепелявил и говорил: «Омшкие шалдаты», во-вторых, не умел бегать, и наконец, что было со­
всем ужасно, не церемонясь, садился в моем присутствии на горшок.
Скоро Боболевы уехали совсем: Василий Васильевич вышел в отстав­
ку, уехал в Петербург и стал управлять домами и деньгами жены.
Я встретила их снова после нашего переезда в Петербург, нам с Боби­
ком было уже больше 10 лет, но мнение о нем я так и не изменила.
Понемногу я начинала разбираться и в делах взрослых. Узнавала
«кто есть кто»
Папа — Борис Владимирович Покровский, год рождения 1872,
сын рано умершего учителя Курской классической мужской гимназии
Владимира Павловича Покровского8 и Агаты Ивановны, урожденной
Львовой9. В 1912 году после смерти тети я часто бывала на Охтин­
ском кладбище, и мне показали большую беседку, где под общей
крышей были могилы родственников моего прадеда Покровского.
Недавно я в мемуарной литературе встретила упоминание одного из
братьев деда — Михаила Павловича10. Он бывал в доме архитектора
Штакеншнейдера, был известен Достоевскому. После смерти мужа
Агата Ивановна оказалась почти без средств, снимала квартирку во
флигеле дома, принадлежавшего сначала Николаю Павловичу Голо­
лобову, известному курскому адвокату, а после его гибели во время
железнодорожной катастрофы, — его вдове Елене Матвеевне. Здесьто Борюшка и познакомился с девочками Гололобовыми и на всю
жизнь полюбил младшую Симочку (хотя и она была старше его года
на два). Он был предан и безответен. Раз Симочке захотелось завить
ему волосы, а гимназистов стригли коротко, и он вытерпел это, хотя
она обожгла ему щипцами всю голову. Он не был прилежен к заняти­
ям, и когда Елена Матвеевна спрашивала его, что ему задано, он, ка­
чаясь на бельевой веревке посреди двора, отвечал обычно: «Asinus
asinorum est in secula seculorum», что значит: «Осел останется ослом
во веки веков».
Из-за материальных трудностей бабушка, Агата Ивановна, от­
правила моего отца к своей богатой младшей сестре Анне Ивановне
Гумилевой11, где он воспитывался вместе со своими двоюродными
братьями Митей и Колей (будущий поэт Николай Степанович Гуми­
лев). После царскосельской гимназии у отца была в сущности одна
дорога — армия. На вуз средств не было. Пошел в юнкерское учили­
ще, «юнкер третьего взвода № 117». Вышел в пехотный полк, подпо­
ручик, наконец, поручик! В 1898 году, 25/Х он женился на Серафиме
26

ТI
Николаевне Гололобовой. Ему было 26 лет, ей — 28. Агата Ивановна
умерла еще раньше от черной оспы в Курске, когда отец уже был
офицером. Отец ездил к ней, больной и всеми покинутой, так как
все боялись заразиться. Она жила в мезонине, в маленькой комнате,
а в нижнем этаже жили соседи; они принесли ей воды и попросили:
«Когда будете умирать, Агата Ивановна, вы нам ножкой постучите».
Стучать ножкой не пришлось: отец пробыл при ней до последнего
дыхания и похоронил ее.
Мама — Гололобова Серафима Николаевна, дед мой Николай
Павлович Гололобов — русский дворянин из татар. У нас обычно в
столовой висел его большой портрет, лицо умное, волевое с явными
монгольскими чертами. Рядом висел портрет его жены Елены Матве­
евны (урожденная Полевая). Не знаю лица очаровательнее: нежное,
кроткое, грустное. Чудесные глаза, тонкий нежный овал лица, изящ­
ный поворот головы, чудесные русые волосы. Николай Павлович был
адвокатом. Зарабатывал много, любил жить широко, у него была
большая практика, его приглашали в другие города. Человек образо­
ванный, деловой, прекрасный оратор, он верил, что ему предстоит
прекрасное будущее, любил тратить деньги, купил дом с усадьбой
при доме, лошадей, экипажи. Он погиб в расцвете сил, когда ехал на
процесс в Белгород, поезд сошел с рельс и его раздавило в вагоне.
После него не осталось сбережений, наступили материальные затруд­
нения. Сдача флигеля стала основным доходом. Мама, младшая, поч­
ти не застала эпохи благополучия, на ее долю досталась нужда. Она
донашивала Лелины платья, ходила в стоптанных ботинках. Училась
она отлично, особенно по математике, даже суровый «Кондырь»
(преподаватель математики в женской и мужской гимназиях Канда­
уров, о котором гимназистки сложили стишок «Кто рукой неумо­
лимой ставит много единиц, кто улыбкою строптивой так смущает
учениц? Это он — Кондырь ужасный...») ставил ей пятерки и еще до
окончания ею гимназии рекомендовал в качестве репетитора в ряд
семей. В 15 лет она стала зарабатывать. Был среди ее учеников купе­
ческий сын Ваня Лашин, который завидовал петуху, которому не
надо учиться. Была семья Гумилевских, в имение которых маме при­
ходилось ездить из города. Об этой семье у нее навсегда сложилось
впечатление, что она видела идеал. Мама давала уроки Марусе Гуми­
левской, которую мама всю жизнь ставила мне в пример. Особенно
она всегда делала ударение на любви и преклонении Маруси перед
своей матерью. «Мюленька» не может ничего сделать плохо, даже
27

«Я І'уисии Пф> ЧИф

.. .ъ

если она криво пришила белый воротничок к платью, поправлять
нельзя: это сделала Мюленька. Я это слышала сотни раз, так как не
умела быть такой.
Тогда же мама познакомилась с теткой Маруси Гумилевской
Антониной Кузьминичной, тетей Тошей, которая, выйдя замуж за ге­
нерала Черепанова, появилась на горизонте нашей семьи, когда мы
приехали в Петербург.
Мама увлекалась передовыми идеями, работала в воскресной
школе, читала журналы со статьями Михайловского12. Но бедной
девушке никто не торопился делать предложение, и когда явился по­
ручик Покровский, она вышла замуж, к сожалению, по-видимому, без
любви. Первоначальный быт их был более чем скромен. Все возмож­
ные средства пришлось внести как реверс, то есть залог, что семья не
оскорбит достоинство офицера нищетою, недостойной столь высоко­
го звания13; армейский офицер получал гроши; потом мама с тетей
продали дом в Курске и тетя переехала к нам. Дом начал обрастать
мебелью, появилась прислуга, кроме папиного денщика, которого в
нашей семье не было принято занимать домашними поручениями, его
дело — чистить барину сапоги и мундир, выполнять его поручения;
единственное, что он делал еще — это раздувал самовар сапогом. Во
Пскове у нас было последовательно два денщика. Помню Викентия,
он держался с достоинством и даже чуть небрежно по отношению к
рядовым. Маму называл «сударыня», и если приходили солдаты по­
мочь что-нибудь поднять тяжелое (например, медную ванну), он го­
ворил: «Сударыня, не беспокойтесь, я распоряжусь». Лениво беседуя
с моей няней, он говорил: «Не у всех господ офицеров так живут, вот
поручик Чертков как рассердится на денщика, так и кричит: „А я как
подскачу, да как дам!“, а сами уже давно подскочили и дали».
Я очень рано узнала, что мое рождение огорчило маму: она за­
плакала, узнав, что у ребенка светлые глаза, а когда выяснилось, что у
меня еще и крупный нос, мама с грустью говорила: вся в отца, или
вылитая Агата Ивановна, так что я даже стала говорить: «Я лицом в
папу, но характером в маму», так как я, видимо, почувствовала, что
главная в нашей семье — мама, и иметь с ней что-то общее не­
обходимо. С отцом она общалась немножко сверху вниз, делала ему
замечания. Запомнился эпизод: у нас часто бывали гости, а провин­
циальные полковые дамы, видимо, любили посплетничать, а папа
взял да и сказал за столом: «Муфелиха, Шантыриха — сватья баба
Бобориха» (Муфель, да еще барон, был обер-офицером, а за столом
28

ТI.
сидела его родственница — жена капитана Апсолона). Мама на дру­
гой день долго при мне отчитывала отца, он каялся и просил Кисюрочку не сердиться.
В нашем быту мама участия не принимала: хозяйство вела тетя,
папа о своих служебных делах не распространялся; мама была, так
сказать, — представительство, она ездила с визитами, возглавляла
дома стол, накрытый тетей, ездила на вечера; она чудесно танцевала
(особенно славились ее мазурки в паре с Юзиком): маленькая, легкая,
с маленькими красивыми ножками, тонкой талией, она, может быть, и
не была красива, но обаятельна, когда этого хотела. Оживленная, ве­
селая, с блестящими черными глазами, музыкальная, остроумная, она
высоко котировалась в полковом обществе. Командирша полка гене­
ральша Елена Павловна Попова выделяла ее и даже после ухода ее
мужа из полка бывала у нас в гостях. За мамой много ухаживали мо­
лодые офицеры, на ее серебряной сумочке было много монограмм,
некоторые, по-видимому, с намеком: «безе», «паучок».
Единственное, что мама хотела дать мне сама — это обучение,
учительница она была великолепная и она начала меня учить в четыре
года, если не раньше, я быстро выучилась читать и уже в полку само­
стоятельно читала книги. Помню себя на бульваре с препарированным
для детей Кешеке-йгсЬ’ом Гете. Называлась книга «Рейнеке лис — хитродум» 14 .

12/ХІ
Мама одобряла книги добродетельные, когда папа однажды при­
вез из города приключения Макса и Морица (Буш)15, мама послала
его обратно — таких книг она не позволит; даже в сказках всюду сло­
во «дурак» заменялось на «глупый», а слово «дурочка» — словом
«глупочка». Я читала в детстве ту самую «Птичницу Агафью», о ко­
торой с возмущением писал Маяковский16, а я читала и даже мне нра­
вилось, сочувствовала. Из самых ранних детских книг мне запомни­
лась тоненькая книга большого формата «Бедный Томка». Я до сих
пор помню многое из этой детской книжки, но врезались особенно не
только в память, но в сердце, в сознание заключительные слова: «Тот
цветет, а этот вянет, и когда пора настанет, надо место уступить». Как
случилось, что эта грустная и очень взрослая мысль оказалась мне
близкой?
29

«Я к\ІАШи. Иф, ЧИф Іф/№&...»
Какой я была тогда? Очень худенькая, бледненькая (тетя обеспо­
коенная, уж не больна ли, свела меня к доктору, но тот сказал, что
достаточно видеть отца ребенка, чтобы быть уверенным, что девочка
никогда не будет полной, но он оказался неправ: с 8 лет я пришла
в хорошую норму и худышкой-заморышем отнюдь не выглядела).
Волосы светло-пепельные, мягкие и тонкие, нос великоват, подборо­
док маловат. Тем не менее, в полку меня любили: с ребятами я хоро­
шо ладила, а папины товарищи меня баловали; в день моего рождения
на меня сыпались подарки. Помню Юзик подарил большой красно­
синий мячик и на красивой открытке написал: «Пусть твоя жизнь ка­
тится так же легко и весело, как этот мяч». Все были удивлены, когда
малознакомый молодой офицер Маньковский подарил мне загранич­
ную куклу с тремя лицами: смеется, плачет, спит, умевшую говорить
«папа» и «мама». Кукол у меня было много, первая и любимая —
Соня — не раз меняла головку и всегда оставалась самой любимой,
несмотря на отбитые пальчики. Очень любила играть в кубики, у меня
быв целый ящик деревянных плашечек и досочек разного размера и
толщины, были и рисунки, по которым рекомендовалось строить, но я
любила сама выдумывать башни, дворцы, укрепления. С ранних лет
терпеть не могла заводные игрушки, меня раздражало их однообра­
зие: ослик идет, кивая головой, мышка делает ровно столько же кру­
гов, что и в первый раз. Игрушка должна была делать то, что я хотела
в данный момент, она должна была играть роль, которую я ей задава­
ла, а не навязывать мне свое однообразное движение.
Я очень рано умела играть сама, одна, хотя общество сверстников
любила. Я была вообще тихая, довольно послушная, только иногда,
особенно если в разгар моей игры мама звала меня учиться, я «вытя­
гивалась осликом», то есть падала на пол, колотила ногами, выла и в
самых трудных случаях рвала волосы и показывала пуки вырванных
волос, дескать «до чего довела ребенка». Но случалось это редко, я
очень рано усвоила истину, что приходится делать не так, как хочет­
ся, а так, как надо; и я убеждалась, что к этому «надо» приучает меня
мама. Папа не требовал ничего. Он меня баловал, сажал на колени и
позволял заплетать косичку из его усов и бороды так, что получалась
смешная корзиночка, он покорно ел из моих рук тянучки, хотя и не
очень любил их, он носил меня на плече и бегал галопом, он выду­
мал для меня бесконечную сказку про принцессу Сюленьку (я знала,
что Сюленька — это я, ведь меня звали дома Люсенька, только чуть
переставь — будет Сюленька) и мои игры, дружбы и мечты папа
30

Т|. \WATCi
изображал в сказке. Поэтому, может быть, я хоть и любила книжки,
но предпочитала рассказы «из себя». Мама ничего рассказывать не
умела, единственный ее рассказ за всю нашу совместную жизнь был
про персидского царя Кира17, начинала его мама всегда одними и те­
ми же словами: «Персидский царь Астиаг18 видел однажды сон...»
Дальше уже все было известно, и я обычно просто засыпала, чем мама
и пользовалась, когда надо было меня поскорее заставить заснуть.
Папа рисовал мне разные смешные картинки, он очень недурно
рисовал и меня стало тянуть к рисованию, уже в 4 года у меня была
тетрадь, где я рисовала людей. Если бы мне было суждено стать ху­
дожником, я стала бы жанристом, пейзаж меня занимал мало. Хотя
именно пейзаж вызвал у меня впервые острое ощущение прекрасного.
Было это так. Мы поехали с тетей в город. Это бывало редко, ведь на­
до было ехать через реку, правда, полк имел для офицеров свою бе­
лую лодку, которая называлась «Аленушка» (я была уверена, что она
так названа в честь меня), мы с тетей редко бывали в городе, наш мир
был около дома — бульвар, ледник за домом, но на этот раз мы по­
ехали почему-то в городской парк. Тетя сидела на скамеечке в тени, а
я бегала кругом по аллеям. И вдруг я выскочила из тенистой аллеи и
увидела перед собой освещенную солнцем нежно-зеленую лужайку,
деревья кругом тоже были пронизаны солнцем, было тихо, как в за­
колдованном царстве. Я остановилась, боясь нарушить эту прекрас­
ную тишину, эту красоту и покой. Я стояла, видимо, долго, так как
тетя стала беспокоиться, и я услышала, что она меня зовет. Я пошла к
ней, но ничего не рассказала о пережитом, мне показалось, что это
моя тайна.
Папу помню в основном домашним. Был он выбран хозяином
офицерского собрания19, видимо, он устраивал интересные вечера, но
тогда мне казалось, что он думает только о детях. Он устраивал нам
спектакли, сам рисовал декорации, был режиссером; для детской мел­
коты устраивал праздники. Особенно запомнился вечер с живыми
картинами. Очень эффектна была картина: серый волк уносит Иванацаревича и Василису Прекрасную. Был и лес из настоящих елок, была
волчья шкура, натянутая на каркас с поднятыми передними лапами
точно в прыжке, были царевич (старший сын полковника Муфеля) в
парчовом камзоле и царевна в голубом сарафане. Я участвовала в
* далее зачеркнуто: когда он был ротным командиром, мне очень нравилось,
когда он мне рассказывал об ученьях и ратных делах, и своих солдатах.

31

Чернова. «Я

пф} чпф

..»

картине об ангеле-хранителе, оберегающем ребенка. Я была одета в
красный сарафанчик и в руках у меня — букетик цветов, я иду через
ручей по сломанному мостику (папа устроил настоящий журчащий
ручей: из одной трубы за сценой лилась вода и, пройдя через сцену,
вливалась в другую трубу), ангела играла племянница командирши
полка Софьи Владимировны Даниловой институтка Кися Сиверт;
крылья у ангела были сделаны из папиросной бумаги, вырезанной
листочками по форме перьев и по одному наклеенных на форму из
марли. Я была очень горда, что я тоже — актриса.
Под конец все актеры благодарили отца, хотели его качать, но он
удрал . Он ставил и спектакли и для солдат, темы были сугубо пат­
риотические, но играли они охотно, смотрели с удовольствием, хло­
пали оглушительно. Совсем особенное отношение возникло у меня к
отцу, когда я увидела его в действии. Этот эпизод врезался в память.
Завеличье, где стоял полк, соединялось с городом понтонным мостом,
который каждый год уплывал вместе с ледоходом. Однажды весной
мы поехали в полковом экипаже, папа, мама и я, в город. Когда мы
подъехали к мосту, то увидели на берегу толпу людей, тут же было и
несколько солдат, все кричали, волновались: мост поплыл, а на нем
металась женщина. Папа молниеносно соскочил с экипажа, прыгнул
на мост (вот где помогли его прыжки!), схватил женщину в охапку,
крикнул солдатам: «Ребята, принимай!» Солдаты бросились ему на­
встречу, он почти перебросил им женщину, а сам потом прыгнул к
берегу, но расстояние было уже так велико, что он попал в воду. Но
я помню, какой он тогда был живой, бодрый, веселый, довольный.
Мы поехали обратно, мама дулась: неужели нужно было самому
прыгать?!
На детских вечерах присутствовали, конечно, и взрослые, не
только родители, меня обычно кто-нибудь из офицеров подхватывал
на руки, ставил на стол, и все требовали, чтобы я читала стихи, и я,
не смущаясь, читала все, что знала, а знала я много: и некрасовского
мужичка-с-ноготок, и Пушкина «Птичку», и еще разную разность.
Стихи со мной учила мама и требовала читать внятно, с выражением.
Но иногда она выучивала со мной стихотворение, которое могло оби­
деть. Теперь я это понимаю, а тогда я читала, например, при Юзике
(скорее даже для Юзика) стихотворение «Не плачь, моя кукла», где
были строчки «ведь мне неприлично по-польски молиться, как будто
далее зачеркнуто: от них.

32

Т|.
мужичке простой». Юзик — поляк* что хотела сказать мама? Такое
случалось и позднее, и зачастую объектом таких уколов был папа.

18/ХІ 77
Вот и получился перерыв в моем рассказе: ездила на два дня в
Великие Луки читать лекции о нравственных основах благополучной
семьи20. Прямо с поезда поехала читать для ИТР, оттуда в гостиницу,
получить номер и пообедать, в 16 часов снова читала, опять на заводе,
но уже рабочим, а вечером в общежитии; на другой день в 8 утра сно­
ва на заводе стройматериалов, в 12 на электронном заводе, а 1530 на
трикотажном заводе, оттуда на поезд; сегодня в 5 утра — дома. В этот
раз читать пришлось напряженно, буквально некогда было пройтись
просто по улице. Но читала с азартом: вспомнилось прошлое, чтение
в цехах, под гул машин.

Перечитала последние написанные страницы. Господи, где же
у меня «ветер времени»? Ведь это были девятисотые предреволюци­
онные годы, а у меня стишки, праздники, живые картины, но что
делать — до меня ветры революции еще не долетали тогда. Только
после смерти отца, перебирая в его письменном столе старые фото­
графии, я нашла фото, отец стоит перед фронтом своей роты, а внизу
подпись: «Обуховский завод». Значит, Омский полк таки вызывали в
Петербург, но тогда исчезновение из дома отца и даже мамы ничуть
не нарушало моего образа жизни. Папа уезжал постоянно летом в ла­
геря, мама ездила летом в Крым на грязевые лечения в Саки21 (она
разбила колено, когда ходила на лыжах, но ни Саки, ни кварц не по­
могли, и я помню, как ей приходилось постоянно бинтовать опухшее
багрового цвета колено).
Даже такое событие, как приезд царя во Псков22, как-то меня не
взволновало. Нас, детей, тоже заставили принимать участие во встре­
че, нам раздали охапки цветов, и мы должны были бросать их на
дорогу перед царской коляской. Царь сидел в коляске и показался
ужасно заурядным, право, наши офицеры выглядели куда красивее!
Маленький, с бородкой, в простом полковничьем мундире, и встре­
чали его как-то принудительно-парадно, солдат перед тем зверски
далее зачеркнуто: зачем было так его колотъ?

33

Чернова. «Ч

пф,

..»

муштровали, офицеры сбивались с ног, все было точно заранее отре­
петировано, каждая рота знала, когда ей положено кричать: «Ура!»
Даже мы знали, когда и как надо бросать цветы. Царь посетил полки
Сибирской дивизии (Иркутский, Красноярский, Енисейский и Ом­
ский) и ему был устроен прием в Иркутском полку, на котором при­
сутствовали только командиры, штаб- и обер-офицеры остальных
полков. О приезде царя говорили как-то неохотно, вспоминали, пожа­
луй, только разные неполадки, например, в городе (т. е. во Пскове) на
одной из улиц, по которой должен был проехать царь, не удосужи­
лись убрать грязь, а просто пригладили ее и посыпали песочком, цар­
ская коляска чуть не утонула в грязи, едва потом отмыли, а в одном
из полков царь заметил группу солдат с велосипедами. Он решил, что
это некое нововведение, нечто вроде моторизованной части, а на
самом деле это были денщики с велосипедами господ офицеров. Царь
скомандовал: «Садись!», и денщики сели на землю рядом с велосипе­
дами. Царь уехал, и все вздохнули свободнее.
А вот Японская война23 всколыхнула все! Офицеры собирались
ежедневно, шумели, кричали, спорили. Особенно яростно выступал
капитан Николаевский, длинный, рыжий, он размахивал руками, кри­
чал: «Шапками закидаем, макаки!» Но первые же встречи с неприяте­
лем показали, что шапок недостаточно. К чести Николаевского, он
быстро перестроился, теперь он кричал, что надо думать о новой
стратегии и тактике, со своей ротой он проделывал какие-то новые
ученья. На плацу непрерывно шли тренировки в штыковом бою, в
стрельбе с колена, лежа. Полк пока оставался в тылу, но отдельные
офицеры уходили добровольцами, ушел Николаевский и не вернулся.
Наши детские игры тоже изменились, мы тоже играли в войну.
Мне купили знамя, на ярко-желтом фоне двуглавый орел, и ружье.
Мы маршировали и пели наш полковой гимн: «Николай Второй,
смотрите, знамя новое нам дал, пуще глаза берегите — он нам строго
наказал». Никто из нас, конечно, не хотел быть японцем и мы как-то
так умудрялись строить наши игры, что мы все были русские, герои,
мы штурмом брали ледник, падали, кричали, с трудом нас можно
было загнать домой. Я приходила с хронически разбитыми коленка­
ми, исцарапанными руками. Тетя мыла мои раны, заливала их йодом
и, хотя было очень больно, но плакать и пищать я себе не позволяла,
я была раненым воином.
Вести приходили все хуже и хуже, в журнале «Нива»24 печатались
портреты погибших на фронте офицеров, генералов, командующих.
34

'Г

1.16’77'171'2

Мы все единодушно не любили Куропаткина: тоже мне тактика:
«Терпение, терпение!» Какое может быть терпение, когда гибнут на­
ши солдаты, когда японцы одерживают победы. С удовольствием за­
метили портрет генерала Данилова, бывшего командира нашего пол­
ка25: «Ну, этот им даст!» Но на фронте ничего не менялось к лучшему.
Было ясно Россия потерпела поражение. Трудно поверить, но это
была для меня такая боль! А тут еще стихи: «О Русь, забудь былую
славу! Орел двуглавый посрамлен, и желтым детям на забаву даны
клочки твоих знамен!»26 Я читала эти стихи и плакала, неужели наши
знамена, я привыкла считать знамя чем-то священным, а мы отдали
наши знамена?! Я спросила отца: «Папа, почему нас побили?» Он, как
и все офицеры, ходил мрачный и тут он мне сказал совсем серьезно:
«Русские японцам покажут, чего мы стоим, не плачь, мы их еще по­
бедим!» И эту боль поражения я носила в сердце до самого 1945 года,
когда, наконец, папины слова сбылись27.
После японской войны что-то радикально изменилось в жизни
полка, и в жизни нашей семьи, что-то начало разваливаться. Первым,
получив большое наследство, перешел в гвардейский Преображен­
ский полк Владимир Иванович Павленко, ждали нового командира
полка, много говорили у нас в доме о Юзике (мне не все было понят­
но: за что-то упрекали маму, папа говорил, что она его оскорбила,
сделала несчастным, погубила его жизнь, Юзика он упрекал в нечест­
ности, предательстве, не понятно для меня, почему Юзик должен был
поехать в Польшу и жениться, но он вернулся и не женился. Тогда
отец счел необходимым выйти из полка), о том, что он должен , что
ему нашли невесту и что он выйдет в отставку, но Юзик из Варшавы
быстро вернулся, он не женился . Он не бывал у нас, говорили, что
он рассказывал о притеснениях поляков в Варшаве, мне запомни­
лось : «Во всех учреждениях висят объявления „Собак не водить,
по-польски не говорить“».
Папа срочно решил уйти из полка, по­
пробовал поступить в военную академию, но не удалось, вероятно,
теоретическая его подготовка была недостаточна. И тогда он решил
* далее зачеркнуто: поехать в Варшаву, говорили

далее зачеркнуто: (я так до конца знала его холостым), приехал расстро­
енный, взъерошенный
далее зачеркнуто: почти
далее зачеркнуто: как он говорил
далее зачеркнуто: Собирались теперь небольшими группами, только
самые близкие, часто переходили на шепот.

35

£>. Чернова.

излили, пр, чпФ ир/мы...»

сделать шаг, который перевернул всю нашу жизнь: отец вступил в
Корпус жандармов28.
Первое назначение штаб-ротмистр Б. В. Покровский получил в
Чернигов. Мы прощались с полком, родители делали прощальные
визиты, а я прощалась с детством.
Ехать по железной дороге мне интересно, я забираюсь на верх­
нюю полку, лежу на животе и смотрю, смотрю в окно. Узкий мир, в
котором я до сих пор жила, раздался, раздвинулся, изменился, даже
пейзаж становится другой, другие поля, другие города.
По дороге мы заехали в Курск, это и мамина, и тетина, и папина
родина. В первый же день приезда к нам в гостиницу врывается ка­
кая-то шумная особа, и я не узнаю моих родителей, они становятся
такие же шумные, как и эта особа, они говорят, точно дети: «Марусь­
ка, ах ты трах-тарарах да бараньи ножки!» — «Лелька» (и это моя
тетя?!) Маме говорят: «Сим, ты не лезь!» Папа дурачится, крутит эту
«Маруську» и называет ее баронессой. Чистый бедлам!
Потом выяснилось, что Маруська — действительно баронесса
Трахтенберг, тетина подруга по гимназии и что они не виделись пять
лет и теперь только и слышишь: «А ты помнишь?» Мы к кому-то
идем, куда-то едем, мы входим во двор какого-то дома и оказывается,
что это тетин и мамин дом, правда, теперь уже проданный. Они стоят
и плачут, и папа подозрительно сморкается. Потом едем на кладбище
на могилы бабушек Елены Матвеевны и Агаты Ивановны. Больше к
себе на родину никто из них не ездил.
Чернигов — черта оседлости29, масса евреев. В первый день по
приезде мы сидим в номере гостиницы за утренним чаем. Стук в
дверь, стук какой-то особенный — униженно вежливый. «Войдите».
На пороге еврей, кланяется: если надо получить багаж, он может дос­
тавить! Он уходит, снова стук в дверь. Новый еврей, он знает, что их
благородию нужна квартира, он может предложить не просто кварти­
ру, а рай земной! Мы едем смотреть этот рай. Действительно лучшего
не придумаешь. Особняк на краю города, чудесная отделка, разрисо­
ванные потолки в гостиной и спальне, столовая облицована дубовыми
панелями, в кабинет отца есть отдельный ход, детская окнами в сад.
Комнаты для прислуги, кухня, веранда и огромный сад с цветником у
дома и фруктовыми деревьями дальше, а за садом, бесконечные под­
солнечные поля. Родители говорят «да!» и первый еврей, каким-то
образом уже знает, что мы будем здесь жить, и уже доставляет наш
36

ТI. 16’77-171'2
багаж. Очередной еврей рекомендует кухарку Домночку и горничную
Лену. Обстановки, привезенной из Пскова, явно не хватает и с помо­
щью все новых и новых евреев-маклеров мы получаем мебель, посуду
и даже живность, так как тетя любит держать кур, индюков, а папа
хочет завести собаку.
Новый папин статус заставляет нас жить обособленно. Круг на­
ших знакомств строго определен — сослуживцы и местные предста­
вители власти. Ближе всех живут Массалитиновы (он тоже жандарм­
ский офицер), у них есть две девочки, которые к нам приходят играть
в саду. Надо сказать, что их общество меня мало устраивает, я при­
выкла к мальчишеским играм, а Катя и Оля к ним не приспособлены.
К счастью, у садовника, который снимает у хозяйки фруктовый сад,
есть мальчик постарше меня, он учит меня лазить по деревьям. В глу­
бине сада, далеко от дома есть огромный дуб, вокруг него сделан
круглый стол и скамейка, по ним можно добраться до нижних веток, а
дальше по веткам вверх. Димка умеет влезать на самую верхушку и
там качается от ветра, мне в юбочках влезать труднее, чем ему, к тому
же я немного трушу; но я добираюсь до длинной и крепкой ветки на
середине ствола и, сидя на ней, обозреваю окрестности.
Собственно города Чернигова я тогда так и не увидела: из дома
меня выводили редко и только в ближайшие окрестности, а это ок­
раина города; каким был центр Чернигова я так и не узнала. На нашей
улице, на углу с Пятницкой стояло одноэтажное здание еврейской
школы «талмудтора»30, в ней учились только мальчики и из открытых
окон раздавалась непонятная речь; если заглянуть внутрь, то видишь,
что мальчики сидят на полу и, раскачиваясь, не то читают, не то поют
тексты священных книг. Раввин ходит между ними и тоже читает
нараспев31.
Пятницкая — это еврейская улица. Вечером по пятницам во всех
окнах видно, что началось праздничное молебствие32. Евреи с какимито странными повязками на голове с рогом на лбу, раскачиваясь, по­
ют молитвы, горят свечи. Днем специальный еврей-резак разносит
кошерное мясо33. Женщины все ходят в специальных париках. Днем
на Пятницкой кишит еврейская ребятня, главным образом беднота.
Шумные, грязные, одетые в штанишки с прорехой, из которой непре­
менно торчит, как хвостик, подол рубашонки, они возятся прямо на
панели, они не просят, но если им дать серебряную монетку, радостно
визжат и бегут покупать какую-нибудь сладость в ближайшей лавоч­
ке. Все магазины еврейские, все ремесленники — евреи. С евреями
37

'5. Чefнoëa. «Я

пф, ч^о

..»

рангом повыше, то есть с образованными или богатыми, мне в Черни­
гове встретиться не пришлось. Здесь же, в Чернигове, я пережила
«
„
34
одно из самых страшных впечатлении детства — еврейский погром .
Я как всегда играла в саду и услышала какие-то странные звуки толь­
ко тогда, когда толпа, шедшая по Пятницкой, уже была на углу.
Я бросилась к воротам, там стояла уже Домна с иконой на белом по­
лотенце, она как-то непривычно строго сказала мне: «Уйдите, барыш­
ня!» Но я успела увидеть: во всю ширину улицы шла страшная толпа
(я видела раньше толпу во время крестного хода, видела в праздники,
но это была озверелая толпа), она была уже у талмудторы. Из окон
выпрыгивали мальчики, бежали, их били; некоторым удалось задами,
через огороды попасть в наш сад. У ворот Домна кланялась толпе и
нараспев говорила: «Здесь живет их благородие офицер с семейством,
у нас евреев нет», а за домом на порожках веранды тетя обмывала и
перевязывала еврейских мальчишек, горничная Лена на веранде
кормила их. Их устроили переночевать у нас в доме, так как погром
продолжался. На другой день я видела результаты погрома: на
Пятницкой не было ни одного целого стекла, в воздухе летали пух и
перья из разрезанных перин и подушек, бродили в развалинах хозяева
квартир и лавок. Надо, однако, признать, что следы погрома были бы­
стро ликвидированы, снова торговали магазины, снова молились по
пятницам евреи, снова раскачивались в талмудторе мальчики, снова
ходили в своих париках старые еврейки, снова бегали замурзанные
малыши, но впечатление от ужаса, пережитого мною, не проходило, и
с тех пор я стала сознательно с особой мягкостью относиться к евре­
ям. Когда позднее мне приходилось решать, на чью сторону стать, я
считала себя обязанной быть на стороне слабого.
Отца в день погрома в Чернигове не было: кругом жгли помещи­
чьи имения, крестьянские волнения охватили всю губернию, отец
почти не бывал дома.
На наше счастье он был дома, когда к нам ночью лезли воры.
Я все это событие проспала и знаю о нем только по рассказам. Ночью
тетя услышала какие-то странные звуки в столовой, она накинула
халат и вышла в столовую: на веранде стояли двое мужчин, они уже
открыли ставни и старались вынуть стекло, чтобы войти в столовую.
Тетя проскользнула в гостиную и постучала в спальню: «Борюшка,
к нам лезут воры!» Отец прямо с постели выскочил в столовую с ре­
вольвером в руке, увидев его белую фигуру, грабители прикрылись
ставней, отец выстрелил для острастки; воры убежали, оставляя на
38

Т1.16’77-171'2
сырой земле следы, одни следы были огромные, а другие совсем дет­
ские, видимо, мальчик должен был войти в небольшое отверстие и
открыть большому дверь. Разговоров потом было уйма, воров не на­
шли и, по-моему, даже не очень искали. Каждый вечер после этого
мама у всех окон устраивала баррикады из стульев с подвешенными
к ним чашками, а папа прислал к нам одного солдата, который спал
в столовой, оберегая наш покой.
В Чернигове мы пробыли недолго (год? полтора?). Пришло новое
назначение, которое привело маму в панику, — Сибирь! Чита!
Снова проданы все вещи, снова складываются сундуки и чемода­
ны, впереди длинная, длинная дорога. Поезд ползет неделями, он стал
почти домом, он иногда останавливается даже не на станциях, и мож­
но выйти и посидеть на траве. Мы приехали в Читу в начале лета.
Тогдашняя Чита представляла собою скорее деревню, чем город. До­
ма деревянные, бревенчатые, даже внутри не штукатуреные, никаких
обоев, просто бревна, а между ними пакля. Мы сняли двухэтажный
дом, он стоял на углу, с одной стороны была площадь, которую назы­
вали «выставка» (по-видимому, там когда-то организовали выс-тавку,
были остатки каких-то павильонов, а в общем просто поле), с другой
стороны — улица, ведшая к рынку. Против нашего дома жили ста­
рики, каждое утро в любой мороз старик выходил на улицу и жена
подавала ему умываться, он мылся медленно, спокойно, а потом дол­
го вытирал лицо и руки поданным старухой полотенцем.
Хозяин нашего дома, мебелеторговец Яков Евстроньевич Чижов
снабдил нас необходимой мебелью. В доме нижний этаж был занят
папиной канцелярией, верх — наша квартира. Самая большая угловая
комната стала моей с тетей. Мне купили школьную парту с наклонной
доской, ящиком для тетрадей, с подставкой для ног, и занятия со
мною приобрели почти школьный характер; было расписание, были
домашние задания, были даже отметки. Я уже читала по-французски,
знала французские стихи; много читала русских книг, была орфогра­
фически безграмотна и не любила арифметику. Одной из любимых
моих книг стала книга о путешествиях, о разных явлениях природы.
В Чите я впервые была в цирке и буквально заболела цирком.
Мне особенно нравилась наездница Ляля Шарлье. В розовом трико и
пышной юбочке с блестками она ездила, стоя на одной ноге, она пры­
гала через обруч, она перескакивала с одной лошади на другую на
полном ходу. Я хотела быть наездницей! Вдруг я узнала, что Ляля
39

Чернова. «Я щши.

..»

живет во флигеле нашего дома, что у нее есть сын, маленький маль­
чик, неловкий и сопливый, но он был сыном Ляли, и я готова была
играть с ним и даже уступать ему. А дома я практиковалась прыгать
через обруч и стояла на одной ноге, вытянув другую и посылая рука­
ми воздушные поцелуи публике, правда, воображаемой.
Читинский быт был совсем ни на что прежнее не похожий. Нач­
нем с того, что у нас была кухарка, бывшая каторжанка, она была
старая, длинноносая и требовала, чтобы ей сделали поварской колпак.
На каторгу она пошла за то, что, причесывая свою барыню, горячими
щипцами выжгла ей глаза. Я побаивалась Анны Егоровны и не всту­
пала с нею ни в какие разговоры.
Продукты в Чите осенью с первыми морозами закупали на всю
зиму. Тетя, кухарка и денщик шли на рынок и покупали какое-то
астрономическое количество мяса, рыбы, овощей. Пельмени делали
оптом и замораживали в трехпудовых мешках. Морозили дичь — ряб­
чиков, куропаток, туши мяса. А зимой кухарка спрашивала вечером:
«Что будем заносить?», т. е., что надо оттаивать для завтрашнего обе­
да. Молоко продавали тарелками — замороженное и звенящее. Было
трудно, если гости нагрянут неожиданно, надо срочно размораживать
продукты. Близость заграницы35 приводила к тому, что много было
иностранных товаров, особенно были хороши французские вина и
консервы ананас, их покупали опять же оптом, и они были удобны
и очень вкусны.
На ночь во всем доме закрывали ставни, болты изнутри закрепля­
ли, ставни были перекрещены металлическими полосками. Получа­
лась крепость. Ночью постреливали, особенно с выставки.
Работа у отца была трудная, нервная. Сам он становился раздра­
жительным. Помню ночь, мы проснулись от его крика: «Я тебе ска­
зал: „Троник, брось папиросу!“» Он повторял это, все усиливая крик.
Троник — вахмистр, т. е. первый помощник ротмистра, и вдруг Троника отец отправил под арест. Возникали у отца столкновения с ма­
мой. Помню, мама дала мне выучить стихотворение «Героиня» и
велела прочесть за обедом при отце. Стихотворение было об учитель­
нице-революционерке: «Ты мертва, героиня, мертва. Не могу про­
должать дальше чтение. Вот они, роковые слова: „Приговор приведен
в исполнение“». Папа побледнел, отбросил стул и ушел в кабинет,
слышно было, как он ходит взад-вперед, взад-вперед. Иногда ночью я
просыпалась от крика отца, от истерических рыданий мамы. Отец уп­
рекал в чем-то маму, плакал и кричал. Тетя, когда мамина истерика
40

была уж очень страшной, попробовала однажды принести меня к ней,
но мама закричала: «Унеси ее! Не надо! Из-за нее!» Заревела и я. Тетя
унесла меня в постель и долго потом успокаивала.
Раз днем в канцелярии раздался выстрел, оказалось, что отец
допрашивал арестованного, а револьвер лежал на столе, отца вызвали
к телефону, воспользовавшись этим, арестованный стрелял в отца из
его же револьвера, но промахнулся.
Анархисты36 готовили ограбление банка, отец узнал, что под банк
делается подкоп, он с несколькими солдатами спустился в подкоп, и
ему удалось арестовать несколько человек, хотя они в него стреляли.
Дело с ограблением было довольно громким, приезжал из Иркутска
начальник отца полковник Крименецкий, останавливался у нас, и ма­
ма его всячески обхаживала, так как Крименецкий был недоволен, что
все дело сделал отец единолично, не дав ему возможности «поруко­
водить» им!
Однажды мы занимались с мамой, вдруг к дому подъехал извоз­
чик, на нем сидел городовой37, а рядом человек с густо забинтованной
головой. «Господи, теперь к нам еще станут возить раненых!» — вос­
кликнула мама. Раненого стали высаживать из экипажа — это был
отец. Его почти внесли в дом, немедленно вызвали врачей, меня выг­
нали на двор, поручили чистить солью какие-то посудинки, будто они
понадобятся папе. Он был ранен в голову, ему стреляли в спину, пуля
вошла почти у самой ямочки на затылке (если бы еще полмиллимет­
ра — то смерть на месте, сказал доктор), вышла пуля в щеку; рану
прочистили, наложили швы и бинты. Отец быстро поправлялся, но в
сущности этой раной он был убит, только не сразу, а медленно. Ране­
ние отца произвело на меня какое-то чрезвычайное впечатление. Я по­
няла, или лучше сказать, почувствовала, что ненависть, зло царит
между людьми, и мне показалось, что каждый должен быть добрым,
чтобы победить зло, что я должна быть доброй за папу, своей добро­
той спасать его, что надо быть доброй со всеми, делать добро всем, не
проходить мимо, если видишь, что надо помочь. Денег своих у меня
не было, но я выпрашивала у мамы на улице монетки и несла каждо­
му нищему. Выбегала из дома и выносила что-нибудь поесть. Раз на
улице я увидела, как старик-нищий уронил палку и не мог ее поднять,
я бросилась к нему, подала палку, а ведь я была «барышня», и это
было не принято. Потом возник, можно сказать, принцип, что добро
сильнее зла, что тот, кто может уступить, в сущности побеждает, что
счастье заключается в умении радоваться, давая. Этот круг чувств
41

б.

«Я і^лили. пф, чпф

..»

возник у меня вне религии, но потом нашел отклик в христианском
учении. В школе, если возникал конфликт, я принципиально прини­
мала сторону слабого. Несколько странное донкихотство! И забавно,
что из знаменитых литературных героев я как раз Дон Кихота не
люблю.
Еще с забинтованной головой, в коляске под охраной конных ка­
заков38 он поехал в суд39, где слушалось дело о подкопе. Арестован­
ные кричали ему: «Собака Покровский, тебе царь дал золотой крест
на шею40, мы тебе дадим деревянный!» Отец ответил: «Вы мне и
деревянного не поставите, а я давал присягу и ее выполняю».
После суда вдруг обнаружилось, что под наш дом тоже делают
подкоп, слышались в нижнем этаже какие-то странные звуки. Мама
взяла меня и поехала на время к начальнику железнодорожной жан­
дармерии Хуциеву. Отец остался дома по долгу, тетя заявила, что
никуда не будет бегать, что суждено, то суждено.
Подкоп перестали рыть, а может, его и не было. Мы снова верну­
лись домой и тут-то я и заболела. Было лето, нам во двор принесли
земляники, и хотя ее, конечно, вымыли, но у меня что-то заболел жи­
вот. Приехал врач — дал слабительное, а мне стало хуже. В военной
среде даже врачи действуют по чину. Если полковник Жингалович
сказал, то капитан Лавров не может противоречить. Жингалович счи­
тал, что у меня просто расстройство желудка, а Лавров определил
брюшной тиф. Пришлось маме выкручиваться: приглашать сначала
Жингаловича, а потом Лаврова и спрашивать, что делать; так как к
Лаврову обратились позже, то положение мое было уже угрожающим,
сильный жар, мне слышался набат и казалось, что горит дом рядом, а
ноги уже были холодные. Тут мама вела себя героически, она не смы­
кала глаз, организовывала ванны, на простыне меня опускали в ванну,
она следила, чтобы ничего не давали мне есть, чтобы поддержать
организм, мне вливали только немного шампанского. Потом, когда
я стала поправляться, то появился аппетит, я даже заплакала от радо­
сти, что мне дали котлетку, сделанную на пару.
Я была слабенькая, руку поднять трудно, и папа купил мне куко­
лок размером с мизинец, я их назвала Любочка и Верочка, Надя и
Боря. Врач посоветовал меня обрить, чтобы не потерять волосы: меня
брили три раза. Только волосы отрастут немножко, начнут прилипать
к подушке, их снова бреют, и полезли вместо моих беленьких и мягоньких волосиков жесткие и темные, как конский хвост, волосья.
42

TI.
Мне разрешили встать, мама хотела сшить мне какой-то кружев­
ной чепчик на мою бритую голову, но я заявила, что ходить в чепце
не буду, а раз уж я бритая, то мне приличнее быть мальчиком. Папа
поехал в город и купил мне матросские костюмчики, летний и
зимний, пальтецо и шапочку с ленточкой. Я очень ловко носила муж­
ской костюм, здороваясь, щелкала пятками и кланялась.
Пребыванию в Чите пришел конец. Отец был вызван в Петер­
бург, а мы потихоньку стали собираться опять в дорогу. Была зима, а
зимы в Чите жестокие, птицы на лету мерзнут, а взглянешь в окно —
кажется жаркое лето: снега нет, желтый песок, зеленые сосны, синее
небо. С нами ехал папин бывший денщик Николай Балык. Он кончил
срок и ехал с нами как вольнонаемный. До вокзала ехали, завернув­
шись в доху, в вагоне в купе — тепло. По дороге не раз попадали в
заносы, пассажиры выходили помогать разгребать снег. В Челябинске
у нас была пересадка, и попали мы туда прямо на Рождество. Чтобы
мне не было уж очень грустно, мама и тетя подарили мне книги (те­
перь для меня это был самый-самый подарок), помню одну из книг —
«Грозная туча»41 про войну 1812 года и про французского солдата
Этьенна. Другая была французская — Malot «Sans famille»*42. На
вокзале для пассажиров была устроена елка, но все равно было ужас­
но грустно. В Челябинске мы расстались: мама и Николай Балык
поехали в Петербург к отцу, а мы с тетей — в Москву.
Мы остановились в Лоскутной гостинице43. Каждое утро мы с те­
тей ходили в Охотный ряд44 покупать фрукты, так как это было глав­
ное, что ей было можно есть с ее больными почками. Поэтому есть
фрукты у нас называлось «лечиться». Много ходить тетя не могла —
ноги опухали, поэтому мы брали извозчика и ехали. Были в Кремле,
ездили на Тверскую, к памятнику Пушкину45, но не могу сказать, что
я полюбила Москву, никаких человеческих связей у меня в ней не
было, ни одной знакомой семьи, одни в огромном и чужом городе.
Папа писал, что ждет назначения, давал понять, что его ждут какие-то
изменения, присылал мне в письмах смешные рисунки.
Наконец пришло известие: едем в Тифлис46. По дороге папа, мама
и Балык заехали в Москву, а оттуда уже все вместе поехали в Тифлис.
Неожиданным и новым было для меня то, что папа и Николай были в
штатском. Потом я узнала, что отец получил чин подполковника и
прикомандирован к Департаменту полиции47. Мне дали понять, что
говорить о папиной работе не следует с посторонними людьми.
Мало «Без семьи» {франц.).
43

ІА

Чернова. «Я щши. пф,

..»

Мы приехали в Тифлис в феврале. Там это уже весна, уже цветут
фиалки, солнце светит вовсю, тепло, зимнее пальто надо снимать, а ско­
ро зацвел миндаль. На всех улицах стоят тележки с цветами. «Миндал,
миндал!» — кричали черномазые мальчишки, предлагая душистые
ветки. Чудесный город Тифлис! Если бы я не вжилась в Ленинград,
я хотела бы жить в Тифлисе, городе, источающем свет и радость.
Мы сняли квартиру около Головинского проспекта (теперь про­
спект Руставели) у пожилой армянки Сааковой. Непривычный дом с
верандой вдоль всего этажа, с курней (хлебопекарней) во дворе. Каж­
дое утро нам приносят горячие лаваши и чуреки, это про них Дюма
писал, что на Кавказе едят салфетки48 (лаваш действительно тонок,
как салфетка). Народ шумный, многоязыкий,
со своими очень отличными от русских обычаями. Наша хозяйка Саакова рассказывала,
что попробовала поехать «в Россию», но с
и
дороги вернулась: стало страшно, кругом
'
/м
«белые люди». В то время еще было в обычае
Чг (1
носить национальное платье, женщиныгрузинки почти все носили шапочку с фатой
и спущенные по бокам два крупных локона.
Мужчины в бешметах с газырями49 и кинжа­
лом, талия перетянута аж сломится, а рядом толстяк с неопрятным
животом; тут же гуриец50 с головой, обвязанной башлыком, бурки,
папахи51... Все необычное и красивое! По улицам утром цокает ко­
пытцами ишачок, у него по бокам два мешка, а в мешках кувшины с
простоквашей, хозяин идет рядом и кричит: «Мацонь, мацонь, мацонь!» Открываются окна, хозяйки берут кувшинчики.
Спокойные и величественные, отдыхают, сидя у стены, муши.
Они переносят тяжести. Когда мы переезжали на новую квартиру, они
без всякого транспорта перетащили такие тяжести, как сундук с кни­
гами и рояль (уже началось мое мучение: меня стали учить музыке).
Я люблю ходить утром с Николаем за покупками. Я люблю ездить на
трамвае, он в Тифлисе совсем особенный: открытая платформа со
скамейками, поставленными поперек и с подножкой, по которой идет
кондуктор, в жаркие дни платформа закрывается шторами, которые
хлопают, как паруса. Я люблю Куру52, быстрая, почти коричневая,
чуть жутко, когда трамвай спускается к Куре по крутому Верейскому
спуску. Люблю гору Давид, по которой ходит чудесный фуникулерчик, а внизу монастырь и могила Грибоедова53. Мне нравится наша
44

Т

1.|£77Ч7І7

квартира на Ново-Бебутовской улице. Наш балкон выходит на огром­
ные сады наместника54. Эта улица последняя на горе, дальше Инсти­
тут благородных девиц55, в котором мне предстоит учиться. Осенью
я буду сдавать экзамены, а пока я донашиваю свой мужской костюм,
меня сфотографировали мальчиком. Снимок удался, и фотограф по­
ставил его на витрину; когда я поступила в институт, начальница была
шокирована тем, что ее ученица в таком неподходящем девице виде
красуется в витрине на Головинском; папе пришлось просить, чтобы
меня убрали, но дома мой портрет мальчиком висел до 1941 года.
Мне было 8 лет, когда мама привела меня держать экзамен56.
Я была маленькая, и за последние годы я отвыкла от детского обще­
ства. Когда нас из вестибюля повели в рисовальный класс, где должен
был происходить экзамен, я почувствовала себя такой беспомощной и
одинокой!
Но подготовлена я была хорошо, честь и слава маминым педаго­
гическим способностям, я легко сдала Закон Божий, написала диктант
даже без ошибок, а стихи читала так, что другие учителя подошли
послушать. Французский тоже сошел хорошо. Я выдержала вторая по
конкурсу из всех державших во все классы, и маме предоставлено
было право выбирать, быть ли мне живущей или приходящей57.
Дыенадцать девочек имели право быть приходящими в Закавказском
институте. Я стала приходящей.
Первое время мне было очень трудно учиться. Меня посадили на
последнюю скамейку рядом с второгодницей Лелей Шишкиной, она
все время что-то жевала и угощала меня, мне трудно было слушать
урок, я не очень понимала, чего от меня хотят. Сразу на меня свали­
лось 30 девочек, при этом совершенно не похожих на ранее знакомых.
Сейчас я их вспоминаю с нежностью. Вот сидит Лена Ахвледиани,
высокая блондинка (редкость у грузин), она любит рисовать, я тоже.
Я немножко влюблена в нее и умоляю маму купить красивый альбом,
чтобы подарить Лене в день рождения. (Лена Ахвледиани стала известнои грузинской художницей . Я видела репродукции ее картин.)
Рядом с ней сидит носатая и уродливая принцесса Ляля Каджар (пер­
сидская принцесса (сестра шаха)59, дальше невероятная пара — бе­
ленькая, почти прозрачная полька Адель Заблоцкая и Тамара Джаворова по прозвищу Бичура, т. е. «бычок», крепкая, с примитивной
психикой и умом младенца.
Вот Нина Джаджанова — лучший спортсмен наш, а рядом Женя
Матафан — равнодушная толстуха, вот Оля Саванелли — странно
45

É Ê. Чеуно&а.

i^aualî

чиф ИР/ЧН&...»

лысая девочка. Вот русская Атя Кайдаш по прозвищу Солдатик и ми­
лая Эка Черкезова с ее шапкой черных волос, и, наконец, моя подруга
Марина Магабелли, которая помогла мне войти в этот новый коллек­
тив. Я постепенно размораживаюсь, начинаю принимать участие в
играх, к счастью я хорошо бегаю, но прыгать через веревку, которую
крутят, я совсем не умею. Однако все скачут и я лезу, мне попало по
носу толстой веревкой и долго был синий след. Я начинаю вместе со
всеми возиться, и Женя Матафан укусила меня за щеку, да так здоро­
во, что след оставался несколько лет, а врач боялся за мой правый
глаз. Но все это неизбежные издержки вхождения в коллектив. Я при­
обретаю кличку Зайчонок. Старшие девочки любят меня затаскивать
к себе и заставлять читать стихи. На концерте я уже выступаю с
французскими стихами «Ah, si j'étais petit garçon» . В новогоднем
спектакле я играю Снегурочку, а Атя Кайдаш — Деда Мороза. Мама
шьет мне роскошный костюм из белого атласа, отделанный лебяжьим
пухом, но на спектакль не приходит, она обиделась, что я ее специ­
ально не пригласила, она со мной не разговаривает, за столом висит
тяжелое молчание. Папа был на вечере один, в институт он имеет
право прийти в форме, таким я его больше люблю — парадный, с
орденами, подтянутый! Конфликт разрешается моей болезнью; в дет­
стве я болела часто: то ангина, то ветрянка, то корь, то скарлатина
и т. д. и т. д. В этот раз была корь, я довольно долго лежала, к сча­
стью, последствий не было. В рождественские каникулы я была на
елках у папиных сослуживцев, я очень нарядная, и мне впервые зави­
ли щипцами локоны. У генерал-губернатора Рябинкина60 была на елке
и начальница нашего Института баронесса Тизенгаузен, были и де­
вочки Еремины, с которыми у меня установились приятельские от­
ношения. Еремин — папин непосредственный начальник, у него
круглая лысая голова, умное лицо, он говорит мало, за столом молча
выпивает стакан крепкого чаю и уходит. Его жена Екатерина Степа­
новна милая женщина, вечно говорящая о своих несуществующих бо­
лезнях. У них три девочки. Надя чуть старше меня, Нюта чуть младше
и Верочка — некотируемый ребенок. С Надей у нас глухое соревно­
вание, она учится в заведении Святой Нины61, и я даю понять, что
Институт — это получше, Надя с трудом учит языки, а у меня они
идут легко, у Нади явно больше успехов в математике. Несмотря на
соревнование, мы ладим, мне интересно и с ней, и с Нютой. Мы часто
«Ах, если бы я был маленьким мальчиком» (франц.).

46

ТI. X&ffATO'
бываем друг у друга, и тут мама вводит новинку в мое воспитание:
после вечера с гостями или в гостях мама на другой день разбирает
мое поведение, что я не так сказала, что я некрасиво сделала. Ох, и
тяжелы же были эти разборы, как они меня потом связывали, не
позволяли вести себя непосредственно. Но я все равно срывалась.
Самый ужасный срыв был летом после ѴП класса (в институтах
начинали с ѴП класса, а I класс — выпускной). Мы еще не уехали на
лето в Железноводск и решили поехать в Тифлисский ботанический
сад. Были мои родители, девочки Еремины и их гувернантка. Ботани­
ческий сад — огромный и прекрасный; в нем есть место, где с боль­
шой высоты падает водопад, а под ним течет бурный ручей. Папа
полез к водопаду, перепрыгивая с камня на камень, я полезла за ним.
Камни были скользкие, я упала, все мое белое пикейное платье и бе­
лые чулки были в глине. Меня вытащили на аллею, сняли платье, с
Нади сняли нижнюю юбочку, с Нюты жакетик и в таком позорном
виде я прошла весь сад. Это было так ужасно, что мама даже не стала
меня отчитывать.
В VI класс я уже пошла спокойно: институт стал знакомым, учи­
теля и классные дамы не пугали, учиться я стала ровнее и лучше,
чаще и чаще появлялись у меня 12 , мне нравилось учиться, мне нравилось узнавать новое, кроме того я была самолюбива, и мне хотелось
делать только хорошо. Занятая своими делами, я почти ничего не зна­
ла о папиных делах. Слышала что-то про дашнаков63, говорили, что
отцу поручено изучение программ революционных партий вообще и
кавказских организаций в особенности, но все это было так далеко
от моего белопелериночного64 мира.
В Тифлисе я впервые была в театре. Первая моя пьеса «Севиль­
ский цирюльник»65; мы ходили в ложу с девочками Еремиными, моей
тетей и их гувернанткой. Нюта была поражена розовым платьем
Розины, а меня буквально покорил дон Базильо. Слуха у меня нет,
голос — противный, но я, оставшись одна, пела «Клевету»66. Из-за
воскресного спектакля я не подготовилась к письменной работе по
французскому языку и получила, кажется, единственную за все семь лет
обучения «шестерку» (6 — неудовлетворительная отметка при 12-балль­
ной системе). Надо было написать наизусть французское стихотворе­
ние, а я, кроме первых строчек: «Un petit chien dans un étang se débat­
tait éperdument» ничего не знала. Но «шестерку» я поправила быстро,
* «Щенок в пруду отчаянно барахтался...» (франц.}.
47

б.

Чefнo^ «Я

иф, ч^о іуО/^ны...»

а радость от театра осталась. Я теперь просилась в театр, но водили
меня не очень часто.
Родители ездили в театр вечером, к маме приходил парикмахер,
и нарядная, с красиво уложенными волосами, она заходила ко мне
в детскую перед отъездом и, если я бросалась к ней, говорила:
«Тише, тише, испортишь прическу!» Скоро я отвыкла бросаться,
стала сдержаннее, как-то вежливее, без непосредственных выходок.
Они были допустимы только с тетей, с ней мы проводили наши вече­
ра, мы читали, то есть тетя громко читала, а я рисовала.
У нас в Институте был чудесный учитель рисования Шмерлинг,
который учил нас рисовать с натуры и свои фантазии, не позволял
срисовывать и не давал никаких геометрических фигур. Была издана
серия открыток с его рисунками «типы Тифлиса». Ужасно жаль, что
они пропали. Я рисовала иллюстрации к прочитанному, рисовала все,
что видела и о чем мечтала. Я уже любила акварель и довольно ловко
ею орудовала, правда, я любила поправлять кисточку губами, поэтому
к концу рисования рот у меня был всех цветов радуги, приходилось
идти его мыть.
В те годы бывали часто благотворительные вечера и базары, не­
пременно с лотереей аллегри67. Если такое мероприятие было днем,
то я тоже шла на гулянье, покупала билеты в лотерею и даже что-то
выигрывала. Ходили смешные и глупые песенки, например:
В Александровском саду
Музыкой игрался,
С разным сортом барышням
Тудым-сюдым шлялся.
Если ты меня не любишь,
На Кура-река пойдем.
Меня больше не увидишь,
Мы как рыбка поплывем.
На реке плывет шемаио
С веселым душой,
Если хочешь, то поймаем
Удочком большой.
На реке меня поймает
Один рыболов
И на берег выкидает
Иван Иваныч Бамбулов.
Кишки-мишки вынимает,
Вытряхает требушки.

48

Разни птички прилетают,
Кушают мой потрошки.

На одном благотворительном вечере была устроена таинственная
комната, где сидела гадалка. Были мои родители, много знакомых, все
мужчины посетили гадалку и стали уговаривать отца, хорошо гадает,
говорит правду. Папа пошел. Она спросила его, был ли он близок к
смерти, и назвала год его ранения. Он ответил «да». И она сказала,
что то же будет в 1914 году. «И тогда конец?» — «Да, конец». Папа
хотел ей заплатить, она сказала: «Я вам не гадала».
Я окончила VI класс, мы поехали с мамой в Железноводск. Папа
нас только проводил и вернулся в Тифлис, а тетя не захотела никуда
ездить. В Железноводске мы жили в пансионате «Затишье» недалеко
от ванного заведения (ванны Островского), мама брала ванны, ей де­
лали грязевые ванны к ноге, а я пила отвратительную Смирновскую
воду, теплая69, с большим содержанием железа, ее надо было пить
через трубочку, чтобы не испортить зубы. Я уже была хорошо вы~
70
дрессирована, я умела ходить спокойно по аллеям, сидеть в курзале
и слушать музыку. Мне прописали пить кумыс, и я покорно пила его
положенное число раз. Но когда мне удавалось вырваться на детскую
площадку, я снова становилась той девчонкой, которая в Чернигове
лазила по деревьям. Я яростно играла в крокет71, дралась с партнерамимальчишками; играла в диаболо72 на пари, что не дам упасть катушке в
течение определенного времени, бегала наперегонки, но когда появля­
лась мама, я становилась снова «примерной маленькой леди».
В нашем пансионате жил мальчик Жоржик Буше, полуфранцуз
(отец французский коммерсант), мы с ним очень подружились, даже в
парк стали ходить вместе. Мама считала, что общество Жоржика мне
полезно, так как он очень воспитанный мальчик. Потом, когда мы
жили уже в Петербурге, мы приезжали в Железноводск не раз и все­
гда встречались с Жоржиком. И вдруг в «Новом времени»73 я прочла,
что от холеры умерли и мать, и отец Жоржика. Я просила взять его
усыновить, но приехали из Франции его дедушка и бабушка, и Жор­
жик исчез навсегда.
В Железноводске мама встретила своих знакомых по Крымскому
курорту Саки Екатерину Петровну Шишкину, ее сына Кирилла и ее
дочь со странным прозвищем Козелик. Эта компания мне была про­
сто неприятна: Екатерина Петровна вульгарная толстая бабища, ее
сын — придурок, от него я только и слышала: «Я как мамаша, а ма­
маша спит», а Козелик, девочка лет четырнадцати, изображавшая
49

Чернов

wp, чиф

..»

взрослую: «Как эта мелюзга пестрит!» — говорила она, проходя мимо
детской площадки. Бывать в их обществе я избегала, благо были уже
мои собственные друзья. В Железноводске я начала играть в теннис,
но по-настоящему, правда, я никогда не играла.
Когда мы вернулись в Тифлис, оказалось, что отца переводят в
Петербург.

15/ѴІ 78
Сегодня Леня74 сказал мне, что летом поедет в Керчь, так как На­
таша75 без него не сможет закончить диссертацию, а ее необходимо
представить до декабря, иначе не видать ей кандидатской степени.
Ну что ж! Раз надо, значит надо, но, Боже мой, он же совсем бо­
лен, по-настоящему болен. Дело не только в язве, которая может быть
и зарубцевалась, но он же разбит, устал, нервы никуда не годятся, и
вот вместо срочного лечения — поездка в Керчь, где климат ему тя­
жел, где родители Наташи не очень ему родные! Лечиться он собира­
ется в сентябре, но додержится ли? Только бы не свалился...
Сегодня в разговоре (я показывала ему написанный для «Знания»
план цикла лекций о семье) он спросил меня: «Зачем нужна семья?» и
я сказала: «Чтобы не быть одиноким?» Вот и сейчас он едет в Керчь,
потому что этого требует общность семьи, его семьи. И тут я так ярко
поняла, что до конца дней своих (уж хоть бы скорее пришел этот ко­
нец) я обречена быть одна. Хорошие отношения — не родственные,
они в сущности не сидят в крови, не срослись с сознанием, не стали
органичной близостью. У меня много людей, которым со мной при­
ятно встречаться, но жить я должна одна и свои заботы нести одна, и
плакать одна, так, чтобы никто не видел. Прямо какой-то дурацкий
Вечный жид76, бесконечно плетущийся по дорогам жизни, без едино­
го человека, которому бы он был нужен просто так задаром, сам по
себе. Amen.

ЗО/ГѴ 79

Долгонько не бралась писать «мемуары». Ужасно это трудно,
приходится снова переживать давно пережитое, если б оно было
счастливое! Но, видимо, все же писать надо. На днях мне позвонил
50

Т|.
из Калинина (Тверь) Саня Крюков77 и сказал, что нашел новые мате­
риалы о пребывании Анны Андреевны Ахматовой78 в тверском
имении Слепнево. Девочкой я была там в 1912 году. Саня просил на­
писать все, что помню и нарисовать примерный план усадьбы: ее
в 1917 году разрушили, дом свезли в другое место79, сады вырубили.
И вот снова пришлось вспоминать и спокойным тоном писать о
страшном в моей жизни 1912 годе. Но надоі Вчера Саня опять зво­
нил, говорит, что мои воспоминания очень интересные, что их надо
публиковать, просит новых дополнений. Нарисованный мною план
обрадовал его, на нем показано все, что он искал. Ну, что же, посы­
лаю ему дополнительные данные и приступаю к продолжению повес­
ти о моей жизни.

Нас очень тепло провожали в Тифлисе, было много цветов; маме
подарили серебряную вазу, на которой были выгравированы фамилии
всех наших тифлисских знакомых. Но отъезд чуть не кончился ката­
строфой: после проводов нас с мамой и тетей посадили на извозчика,
отец уже уехал на вокзал, и вдруг на резком спуске лошади понесли,
коляску мотало, я чуть не вывалилась, так как сидела спиной к
кучеру на скамеечке, но лошадей остановили, и мы мирно начали
посадку. Ох, эти наши посадки на поезда! Эти горы чемоданов, порт­
пледов, картонок и коробок! Мы пересчитывали их вечно по несколь­
ко раз, то не хватает, то лишнее. Но, наконец, все вещи в купе. Про­
щаемся с Николаем Балыком, в Тифлисе он женился, его жена тоже у
нас служила, а Николай так хорошо научился готовить, что теперь
решил работать в ресторане поваром. Пока отец был жив, Николай
писал ему, жил он хорошо.
Путь от Тифлиса до Петербурга не помню. Я к тому времени уже
столько ездила, что вагон и вагонная жизнь были мне привычны, не
вызывали никаких эмоций. Смотрела в окно, читала, ходила в ресто­
ран обедать — ничего нового. Вот мысль о Петербурге — занимала.
Что-то будет?
Мы приехали в Петербург летом 1910 года. Носильщики грузили
багаж на двух извозчиков, на первом ехали отец и мама, на втором —
мы с тетей. На площади поразил памятник императору Александру Ш80.
Толстый неуклюжий царь так затянул поводья, что у лошади голова
прижата к груди. Похож на околоточного81. Я не так представляла
себе столичные памятники царям.
51

Чернова, «Я

иф, чиф і^о/чны. ..»

Только мы выехали на Невский, как видим, мама спрыгнула
с пролетки82 (потом я узнала, что она испугалась движения). Извозчи­
ки остановились, папа скомандовал ехать по Знаменской (Восстания).
Я была огорчена, приехать и не увидеть Невского! Но и по Знамен­
ской ехать было интересно: большие дома, широкие тротуары. По­
том мы свернули на Кирочную (Салтыкова-Щедрина) и остановились
у гостиницы «армии и флота» на углу Литейного83. Нам были предос­
тавлены два номера рядом, как всегда, я жила с тетей. Этот район мало
изменился с тех пор. Из наших окон виден был тот же дом, что стоит и
сейчас, только трамвай там еще не ходил.
В то лето в Петербурге была эпидемия холеры, по городу ездили
специальные извозчики с черными повязками, отвозившие больных.
Мама запретила мне есть даже мытые фрукты, а тетя сшила мне из
старой перчатки ладанку с чесноком, который, как говорили, отпуги­
вает заразу.
Дел была уйма: во-первых, надо было искать квартиру, во-вто­
рых, решать, где мне учиться. И я сама, и отец хотели, чтобы я учи­
лась в институте, а не в гимназии84. Он обегал все институты, а их
тогда в Петербурге было одиннадцать, но нигде не хотели разрешать
быть приходящей, а папа ни за что не хотел со мною расставаться
на целые недели и месяцы. Тогда он написал прошение на имя вдов­
ствующей императрицы Марии Федоровны, высочайшей попечитель­
ницы всех учебных заведений так называемого Мариинского ведомства , и мы стали ждать ответа. Он все не приходил: императрица
была в Дании.
С мамой мы ходили искать квартиру, тогда это было довольно
легко: идешь по улице и смотришь, вот на парадной двери наклеена
красная карточка специального образца — значит, сдается квартира,
наклеена зеленая — значит, комната. На карточке написано сколько
комнат, какой этаж, какая цена. Если подходит — просишь швей­
цара показать. Отца устраивал район Литейного, так как место его
работы — Департамент полиции — находился на Фонтанке, д. 16. Но
Литейный был, по маминому мнению, слишком шумен, и она сняла
квартиру на Кавалергардской улице (теперь улица Красной Конни­
цы), д. 8, кв. 5. В квартире было пять комнат, ванная, две уборных,
кухня, комната для прислуги. Квартира с дровами и услугами стоила
в месяц 115 рублей. Парадная лестница была покрыта сверху до низу
красной ковровой дорожкой, а внизу в вестибюле был телефон, около
52

Т

I. X&ffAI'Q

которого были кнопки звонков во все квартиры. Если кому-нибудь зво­
нили, швейцар с громким именем Адольф нажимал кнопку и вызывал к
телефону. Тогда квартирные телефоны еще не были так распространены.
Из наших странствий мы не привезли почти никакой мебели, и
мама ходила теперь по магазинам, папа дал ей полностью carte
blanche — делай, что хочешь! Тогда входили в моду гарнитуры, и
мама пошла по этому пути: в столовой, выходившей окнами во двор,
стоял гарнитур мореного дуба, т. е. черный, с креслами и стульями,
крытыми темно-зеленой кожей. Два буфета, один огромный, по­
хожий на саркофаг, и другой маленький, на нем стояли серебряные и
хрустальные вазы. Кроме обеденного стола, был еще закусочный и
столик под самовар с крышкой из черного мрамора. На стенах мама
повесила с одной стороны портреты своего отца и матери в черных
рамах, а с другой — два натюрморта, написанные папой масляными
красками. Спальня была из карельской березы: гардероб, зеркальный
шкаф, две широченные кровати, шифоньер, туалет. Здесь же была
поставлена мягкая мебель: пуфик перед туалетом, канапе — в углу,
диванчик и несколько креслиц. Кабинет был красного дерева с корич­
невой кожей. Гостиную мама неожиданно решила в розовом цвете,
гнутые тонпетовские стулья и кресла, а на стене гобелены (увы, под­
дельные, фабричные!), рояль фирмы Рониш86, розовый ковер, стоячая
лампа с розовым абажуром. Наша с тетей комната была самая скром­
ная — для тети диван-кровать, для меня просто односпальная кровать;
моя парта, купленная еще в Чите, стояла у окна, для моих учебных
книг была полка, в углу около двери в коридор стоял тетин сундучок.
Из Тифлиса мы привезли моих кукол, но мне не хотелось больше
устраивать кукольный домик: с куклой-няней в белом переднике, с
куклами-барышнями, сидящими на диване и креслах вокруг столика,
с кроваткой с пологом... Что-то, видимо, ушло, куклы перестали ин­
тересовать, их положили в рундук, который стоял в кухне, только
кукла Наташа, ростом с двухлетнего ребенка, сидела в гостиной в
кресле-качалке (после моей свадьбы, когда я очень нуждалась, мама
продала ее, чтобы мне помочь).
Кончался август, скоро начнутся занятия (тогда учебный год на­
чинался в день моего рождения — 20 августа по старому стилю), а
ответа от императрицы все еще не было. Я приуныла. Раньше нас в
Петербург приехали Еремины, они получили казенную квартиру на
карт-бланш (франц.} = полная свобода действий.
53

15.

Чернова.

пф, чмФ

..»

Пантелеймоновской улице в доме №
в третьем этаже. Надя и Нюта
определились в Стоюнинскую частную гимназию на Моховой ули­
це87. А я? Уже был сентябрь, когда пришло милостивое разрешение
им-ператрицы, но надо было получить согласие и начальницы. По чи­
ну отца мне полагалось учиться в Екатерининском институте88 (на
Фонтанке, где теперь читальные залы Публичной библиотеки), но там
начальница была резко против. Согласилась же княгиня Вера Василь­
евна Голицына89, начальница Мариинского института (на Кироч­
ной)90. Так нанятая мамой квартира оказалась особенно удобной
мне — 5 минут хода от дома до института.
Первый раз я иду с мамой, нас принимает княгиня. До чего же у
нее не княжеский вид! Пожилая, с мешками под слезящимися глаза­
ми, с редкими полуседыми волосами, собранными в пучок на затылке,
с большим и некрасивым ртом, недаром ее прозвали «Жаба-пипа Су­
ринамская». Потом я оценила ее доброжелательность и педагогиче­
ский такт, но в первый момент — какое разочарование! Она загово­
рила со мной по-французски. Я легко ей ответила, вела себя чинно, и
княгиня меня ласково погладила по голове неожиданно тяжелой ру­
кой. Мама ушла, а меня повели в бельевую, надели впервые в жизни
(в Закавказском институте столичной институтской формы не бы­
ло у приходящих) камлотовое91
платье темно-бордового цвета, с
большим вырезом и коротень­
кими рукавчиками, к которым
изнутри на тесемочках привязы­
вались белые полотняные рукав­
чики — манжи. Юбка длинная,
до пят, сзади в густую сборку,
лиф на косточках, белый перед­
ник, закрывающий почти все пла­
тье, а на плечах белая пелеринка
с бантиком. На ноги надели прю­
нелевые92 ботинки без каблука
(только набоечка). Волосы велели
причесать в одну косу. За мной пришла классная дама V класса (в ин­
ститутах самый младший класс VII, выпускной — I, я поступила в V
(по-человечески в 3-й класс) и повела меня на второй этаж, туда, где
пропуск в тексте.
54

Темуар? |.
были классы. Когда мы подымались по лестнице, раздался звонок, де­
вочки побежали в зал, классная дама подозвала одну девочку и сказа­
ла, что я новенькая в их классе. Меня сразу окружили, спрашивали,
где я училась, знаю ли кого-нибудь в их институте. В общем, встре­
тили радушно. Я была тогда очень маленькая ростом, и меня посади­
ли на первую парту в колонне у двери вместе с Марусей Лебедевой.
Началась моя учебная жизнь.
В Мариинском институте я сразу оказалась в числе лучших уче­
ниц, нам выдавали полугодовые и годовые табели, в которых отмеча­
лось старшинство в классе. Ниже третьего места я не спускалась, а
скоро решительно обогнала бывшую первую ученицу Наташу Яку­
бову и шла первой до самого выпуска, кроме короткого периода во
II классе, когда у нас училась Ира Столпянская. Сначала я сблизилась
с Марусей Лебедевой. Она, надо признаться, относилась ко мне очень
сердечно, но что-то у нас с ней не ладилось, мне было с ней скучно,
не получалось откровенности, того взаимопонимания, которого так
жаждет каждый подросток. Мне нравилась черноволосая девочка, ко­
торая сидела в средней колонне на первой парте, — Нина Сараева93,
но она дружила со своей соседкой Марусей Горнец, а влезать в чу­
жую дружбу считалось неэтичным. Только через год, в IV классе, ко­
гда Горнец осталась на второй год, а потом ушла из института, я
смогла установить более близкие отношения с Ниной. Мы попросили
посадить нас рядом и началась моя школьная дружба! Сейчас, когда я
вспоминаю Нину, мне становится так грустно и больно. Где ты, моя
Ниночка? По-настоящему дружба сложилась в Ш классе, тогда стало
ясно, как нам трудно быть друг без друга, мы научились все до конца
рассказывать друг другу. В III классе у нас складывались общие инте­
ресы, общие позиции, отношение к людям. Нина была круглая сирота.
Ее отец умер, когда она была трех лет, мать вышла второй раз замуж
и вскоре тоже умерла. У Нины был отчим полковник Леонов94 и два
сводных брата Лева и Коля, но они жили в Гродно и приезжали редко,
а на каникулы ее брала сестра ее матери Ксения Григорьевна Орлов­
ская95, директор казенной гимназии где-то на Подьяческой улице.
В закрытом учебном заведении иметь друга особенно важно, через
него идет и вхождение в остальную среду.
Первые два года, V и ГѴ класс, состав нашего класса был доволь­
но текучим. Осталась на второй год Маруся Горнец, исключили Соню
Полякову, в ГѴ классе осталась на второй год Маша Елизарова96,
55

15.

Чернова.

щіАши. ѵр, чпф ифрш...»

будущая премьерша в Малом оперном театре Ленинграда. Поступили
Таня Розина и Галя Миончинская. Из двух сестер Дерновых осталась
одна Маня, у Симы было что-то с позвоночником, она ходила в слож­
ном корсете, ей нужен был медицинский надзор и уход. Мы входили
в состав младших классов, только с III класса начинается старший
концентр, меняются учителя, и контингент учащихся стабилизируется
в основном.
Вхождение мое в новый коллектив осложнялось тем, что я много
болела, видимо, переезд с юга в Петербург не прошел мне даром.
Я болела разными ангинами, потом появился кашель, ночами не мог­
ла успокоиться. Врачи заявили, что надо проверить легкие, действи­
тельно, оказалась затронута верхушка левого легкого.
Лечили, кололи, просвечивали, запретили резкие движения, а я
так любила бегать! Моя школьная жизнь не обошлась, на первых по­
рах, и без анекдотов. Меня повели на урок пения к учительнице Бай­
ковой, она потребовала, чтобы я пела. Я ей объяснила, что в младших
классах меня освобождали от пения за отсутствием голоса и слуха.
Байкова рассердилась, закричала: «Чепуха, чепуха!», ударила по кла­
више и велела мне тянуть ноту. Я испугалась, я же не могу петь! Но
учительница настаивает, вся красная, кричит, что я нарочно ей проти­
воречу. Что было делать? Я завопила. Байкова вскочила и, выкатив
глаза, завопила: «Вон!» Я навсегда покинула класс пения, а отцу
пришлось давать объяснения. Девочки же были в восторге: «Как ты
здорово поизводила Байкову!» — «Да я же лучше не умею!»
На первых порах у меня не ладилось и рисование. Я привыкла
рисовать или с натуры, или фантазировать, а здесь сухонькая старуш­
ка с крысиным хвостиком вместо прически требовала, чтобы ученики
копировали с вывешенных на доске таблиц орнаменты и цветы. Два
года уроки рисования были для меня не радостью, как прежде, а на­
стоящим мучением. Только вне уроков я рисовала так, как прежде,
придумывала свои композиции.
Учительница русского языка Ольга Христиановна Павлович97 хо­
тела «сеять разумное, доброе, вечное», но не всегда она находила вер­
ный путь, иногда ее рекомендации казались нам неинтересными,
слишком в духе «Птичницы Агафьи». К тому времени я уже знала на­
стоящую литературу: Пушкина, стихи и сказки, обожала Гоголя, знала
наизусть его «Вечера», правда, рядом с этим была и Чарская98, столь
здорово
56

Т

I. І677Ч7І7

осмеянная впоследствии К. И. Чуковским. Но... 1) Чарская рассказы­
вала нам о нашей жизни; 2) и сейчас имеют хождение современные
Чарские, например, почтеннейшая Прилежаева". Если сравнить их, то
выиграет Чарская и в таланте, и в правдивости.
Ольга Христиановна как-то не находила вещей, которые могли
бы нас увлечь и незаметно воспитать «чувства добрые». Помню, она
назначила на внеклассное время нечто похожее на современный
факультатив, разбор книжечки о докторе Гаазе, московском враче
прошлого века, человеке гуманном, сделавшем много добра. Но кни­
жечка была написана серо, а тут еще был приведен стишок «Доктор
Гааз уложит в постель, поставит фонтанель100...» А Соня Полякова,
не успела Ольга Христиановна начать обсуждение, спросила: «А что
такое фонтанель?» Ольга Христиановна обиделась: «Это не то, что вы
думаете». Мы захихикали: откуда она знает, что мы думаем? А дума­
ли мы, действительно, что фонтанель это клизма. Весь торжественно
возвышенный тон провалился, долго потом Ольга Христиановна
не назначала новых внеклассных чтений.
На уроках по русскому языку я скучала искренно, так как сделать
урок языка интересным вообще нелегко, а сплошная зубрежка пра­
вил — мучительство! (До сих пор помню слова с ятъ: белый бледный
бес прибежал голодный в лес... Или наречия: возле, ныне, подле,
после, вчерне, въяве, вкратце, вскоре, где, отменно, вне, совсем...
«вместе» пишется вместе и в обоих случаях ятъ (вмѣстѣ).)
Вот стоит у доски Маруся Григорьева и пытается разбирать
предложение. Путается, ошибается, класс хихикает; Ольга Христиа­
новна произносит свою коронную фразу: «Вам смешно, а мне, право,
плакать хочется!» Однако польза от уроков русского языка все же
была — я стала писать грамотнее.
Математику преподавала Мария Васильевна Виноградова, старая
дева, сухая и строгая. Естествознание и географию преподавала нам
дочь нашего преподавателя старших классов Павла Петровича Неча­
ева101. Елизавету Павловну102 мы любили: она была какая-то домаш­
няя, ласковая, веселая. Много рассказывала не по программе, показы­
вала картинки. Какая-то вся мягкая, румяная, с пышными русыми
волосами, она была очаровательна. Мы ее обожали. И вдруг — Ели­
завета Павловна уходит; почему? — она выходит замуж! (В институте
замужние не могли преподавать; или старая дева, или вдова, жела­
тельно без детей.)
57

i>. Чернова, «Я щши пф, чнф і/\О/*\ны...»
Мне поручили нарисовать ей поздравление и пойти в церковь на
ее свадьбу103. Пригодилось то, что я была приходящая. Она выходила
замуж за студента Военно-медицинской академии, бракосочетание
было в домовой церкви Академии104, меня пропустили. Я простояла
весь обряд, потом подошла к Елизавете Павловне. Она обняла меня,
а я прижалась к ней и шепнула: «Не забывайте нас!» Цветы и по­
здравления передала и пожала руку ее мужу. На другой день давала
отчет классу.
Учителей иностранных языков в младших классах совсем не
помню, точно их вообще не было. Зато фигурой незабываемой был
наш учитель истории Алексей Леонидович Петров105, который вел ис­
торию во всех классах института. Человек широкого образования, он
только после 1917 года попытался получить преподавание в вузе.
Крупный, даже толстый, седой, небрежно одетый (вечно галстук на
боку), из семинаристов, грубоватый, он не очень вписывался в нашу
обстановку. Метод преподавания у него был необычный. Учебник он
нам давал Иловайского106, который считался уже тогда устаревшим,
наряду с этим он диктовал нам короткие, очень лаконичные планы, по
которым рассказывал. Отвечать по планам вызывали сильных учениц,
а слабые пересказывали Иловайского. Входя в класс, он с порога
рычал: «Покровская, что задано?» Я отвечала, он громоздился на
кафедру и начиналось избиение младенцев. Получить у Петрова 12
было нелегко, он, мало того, что ставил легко 6 и 7, но еще и под­
смеивался: «Ах, итак вы, Палехова, взрослые? Нет, вы только рос­
лые!» Однажды мне он на уроке сделал бумажного петушка и пода­
рил: «Дети любят поиграть!» Нину Сараеву называл синьора Сараини
или баронесса von Neueboden , а меня — Мадегаскорская королева.
Иногда читал стихи, любил Алексея Толстого; помню, читал: «У при­
казных ворот собирался народ густо, говорил в простоте, что в его
животе пусто...» 107
Каким бы чудаком ни был Алексей Леонидович, уроки его были
насыщены, многое осталось из его концепций на всю жизнь, на­
пример, его представление о роли Лжедмитрия в русской истории.
В младших классах он преподавал Древнюю историю. А в это время
стал выходить журнал «Сатирикон» 108, и начала печататься сатириконская история109. Мы в субботу и в воскресенье дома читали исто­
рию по-сатириконовски и иногда на ближайшем уроке истории сбиновая земля (нем.).
58

Теиуар? |. І£77Н7І7
вались на «Сатирикон», Петров узнавал источник и даже не очень
сердился, иногда сам цитировал остроумные эпизоды.
С ѴП класса и до выпуска наш класс вела немецкая классная да­
ма Амалия Карловна110 по прозвищу Маркиза. Затянутая в корсет, в
синем платье, чуть более светлом, чем полагалось, с ослепительно бе­
лыми волосами, уложенными в высокую прическу, и с необычайным
розовым лицом (смесь пудры и чего-то еще), она была действительно
похожа на маркизу. Амалия Карловна не очень нас воспитывала, а в
старших классах откровенно подчинялась нашим желаниям и никогда
«не делала историй».
Классные дамы французского дня у нас часто менялись. С первой
из них Марией Ивановной Макаровой, я встретилась в последний год
моего пребывания в институте уже в дополнительном пепиньерском
классе111. Мария Ивановна умная, строгая умела поставить себя, ее
авторитет был непоколебим. Она никогда не кричала, не сердилась,
она просто «напоминала» и все делалось, как надо.
Потом очень недолго была Надежда Геннадиевна112, высокая
ярко-рыжая женщина. Она уходила после каких-то неведомых нам не­
приятностей, у нас к ней было хорошее отношение, она была ровна,
справедлива и помогала в уроках французского тем, кому было трудно.
Я опять нарисовала ей красивую композицию из цветов на специ­
альном картоне с золотым обрезом и поднесла ей это прощальное
письмо. Она как-то особенно обняла меня и сказала: «Спасибо вам,
дети» по-русски. Последняя была Антуфьева Зинаида Павловна113,
бывшая ученица нашего института, шифреза114. Была она формальна,
никогда не пыталась сделать что-нибудь не так, как положено. Отно­
сились к ней тоже холодно. В праздники она накалывала на левое пле­
чо свой шифр на красном банте. В моих глазах шифр терял свою при­
влекательность: шифреза сидит синявкой115! Нет, я мечтала о другом,
я хотела стать ученым, делать научные открытия. Нина Сараева мне
как-то написала: «Когда острижешь косу и станешь совсем ученой, не
испугайся своего глупого Нулика» (Нина — Нинуля — Нулик).
Так, понемногу мир моих институтских дел захватывал меня все
больше, правда, в младших классах мир дома играл в моей жизни не
меньшую роль.
После бурного периода обзаведения и устройства жизнь вошла
в повседневную колею. Тетя руководила хозяйством, давала указания
прислугам, наблюдала за моими делами; папа — работал, мама —
налаживала связи, вспоминала старых знакомых: Елена Павловна
59

*5. 4efHo3<z

чпф ир/^нсн...»

Попова (генеральша), Софья Владимировна Данилова (генеральша) и
Антонина Кузьминична Черепанова (генеральша).
Тут же, в Петербурге, выяснилось, что у отца довольно обширная
родня. До сих пор я знала, что его отец рано умер, в семейном альбо­
ме был портрет дедушки Владимира Павловича Покровского в пенсне
и бабушки Аіѣты Ивановны, сидящей в кресле с мальчиком в шелко­
вой рубашечке на коленях (мальчик этот — папа). Тут оказалось, что
у отца есть две родные тетки: Варвара Ивановна Лампе116 и Анна
Ивановна Гумилева. Для меня тетя — родство очень близкое, моя те­
тя в моем сознании была неотъемлемой частью жизни нашей семьи,
поэтому папины тетки восприняты были мною с радостью.
Они обе приехали к нам, привезли мне подарки (скакалку, крас­
ки, альбом для рисования), они обнимали отца, называли непривычно
Борюшка, знакомились с мамой, которая, как мне казалось, держалась
слишком холодно, зато отец был ласков с тетками, особенно нежен с
Анной Ивановной, ведь она была его второй матерью, в ее доме он
провел не один год. Недалеко от нас, на углу Суворовского и Таври­
ческой улицы жил недавно женившийся сын Анны Ивановны Митя117.
Он заявился к нам со своей крохотной женой Анной Андреевной
(урожденной Фрейганг)118. Он был в таком восторге от своей жены,
что просто не мог сдержаться, он хватал ее на руки, нес к зеркальному
шкафу и любовался собой и ею. За столом у них с отцом вечно были
вспоминания, шуточки, подначки; дядя Митя вспоминал, что отец,
приехав из Курска, говорил: «коклета», его поправляли, и он прежде,
чем приступать к еде, говорил раздельно: «Кот-лета». Теперь дядя
Митя восторгался папиной формой: «Богис (он очень грассировал),
какая у тебя кгасивая фогма!»
После женитьбы приезжал к нам и младший из братьев Гу­
милевых Николай119 с женой Анной Ахматовой, ее в семье в шутку
называли Анна Андреевна bis, так как первым женился на Анне Анд­
реевне Митя.
Маме Анна Андреевна не понравилась: 1) никакой светскости,
желания поддержать застольную болтовню; 2) неряха — пояс застег­
нут на французскую булавку; 3) внешность странная. Меня же оба, и
Коля, и Анна Андреевна, заинтересовали — они были необычные,
они говорили (лучше сказать, он говорил) об искусстве, бывали в месдалее зачеркнуто: помню

60

Темуар? I.
тах, о которых можно только мечтать (приехали из-за границы, из
Италии, Парижа, Коля еще раньше был в Африке120).
У нас появился и внук Варвары Ивановны — Сергей КузьминКараваев121. Вылощенный, с нафабренными усами122, в форменном
сюртуке какого-то ведомства, он приезжал обычно с намерением по­
играть в винт123. Мама была заядлая картежница, в Чернигове иногда
у нас играли в гостиной почти до утра, она охотно устраивала винт и
с Сергеем Караваевым. Отец ни карт, ни выпивки не терпел. И все­
гда сердито удалялся в кабинет. В офицерской среде быть душой
общества и не пить очень трудно, отец умудрялся не прикасаться к
рюмке и быть любимым и не лишним в застолье. Он обычно проде­
лывал трюк с двумя рюмками, одна полная, другая пустая, которыми
он очень ловко манипулировал. Сергея Караваева он все же поти­
хоньку выжил, и тот перестал к нам ездить. Бывала и вдова рано
умершего сына Варвары Ивановны Лампе скромная сестра милосер­
дия общины Синего креста (помещалась в Петербурге на Заячьем
переулке).
Мы же ездили в Царское Село к Гумилевым (Малая улица, собст­
венный дом124). Здесь я познакомилась с падчерицей Анны Ивановны
Александрой Степановной Сверчковой125, дочерью Степана Яковле­
вича Гумилева от первого брака); тетя Шура была невысокая, полная,
живая, хозяйственная, основные заботы по хозяйству лежали на ней.
С нею жили ее дети Коля и Маруся126. Я как-то не поняла, чем они
занимались, учились? вроде бы нет, работали, — безусловно, нет.
Коля Сверчков, по прозвищу Коля Маленький, состоял в адъютантах
у Николая Степановича Гумилева, то есть у Коли Большого, а Мару­
ся, тихая, какая-то недоразвитая, скромно жалась в уголке, тоже
пытаясь быть понезаметней. Хотя она была года на четыре старше
меня, я чувствовала себя как-то сильнее, развитее. Когда мы бывали
у Гумилевых, я обычно находилась в компании с Марусей. Она води­
ла меня по большой комнате в нижнем этаже, в которой находились
привезенные Николаем Степановичем редкости из его путешест­
вий — стояли чучела экзотических зверей и птиц. Приглушив голос,
Маруся стыдливо показывала мне чучело зверька и шептала: «Это
вонючка».
Наверху у Николая Степановича была устроена самодельная пе­
реплетная; он вместе с Анной Андреевной переплетал книги в разно­
цветные матерчатые переплеты. В комнате тети Шуры висели карти61

Чернова. «Я

ч^о ир/пна...»

ны ее рано умершего мужа 127 — прелестные головки лошадей и груп­
пы скачущих лошадок.
Кроме того, общим любимцем в доме был зеленый с красным по­
пугай. Тетя Шура научила его говорить «попочка-ду-у-ушечка» и
«попочка-пти-и-ичка» и танцевать, если ему, прихлопывая в ладоши,
говорили: «Попочка, попляши!» — попугай начинал прыгать и при­
топывать.
К столу все собирались в столовой. Во главе стола — Анна Ива­
новна, на нижнем конце — безгласная молодежь.
Однажды, когда мы были в Царском, в ворота влетел мотоцикл
(тогда это была еще редкость), он развернулся, почти упав на бок,
потом застопорил у крыльца и с него слез человек в черной коже с
лицом черным от пыли. Это был внук бабушки Вари, Федя Лампе.
Его повели мыться, потом он сидел за столом и рассказывал о гонках,
о том, как трудно делать поворот, не снижая скорости, о случаях и
катастрофах... Это был совсем новый и невероятный мир. После обе­
да Федя поцеловал ручку Анне Ивановне, взгромоздился на свою
машину и умчался, оставив за собой синий дымок.
Мои школьные отношения на первых порах еще не приняли той
крепости, при которой потом, в старших классах, мы на каникулах
бывали друг у друга, сейчас я встречалась только с девочками Ере­
миными, но уже начинал ощущаться неизбежный распад, у каждой
из нас был уже свой мир, свои интересы, но мы еще тянулись друг к
другу, вместе ездили в театр. Отношения поддерживались совместной
работой наших отцов.
День в нашем доме начинался рано. Первой вставала тетя, в сто­
ловой на керосинке она готовила кофе, мне наполовину с молоком, а
маме крепкий и к нему сливки. Отец пил чай, очень крепкий, и тут же
просматривал газеты, мама вставала последняя, выходила в халатике
к столу, отец целовал ей ручку и уезжал на работу (за ним приезжал
утром извозчик, нанятый помесячно). Я надевала форму и, провожае­
мая горничной, отправлялась в институт.
Общая жизнь в семье восстанавливалась после 5 часов. У меня
расписание было такое: с 9 до 12 три урока, обычно наиболее ответ­
ственные предметы; в 12 часов обед, потом до 2 часов прогулка в са­
ду, осенью и весной я бежала на крокет, зимой каталась с горки, был
каток, но я не каталась. Была «последняя аллея», куда уединялись для
конфиденциальных разговоров. Без четверти 2 мы шли в дортуар128,
умывались, причесывались, поправляли банты на переднике, и

62

'Г1.16’77—
в 2 часа со звонком начинались уроки до 5 часов, потом я шла домой,
а мои подруги шли ужинать, а потом готовили уроки.
Отец кончал работу примерно в то же время. Я успевала пере­
одеться в домашнее платье, когда он приезжал. Стол был уже накрыт,
мама сидела во главе стола. Отец шел мыть руки, когда он входил в
столовую, мама опускала разливательную ложку в суповую миску.
Отец сидел по правую руку от мамы, я и тетя — по левую. Мне, пока
была жива тетя, готовили отдельно: бульоны, куриные котлетки.
Мама как-то попыталась приучать меня есть все, но оба раза дело
кончалось для меня заболеванием, и она оставила это дело.
После обеда я шла готовить уроки, сначала меня иногда спраши­
вали, как я выучила, а потом перестали — я была добросовестна, не
было случая, чтобы я не приготовила уроки. Однажды (это было уже
в Ш классе) наш преподаватель физики Борис Семенович Гинцбург129
вызвал меня, поставил 12. На другой день он, смеясь, заявил, что вот
сегодня он знает, что барышня Покровская урока не учила. Я взорва­
лась, вскочила, как чертик из коробочки: «Нет, я учила!» — «Ну кто
же учит на другой день после того, как спросили?» — «Я требую,
чтобы Вы меня вызвали!» — «Ну, что же, идите отвечать!» И я
ответила лучше, чем накануне. Борис Семенович сказал: «Первый раз
вижу такое!»
Отец, закутав ноги теплым пледом, садился за письменный стол в
кабинете (кабинет был над аркой ворот, и пол был холодный), до
поздней ночи у него горел свет и вился папиросный дым, он курил,
зажигая одну папиросу от другой. За вечерним чаем опять все встре­
чались ненадолго. Потом я ложилась, почитав немного. В это время
я уже нашла дорогу к книжному шкафу. Там стояли приложения
к «Ниве» — собрания сочинений классиков. Понемногу я начала их
осваивать.
Мир казался прочным, почти незыблемым, а между тем был на­
кануне краха.
Тетя хворала давно, воспаление почек постепенно перешло в во­
дянку. Тоненькая, как тростиночка, моя тетя стала грузной и мало­
подвижной. Ноги у нее стали, как бревна, если она ложилась и клала
ноги на валик, то вода отливала от ног и заливала живот. Ей постоян­
но делали ванны даже в городах, где ванн нет, для нее специально
была заказана медная ванна, которую еще во Пскове солдаты внесли в
квартиру, ее перевозили в Чернигов и в Читу. В Тифлисе при кварти63

«Я

И№нм...»

ре уже была ванная комната. Но ванны не помогали, диеты тетя
не соблюдала, получались ухудшения. Когда я была в IV классе,
весной тетя почувствовала себя особенно плохо. Мама решила, что
мне будет лучше на время тетиной болезни побыть в институте (у ме­
ня была в институте кровать, и в любой день я могла остаться там на
некоторое время). Была весна, Великий пост. Мы усиленно ходили в
церковь, было много контрольных, я не тяготилась тем, что меня не
берут домой, я не очень еще понимала, что там совершается. Я взвол­
новалась только, когда меня не взяли на пасхальные каникулы, все
разъехались по домам, кроме горсточки «далеких» и я.
За мной пришла горничная только в первый день Пасхи и не
с утра, а после обеда: «А у нас, барышня, Елена Николаевна лежит
такая красивая!». Я ничего не поняла. Когда мы пришли домой, наша
с тетей спальня была закрыта на замок с двух сторон, а тетя лежала в
гостиной на длинном столе. Тетя умерла. Я пишу это сейчас, когда
мне 80 лет, и я сейчас не могу не плакать, а тогда я просто была унич­
тожена. Я отупела, перестала воспринимать жизнь.
Тетя лежала в белом платье с распущенными ее роскошными
пышными черными волосами, скрестив на груди свои много рабо­
тавшие руки с низко срезанными ногтями.
Тело укладывали в гроб, совершались панихиды; тетя умерла ут­
ром в первый день Пасхи, поэтому панихиды были «радостные», с
пением «Христос воскресе», священники в белых ризах. Мой инсти­
тутский батюшка130 потом меня утешал, что те, кто умирает в Пасху,
сразу идут в рай, что дурные люди в Пасху не умирают, что это ми­
лость Божия... Но все это шло мимо сознания; ушел из жизни самый
близкий мне человек, тот, который дал мне ласку, нежность, заботу;
отдал свое сердце.

64

і

тчт

17/Ѵ 1981 г.

Здорово долго я не писала мемуары: чем дальше, тем труднее.
Кроме того, я поняла, что собственно то, из-за чего я начала писать,
стремление подвести итоги, разобраться в себе, написать свою
исповедь, в сущности, никому, кроме меня, не может быть интерес­
но, так как сама я личность весьма средняя, а могу быть интересна
лишь как свидетель. Я встречала людей, имена которых стали дос­
тоянием истории, каждый штрих в жизни которых ценен. Вот об
этом надо написать, занявшись собою, не успею передать все, что
знаю. Значит, бегло ход событий моей жизни и главные встречи.
После смерти тети я почувствовала, что осиротела. Мама сказала
мне, что тетя завещала мне свой небольшой капитал, который будет
теперь лежать в банке на мое имя, кроме того, остался сундучок с ее
личными вещами, в нем я нашла шкатулочку, в которой лежали пись­
ма к тете Миши Абаза. Это был человек, которого тетя любила, он
был арестован, сослан и умер. Вот почему тетя не вышла замуж, вот
почему никто из папиных товарищей не имел у нее успеха.
После тетиной смерти я как-то сразу заметила, что мой отец бо­
лен: он стал плохо говорить, движения неуверенные. Часто я замеча­
ла, что он не понимает того, что ему говорят. Мама была вся направ­
лена на него, он требовал непрерывного внимания и заботы, для меня
у нее просто не хватало ни времени, ни сил.
В то лето 1912 года мама решила ехать в Слепнево. Имение
Слепнево (Тверская губерния, Бежецкий уезд)1, как мне помнится,
65

Чернова. «Я щили. пф, чмф ир/чны,. .>>
принадлежало старшему в семье тверских Львовых Льву Ивановичу
(отец называл его дядя Леля), бывшему морскому офицеру, кажется,
он участвовал в защите Севастополя в 1850-х годах. Помню его очень
старинную фотографию, она была какая-то коричневато-желтая.
Лев Иванович был изображен стоящим у столика, высокий, с баками
а Іа Александр II, в офицерской морской форме. Он был бездетен, и
завещал Слепнево своим сестрам Варваре, Агате и Анне; а так как
Агата Ивановна умерла, то ее часть перешла к ее сыну, моему отцу.
Мы оказались совладельцами Слепнева.
Управляла имением Анна Ивановна Гумилева. По ее предложе­
нию мы поехали на лето в Слепнево, так как ехать с больным отцом
куда-нибудь на курорт было немыслимо. Мы выехали в конце июня.
Ехали через Бежецк, пришлось там ночевать у каких-то дальних род­
ственников, которых я не запомнила*2. Утром из Слепнева за нами
приехал экипаж, и мы поехали. Я впервые видела русскую деревню и
меня поражало все: и бесконечный пыльный проселок, и нескончае­
мые поля, и деревни с одной улицей, и воротца при въезде в дерев­
ню3; на звон колокольчиков приближающейся тройки к воротцам
бросались белоголовые ребятишки, открывали воротца, а мы давали
им пакеты с пряниками, конфетами и мелкие деньги.
Дорога мне показалась длинной: было жарко, пыльно, но вот и
Слепнево, проезжая дорога разрезала приусадебный участок и прохо­
дила очень близко от «барского» дома4. Если ехать со стороны Бе­
жецка, то дом оказывался справа, а слева был фруктовый сад. Вот как
мне это представляется.
Мама просила, чтобы ее с отцом поместили отдельно, так как
отец иногда бывал беспокойным по ночам, поэтому их поместили во
флигеле, который состоял из двух небольших комнат и кухни. С нами
приехала наша кухарка Анна Ивановна Бабаева, которая и готовила
на нашу семью. Она тоже жила во флигеле, меня же поместили в
большом доме в комнате с отдельным входом со двора, прямо напро­
тив конюшни.
Дом был в сущности небольшой, со старинной мебелью. Внут­
реннего расположения комнат не знаю, так как бывала в доме редко и
После революции, когда имение было отобрано, а потом сожжено, у этих
родственников жила бабушка Анна Ивановна Гумилева с тетей Шурой Сверчко­
вой и сыном Николая Степановича Гумилева Левочкой. Там он спал на сундучке
в прихожей, там начал учиться в гимназии. — Прим, автора.
66

Т'Х. ¡^477/7
з

а

ч •<

«кп«Г

то только в столовой в те дни, когда отцу было плохо и я завтракала
или обедала у бабушек .В 1912 году летом в Слепневе жили Варвара
Ивановна Лампе, ее дочь Констанция Фридольфовна Кузьмина-Кара­
ваева с дочерью Ольгой Кузьминой-Караваевой5. В воспоминаниях,
кажется, вдовы Дмитрия Степановича Гумилева, есть версия, что
Николай Гумилев был влюблен в свою двоюродную племянницу
Машу Кузьмину-Караваеву6. Может быть, это ее упомянул Гумилев в
своем трагическом стихотворении «Заблудившийся трамвай»: «Ма­
шенька, ты мне когда-то пела, мне, жениху, ковер ткала; где же
теперь твои голос и тело? Может ли быть, что ты умерла?» О Маше
вспоминали все с каким-то почти благоговением. Она умерла от ча­
хотки очень рано, долго жила и лечилась за границей. В моем созна­
нии образ ее запечатлелся, как светлый призрак — нежная, добрая,
далее зачеркнуто: или на веранде
67

Чернова. «Я

и#, чиф ир/чны...»

почти неземное существо. Ее младшая сестра Ольга ничем на это
светлое виденье не походила. Большеротая, довольно шумная и даже
несколько вульгарная, она была постоянным игроком в теннис. Поче­
му-то запомнилось, что она вместо термина «адвейнч» (преимущест­
во) любила выкрикивать «наш адуваныч». Шепотом болтали, что она
бегает на свидания с женатым (!) соседом Неведомским7.
Констанция Фридольфовна называлась тетя Котя, она много хло­
потала по хозяйству, а я старалась до нее успеть утром пройтись по
саду и набрать грибов, у нас с ней получалось негласное соревнова­
ние. У тети Коти был обычай маленьких грибков не брать, а отмечать
их палочками — пусть подрастут! — таких грибов я не трогала.
Вместе с Анной Ивановной Гумилевой были в Слепневе Николай
Степанович и Анна Андреевна Ахматова, Александра Степановна
Сверчкова со своими двумя детьми: Колей Маленьким (лет 18-19) и
Марусей (лет 15). Коля любил бродить по окрестностям и ко всеоб­
щему ужасу купался (вот в чем, не помню). Все уверяли, что там, где
он купается, водится волосатик, и что это очень страшно.
Я и Маруся чаще всего играли в крокет. Иногда, если не хватало
партнера, меня принимали в партию в теннис. Главные игроки были
Николай Степанович, Ольга Караваева и Неведомский. Николай Сте­
панович играл хорошо, особенно у сетки: легкий, сильный, прыгучий.
Я любила смотреть, как играют в теннис, сама я играла неважно и
понимала, что я взрослым не компания, девочка-подросток неполных
13 лет.
Анна Андреевна никогда ни в какие игры не играла. Обычно она
гуляла одна\ накинув большой темный платок, она ходила по уеди­
ненным дорожкам вместе со своей бульдожкой Молли (что она была
беременна8, я не замечала).
По утрам мимо дома ехала почта. Николай Степанович бежал
обычно ее встречать (колокольчик слышен издали). Ему и Анне Анд­
реевне приходило очень много писем, журналов, переводов. Они с
Анной Андреевной сразу садились их просматривать. Помню, однаж­
ды я завтракала не во флигеле, а у бабушек, Николай Степанович и
Анна Андреевна опаздывали; когда они вошли, Анна Ивановна спро­
сила: «Ну, Коля, что пишут?» И Николай Степанович торжествующе
ответил: «Бранят!» — «А тебе, Аня?» Опустив глаза, тихо и как-то
смущенно Ахматова ответила: «Хвалят».
Вообще жизненный уклад в большом слепневском доме был
несколько старомодный и даже торжественный. Все члены семьи
68

еиуар? '2. МТНТЖ
собирались в столовой в определенный час, но никто не садился на
свое, каждому определенное место, а стоял за стулом, пока не входи­
ла Варвара Ивановна. Она была старшая. Внешне она немножко сти­
лизовалась под Екатерину II, в семье любили говорить об этом сход­
стве. Была она невысокого роста (ниже Анны Ивановны), полная, но
не расплывшаяся, волосы седые, совершенно белые, на них она носи­
ла черную кружевную наколку. Когда она входила в столовую, к ней
подходила Анна Ивановна, старшая сестра обнимала младшую, затем
приветствовала всех остальных общим поклоном, тогда можно было
садиться. Разговор был общим, но младшим, не только мне, девочке,
но и Коле Маленькому, а ему было уже лет 18-19, и Марусе не полага­
лось начинать разговор, мы только отвечали, когда к нам обращались.
В то лето погода стояла хорошая, поэтому праздники с гостями
справляли обычно на террасе, но я приходила только поздравить (бы­
ли, например, именины Ольги Караваевой), приносила цветы и ухо­
дила к родителям во флигель, а дела там шли все хуже и хуже. Отец
часто беспокоился ночью, плакал, за что-то упрекал маму (об этом
мне нашептала кухарка Аннушка), не хотел ложиться, куда-то хотел
ехать. После такой ночи надо было дать маме отдохнуть. Я усаживала
папу в большое соломенное кресло на крылечке, которое выходило в
сад (в этой части сада никто никогда не бывал), и читала ему вслух.
Он уже не мог следить за чтением и вряд ли понимал, что именно я
читаю, но ему было приятно мое присутствие, ему нравилось, что я с
ним, что читаю ему, отдельные места ему нравились, и он просил
прочесть еще раз. Именно в это лето я научилась громко читать по
несколько часов подряд, не уставая. В Слепневе мы прочли все собра­
ние сочинений Тургенева. Я его сейчас не люблю, но с того лета я за­
помнила: «Жизнь — не шутка и не забава, жизнь есть даже не наслаж­
дение, жизнь — это тяжелый труд и исполнение долга» («Фауст»)9.
Гулять отец не мог, иногда его вывозила мать на экипаже. Ездить
ему нравилось. Уже в августе мама раз попросила лошадей, и мы
втроем поехали кататься. Но в этот раз отцу стало плохо, он стал па­
дать (ехали мы на дрожках10, без спинки). Кучер Николай сел рядом
с отцом, одной рукой правил, а другой держал отца, чтобы он не упал.
Я соскочила и побежала домой. Отца Николай на руках внес во
флигель. Больше жить в Слепневе было уже невозможно. Снова через
Бежецк мы поехали в Петербург. В вагоне все обошлось благополуч­
но — у нас было купе, и никто не обратил на нас внимания. На вокза­
лах было трудно: отец в полковничьей форме, а ведет себя странно.
69

£>. Чернова. «Я

иф,

..»

Он все повторял, обращаясь к маме: «Кинь, голубка, что такое?»11
Дома тоже нелегко — нужна мужская помощь. Через несколько дней
отца положили в Николаевский военный госпиталь (на Суворовском
проспекте). Мама бывала у него как только возможно часто, я реже.
Как страшно видеть, как любимый человек превращается в младенца.
Он не говорит, только смотрит с жалобным удивлением, он лежит в
кровати с загородкой, а то упадет, он не может ничего делать сам, его
кормят, переворачивают, укрывают одеялом. Рядом с ним в палате —
молодой офицер, раненный в Японскую войну. Он не знает, кто он,
как его зовут.
В госпитале отец пролежал до июля 1914 года12. Перед смертью
его перевели в маленькую комнатку, мы с мамой были около. Жизнь
уходила, точно вода вытекала из разбитого кувшина: реже дыхание,
почти нет движения, только глаза говорят. Он посмотрел на меня и я
поняла, что он хочет, чтобы я подошла ближе; я подошла, поцеловала
его в лоб. А он, видно по глазам, был рад. Я положила руку ему на
плечо, так и умер, глядя на меня.
Потом были похороны, начиналась война13. Омский полк, кото­
рый летом стоял под Петербургом, уже был мобилизован. Папиных
родных не было. Как потом оказалось, мама не послала им извеще­
ния. Я все время держалась молодцом, только когда священник про­
возгласил: «Персть есть и в землю отыдеши!» и посыпал в гроб зем­
лю, я зарыдала, как безумная.
Похоронили отца на Охтенском кладбище, недалеко от тетиной
могилы.
Пока отец был жив, мы с мамой изредка бывали у Гумилевых в
Царском Селе. Анна Андреевна ждала ребенка. За ней ухаживали и
оберегали, не дай Бог повредить будущему наследнику. Николай Сте­
панович и Анна Андреевна жили во втором верхнем этаже царско­
сельского дома, и Анну Андреевну к столу (столовая была в нижнем
этаже) носил на руках Коля Маленький.
После смерти отца мама прекратила все отношения с его родст­
венниками. Так что в дальнейшем я видела Николая Степановича и
Анну Ахматову только как посторонний человек. Я часто бывала в
послереволюционные годы в Доме литераторов14 на Бассейной угол
Надеждинской (теперь улица Некрасова и улица Маяковского). Пом­
ню выступления Николая Гумилева. Я уже прочла все его сборники,
много знала наизусть. Выступал он нечасто. Являлся всегда подчерк­
нуто строго и элегантно одетым. В те годы это было редкостью.
70

Крахмальное белье, идеальный пробор, монокль, лаковые ботинки.
Вот таким он вышел и прочел стихотворение, будто бы из его афри­
канского цикла, о том, как стая обезьян захватила какой-то поселок и
установила в нем свой порядок. Кончалось стихотворение словами:
«...И неузнанной целых пять дней управляла страной обезьяна!»15
Поднялся грохот, публика усмотрела намек. Кто кричал: «Долой!»,
кто хлопал и ревел: «Браво!», а Гумилев стоял и как-то презрительно
улыбался. Я работала уже в Пушкинском Доме, когда пришло извес­
тие, что Гумилев расстрелян1 . Как это ни странно, я почувствовала
острую боль, какую-то личную, родственную потерю, хотя, что я зна­
ла о нем?
Анна Ахматова привлекала меня, как загадка. Мне очень нрави­
лись ее стихи, и сейчас я перечитываю их с чувством встречи с на­
стоящим талантом, но личность поэта мне была непонятна, казалась
противоречивой. Я видела ее на вечерах, всегда в темном, строгая,
почти что-то монашеское, и в то же время упорные слухи вокруг ее
личной жизни. В какой-то недавней статье я прочла, что в послерево­
люционные годы главные вопросы в литературе были: «С кем живет
Анна Андреевна?» и «С кем не живет Александр Александрович?»
Запомнился и стишок из тех времен:
Интимный разговор с Ахматовой
Всегда кончается тоской:
Как эту даму ни обкатывай —
Доска останется доской.17

Несмотря ни на что, у меня было чувство, что она очень одинока
и, наверно, несчастлива.

* * *
В 1912 году из большой квартиры мы с мамой переехали в мень­
шую во флигеле с окнами во двор18. В 1913 году 25/Х* в годовщину
маминой свадьбы в соседнем доме начался пожар, горел большой
деревянный дом. Пламя перекинулось через брандмауэр19 на наш
флигель, первой загорелась мамина спальня, вспыхнула занавеска.
Мебель удалось отодвинуть, загорелись окна в гостиной. Мама, я и
’ далее зачеркнуто: в ночь
71

і>. Чернова. «Я

щ/ма...»

кухарка, как было возможно, отодвигали горючее от окон, а потом
через черный ход вышли во второй двор, пробежали через первый
двор, на который сыпались искры и головешки, и укрылись в вести­
бюле первого флигеля. В окно было видно, как пламя поднялось на
третий и даже до четвертого этажа. К утру пожарные сбили огонь и
разрешили вернуться в квартиры. У нас практически ничего не сгоре­
ло, а только было подпорчено, закоптилось и было полито водой.
В моей комнате все было на месте: она выходила на второй двор, но
жутко воняло гарью. Я легла, а в 8 часов мама подняла меня: надо
было идти на уроки. Никаких скидок мама не признавала. Я явилась в
институт, от меня пахло гарью, но я стойко отсидела все уроки и на­
писала контрольную по алгебре.
После смерти отца я заняла его кровать в спальне вместе с мамой,
а в моей бывшей комнате был восстановлен кабинет таким, как он
был при отце. Он стал моей рабочей комнатой, там я принимала
потом моих гостей. Как-то уже после окончания института я попробо­
вала в мамино отсутствие немножко иначе расставить мебель, мама
пришла, увидела и сказала: «Поставь на место!» И я поставила.
Лето 1913 года мы провели в городе. Днем я ходила в Тавриче­
ский сад и там играла в крокет с сестрами Михайловыми — Зиной и
Лидой (из нашего института) и двумя мальчиками; впервые в моей
жизни я познакомилась с евреями из интеллигентной среды. Дева и
Коля мне очень нравились начитанностью, остроумием, особенно
Дева, старше меня года на два, поражал самостоятельностью и не­
обычностью взглядов.
1914 год — сразу два несчастья: смерть отца и война, они свали­
лись сразу и буквально придавили. В институте большинство девочек
были из военных семей, так что почти у всех кто-нибудь был уже на
войне, когда мы встретились осенью. У моей подруги Нины Сараевой
отчим полковник Леонов уже отбыл в действующую армию, старший
брат Лева был в военном училище, младший Коля, кадет, грозился
сбежать на фронт. Утром перед началом уроков классная дама читала
нам газету, сводку и списки раненых и убитых. Почти каждый день
кто-нибудь из нас узнавал печальную весть о близких, друзьях, зна­
комых. Мы решили делать посылки для фронтовиков, откладывали
свои порции сахара, шили кисеты и очень страдали, потому что война
шла плохо. Омский полк (он для меня оставался родным) оказался
в окружении в Восточной Пруссии вместе со всей армией Самсонова,
выбрались живыми единицы20.
72

О..
Мне сейчас тяжело писать это имя — Юзик Бороздич, ведь я его
знала с первых лет своей жизни как лучшего папиного друга. Но по­
сле нашего переезда в Петербург в 1910 году он ни разу не побывал
у нас, хотя другие старые омцы у нас бывали, ведь приехать из Пско­
ва — одна ночь. Во время войны Юзик появился снова, и мне каза­
лось, что я имею на него равное с мамой право, но получалось так,
что они всегда оставались вдвоем, только за чаем шел общий разго­
вор. Раз даже мама специально послала меня купить «что-нибудь к
чаю», когда пришел Юзик. Я медленно прошла по Кирочной до Ли­
тейного, купила кекс в кондитерской Терно, зашла на Пантелеймоновскую, купила пирожных, не торопясь вернулась домой, ушла в
свою комнату (бывший папин кабинет) и вышла только к чаю. Мама
как всегда сидела за самоваром на узком конце стола, Юзик — справа
от нее (на папином месте), я — слева. Шел незначительный разговор,
вдруг Юзик спросил меня, как меня лучше называть, Люсенька или
Лелечка. И вдруг я ответила: «Не Люсенька и не Лелечка, а Елена Бо­
рисовна». Была пауза. Я допила чай, поблагодарила и ушла к себе.*21
Ползли слухи об изменах и предательствах, шептали, что преда­
тельство во дворце, обвиняли императрицу Александру Федоровну,
называли Мясоедова22. Союзники почти не воевали. Как в военных
кругах пели: «От Мааса до Арраса мы взорвали два фугаса, от Шан­
тильи до Верден — тоже все без перемен», а посол в России Морис
Палеолог все требовал наступления русских. А оружия не было, а
командование было хуже худого. Под большой тайной говорили о
Распутине23, говорили о позоре и разврате при дворе. Рушилось то,
что нас учили уважать, чему служили наши отцы. Помню газету, вы­
шедшую после убийства Распутина, она была почти вся белая: цензу­
ра запретила все, что касалось этого дела, а редакции демонстративно
не заменили запрещенное другим текстом, и вышли белые полосы.
Однако жизнь шла еще в привычных рамках. Во П классе я впервые
сдавала экзамены при переходе в выпускной класс; в 1915 году я кон­
чала институт. Этот год всегда, вероятно, особенный в жизни молодо­
го человека: какая-то полоса жизни кончается, с чем-то очень доро­
гим и важным прощаешься навеки, с теми, с кем прожил рядом
столько лет, никогда не увидишь больше. Каждому надо будет решать
свой путь дальше.
далее зачеркнуто: Больше он у нас не был.
73

Чернова, «Ч

ир/ты...»

Об этом «дальше» мы и говорили друг с другом в часы откровен­
ности, открывались новые стороны в характерах: толстая, глуховатая
Таня Тостельман, которая училась чуть ли не хуже всех в классе,
твердо и как что-то само собой понятное, заявила, что будет сестрой
милосердия и уедет на фронт, Вера Фридберг мечтала о консервато­
рии, у Мурки Глазиус, оказывается, был жених (позднее этого жениха
отбила у Мурки ее сестра Лиза, а Мурка ушла в работу, оставшись не­
замужней). Большинство думали о поступлении в вуз, некоторым, на­
пример Марусе Лебедевой, предстояло из-за материального положе­
ния семьи немедленно идти на службу.
Наша начальница княгиня Голицына приучала нас вести себя в
обществе. Вечером, когда у нее бывали гости, она вызывала к себе
несколько человек выпускниц, они должны были помогать ей прини­
мать гостей, разливать чай, развлекать разговором, пением или игрою
на рояле. Мне доставались обычно старые генералы, с которыми я
и вела разговор, с нашим попечителем бароном Фредериксом24 понемецки, с каким-то гражданским чином по-французски, а с генера­
лом Беляевым25 по-русски. На другой день княгиня нас всех вызывала
к себе и разбирала наши ошибки и достижения. Это было не очень
приятно, но полезно, несомненно.
На уроках рукоделия мы шили себе приданое: белье, блузки, вы­
шивали, обмеривали. Готовили подарок церкви института: вышивали
покров на алтарь по белому атласу лиловые ирисы. Каждый должен
был сделать хоть несколько стежков. Нас возили в фотографию, и мы
делали фото en face и en profile .
Выпускные экзамены письменные проводили в классе, устные —
в зале. Благодаря этому, письменные прошли вполне благополучно.
В институте существовал своеобразный кодекс чести, почти суворов­
ский (сам погибай, а товарищу помогай). Сильные ученицы не могли
приниматься за свою работу, пока не разошлют шпаргалки слабым.
Задача эта лежала на мне и на Тане Розиной (хотя Галя Миончанская
и училась хорошо, но от помощи как-то уклонялась). Передавать
шпаргалку помогала Амалия Карловна. Внешне все было правильно,
а по существу она знала, что делала, наша добрая Маркиза. Делалось
это так: я писала французское сочинение, подходила к Амалии Кар­
ловне, просила диксионер . Несла к себе на место, вкладывала в него
анфас и в профиль (франц.).
словарь (франц.).

74

шпаргалку и просила Амалию Карловну передать словарь Асе. На
русском сочинении я чуть не погорела: два сочинения подругам заня­
ли столько времени, что свое писала в спешке и только из добрых
чувств ко мне я смогла его дописать после звонка.
Два выпускных устных экзамена были обставлены торжественно,
особенно первый по Закону Божию. На экзамен приезжает архиерей.
Внизу в швейцарской его и его спутников встречает хор, на этаже, где
зал, от входной двери до зала вдоль коридора стоят выпускницы и
П класс в парадном платье. Архиерей идет, а сзади идет хор и поет «исполаем ти деспота»26, архиерей благословляет направо и налево, за ним
идет начальница, ассистенты. В зале за столом экзаменаторов много
незнакомых лиц, какие-то монахи и наш историк Алексей Леонидович
Петров необычно торжественный, расчесанный, аккуратный.
Мы сидим на отдельных стульях на аршин друг от друга. Я отве­
чаю первой без подготовки, а у окна сидят уже и готовятся по биле­
ту первые по алфавиту Женя Басина и Ася Благовещенская. У меня
счастливая способность в минуты волнения отвечать даже то, чего я,
кажется, не знаю. Тут один монах мне задал какой-то заковыристый
вопрос, но я ответила на него легко и верно и была отпущена с боль­
шой похвалой.
Дальше все шло уже попроще, более по-домашнему. Я сдала на
круглое 12, у меня был самый лучший аттестат (за три последних года
средний балл 1129/з2), но шифра я не получила, так как была приходя­
щей. Первый как бы домашний выпускной праздник был в институте.
Мы проводили его не в белых платьях, а в форме: среди нас были дети
бедных вдов, шить белое платье им было бы трудно, а в форме все рав­
ны! Сначала торжественное богослужение, на котором присутствовали
родители, на алтаре лежал сработанный нами покров, батюшка говорил
проповедь и благословлял нас на жизненный путь. Потом в зале вручи­
ли «местные награды»: Вере Фридберг золотые часы как бессменному
регенту хора27, мне и Ане Здровской — ящики с красками. Потом гуля­
ли с учителями по саду. Потом переодевание в дортуаре и... прощай
институт. Награды официальные мы получали в Аничковом дворце28
у императрицы Марии Федоровны29. За неделю до этого торжествен­
ного дня нас всех награждаемых снова собрали в Институте и держа­
ли на строгом карантине, каждый день проверял врач. Днем княгиня
нас готовила к торжеству. Нас собирали в зале, княгиня изображала
императрицу, а мы подходили к ней, делали глубочайший реверанс
и затем, не поворачиваясь, задом пятились на свое место. Княгиня
75

fi

«Я іг\ілщи. пф, чмф

..»

объясняла, как брать фотографию императрицы, как целовать ее руку,
как отвечать на вопросы.
Во дворец мы ехали в каретах, я в маленькой двухместной с кня­
гиней, а остальные в большой, им было веселее, чем мне. В колонном
зале нынешнего Дворца пионеров нас расставили в промежутках меж­
ду колонн. Из нынешнего лекционного зала вышла императрица, ма­
ленькая, очень изящная в сером платье с шиншиллой30. Она казалась
молодой с ее черными волосами, красиво уложенными в высокую
прическу и гладким без морщин лицом, у нее были прелестные ма­
ленькие ручки. Каждый институт на серебряном подносе подавал ей
награды, а она прикрепляла к левому плечу шифры и давала медали.
Я шла первой от нашего института, Мария Федоровна хотела накрепить мне шифр, но княгиня шепнула ей, Мария Федоровна погладила
меня по щеке , сказала: «Pouvre enfant» , вручила медаль и свое фото
с подписью «Marie»; в низком поклоне я прикоснулась губами к ее
ручке и вернулась на место. Потом в голубой гостиной нас угощали
шоколадом с печеньем и конфетами, а потом мы поехали обратно,
сняли форму, и все.
Я пришла домой, и мне показалась наша квартира как-то особен­
но темной и скучной. Приехал Бороздич, поздравил, подарил цветы и
коробку конфет, но было одиноко и грустно.
На лето 1915 года мама сняла дачу в Мариенбурге31. Хозяйка да­
чи Антонина Кузьминична Черепанова. До 1915 года я не бывала у
Черепановых, знала только «тетю Тошу», которая нас навещала до­
вольно часто. Теперь я познакомилась с двумя ее сыновьями. Стар­
ший Володя кончал юридический факультет, был заядлым театралом,
дневал и ночевал в Народном Доме32, которым заведовал его отец ге­
нерал Черепанов33, любил сам играть, устраивал любительские спек­
такли, уверял, что его хвалит сам Мозжухин34; младший Сергей был
гардемарином, учился в нынешнем Училище им. Фрунзе — тогда
в Морском училище им. наследника Алексея Николаевича. Володя
взялся заниматься со мной латынью. Не могу сказать, чтобы очень
удачно, хотя латынь преподавали потом и на I курсе, я ее так и
не знаю.
Здесь произошел мой первый в жизни роман. К Володе приехал
погостить молодой актер Сергей Иванович Волков. За мною еще
никогда не ухаживали, я состояла на положении девочки, и вдруг
далее зачеркнуто: спросила, кто у меня на войне, жив ли мой отец
бедное дитя (франц.).
76

этот молодой актер обратил на меня внимание. Он старался устро­
ить так, чтобы пойти со мною в Гатчину через Зверинец35, он
рассказывал мне истории из жизни театра, раз даже встал в 6 утра,
чтобы пойти со мною и нашей прислугой Иришей за грибами.
Я решила, что это любовь. Он говорил такие слова, которых я еще
никогда не слышала, — нежные, необыкновенные. Я подарила ему
свою карточку «еп profile». Мама узнала. Запретила ему со мной
встречаться, отобрала карточку. Мне она сказала, что не ожидала от
меня такого поведения. «Впрочем, — сказала она. — Мне важно не
твое поведение, а твое отношение ко мне. Ты мне ничего не сказа­
ла». Эти слова были роковыми, они безвозвратно отдалили меня от
мамы. Я слушала, молчала и рвала носовой платок.
Поступать в 1915 году в вуз я еще не могла: мне не исполнилось
16 лет36, и мама решила еще на год оставить меня в дополнительном
классе в институте. Вместе со мною остались Нина Сараева, Женя Ба­
сина, Мура Глазиус, Вера Муравьева, к нам поступила и группа
девочек из Белостокского института, так как их город был в районе
боев. Дополнительный класс носил гуманитарно-педагогический ха­
рактер. У нас были уроки: литературу у нас преподавал Федор Алек­
сандрович Витберг37. Он интересно рассказывал о Герцене, с которым
его отец архитектор Витберг был в Вятке во время ссылки38. Педаго­
гику преподавал Кущ39, законоведение — Николай Николаевич Рейнке. Мы изучали также историю французской и немецкой литературы.
Кроме того нам преподавали методику преподавания в младших
классах и мы давали уроки в городском двухклассном училище. Меня
так заинтересовали уроки законоведения, что я даже стала думать, не
поступить ли в Университет на юридический факультет, но мама ка­
тегорически заявила, что «не позволит своей дочери сидеть за одним
столом с какими-то мальчишками». Я должна была поступить в
женский Педагогический институт40. В плане протеста я проходила
несколько часов под проливным дождем, но документы в Педагоги­
ческий институт подала и хорошо сделала. Идея поступать на юриди­
ческий была явно глупая, так как я прирожденный педагог: еще в
школе я рвалась объяснять, помогать. Я выдумывала методы популя­
ризации, наглядности. Вместе со мной поступила и Нина Сараева.
Мы выбрали историко-филологический факультет.
Рассматривая из сегодняшнего далека мои институтские годы, я
должна признать, что многого из того, чем жили мои соученицы, я
не знала: 1) я была приходящая, 2) я была младше других на год, а
77

Чернова. «Я

ииф

..»

то и на два. Я была Люсенок, при мне секретные разговоры пре­
кращались. Для меня было совершенно сногсшибательной неожи­
данностью, когда Оля Тер-Овакимова вышла замуж во II классе за
пожилого генерала и флиртовала с его сыном гвардейским поручи­
ком. Открытием было для меня появление Иры Столпянской. Она
была культурно неизмеримо выше всех нас. Учиться ей было скуч­
но, так как она знала уже то, до чего мы еще не доросли. Как-то она
заметила, что я люблю стихи, и дала мне книжечку, в ней были за­
писаны стихи современных авторов и ее собственные. Это было по­
трясение: в стихах не было содержания (как у Алексея Толстого, к
которому мы были приучены), а было переживание, музыка. Они
были настолько непривычны, что мне трудно было их запоминать,
но одно стихотворение самой Иры Столпянской помню до сих пор:
«Цвели темно-красные астры, горели огни в глазах, и в каждой
раскрывшейся(?) розе едва серебрилась слеза. Надменные черные
брови и рта сладострастный изгиб, и плавный размеренный танец,
осеннее золото лип, ..., и горечь обиды немой, и прядка волос бело­
курых, завязанных черной тесьмой». Через полгода Иру исключили
за то, что она была в Театре комедии на «неприличной» комедии
«Девушка с мышкой» .

8/ѴП 81
Вчера в кафе «Ленинград»42 встретила женщину, с которой встре­
чалась не раз и прежде. Она моложе меня, но целиком на пенсии, она
с восторгом говорила о том, как она, наконец, живет в свое удоволь­
ствие: ходит в театр и кино, ездит за город, радуется полной свободе.
Почему же мне не захотелось такой свободы? Почему меня радует
возможность работать? Ведь дело не только в заработке. Мне кажет­
ся, что человек на своем жизненном пути сначала вбирает впечатле­
ния, знания, потом их переваривает, осмысляет, придает им свой от­
печаток, и наконец, приходит самая лучшая пора, когда он отдает то,
что получил, но передает умноженным, обогащенным, придавая это­
му отпечаток своей личности.

Лето 1916 года мы провели на даче в Поповке43. Случилось это по
инициативе нашей прислуги Ириши: ее сестра Поля служила в том же
доме этажом выше у Надежды Алексеевны Ворониной, у которой была
78

старушка-мать Елизавета Васильевна Нелидова и двухлетний сын Ко­
ля. Весной 1916 года погиб на фронте муж Надежды Алексеевны,
офицер Николай Николаевич Воронин. В Поповке имела дачу старшая
сестра Надежды Алексеевны актриса Елизавета Алексеевна — Лиля
Нелидова44. Замужем она была за Витей Хенкиным45 (братом извест­
ного актера Владимира Хенкина46). К ней на лето переезжала семья
Ворониных и сдавался еще мезонин, который Поля—Ириша нам с
мамой и сосватали.
Поповка, как дачное место, — не ахти что! Сыро, ни леса, ни пар­
ка. Но при нелидовской даче был свой большой сад с прудочком, так
что было где дышать воздухом. Мне была очень интересна встреча
с совершенно новым слоем общества — актеры. Елизавета Алексеев­
на Нелидова, в первом браке Щепаковская, играла где-то в провин­
ции, потом в Москве, разошлась с мужем, сын Алеша остался с ней,
вышла замуж за Хенкина, который хотя и не имел славы старшего
брата, удачно выступал с песенками Беранже47. После революции они
уехали за границу и затерялись среди эмигрантов. К ним постоянно
приезжали в гости актеры. Почему-то запомнился один из гостей
Александр Краснов. Во время приездов гостей мама старалась дер­
жать меня в мезонине. Именно в это лето я выучила наизусть «Путь
конквистадора» Гумилева48. Странно кажется сейчас, ведь шла война,
надвигалась революция, а мы сидели на даче, читали стихи, гуляли.
Я играла с маленьким Колей, который называл меня тетя Лю, мы хо­
дили с ним к прудику бросать камушки «у дю-дю». Приезжал похва­
статься офицерскими погонами Сережа Черепанов. Крестьянские
девушки, убирая сено, пели:
Стану, девочка, на горочку,
Германию видать.
Не увижу ли миленочка
с германцем воевать.

Мир казался устойчивым, мы еще строили планы.
*

4е

Занятия в Педагогическом институте начинались тогда 20 авгу­
ста, то есть в день моего рождения. Утром я была в институте. Все
79

Чернова. «Я і^ши. wp,

w/wa...»

выглядело непривычно, ново. Маленькая церковь института49, служил
молебен молодой священник Аникиев50. Потом я узнала, что он был
женат на бывшей педагогичке и про них говорили (острота будто
бы принадлежала Сергею Федоровичу Платонову51): «Не можно
впрячь в одну телегу коня и трепетную лань». Соль была в том, что он
был — лань.
После молебна первый курс филологов был направлен в самую
большую аудиторию, нас было 150 человек. Мы с Ниной по привычке
обосновались на первой скамье. Верховодила группа девочек из Кон­
стантиновской гимназии, которая находилась при институте, в ней
преподавали некоторые преподаватели института, в ней же давали
пробные уроки старшекурсницы. Константиновки много знали о жиз­
ни института, знали по именам всех профессоров, знали анекдоты.
Так про Николая Михайловича Каринского52, профессора русского
языка, говорили, что первую фразу на I курсе он непременно скажет:
«Слышали ли вы, как говорит китаец?»
Нам сообщили расписание лекций и семинаров и на этом, кажет­
ся, первый день закончился.
Начались систематические занятия. Николай Михайлович Каринский спросил, слышали ли мы, как говорит китаец. Он знал, что эту
фразу ждут, и что не надо обижать девчонок. В дальнейшем выясни­
лось, что Николай Михайлович сторонник школы Соболевского53,
имеет разногласия с Шахматовым54, что он энтузиаст своего предмета
и что заниматься у него интересно. Благодаря ему я специально заня­
лась палеографией и сделала даже работу по «Саввиной книге»55. Две
его ассистентки, которые вели практические занятия56 (ни имен, ни
фамилий не помню), талантливостью не отличались, мы их звали за
глаза «юс большой» и «юс малый». Из школы Каринского вышла
Надежда Павловна Гринкова57, которая была еще студенткой в год
моего поступления. Потом она была профессором в Педагогическом
институте имени Герцена. Литературу у нас читал Николай Кириа­
кович Пиксанов58, тогда о нем принято было говорить: «Молодой
многообещающий ученый». Увы, в то время будущий академик59 чи­
тал неумело и скучно, по системе: ммм — ня — да...
Блестяще читала Волкович курс психологии и семинар очень
серьезно и глубоко вела Столица60. Насколько мы были еще глупые
девчонки видно из того, что мы с Ниной, взяв темы докладов, рас­
пределили роли: по ее докладу я стала официальным оппонентом, а
80

поэтому я ей заранее сказала мои замечания, и мы отрепетировали
с ней ее ответы.
Имелся предмет богословие и история Православной церкви. Чи­
тал его очень старый протоиерей Беликов61. Помню его сухое лицо,
внимательные глаза. Ему хотелось передать нам свои убеждения, и он
часто повторял: «Барышни, вы меня понимаете?» На его занятия
ходили плохо, экзамена по этому предмету не было.
Интересно проходили семинары по французской литературе. Фа­
милии нашего преподавателя не помню, но его самого вижу как сей­
час: крупный, седой, он сильно прихрамывал. Он успел дать нам на
I курсе представление о французском классицизме и романтизме.
Я делала доклад по двум стихотворениям Гюго: «Moise sur le Nile» и
«Les djinnes» — 1-e — образец классицизма, 2-е — романтика. Наше
с Ниной умение говорить по-французски и знание, как следует вести
себя с «высочайшими особами», были оценены заведующей канцеля­
рией Екатериной Петровной Султан-Шах62. В дни приездов нашей
попечительницы, вдовы великого князя Константина Константино­
вича63, она всегда старалась иметь нас под рукой. Никаких признаков
политического брожения умов мы не ощущали.
1916 год открыл новую страницу и в моих личных делах. Я стала
бывать «в обществе». У Черепановых бывало много молодежи: сту­
денты и актеры — Володины друзья, морские офицеры — Сережины.
Я имела успех. Не пропали даром уроки княгини Голицыной, я умела
«войти», умела красиво приветствовать хозяйку, умела не теряться и
не смущаться в широком кругу мало или даже совсем незнакомых
людей. Мальчики крутились около меня, я весело умела болтать, была
в курсе новинок литературы, умела дать остроумную реплику. Маль­
чики... Они же действительно были тогда еще совсем мальчиками.
Какие трудные судьбы их ждали! Вот Боря Галь и Миша Шульц, мор­
ские офицеры, только что надевшие погоны. У Бори почти детское
личико, вьющиеся волосы и ямочки на щеках, а Миша — светлый
блондин с умными голубыми, чуть грустными глазами. Оба были
расстреляны во время Кронштадтского мятежа64. Вот смешноватый
Лука Кавридзе, черный гардемарин. Специальность Луки — танце­
вать лезгинку. На большом ковре он танцует в теплых носках (ботин­
ки не дают возможности танцевать по-грузински). Лука приехал в
* «Моисей на Ниле» {франц.).
«Джинны» {франц.).

81

Чернова.

і'уілсш пр, чщо ьр/чны...»

Петроград на ловлю счастья и, главное, богатства. Узнав, что среди
моих соучениц были сестры Дерновы, Маня и Сима, владелицы до­
мов на Тверской и Таврической улицах, он умолил меня познакомить
его с ними, нашел путь к сердцу Симы, красивой, но больной девуш­
ки, и в канун революции женился. В последовавшей сумятице погиб­
ла Сима, уехала Маня, где-то затерялся след и Луки.
Через Черепановых мы познакомились с семьей Желтоножкиных.
Михаил Михайлович Желтоножкин — крупный банковский деятель65,
его жена Мария Ефремовна — милая, но беспомощная женщина, трое
детей: Левочка — морской офицер, Борис — студент-технолог и Ве­
рочка — «барышня». Мальчики, к сожалению оба, оказались неравно­
душны ко мне. Они стали бывать у нас. Лева получил назначение в Ре­
вель (Таллин) на «Аврору»66, но приезжал довольно часто в Петроград
и непременно приходил к нам. У нас стихийно сложились субботы,
готовился холодный ужин: фаршированная курица, рябчики с брус­
ничным вареньем, сыр (обычно швейцарский), торт, кекс, пти-фур, бу­
тылка хорошего вина. Приходили братья Черепановы, братья Желтоножкины, приходили Воронины—Нелидовы. Елизавета Всильевна
аккомпанировала, а Лева и Володя с Сережей пели. В то время в боль­
шой моде были песенки Изы Кремер6 . Честно говоря, пошлость это
была отчаянная, но Левочка так мило пел, что я таяла.
Вот образчик Кремер: «Том был мальчик хоть куда и служил он в
чайном магазине. Он был черен, как смола, разносил покупки по
домам в корзине. И мечтал бедняжка Том, что когда он вырастет
большой, купит огромный дом, будет жить в нем с белою женой. Вот
однажды он, робок и смущен, за прелестной леди внес в высокий кэб
сладкий кекса хлеб, гонг из красной меди. Леди так бела, леди так
стройна! Том закутал леди шейку в горностай, плечи в мягкий фет(?),
ножки-крошки в пледе. Леди говорит: „Ты смешной на вид рожей и
костюмом, будешь мне служить, за мной ходить, называться грумом!“
Что с тобой потом будет, черный Том? Ты рожден в Алжире, там
смерть не страшна, там любовь сильна, сильней всего в мире!»
Во второй части леди выходит замуж за рыжего джентльмена, а
Том умирает.
А в песенке «Модель от Пакена» был такой конец: «сначала —
модель от Пакена, потом пышных юбок волна, потом кружева, словно
пена, потом, потом — она!»
Были «Воспоминания»: «Воспоминания любви — то вешней но­
чи мотыльки...» и т. д. и т. п.
82

'Г"
И вот Лева не смог приехать и прислал письмо. Я долго его бе­
регла, но во время войны оно, конечно, пропало, а жаль: чего в нем
только не было: и «Дафнис и Хлоя» «божественного Лонгуса»68 и
даже собственные Левочкины стихи:
«Сила страшная любовь:
В ней печаль, угроза, ласка,
Поцелуй и кровь.
Вся в огне рождает трепет,
Безмятежность сладких снов,
В снах беспечный, легкий лепет
Милых, милых, нежных слов...
Сила страшная любовь!
В ней порывы так красивы,
В ней печаль — волшебство чар,
Вспышки страсти — взрывы грома,
Грусть и нега, в ней истома,
Пьянность, прянность и угар.
Где любовь, там страшны грезы,
Ярче жизнь, смелей мечта,
Где любовь — там красота.

Написал и жалею: такая беспомощная бальмонтовщина!»
Однако письмо со стихами прислал. Письмо было показано маме
и было получено разрешение написать ответ, который был мамой
санкционирован. Что я писала, не помню, знаю только, что там не
было ни одного живого слова, все было прочно закорсечено. Были
еще два письма с той и с другой стороны. Ириша мне по секрету ска­
зала, что «Лев Михайлович мамаше нравится» и что она «не возра­
жала бы...»

* * *
В феврале ... я задержалась в институте, засиделась в библиоте­
ке. Институт приучил меня к казенной книге, и научной литературой
я пользовалась обычно в библиотеке. Было почти совсем темно,
промозгло и ветрено. Я устала, не хотелось идти к трамваю, а потом
долго идти пешком от угла Кирочной и Знаменской (остановка трам­
вая № 6, на котором я ездила) мимо Таврического сада. У тротуара
83

Чсрно&а. «Я щши.

чиФ ир/мы...»

стоял извозчик, я решила ехать (у меня были свои заработанные день­
ги: я репетировала Диму Нелидова). Мы выехали на Каменноостровский, и вдруг я увидела густые толпы, движущиеся по проспекту к
Кронверкскому.
«Что это?» — спросила я извозчика. «Забастовка, барышня, народ
бунтует!» Мы свернули на мост, в центре города я не заметила ничего
особенного. Мама, видимо, знала, что происходят перебои с продук­
тами, и стала делать запасы. В сундуки в передней стала складывать
сахар, муку. События разворачивались быстро, это была революция.
Февральскую революцию мы отсиживались дома. Не выходя на
улицу и даже на двор, мы могли собираться у нас или у Нелидовых.
Их квартира была этажом выше нашей. Нелидовы были племянника­
ми Елизаветы Васильевны, с которой мы были близко знакомы с По­
повки. По приезде познакомились с семьей Дмитрия Дмитриевича
Нелидова. У него была жена, которую называли почему-то Джильда,
она была красива и каждый день утром три часа «делала лицо». Сам
Митя был капитан 2-го ранга, много плавал, был прост в обхождении
и, к сожалению, совершенно не занимался своими двумя детьми.
Митька-кадет был шалопай и неуч. Его-то мне и приходилось натас­
кивать, чтобы хоть не выгнали за полную неуспеваемость. Зое было лет
10-11, но это была маленькая женщина, очень кокетливая и очень са­
моуверенная. Она чрезвычайно следила за своими нарядами, подолгу
причесывалась, умела делать глазки. Ее объектом был живший у Не­
лидовых друг младшего брата Николая Нелидова, преображенца, то­
же преображенец, принц Аман Юлло Мирза Каджар (один из сыновей
персидского шаха)6 . Зоя то, как девочка, забиралась к нему на коле­
ни, то по-взрослому делала сцены ревности. Когда Аман пришел до­
мой без своей шашки (шашка была родовая с золотой насечкой) и без
погон, Зоя устроила настоящую истерику: «Как ты мог! Ты принц!
Они сорвали с тебя погоны и ты не убил их? Ты отдал родовое ору­
жие! Ты трус! Ты не достоин имени Каджар!» Хорошо ей было
говорить, а когда наш знакомый офицер Лавренко воспротивился —
его зарубили на улице.
Мама тряхнула стариной и организовала по вечерам винт. Уго­
щение было уже более скромное, чем прежде, но был домашний
белый хлеб, который пекла Ириша.
Так как наша квартира выходила на двор, то никакой стрельбы
мы не слышали. Потом Антонина Кузьминична Черепанова (они
жили на Кирочной 26, угловой дом, все окна на улицу) красочно
84

рассказывала, как она ложилась на пол, «а по стене стучат пули, одно
окно разбили». Впрочем, никакого ущерба эта революция не принес­
ла. Все выглядело даже как-то весело: по улицам носились машины,
на крыльях лежали солдаты или матросы с гигантскими красными
бантами; летали листовки, гимназисты изображали народную мили­
цию. В институте объявили митинг, Борис Желтоножкин увязался
меня провожать. Мы прошли через занесенный снегом Летний сад,
перешли по льду через Неву. Здание института не отапливалось, со­
брались в вестибюле, где была одна круглая печка, у которой по оче­
реди грелись. Педагогичкам было непривычно вести политические
собрания (не то, что бестужевки!), поэтому митинг был довольно не­
уклюжий, каждый кричал, что хотел. Серьезную ноту внесло выступ­
ление старшекурсницы Варвары Поповой. Она сказала, что это только
начало, что идут разногласия ведущих партий, что еще не включились
народные массы. Но мы решили принять резолюцию, выражающую
сочувствие революции, и разошлись. Позднее я узнала, что Варвара
Попова вступила в (какую? коммунистов?) партию и была расстреляна
на юге.
Занятия возобновились, шла подготовка к первым моим вузов­
ским экзаменам. В матрикуле появлялись зачеты. Я читала стихи
Верлена. А за стенами нашей aima mater бушевала революция: сти­
хийные митинги вспыхивали на каждом шагу, доморощенные орато­
ры выражали самые неожиданные взгляды. На Невском «лузгали»,
шелухой от семечек был покрыт тротуар и при порыве ветра шелуха
носилась, как смерч. На Аничкином мосту продавали гипсовые бюс­
тики Керенского, изображенного с крылышками и с подписью «ге­
ний революции», ввели новую орфографию, уничтожив буквы ѣ и ъ.
Появился анекдот про министра просвещения Мануйлова71: «Мануй­
лов осел в правительстве», осѣл — прошедшее время от глагола
«осѣдать», а осел — осел, символ глупости.
Проводилась подготовка к выборам в Учредительное собрание, я
помнила, что Достоевский мечтал о соборности, и с удовольствием
готовилась помогать в выборной кампании, дежурила в зале при
выборах. Выборы состоялись позднее, уже после октября, но по ста­
рым спискам. Трамваи шли разукрашенные лозунгами: «Голосуйте за
список № 5!» (большевики), или «Мы за список № 4!» (кадеты).
далее зачеркнуто: белыми
кормящая мать (лат.) — (перен.) почтительное именование учебного за­
ведения, в котором учился говорящий.
85

Чернова. «Я

що,

..»

В апреле приехал Ленин. О важности этого события я узнала от
Александра Михайловича Еремина. Последние несколько лет Ереми­
ны жили в Гельсингфорсе72, но петербургская квартира осталась за
ними (работник Департамента). Весной 1917 года, проходя мимо их
квартиры на Пантелеймоновской, я увидела в окнах свет, поднялась
на третий этаж, позвонила, открыл сам Александр Михайлович:
«А, Леля, входи! — Александр Михайлович собирал вещи, жег бума­
ги. «Приехал Ленин, теперь каша заварится круто! Катю с девочками
я отправил на Урал (он сам был из уральского казачества); сегодня
еду и я, пока возможно. Скажи матери, пусть думает, как быть!»
Ленин обосновался почти рядом с моим Пединститутом во двор­
це Кшесинской73 и часто выступал с балкона, но слышно было плохо.
Я решила пойти посмотреть и послушать Ленина в цирк «Модерн»74
(он был рядом с мечетью). Была толпа, зацепившись за какого-то
энергичного солдата, я выбралась вперед; Ленин появился незаметно,
заговорил. То, что он говорил, не помню, так как мне это было не­
привычно и мало понятно, но по тому, как он говорил и как его вос­
принимали, я поняла, что он знает, чего хочет, и сумеет повести за
собою; возникла новая тема для раздумий!
Через несколько дней я видела на Невском небольшую интелли­
гентскую демонстрацию (дамы в шляпках, мужчина в канотье75),
шедшую к Мариинскому дворцу (там заседало Временное правитель­
ство) с лозунгом: «Ленина и компанию обратно в Германию!»
Как бы ни было бездарно, может быть, Временное правительство,
но оно не могло ничего наладить, так как была другая «власть» — со­
веты, которая каждое мероприятие и даже каждый успех сводило к
нулю. Мне, я ведь дочь офицера, было особенно больно видеть развал
армии, призывы к братанию на фронте. Героическая попытка Бруси­
лова76, его знаменитый прорыв был невыгоден для рвавшихся к вла­
сти ленинцев («есть такая партия!») и был превращен в поражение,
60 тысяч погибших русских солдат не на совести Брусилова, а тех,
кому этот подвиг русской армии был вреден. От Брестского мира77 я
была в полном отчаянии.
Была попытка Корнилова78, не вызвавшая у меня лично никакой
симпатии, что-то в ней было вполне искусственное, какое-то дурное
политиканство.
События 3/ѴП79 своими глазами не видела, но на другой день ви­
дела много убитых, еще не убранных с мостовой, среди них много
убитых казаков. Помню на углу Литейного и Кирочной лежал мерт­
вый казак рядом со своей мертвой лошадкой. Через несколько дней

86

'2. 171'2-177'2
по Невскому двигалась длиннейшая похоронная процессия: впереди
шло духовенство с крестами и хоругвями, пел хор, а дальше двига­
лись платформы с гробами защитников правительства, белые гробы,
усыпанные белыми цветами, много народу шло за гробами, прохожие
останавливались, многие крестились; процессия шла к Лавре.
(Под строку: Я прочла этот кусок Лене, и он засыпал меня воп­
росами: какой длины была процессия, откуда она шла, сколько было
гробов. Разве я должна на эти вопросы отвечать? Я пишу о том, что
видела, что. запомнила, а если событие, мною упомянутое, имеет ис­
торическое значение, то пусть будущий историк и отыскивает ответы.
Я пишу не историю, а. мемуары.)
Вообще было ощущение, что дальше так невозможно, спонтанно
вырастала формула: «Чем хуже — тем лучше!» Странно, что в совре­
менной литературе о тех днях не упоминается Троцкий80. Между тем
имена Ленина и Троцкого в те дни стояли рядом, иногда даже каза­
лось, что Троцкий перевешивает. Суть разногласий тогда не была
ясна нам, не включенным в политическую борьбу, но многие выска­
зывания Троцкого казались разумнее и перспективнее линии больше­
виков-ленинцев. Помню частушку:
Ой, яблочко,
Быстро вертится.
Я у Ленина служу —
Троцкий сердится.

Ой, яблочко,
цвету алого(во)
Бей! справа — белого(ва),
слева — красного(ва)!

Этих «яблочек» было неисчислимое множество и в конце 1917 го­
да и в 1918 году. Жаль, что позабылись почти все.
Ой, яблочко, куда котишься?
Попадешь в ЧК — не воротишься.
Ой, яблочко мелкорубленое.
Не целуй меня, матрос,
Я напудренная.

Были стихи-зарисовка:
Матрос молодой, в ногу раненный
Хотел спекульнуть воблой жареной,
Стоит на углу, слезы капают;
Никто воблу не берет, только лапают.

87

Чернова. «Я щши. пр,

..»

Бушевал рынок; все торговали всем от старых вещей и даже дра­
гоценностей до хлеба и картошки. С продуктами становилось труд­
нее, приходилось экономно расходовать сделанные раньше запасы.
Но казалось, что это все сугубо временно, и скоро войдет в норму,
ждали Учредительного собрания, а получили Октябрьский переворот,
«25-е — первый день».
Что «такое» может произойти, по-видимому, предчувствовали
многие. Незадолго до октября возник женский ударный батальон,
которым командовала некто Бочкарева81. Набран был он из девочекэнтузиасток (были же девочки, влюбленные в Керенского и бережно
хранившие его идиотский бюстик с крыльниками!). Их одели в солдат­
ские шинели, остригли под машинку, и они маршировали на Дворцо­
вой площади. Сама Бочкарева была толстая бабища с противным и
злым лицом. Девочки запасались ампулами с ядом, чтобы умереть в
случае поражения. Во время штурма Зимнего они были смяты первы­
ми82 и были запечатлены «насмешливым стихом» Маяковского83.
После Октябрьской революции события стали разворачивать­
ся круто. Прежде всего — саботаж, т. е. массовое непризнание
власти и невыход на работу; самым действенным оказался протест
ВИКЖЕЛЯ84, он требовал немедленно пойти на соглашение с други­
ми революционными партиями, т. е. с эсерами и меньшевиками.
К нам в институт пришла группа студентов из Путейского института
и предложила включиться в саботаж и прекратить занятия. Но педагогички были абсолютно неподготовлены к политическому поступку,
старшекурсницы побежали советоваться с деканом Федором Евдоки­
мовичем Туром85, и он их уверил, что «просвещение не может пре­
кращать свою работу». Так у нас занятия и не прерывались, хотя и
шли далеко не так четко и стройно, как это было на I курсе. Сразу же
оказалось, что студенток стало меньше . Среди неприехавших была и
Нина Сараева. Я бросилась к ее тетке, но и тетки не было в городе.
Где они были? Что с ними случилось? Писем не было, какие в то вре­
мя могли быть письма! Нина, Нина, милый мой Нулик! Я тебя поте­
ряла навсегда! Больше женщин-друзей у меня в жизни не было, были
«приятельницы», но друзья были потом только среди мужчин. Сейчас
я думаю, что, может быть, моя дружба была Нине тяжела, может
быть, как-то подавляла ее: я вытянула ее на серебряную медаль, я по­
шла в Пединститут, и она пошла за мною, я делала ее рефераты и это
далее зачеркнуто: подавляющее большинство просто отсутствовало
88

было моею радостью, если бы мы влюбились с нею в одного челове­
ка, я бы уступила ей безоговорочно — мне нравилось ей служить, но
лишало ее самостоятельности, заставляло ее быть мне обязанной, а
это, вероятно, очень тяжело. К сожалению, это мой способ любить,
который не приносит, как оказалось, счастья ни тому кто, ни тому ко­
го любят.
Занимались мы теперь в маленьких аудиториях. Расписание было
какое-то скользящее, часто менялось: какие-то курсы из расписания
убрали, какие-то новые вводили. Так ввели историю философии,
ко-торую мы изучали по Виндельбанду86, и историю социалистиче­
ских учений, которую читал наш Александр Германович Вульфиус87,
по Зомбарту88. Честно сознаюсь, что добротный том Виндельбанда
наводил на меня непреодолимую тоску: ничего в нем не было, помо­
гающего понять наш сегодняшний день, а преподавал нам филосо­
фию Александр Иванович Гребенкин89, ученик Введенского и ярый
кантианец.
А очень жаль, что я так мало была подготовлена к важнейшим
событиям истории моей Родины!
Саботаж неожиданно отразился на нашем быте: к нам домой зая­
вился «саботажник» (не знаю, кто его к нам направил) и попросил об
убежище, дома ему оставаться было небезопасно. Было ему лет 40,
очень большой и громоздкий, бородатый, он поговорил в мое отсут­
ствие с мамой, и она устроила его в бывшем папином кабинете. Там
опять поставили кровать и необходимые ему вещи. Он почти не вы­
ходил из своей комнаты, ни с кем не разговаривал, может быть, кроме
мамы. Я не знала не только его фамилии, но даже имени и отчества.
В быту он назывался просто «саботажник». Он исчез из нашей квар­
тиры так же незаметно, как появился.
Начались мероприятия советской власти по упорядочиванию бы­
та горожан. В учебниках истории говорится о том, что бедняков из
подвалов переселили в хорошие квартиры. Но в том районе (старый
центр города) никаких обитаемых подвалов не было. Жило несколько
рабочих семей, но они имели свои вполне нормальные двух-трехкомнатные квартиры с ванной, кухней и т. д.
Было предписано избрать домовые комитеты бедноты. Но за не­
имением этой бедноты и в связи с нежеланием рабочего Хромова
и его жены заниматься общественной работой в комитет выбрали
председателем старого чинушу и буквоеда Елизарова (подлинная его
фамилия была Недоносков, но он ее еще до революции изменил),
89

1В.

Чернова. «Я і^лили. иф, чиф і^на...»

секретарем — меня, а членом — старшего сына бывшего старшего
дворника пьяницу Мишку Фомичева. Комитет составлял списки на
дежурство у ворот и — это самое главное — получал и распределял
продовольственные карточки. Советская власть уравняла в правах и
обязанностях мужчин и женщин и строго объявила, что «Кто не рабо­
тает, тот не ест!» Этот лозунг был изображен в красном цвете наиско­
сок на наших первых продкарточках. Домкомбеды составляли списки
на карточки. Дома могли получать только инвалиды (по особым вра­
чебным удостоверениям), старики (после 60 лет) и малолетние дети.
Лица, не подходившие под эти категории, могли получить карточку
только по месту работы или учебы. Таким образом, мама должна бы­
ла или идти работать, или сидеть без хлеба. И она мужественно пошла
работать (ей было уже под пятьдесят). Старая знакомая (еще по пол­
ку), вдова офицера Крановича, устроила ее в бухгалтерию только что
организованного железнодорожного банка (Невский, д. 1), где у нее
оказались какие-то связи. Через некоторое время выяснилось, что по
карточке выдачи настолько мизерны, что прожить на карточку нельзя,
а в железнодорожном банке давали еще пайки, т. е. дополнительные
продукты; выдачи были не систематическими, а от времени до време­
ни, но все же! В нашем институте о пайках не могло быть и речи,
давали карточку II категории (т. е., не рабочую) и так называемое
«чаевое довольствие» — немного глюкозы. Студентки стали устраи­
ваться на работу, заменять саботажников, мама уговорила меня по­
ступить в тот же железнодорожный банк, где она работала. Я умела
печатать на машинке и попала в машбюро. Институту пришлось пе­
ренести занятия на вечерние часы. Силою обстоятельств мы стали
вечерниками.
Машбюро железнодорожного банка находилось в нижнем этаже с
огромными окнами-витринами, нас было две машинистки (я и Олим­
пиада Ивановна, дама лет тридцати) и наш начальник Прицкер, кото­
рый сам себя называл делопутом. Цифровые таблицы печатала Олим­
пиада, а словесные тексты, ввиду ее малограмотности, давали мне.
Работы было не слишком много, так что в промежутках Прицкер уве­
селял нас анекдотами. Помню, как он имитировал спектакли провин­
циальной оперы (он был из черты оседлости) и пел: «Он вийграл, он
вийграл, какой он счастливый, он всегда все вийграет!» («Пиковая
дама»), или «Кто там в голубовом берете с пошлом ишпанским гово­
рит?»90 («Евгений Онегин»). А что делать, если нет малинового?
90

Т'к ІЯЗНТЯ'Я
В наш разговорный обиход входили пугающие меня поначалу «гру­
бые» выражения вроде: «Катись колбаской!»
Транспорт действовал плохо, почти бездействовал, так что после
работы я пешком отправлялась в институт. Отопление там не дейст­
вовало, многие радиаторы лопнули, и на полу застыли лужи, по кото­
рым можно было прокатиться. Электричество или совсем не действо­
вало, или с перебоями. Дежурный должен был озаботиться и купить
несколько церковных свечек, одну ставили на кафедру преподавате­
лю, другую на стол той, которая ведет запись. На нашем курсе записи
вела я, используя частично стенографию . Закутанные в шарфы, шар­
кающие валенками или калошами профессора читали Дмитрий Кон­
стантинович Петров91 — Испанский театр, Александр Александрович
Смирнов92 (по прозвищу «Ася жанр») — Шекспира, Сергей Федоро­
вич Платонов — Смутное время. Появился новый профессор русской
литературы Леонид Константинович Ильинский93, который сыграл в
следующем году в моей жизни очень важную роль.
Иногда во время лекций раздавался по институту клич: разводят
мосты! В то время мосты разводили не по расписанию, а в самые не­
ожиданные часы: то надо какую-то демонстрацию не пропускать в
центр, то надо было пропустить в город суда из Кронштадта. Тогда
все вскакивали и бежали к мосту, чтобы успеть переправиться к себе
домой. Иногда уже мост начинал раздвигаться и мы прыгали через
щель. Когда лед на Неве устанавливался, то ходили по протоптанным
тропочкам.
И все же молодость брала свое: мы ходили в театр и на литера­
турные вечера. Был создан отдел Высшей школы, помещавшийся в
здании Публичной библиотеки, где-то под самой крышей. Ведал им
студент-выпускник П Медицинского института Юсуф Карапетян.
Каждую неделю нам выдавали бесплатные билеты во все ленинград­
ские театры. Так мы смогли посмотреть первые спектакли Большого
драматического театра, шли они в здании Консерватории, играли
великолепные Монахов и Максимов94. Ставили Шиллера и Шекспира.
Спектакли шли без купюр, так что кончались под утро, мы шли
пешком переполненные впечатлениями, чтобы поспать хоть два часа,
а потом бежать на работу. В оперных театрах пел Шаляпин. Я видела
Машинопись и стенографию я прошла летом на курсах Берлаха, но стено­
графию не кончила. Имела свидетельство не парламентской, а канцелярской
стенографистки. — Прим, автора.

91

Ч^ноЗа, «Я щши пр, чиф ир/пнсн...»
его и до революции, благодаря генералу Черепанову, теперь мне
удалось прослушать «Русалку» и необыкновенное выступление в
Михайловском театре: в первом действии показывали «Борис Году­
нов» сцена в корчме, Шаляпин пел Варлаама, второе действие — опе­
ра «Алеко», Шаляпин — Алеко.
На Бассейной (теперь улица Некрасова), в Доме литераторов, мы
часто бывали на вечерах. Для того времени литературные вечера бы­
ли необходимостью, так как печатать не только сборники, но даже
отдельные произведения было почти невозможно. (Вспомните, чего
стоило издать даже «Двенадцать» Блока.) Газеты выходили на желтой
оберточной бумаге только с официальными сообщениями. Поэты
переписывали свои сборнички от руки, и они продавались в малень­
ком магазинчике на углу Фонтанки, против цирка. Магазин назывался
«Книжный угол», и торговали сами поэты и писатели.
На вечерах мелькали имена, сменялись лица. Бурно врывался на
эстраду Сергей Городецкий и читал: «Стоны, звоны, перезвоны, зво­
ны-стоны звоны-сны...»95, таинственно вплывал подрумяненный Ми­
хаил Кузмин, декламировал стихи Блока полубезумный Пяст, при­
лично-безлико читали Жоржинька Иванов и Жоржинька Адамович,
как-то мило читал Севочка Рождественский96 (я даже купила в
«Книжном углу» его рукописную книжечку «Лето», с какими-то
полудетскими стихами: «Умерла моя Лизавета, а в прошедшем еще
сентябре мы засиживались до рассвета, пили чай и легли на заре.
„Поджидала тебя с воскресенья — уж не едет ли милый дружок?“, и
накладывала варенье, оправляя пуховый платок. Дышит низенькая
избушка мятным чаем, отваром сухим. Обжигает афонская кружка
„для гостей“ с ободком золотым. И в таинственном свете лампады
я на полочке узнаю гимназические тетради и былую улыбку мою»97.)
Рядом с Рождественским резкими чертами вырисовывалась фи­
гура Николая Тихонова98: рыжий, с тяжелой нижней челюстью, он
читал и стихи жестокие и суровые. Запомнила его балладу о гвоздях.
Спокойно трубку докурил до конца,
Спокойно улыбку стер с лица.
«Команда, ровняйсь, офицеры вперед!»
Сухими шагами капитан идет.
И слова ровняются в полный рост:
«С якоря в 8, курс Ост,
У кого жена, дети, брат,
Пишите, мы не придем назад.
Зато будет славный кедельбан...»

92

'Ѵ17174727
И старший ответил: «Есть, капитан!»
А самый младший и озорной
Смотрел на солнце над водой,
Сказал: «Не все ли равно, где,
Еще спокойней лежать в воде!»
Адмиральским ушам простукал рассвет:
«Приказ исполнен, спасенных нет!»
Гвозди бы делать из этих людей
И в мире бы не было крепче гвоздей".

Сплетничали, что у Рождественского и Тихонова, живших в об­
щежитии Дома искусств100, одни сапоги на двоих. Гусарские сапоги
Тихонова с золотой пуговицей на голенище. Поэтому на вечера их
приглашали одного в начало, а другого в конец, чтобы успели пере­
одеть сапоги.
Необычайное впечатление производил Алексей Ремизов101. Не­
большого роста, монгольского типа темно-желтое лицо, черные, до­
вольно длинные волосы стоят дыбом, темно-бордовая кофта, в руках
странные куклы — лешие, домовые, чертики, ведьмы (он их шил
сам102). И читал стихи о силах природы и о мелких природных духах,
сопровождающих нас, людей, всюду, иногда помогающих, а часто из­
девающихся над нашей высокомерной глупостью.
Однажды был устроен его вечер совместно с тенором Мариин­
ского театра Ершовым. Ершов был великолепный актер, мне он осо­
бенно запомнился в роли Гришки Кутерьмы в опере Римского-Кор­
сакова «Сказание о граде Китеже и деве Февронии». На вечере он ис­
полнял посолонный круг Ремизова: идет солнце, меняются времена
года... и сейчас звенит в ушах: «Гой ты, весна, ой лею, лею весна,
прилетели весенние ветры...»
В начале 20-х годов Ремизов уехал за границу. Сначала он оста­
вил своих кукол на хранение в Пушкинский Дом, а потом просил пе­
реслать их ему в Париж.
Но, конечно, самым значительным был вечер чтения «Двенадца­
ти» Блока.
Народу была уйма, все фойе Дома литераторов было полно, стоял
сдержанный гул, ждали Блока. Когда он вошел, по залу прошелестело:
«Блок, Блок...» Толпа раздалась, освобождая дорожку для Блока. Он
шел как всегда очень прямой и сдержанный, с почти неподвижным
лицом. Увидев стоявшего у самого прохода Федора Сологуба103, он
93

і>. Чернова, «Ч щили пф, чпф

...»

остановился, чтобы поздороваться, но Сологуб нарочито громко ска­
зал: «Тем, кто подкоммунивает, руки не подаю!» и спрятал руки за
спину. Зал замер. Блок дернул плечом, к нему бросилась группа
молодых поэтов (Рождественский и еще кто-то), тишина сломалась,
почти все кричали, каждый свое, я устремилась вслед за Блоком, он
сразу прошел в зал и сел у самой эстрады.
Когда из фойе перешли все в зал, Блок поднялся на эстраду и
сказал, что читать «Двенадцать» он не умеет, что читать будет его
жена Любовь Дмитриевна Блок104. Он сел в свое кресло у эстрады, а
на сцену вышла Любовь Дмитриевна. Была она крупная, производила
впечатление тяжеловесности. Казалось, что доски эстрады под ней
скрипят и гнутся. Мне не понравилось, как она читала, собственно,
это было не чтение, а игра, все действующие лица говорили на разные
голоса. В эпизоде проституток она явно переборщила: хриплые, про­
куренные голоса: «На время 10, на ночь 25, и меньше ни у кого не
брать!» Петька рыдал, я боялась, что пес начнет скулить. Труднейший
конец с явлением Христа вышел каким-то бледным в сравнении с тем
ярким «жанром», который она так подчеркивала. Но Блок — есть
Блок. Впечатление было огромное105.
Мне приходилось слышать чтение и самого Блока. Он выходил
на эстраду стройный и строгий; когда я увидела его в первый раз,
меня поразило его лицо, оно показалось мне похожим на лицо викин­
га, пришедшего из далекого странствия в далекие неведомые страны;
лицо было покрыто каким-то зимним красноватым загаром, а очень
светлые глаза смотрели так, точно им пришлось видеть что-то не­
обыкновенное. Он читал очень строго, не подчеркивал эмоции, а
передавая, завораживая музыкой стиха. Изумительно звучала в его
исполнении поэма «Возмездие».
Мы в институте, можно сказать, были покорены Блоком, мы до­
бывали его старые сборники, знали многие наизусть. Меня потрясало
его стихотворение «Девушка пела в церковном хоре...». Его конец:
«Причастный тайнам плакал ребенок о том, что никто не вернется
назад!»

Принимая во внимание, что у учителя голос — его рабочий аппа­
рат, нас решили обучать выразительному чтению и ставить нам голос.
далее зачеркнуто: зал наполнился
94

"Т емумр? О,.
Был приглашен молодой актер Берлянд106, голодный и худой, он,
прежде всего, под водительством нашей вечной студентки Люды
Краснюк отправлялся в столовую. Фирменное блюдо нашей столо­
вой того времени был форшмак. Его делали из каких-то разнообраз­
ных отходов, но все мы его очень одобряли.
Берлянд сделал мне два очень важных открытия: 1) он научил
меня опирать голос на диафрагму и не переутомлять горло и 2) что у
меня очень некрасивый голос. Прослушав меня в первый раз, он
всплеснул руками и сказал: «С таким голосом жить нельзя! Грубый,
скрипучий, чрезмерно низкий для женщины». Он стал повышать мне
голос, а моей сокурснице Вере Воробьевой — понижать. Помню
полутемная аудитория, маленькая беленькая голубоглазая Верочка
читает басом: «Венчали вкруг ели, а черти пели!» «Ниже!» — говорит
Берлянд. И Вера почти хрипит: «Венчали вкруг ели...»
С приданием моему голосу женской прелести у нас тоже ничего не
вышло. Но я запомнила, что голос у меня некрасив и что мне предстоит
компенсировать это содержанием, заставлять забыть его скрипучую
грубость.

В месяцы после 25 октября исчезли все мои знакомые мальчи­
ки: Левочка умудрился заболеть воспалением среднего уха и про­
пустил возможность стать героем революции вместе со своим
кораблем, «легендарным крейсером» «Аврора», потом его куда-то
послали... Борис работал далеко на полигоне, где испытывались
артиллерийские снаряды, Сергей Черепанов и его товарищи были в
Кронштадте и почти не появлялись. В нашем с мамой обиходе не
оказалось ни одного мужчины, способного помочь, на мои плечи
легла тяжелая непривычная физическая работа. Сразу после ре­
волюции дворники перестали носить дрова. Когда мы снимали квар­
тиру, то в контракте значилось: «с дровами и услугами». Теперь дрова
оказались ничьими и каждый тащил в меру своих сил. Пришлось и
мне заняться перетаскиванием дров. Я брала фартук, подвязыва­
ла его на шею, накладывала дрова до подбородка и таскала их в
Люда уже ничего не слушала, но ей нужно было еще что-то сдать, мы
переходили с курса на курс, а Краснюк все еще числилась студентом. — Прим,
автора.

95

«Я

пф> чпф ир/тсх...»

кухню, вверх, вниз по лестнице, в подвал; надо было набить дрова­
ми ящик, стоящий в кухне, сложить небольшие поленницы, нау­
читься колоть и щипать щепки. Потом домкомбед поделил подвалы,
хозяева навесили замки и стали каждый сам запасать дрова. Чтобы
купить дров, я продала свою золотую медаль.
Железнодорожный банк к весне кончил свое существование и
был заменен железнодорожным отделом народного банка. Мама пе­
решла на работу поближе к дому в бухгалтерию городской больницы
(у Смольного), а я стала работать в здании госбанка на канале Гри­
боедова, сначала в железнодорожном отделе, потом в текущих счетах.
В железнодорожном отделе я впервые в жизни (надо сказать, и в по­
следний раз) получила взятку. Уполномоченный мурманской ветки
железной дороги Цыринский умолил меня поскорее выписать ему все
деньги, имевшиеся на его счету, и преподнес мне флакон француз­
ских духов Origan coti. Я не была приучена употреблять духи, и моим
Ориганом пользовалась в основном Надежда Алексеевна Воронина
(Ляся). Ее мать (Елизавета Васильевна Нелидова) умерла, и Ляся с
маленьким Колей поселилась временно у нас. Все было нестабильно,
пустели квартиры. Разъехались Нелидовы: Дмитрий Дмитриевич с
семьей и Вадим Нелидов — на Запад, Коля — на юг в Белую армию.
К Лясе приезжал с юга как-то вроде инкогнито ее друг детства Боря
Аккерман. Рассказывал, но очень осторожно и скупо о неурядицах на
юге. Мне запомнилась спетая им песня белых офицеров:
На Родину нашу нам нету дороги,
Народ наш на нас же восстал.
Для нас он воздвиг погребальные дроги
И грязью нас всех закидал.
Скорее в окопы, товарищи-братья,
Семьей офицерской своей.
Нам смерть широко открывает объятья
И мы упокоимся в ней.

Потом и Ляся с Колей уехали от нас. Лясе где-то удалось полу­
чить работу на электротоке.
Железнодорожный отдел тоже закрыли, а нас перевели в отдел
текущих счетов в нижнем этаже главного здания. Здесь работа была
поставлена сурово: быть на месте до 9 часов утра. Ровно в 9 открыва­
ются окошки касс и ни на минуту не разрешалось выходить из отдела
96

до трех часов (хоть лопни!). На кассах были посажены мальчики-сту­
денты Коля Харкевич и Павел Полянский. Меня, филолога, посадили
вести мемориал всех текущих счетов. На столе у меня лежала огром­
ная ведомость, все чеки сначала валили мне на стол, их надо было
разносить по графам, а в конце дня подводить итоги как-то по гори­
зонтали и по вертикали. Как я там все не перепутала, диву даюсь!
Начальник наш, товарищ Девочкин, твердо держался военной дисци­
плины и никаких снисхождений не делал. В 3 часа был звонок, и все
неслись в уборные, а затем обедать. Ох, эти обеды эпохи Граждан­
ской войны! Серый суп с пшеном, мерзлая (синяя и сладковатая) кар­
тошка или опять пшено, или чечевичная каша! Есть хотелось постоян­
но. В банке давали основательный паек: тоже мороженую картошку,
чечевицу. Помню вечером дома. В квартире холодно, в столовой при­
слоненная к печке железная буржуйка, около нее наколотые чурочки,
около печки тепло, но в комнате холодно. Мама сидит за столом, пе­
ревязанная оренбургским (еще тетиным) платком и перебирает чече­
вицу (в ней ужас, сколько грязи!); кипит чай, сахара уже нет, пьем
иногда с сахарином, но от него во рту какой-то металлический вкус.
Много пить не рекомендуется: начинаются отеки. В спальне совсем
холодно: к утру замерзает вода, но я раздеваюсь, моюсь, очень трудно
вставать, вылезать из тепла пододеялья. Мама работает в больнице,
боится занести сыпняк, у них сплошь тифозные! Придя домой, она
раздевается в передней и вывешивает одежду за окно, чтобы она вы­
мораживалась, а надевает все домашнее.
Как мы радовались весне: тепло, листья, зелень! овощи! Устрои­
ли даже мои именины 21/Ѵ. Появились братья Желтоножкины, Коля
Харкевич принес даже розы, играл на рояле. Было пение. Было жар­
кое из конины и печенье из припрятанных мамой остатков белой му­
ки. Один из жильцов дома молодой доктор Радунский принес букетик
ландышей и стихи, где ландыши именовались convolarla majalis .
Кончился мой второй курс.
Я готовилась к экзамену по основам биологии, когда ко мне вле­
тел Сережа Черепанов: «Левка женится!» — «Лева Желтоножкин?
Как?» Оказалось, что Лева был на вечеринке, остался у хозяйки на
ночь, счел себя обязанным предложить руку, предложение принято,
скоро свадьба. Не знаю, зачем, но. я вышла вместе с Сережей, мы шли
по Кирочной, у меня было какое-то странное шалое возбуждение: не
convallaria majalis — ландыш майский (лат.).
97

ЦерноЗа.

щили.

..»

огорчение, не обида, а возбуждение, Сережа пел: «Юлий Генрих
Циммерман, Циммерман, Циммерман, Левка, Левка не женись! Не
женись!». Я при своей безголосости пыталась тоже поддерживать. Как
я вернулась домой, не помню. Дома молчала. На другой день пришел
Лева, просить нас с мамой на свадьбу. Мама приняла приглашение, и я
понимала, что идти надо. Я тщательно оделась в светло-серое попли­
новое платье-сарафанчик с белой газовой блузкой. Тщательно приче­
сала волосы, посмотрела в зеркало, нашла, что выгляжу хорошо.
Мы были с мамой в церкви (Преображенский собор), оттуда два
шага до Кирочной 12 (квартира Желтоножкиных), был стол, за столом
я сидела напротив Левы и его жены, пила их здоровье, улыбалась, но
на вольные шутки их шаферов реагировала с видимым неудовольст­
вием, так что, когда мы встали, и выходили, попрощавшись с хозяе­
вами, я услышала за спиной: «Хороша, но уж больно гордая». Лева с
женой были у нас с визитом, но не застали меня дома. На другой день
после Левиной свадьбы я сдавала биологию и получила единствен­
ную за весь курс «3» (удовлетворительно).
Левин брак оказался непрочным, Елена Николаевна была вдова,
значительно старше его, у нее были двое сыновей-школьников. Она
привыкла к широкой (материально обеспеченной) жизни, которую
Лева вряд ли мог создать. До меня это доходило через Черепановых и
Бориса, но меня это уже не трогало. Однажды Борис дал мне ключ от
их квартиры и просил зайти и оставить записку (он должен был ноче­
вать на полигоне), мать их Мария Ефремовна с дочерью Верочкой
уехали покормиться к родственникам). Я вошла в комнату, где жили
Лева с женой, их не было дома, и меня поразило, что на стульях валя­
лись предметы женского туалета: лифчики, панталончики, подвязки,
и мне показалось это так нескромно, так некрасиво, что я сейчас,
в своих лекциях иногда говорю молодым женщинам: «Не разбрасы­
вайте ваши вещи!»
Когда Лева развелся, я уже работала в Пушкинском Доме. Лева
пришел к нам «как старый друг», искал форм для общения со мною,
принес свои новые стихи, просил отзыва, но стихи были откровенно
слабые, вполне вторичные и сам Лева выглядел тоже тускло, у него
не было чего-то подлинно своего, никакого душевного контакта у нас
не получилось. Он женился еще раз, был с женой у нас, но это уже
было все равно, совсем безразлично, я даже не запомнила, как звали
его жену.
98

ej^>o^b 'Х.

А я вступала в новый для меня мир. Мой профессор Леонид Кон­
стантинович Ильинский предложил мне перейти на работу в Книж­
ную палату107 и хотя там нельзя было надеяться на хороший паек, я,
не задумываясь, подала заявление об уходе с работы в банке. Меня
отпустили без возражений, и вот я в Книжной палате. Она помеща­
лась на Фонтанке 20, в особняке, принадлежавшем в начале XIX века
семье Тургеневых108. Говорили, что лежа на окне в той самой комна­
те, где я работала, Пушкин написал оду «Вольность», имея перед гла­
зами дворец109, где был убит Павел I110. Я работала в газетном отделе
на втором этаже. В большой комнате с окнами на Фонтанку и на Ми­
хайловский замок на полках лежали стопками газеты со всего Союза,
странные негнущиеся коричневые и серые. В отделе уже было два
сотрудника: Надежда Григорьевна Богданова111 и Борис Иванович
Каплан112. С Надеждой Григорьевной я как-то осталась довольно от­
чужденной, а с Борисом Ивановичем мы быстро подружились. Он
был для меня нов и очень интересен. Маленький, черненький, очень
живой и подвижный Боб Каплан был поэт, стихи из него текли как-то
сами собой на все случаи жизни, были даже «на построение брюк
Филиппову113» (служителю, носившему тюки с газетами, брюки кото­
рого «оскорбляли общественную нравственность»).
Родители Каплана были в молодости цирковыми артистами, теперь
— мирные советские служащие без специальности114. Сам Боб кончал
университет и занимался у того же, что и я, профессора Ильинского.
Особенность Леонида Константиновича состояла том, что он единст­
венный из всех преподавателей литературы обратил внимание студен­
тов на первоисточник, на процесс работы писателя, на варианты, на
архивные данные. Для нас с Борисом Ивановичем работа в Книжной
палате была только переходной ступенью к Пушкинскому Дому, через
год открылась возможность быть зачисленными в Пушкинский Дом115.
Я вступила в самый благословенной период своей жизни.
По внутренней лестнице я поднимаюсь в большой конференц-зал
Академии наук116. Он похож на какой-то грандиозный склад. У окон
на невысокой подставке вздымается скелет гигантского мамонта, дип­
лодока117. Между его ног за крохотным золотым столиком, точно сбе­
жавшим из гостиной madame de Pompadoure в золотом шелковом
креслице сидит Боб Каплан. Мне навстречу выходит сам старший
Ученый хранитель Борис Львович Модзалевский118. Боже! Какая бо­
рода, чтобы вырастить это произведение искусства нужны годы забот.
* мадам Помпадур (франц.).

99

Чернова.

щсш игр,

чиіо

...»

Борис Львович приветствует меня и сажает за стол Достоевского в
кресло Полонского119. Здесь все мемориальное! Из-за составленных
в виде закутка шкафов выходит странный человек в рабочем халате и
с засученными рукавами, точно он только что занимался ремонтом
(а он действительно-таки занимался ремонтом каких-то мемориаль­
ных стульев). Это академик Нестор Александрович Котляревский120,
директор Пушкинского Дома.
Я зачислена по рукописному отделению. Мне объясняют, что на­
до делать. Мне дают папку уже разобранных писем, на которые надо
составить описание по определенной форме и упаковать каждую
единицу хранения. Борис Иванович пишет стихи «Под сенью дипло­
дока»: «В старинных комнатах мы шутим иногда...»121. Но в конфе­
ренц-зале работать трудно, так как здание не отапливается, а дело
идет к зиме. Склад остается в зале, а сотрудников пригласила к себе
на квартиру семья покойного академика А. А. Шахматова. Квартира в
том же главном здании Академии наук, какие-то верхние служебные
помещения. Нам, рукописному отделению, отдана столовая12“. Здесь
нас встретила вдова Шахматова и ее три дочери123. Был устроен моле­
бен, кропили святой водой, подходили ко кресту. 1920 год. Советская
власть! Почти невероятно.
Выдают первую в Пушкинском Доме зарплату, но Борис Львович
говорит, что принято отдавать ее на нужды Пушкинского Дома.
Отдаю. Но, как жить? Ничего прожила! Все равно зарплата очень
маленькая, живем все по формуле: «итальянцы люди бедные живут,
занимая друг у друга». Иногда, правда, делают и иначе. Разбираю по­
маленьку колоссальный архив поэта Полонского; много интересных
писем, задерживаюсь иногда после работы, сижу одна; в соседний
кабинет Бориса Львовича кто-то входит, слышу голос Модеста Люд­
виговича Гофмана124, он работает в Пушкинском Доме ученым храни­
телем, что это он такое говорит: «Борис Львович, мне нужны деньги,
устройте мне!» — «Голубчик, но как я Вам достану?» — «Я вам, т. е.
Пушкинскому Дому, продам шкаф!» — «Какой шкаф?!» — «Да, хоть
бы вот этот!» Я демонстративно громко шевелюсь и складываю бу­
маги. Разговор смолкает. Гофман — странный человек, он был и поэт
и историк, литературы (о нем есть сведения в Краткой литератур­
ной энциклопедии, том 2) и я знаю о нем не больше. Он был откро­
венно враждебен советскому строю, мечтал быть на Западе. Наконец,
в 1923 году именно его послал Пушкинский Дом за онегинскими
далее зачеркнуто: вдруг

100

рукописями в Париж125, но тем, кто его знал, было ясно, что он не вер­
нется. Так оно и вышло. Через год он стал хлопотать о том, чтобы
разрешили выехать и его жене Ольге Николаевне126. Хлопоты шли
долго, но наконец уехала и она с детьми127.
Пушкинскому Дому в 1919 году был передан особняк АбамелекЛазаревых на Миллионной улице128. Прелестный двухэтажный дворец
красного цвета с серыми мраморными колоннами. А какие интерье­
ры! Залы гобеленовые, шелковые, ситцевые! Внутренними перехода­
ми он соединяется с дворцом на Мойке («голубой и белый в медальо­
нах дом», как писал Всеволод Рождественский129). В этом здании
стали устраивать выставки, вечера.
Готовилась Пушкинская выставка. Я принесла отобранные для
экспозиции рукописи и раскладывала их в витринах, вдруг из стены
вышла женская фигура. Это была молодая женщина с живыми гла­
зами, неправильным, но интересным лицом. Я обалдело смотрела на
таинственное явление, привидение!? Но привидение заговорило:
«Давайте знакомиться, меня здесь приютили, я Анна Борисовна Са­
винкова, знаете, дочь того самого Савинкова130. Мне ненадолго
нужно укрыться, потом меня переправят, так что Вы о моем явле­
нии никому! Я думала, никого нет! Так никому!» Стена раскрылась,
она исчезла. Я не сказала никому ни дома, ни в Пушкинском Доме.
Потом я узнала, что в доме есть потайные сейфы, закамуфлирован­
ные под обоями, есть гардеробные помещения131, куда вели потай­
ные лесенки и где хранились целые шкафы шляп, перчаток, платьев
бежавшей заграницу княгини и верно хранимые ее личной горнич­
ной Зиной, которую Пушкинский Дом включил в свой штат для
уборки выставочного помещения.
В нижнем этаже с входом со двора после <19>21 года были выде­
лены квартиры для Шахматовых, Гофмана, И. Д. Кубасова132 и для
Евлалии Павловны Казанович133. Евлалия Павловна — одна из основа­
тельниц Пушкинского Дома, близкий друг семьи Нестора Александро­
вича, женщина гвардейского роста с красивым лицом; руки ее были
похожи на руки Медного всадника. Ее трудно было воспринимать как
женщину, а скорее как монумент. Она жила совершенно одна, к себе
никого не приглашала. Однажды Боб Каплан пришел к ней по какомуто делу, не застал дома и написал, конечно, стихи:
Развлеченье очень мило:
В руки взять лихое било

101

15. ѣ. Чернова. «Ч щши. пф, чмр щ/мы...»
И по крыше, что есть мочи,
От утра им бить до ночи.

Евлалия Павловна курила. Каплан добился запрещения курить
в рабочем помещении, Борис опять написал стихи:
.. .За ними статная Кларисса
Благоречивая из жен
Клянет несчастного Бориса,
Что дух табачный запрещен.
А виноват, конечно, он, все он,
Пиитишка безвестный,
Зато обычай богомерзкий
Неизгладимо изгнан вон.

На вечера приглашались разные писатели и поэты, кто решал, ко­
го приглашать, не знаю, но выбор был очень пестрый: читал Евгений
Замятин свой ярко антисоветский рассказ «Пещера»134. Читали Ни­
колай Тихонов и Всеволод Рождественский, читал Блок главу из
«Возмездия», читал даже Николай Клюев135, вдруг выступила группа
каких-то сугубо левых не то имажинистов, не то футуристов в даль­
нейшем ничем себя не зарекомендовавшая (помню среди них развяз­
но насмешливого Гришу Финкель... (Шмерельсона?136) и тяжелого,
молчаливого Григорова137). Выступление их должно было, видимо,
показать, что мы не чураемся нового, но, кроме конфуза ничего не
вышло: наша публика была обижена. После этого вечера Борис Ива­
нович как-то пожаловался, что его не приглашают выступить с автор­
ским вечером . Я, не подумав, выпалила: «Но, Боря, у Вас же так сла­
бо!» Борис Иванович побледнел, отошел, а через несколько минут
принес и молча положил записку:
Словами других не бей,
Душу чужую сомнешь,
Слово не воробей —
Вылетит — не вернешь!

Эти стихи Бориса Ивановича меня часто удерживали, когда мне
ужасно хотелось «сказануть что-нибудь этакое так прямо». Чтобы
показать, что я, может быть, просто не знаю его стихов, я пригласила
далее зачеркнуто: стихов
102

Бориса устроить его чтение у меня дома, пригласив для начала своих.
В кабинете у меня расселись на диване Сонечка Шахматова, Леля
Населенко, Зина Пушкарева138, в углу в кресле Николай Васильевич
Измайлов139, в другом — Петр Митрофанович Устимович140. Борис,
стоя у печки, вдохновенно читал, девицы хвалили. Потом пили в сто­
ловой чай с домашним кексом (к этому времени я умела печь пирог,
делать бисквит, печь кекс, делать коврижку и готовить любой обед).
В это время личный состав Пушкинского Дома был еще неясен и
текуч. На верхотуре у Шахматовых появлялись и исчезали какие-то
странные люди. Довольно долго «работал» (считалось, что он ведет
инвентарную книгу) отец Михаил Митроцкий141, протоирей и сторон­
ник патриарха Тихона142. После работы мы часто шли вместе: нам
было по дороге: мне в институт, ему домой (он жил где-то на Боль­
шой Посадской). Мы шли, конечно, пешком и беседовали; отец
Михаил считал, что отнимать у людей веками складывавшиеся рели­
гиозные представления жестоко и не умно, так как, по его мнению,
для огромного большинства людей нравственные понятия связыва­
лись с верой, а раз бога нет, значит — все дозволено. Когда я ему воз­
ражала, он кричал мне: «В прелести, в прелести!», что значило, что
меня прельщает дьявол. Словечко «быть в прелести» от отца Михаила
долго держалось во внутреннем лексиконе Пушкинского Дома. Не­
долго посидел у нас (он практически ничего не умел делать: ни читать
рукописи, ни писать карточки...) кроткий бывший студент какого-то
технического вуза Сергей Ковалев143 (у него были на шинели желтые
кантики), который собирался стать сельским священником, но снача­
ла ему надо было жениться. У него была знакомая девушка Катя (она
зарабатывала тем, что мыла бутылки), она любила его, готова была на
любой подвиг, а он сомневался, так как боялся, что не любит ее, и она
будет несчастна. Тихий, с грустными голубыми глазами Сергей Ива­
нович Ковалев выглядел совсем не от мира сего. Он совершил свой
подвиг, стал священником, что дальше, не знаю. От нас он ушел так
же тихо, как появился. Совершенно контрастен ему был молодой
Дмитрий Маркович144. Смуглый, с черными кудрями, пушистыми
усами, походкой кавалериста он тоже ничего не умел делать, но, по
крайней мере, ухаживал за дамами и рассказывал анекдоты мужчи­
нам. Мне он написал стишок:
Борис Иваныч Коплан верный
Хранитель муз и дядька их

103

б. і>.

-

«Я

щши пф, чиф ир/^нм...»
Вам написал весьма нескверный
И даже очень бойкий стих,
Но только Вы ему не верьте,
Оставьте эти мысли Вы.
Живите весело, беспечно,
Не забивая головы
заботой . Коль цветы пред Вами,
Не ожидая долгих дней,
Срывайте полными руками
Веселых первенцев полей.
Таков завет мой, а за это,
Вы Пушкинский воспомнив Дом,
Воспоминайте также в нем
И неудачного поэта,
Который кончил и затем
Подпишет просто:
Ваш Д. М.

Ну, вот, милый Митенька, и вспомнила Вас. Куда занесла Вас
судьба? Боюсь, что в дальнейшей заварухе Вы где-то уже сложили
Вашу удалую голову.
Наконец, в 1922 году Пушкинский Дом получил свое помещение
в доме на Тифлисской улице145. Здание долго ремонтировали и нако­
нец можно было переезжать. Приданием зданию эстетического вида,
а внутренним помещениям возможности стать музейными помеще­
ниями занимался Михаил Дмитриевич Беляев146.
Но это уже <19>22 год, а я совсем забыла, что давно ничего не
говорю о своем <Педагогическом> институте, а там тоже идет своя
жизнь. Уехали за границу Константин Дмитриевич Хилинский147
(древняя история), несколько позднее Александр Александрович Ва­
сильев148 (византинист). Он называл себя белым мустангом, так как
был, кажется, в мире одним из последних, если не последним визан­
тинистом. Потом он оказался в США, потом прислал письмо кончав­
шей институт Шуре Водарской149 и пригласил приехать к нему. По­
том я видела у подруги Шуры Водарской Киры Чирковой130 фото:
Васильев и Шура у своего дома-дачи, черный слуга моет роскошный
автомобиль. Позднее я встретилась с сестрой Васильева Надеждой
Александровной. Она была принята в Пушкинский Дом на какую-то
полугехническую работу. Нас филологов осталась совсем маленькая
* так в рукописи. — Е. Г.
104

'Темуоуь
группа. Занятия часто носили почти семинарский характер. Напри­
мер, Владимир Федорович Шишмарев151 вместо лекций по литературе
итальянского Возрождения затеял чтение самих произведений. Чита­
ли и комментировали Данте, принялись за Боккачио, и тут Шишмарев
смутился: девицы и такой нескромный текст, он дал понять, что, чи­
тая, можно кое-какие места пропускать. Но чистая душа Наташа
Грум-Гржимайло не умела пропускать. Она читала все, потом оста­
навливалась и удивленно говорила: «Этого, кажется, не надо было
читать!» Пришлось ее от громкого чтения освободить. Наташа ГрумГржимайло! Существо исключительное. На редкость некрасива: ху­
дая, с плоской грудью, редкими волосами и необычайными сияющи­
ми глазами. Науку она воспринимала как-то равнодушно: раз надо,
так надо! Пробные уроки дала плохо: не было контакта с классом.
Получив диплом, ушла в Ивановский женский монастырь. Очень рано
умерла (об этом мне сказал ее брат, с которым я познакомилась позд­
нее в Доме ученых152). Шишмарев прекрасно комментировал, делал
интересные сопоставления. Появились молодые преподаватели ино­
странной литературы Стефан Стефанович Мокульский153 и Михаил
Михайлович Рындин154. На первых порах их курсы особого впечатле­
ния не производили, но вот Виктор Владимирович Виноградов155 по­
тряс новизной и глубиной. Совсем молодой, чуть старше нас самих
(рождения 1895 года) Лингвист и литературовед Виктор Владими­
рович заставил заново взглянуть на литературный процесс. Он сам
вечно с кем-то спорил и дрался, и нас учил ничего не принимать как
догму, наука — это движение, вечных истин нет. Он был близок фор­
малистам, которыми нас пугали, но отличался от них и тоже спорил с
ними. Он был у нас только год, но для меня его значение огромно: я
стала больше читать журнальные выступления формалистов156; потом
в Пушкинском Доме я познакомилась с Эйхенбаумом и с Тыняновым.
Правда выступления Виктора Шкловского157 меня всегда приводили в
смущение своей парадоксальностью. С нами, взрослыми девицами, он
обращался, как товарищ, рассказывал, как ругался на заседании сове­
та в Университете со стариком Сиповским158, как до того заработался,
что не мог спать (и ему казалось, что в окно его комнаты на четвертом
этаже кто-то смотрит), заявлял, что он сам «полумертвец с душой
опустошенной». Мне он очень нравился, общение с таким человеком
стимулировало узнавать, обдумывать, творить.
В институте я впервые приобщилась к общественной деятельно­
сти. Меня избрали делегатом на 1-й общестуденческий съезд. Очень
105

Чернов

пф,

..»

сожалею, но точной даты не помню. Он состоялся в помещении Ин­
ститута инженеров железнодорожного транспорта159. Студенты съе­
хались со всего союза, поэтому от каждого вуза был один делегат.
Наш Педагогический институт представляла я. В огромной аудитории
открылся съезд, главным вопросом которого был вопрос о стипендии.
Брать или не брать? Приняв стипендию, студенчество признавало
право государства направлять на работу окончивших по своему ус­
мотрению. Оказалось, что очень многие этого права признать не
хотели. Оказалось, что студенчество у нас весьма разноцветное от
кумачевого до чисто-белого. Яростно, по-белогвардейски выступал
приехавший с востока некто Возилло (потом говорили, что правых
«не вывез и Возилло»); нечто народническое проповедовал Коля
Птицын (Ленинградский университет), одетый в белую косоворотку.
Сергей Павлович Жаба из Минска с моноклем и в крахмальном белье
доказывал юридическую незаконность государственного распределе­
ния. Один студент выступил с формулой: «Курица, которая сопротив­
ляется, может быть и не будет зарезана!», но большинство было за.
Рассуждали обычно практически: стипендия — материальная под­
держка, и не будут же меня снимать с работы, чтобы куда-то послать
(ведь все уже работают!). Я попала в секретариат (опять моя стено­
графия). Резолюцию приняли за стипендию. Выбрали постоянно дей­
ствующий Центральный общестуденческий комитет (ЦОК), пребы­
вающий в Ленинграде, председателем его выбрали Федю (Федор
Федорович) Рыбкина (Ленинградский технологический институт),
я — секретарь.
Материалы съезда, прежде чем их сдавать, необходимо было от­
редактировать. Это было поручено сделать мне и Роману Лазаревичу
Веллеру (Политехнический институт). Мы с ним над этой работой
просидели два воскресенья у меня дома.
Через год ЦОК собрал второй съезд, но после довольно трудной
процедуры избрания президиума. В председатели рвался Шалва Фи­
липпович Хеладзе, не помню (скорее не знаю), почему его не хотели
ни москвичи, ни ленинградцы; выбрали ленинградца Соколова Федора
Федоровича (он потом был председателем Ленинградской организации
общества «Знание») и тут наш съезд закрыли: вошли вооруженные
курсанты и вежливо попросили очистить помещение, что и было вы­
полнено. ЦОК самораспустился. Многих участников* съездов я потом
далее зачеркнуто: этих
106

встречала в разных местах, при разных обстоятельствах. Уже после
войны я обедала в кафе «Ленинград», рядом сидел мужчина, что-то
знакомое, я расхрабрилась: «Простите, вы — Пружан?» Испуганно:
«Откуда Вы меня знаете?» — «Вы были делегатом Консерватории?»
Успокоенно: «Ну, да, а Вы?» — «Пединститут». Повспоминали:
«Иных уж нет, а те далече...»
Летом перед V курсом (диплом) мы организовали поездку в Нов­
город. Из преподавателей с нами поехал Михаил Михайлович
Рындин. Думаю, что он согласился на это, потому что ехала наша од­
нокурсница — историчка Луя Воробьева (Лукия Фотиевна). Через год
она стала его женой. Железные дороги в то время действовали неве­
роятно плохо, ни о каком расписании не могло быть и речи, иногда
стояли в чистом поле и не останавливались на станциях. Так случи­
лось с нами на обратном пути, стоим в поле, кругом никакого жилья,
продовольствия почти ни у кого не было, я везла яблоки, которые мы
и грызли, приехала домой, по выражению мамы, «похожа на драную
кошку», но зато, какие впечатления! Мы видели довоенный, еще не
разрушенный Новгород. Я влюбилась в храм Феодора Стратилата, в
его внутреннюю роспись, внизу в темных лиловато-коричневых тонах
шли страсти господни, распятие, потом роспись светлела, а в куполе
сияла ярким золотом, освещая весь храм, — воскресение.
Мы были в Софийском соборе и видели в куполе необычного
Христа, с грозными бровями и не благословляющими, а угрожающим
перстом руки. Мы ходили пешком до храма Спаса Нередицы. Его
больше нет160, а это такая несказанная красота! Там работал в это
время художник-реставратор Николай Сычев161, он обратил наше
внимание на то, что на одной иконе Христос изображен с тонзурой,
то есть католическое влияние, возможно, участвовали итальянские
мастера.
Ездили в Юрьев монастырь, смотрели тайные исповедальни кня­
гини Орловой162 («...грешною плотию митрополиту Фотию...»163).
Ходили по мосту над Великим Волховом, были на вечевой площади.
Рядом со всей этой подлинной органической красотой не смотрелся
памятник 1000-летия России164.
Закончен институт, сдан диплом (о поэзии Фета по архивным
материалам по методу Ильинского); работа, конечно, пропала. Меня
оставили при институте165, но в сущности я уже весь последний год
жила работой в Пушкинском Доме.
107

í>. Чернова.

мр, wvp ир/мы..

На Тифлисской рукописное отделение поместили в длинной
галерее, два зала были посвящены музею (Пушкин), на площадке
лестницы был организован «флиртуар», т. е. место для приема по­
сетителей, стоял диван, кресла. Борис Львович получил большой
кабинет, где с ним вместе сидела его жена (вторая) Варвара Никола­
евна166, ведущая инвентарь (это официально) и обслуживающая Бо­
риса Львовича (неофициально): была приспособлена электрическая
плитка. Варвара Николаевна готовила завтрак, грела воду, чтобы по­
сле еды промыть великолепную бороду Бориса Львовича, всегда
имелся крепкий чай.
На Тифлисской я осознала, что состав работников двойственен:
значительная его часть, тоже, как и вещи, мемориальна. У нас был
Андрей Андреевич Достоевский167 (племянник), брат Гаршина, Вар­
вара Дмитриевна Комарова (Стасова) племянница Владимира Стасова
и сестра Елены Дмитриевны Стасовой (соратницы Ленина)168; Миха­
ил Дмитриевич Беляев брат нововременца и автора пьес Юрия Бе­
ляева169, Сонечка Шахматова, дочь академика; Николай Александро­
вич Пыпин170 (сын), Сергей Александрович Островский171 (сын); все
они172 приходили с дарами: рукописями, вещами, мебелью, к ним
примыкал Павел Евгеньевич Рейнбот173, передавший лицейский му­
зей174. Второй состав — работающий. Наиболее сановитым был в
рукописном отделении Николай Кирович Козмин175. О себе он любил
говорить: «Я член-корреспондент и кандидат в академики». Внешне
он необычайно походил на попугая: нос-клюв, на голове хохолок.
Про него был сложен стишок (о его диссертации):
На Надеждина Козмин все надежды возложил,
Но Надеждин Козмина безнадежно подкузмил.

Какими бы смешноватым он ни выглядел, знал он много, интере­
сы имел широкие, позднее он организовал у себя на дому группу
(я работала в ней) по сравнительному литературоведению, где прини­
мали участие многие ставшие позднее крупными учеными молодые
литературоведы, например, Борис Георгиевич Реизов176 (тогда еще
Реизянц).
В самом конце нашей галереи сидел (опять в шелковом креслице)
Борис Иванович Каплан, потом за мемориальным столом на обычном
стуле — я, потом Николай Васильевич Измайлов (Николай Василье­
вич Измайлов из всех нас был наиболее близок к руководству, хотя и
не входил в мемориальную группу, но он был близок с Гофманом,

108

Борис Львович с ним считался), потом за мемориальным бюро (ка­
жется Писарева) Евлалия Павловна Казанович, дальше Николай Ки­
рович Козмин, Варвара Дмитриевна Комарова; дальше к двери на
галерею сидели Варвара Борисовна Враская177 (родственница Нестора
Александровича). Потом пришла Мария Николаевна Мотовилова178.
Недолго поработал Борис Михайлович Энгельгардт179 (Борису Льво­
вичу он резко не нравился, «нам не нужны воздухоплаватели!»180). Не
имел постоянного места, но периодически появлялся Николай Ва­
сильевич Яковлев181. Не знаю почему, но этот человек был мне в
высшей степени неприятен, в его поведении всегда просматривалась
какая-то недоговоренность, а его манера улыбаться, кривя губы, так
что рот оказывался вертикально, была мне отвратительна. Он любил
подчеркивать, что он человек простой, что его жена крестьянка. Од­
нажды его жена зашла к нам на галерею и оказалась очень красивой
женщиной с изящной и благородной манерой держаться. Варвара
Дмитриевна, увидев ее, ляпнула что-то о вероятности ее незаконно­
рожденности и дворянских предках. Яковлев буркнул что-то и быстро
увел жену.
Был еще у нас Степан Александрович Переселенков182 человек
знающий, но несколько странный, всегда небритый и непричесанный,
мятый. Однажды во время болезни Бориса Львовича его назначили
заменить главного, он впал в «административный восторг», размахи­
вал руками и пытался давать какие-то несуразные распоряжения.
Библиотекой ведал Иван Андреевич Кубасов. Музеем — Михаил
Дмитриевич Беляев. В библиотеке работали Шахматова, Пушкарева и
Милютина183 в музее — Леля (Елена Панфиловна Населенко). Зачемто туда <в библиотеку> был приглашен Петр Митрофанович Устимо­
вич (бывший не то товарищ прокурора, не то прокурор); по молодо­
сти мы любили давать прозвища — Петра Митрофановича звали
«Дон Педро ди Устимец». Он был женат, жена часто устраивала ему
бурные сцены, бросала ему в голову флаконы духов, он приходил с
расцарапанным лысым, как ладонь, черепом. Садился в кресло и про­
износил: «А жизнь прекрасна как всегда!» Потом его назначили ди­
ректором Пушкинского Заповедника в Михайловском. Он, как все,
публиковал материалы. Его традиционный комментарий: «Пушкин —
великий поэт»; «Вяземский — известный поэт».
Характерно, что у Нестора Александровича не было кабинета.
И здесь, на Тифлисской, он ходил в рабочем халате, разбирал вновь
поступающие вещи, что-то чинил. Его ближайшим помощником
109

Чернова. «Я

пф, чпф ир/чш...»

был служитель Иван Федорович, бывший солдат, с суровым, корич­
невым, как на старых иконах, лицом. Они часто вдвоем усаживались
где-нибудь на ящиках около стремянки, покуривали и о чем-то бесе­
довали. Иван Федорович умер от рака еще раньше Нестора Александ­
ровича. Мы ходили на похороны, и я видела, что для Нестора Алек­
сандровича эта смерть — настоящее горе.
Задачи работающих сотрудников были различны: 1) описание
уже собранных материалов, 2) доставание новых, 3) публикации и
научные работы.
На Тифлисской я докончила описание колоссального архива
Я. П. Полонского. Может быть, потому что его поэзия меня никогда
особенно не увлекала и его архив мне показался в конечном итоге ма­
ло интересным, но Борис Львович затеял издание небольшого альма­
наха «Радуга»184, и высказал пожелание, чтобы я дала что-нибудь.
Ничего по-настоящему интересного я не видела, но желание началь­
ства — директива. Я нашла не вошедшее в собрание писем Чехова его
письмо к Полонскому, написала совершено ничего не значащий ком­
ментарий, так возникла моя первая печатная публикация185.
На смену архиву Полонского я получила архив Аполлона Нико­
лаевича Майкова186. Архив был тоже большой, его я уже не только
описывала (архив Полонского был раньше разобран Козминым), ар­
хив Майкова я разбирала уже сама. Среди писем мне попалось письмо
Майкова к П. А. Висковатову187, бегло просматривая его, я наткнулась
на фамилию Достоевский, стала читать и замерла: новое о Досто­
евском. Я переписала письмо. Засела с текстом по вечерам в Пуб­
личной библиотеке, читала все, что сумела достать о петрашевцах188,
изучала фурьеристов189, читала биографии близких к Достоевскому
петрашевцев, изучила письмо Белинского к Гоголю, читала показания
Достоевского. Пока я изучала материал, в нашем Пушкинском Доме
появился новый человек (не как сотрудник, а как исследователь,
пользующийся нашими архивными материалами), появился Аркадий
Семенович Долинин190 (настоящая фамилия Искоз). Мы шутили, что
его фамилия — дополнение к правилу о правописании з, с в предло­
гах низ, раз, воз, ис коз. Долинин читал спецкурс о Достоевском
в Университете и готовил сборник о Достоевском. О своей работе
над письмом Майкова я говорила Леониду Константиновичу Ильин­
скому, он сказал Долинину, Долинин пришел ко мне, я показала
так в рукописи. — Е. Г.

ПО

'Г'Х. ІЯ7Ч72/2
ему черновик статьи и письмо, он одобрил, посоветовал кое-что перередактировать. Статья была принята и опубликована в первом сбор­
нике «Достоевский»191 под редакцией Долинина. Статью заметили,
хвалили. Помню, как в наш флиртуар пришел Виктор Владимирович
Виноградов, вызвал меня, поздравил и сказал, что теперь ни одна био­
графия Достоевского не может обойтись без моей работы. В академи­
ческом собрании сочинений Достоевского сделана на нее подробная
ссылка192. Мне показалось, что я ступила на настоящую свою дорогу.
На гонорар я купила маме очки, а то она совсем не могла ни чи­
тать, ни шить. Бедная моя мама, она ничего не понимала в том, что
я делаю, ей была абсолютно чужда та среда, в которую я входила, и
ей хотелось как-то снова меня вернуть в свой мир. Однажды вечером
за чаем мама написала мне стишок:
У Каплана денег мало
У Сергея больше их.
Желтоножкин всех богаче
Вот и будет нам жених!

Это было так нелепо, так далеко от той жизни, которой я жила,
что я даже не стала спорить . Не знаю, зачем она теперь цеплялась за
меня, но она затаила надежду выдать меня за Бориса. Борис тоже хо­
рош, он всячески обхаживал маму, угождал ей, хотя на его прямое
предложение я ему ясно сказала «нет»: «Боря, я Вас очень люблю, но
я Вас не люблю». Не знаю, кому из них пришла в голову идея скло­
нить меня устроить торжественную встречу Нового года. Была елка,
горели свечи, было шампанское. Были за столом мы трое: мама, я и
Борис, витала идея: мы всегда будем вместе. На эту инсценировку
я ответила своей импровизацией: я сделала вид, что шампанское уда­
рило мне в голову, я села под елку и стала плакать, потом устроила
небольшую истерику, сердечный приступ. Пришлось меня уложить.
На попытку Бориса мне помочь я усиливала истерический плач. Спек­
такль провалился. Отношения с мамой становились все более натя­
нутыми. Она пыталась познакомиться с тем новым кругом людей, в
котором я жила, побывала на вечерах в Абамелековском дворце на
Миллионной, все выглядело очень почтенно, но ей это было неинтедалее зачеркнуто: только поняла, что не найду у мамы ничего, даже со­
чувствия

далее зачеркнуто: почти официальными
111

. Чернова. «Я цмАи. пр, чиф

..»

ресно, она не понимала, что можно посвящать жизнь изучению лите­
ратуры.
В 1923 году к дню смерти Пушкина Борис Иванович издал за
свой счет книжечку стихов «Стансы». После памятного заседания
Борис Иванович раздавал ее. Не знаю, как мог так жестоко высмеять
Бориса Ивановича Беляев. Он прочел серию стихов издевательского
характера:
Целую дюжину стансов
Боря Каплан написал.
В день, когда Пушкин скончался
В свет те стансы издал.

Возвеселимся, восплачем:
Мудр провидения план,
Пушкина нет, но остался
С нами бессмертный Каплан.

Был Херасков, Тредьяковский
И Хвостов Сардинский тан193,
Всех сгубил их рок плутовский,
Жив один Борис Каплан.

Борис был бледен, Иван Андреевич Кубасов подошел к нему и
сказал: «Беляев мать родную может высмеять»194. Потом все загово­
рили сразу, окружили Каплана, старались смягчить инцидент.
Вскоре Борис Иванович сообщил, что женится на Соне Шахмато­
вой. Мне он показал свое письмо к бабушке, в котором меня как-то
кольнуло место: «Она дочь академика Шахматова, она немного ниже
меня ростом и у нее золотая душа». Из всех сестер Шахматовых,
Сонечка была лучше всех. Во всех чувствовались черты дегенератив ­
ности: старшая Лиза195 (вышла замуж за инженера Копылова) была
тяжелая истеричка, младшая Катерина (Кот) была просто безобразна
и недоразвита.
В короткий период жениховства произошли неожиданные мета­
морфозы: оказалось, что Борис — татарин, потомок хана Коплы (те­
перь он писался с о, а не ¿г^). Сонечка оказалась тоже из татар: Ших
Ахметовы, когда они поженились, их принято было называть татарча­
тами. Они жили не у Шахматовых, а в квартире родителей Бориса на
Зверинской197.
далее зачеркнуто: свою книжечку

112

24/XI1983
Все, что я пишу в своих воспоминаниях проникнуто нелюбовью
к моей матери. Сейчас я подумала: а если стать на ее позиции? Она
родилась в 1870 году, вышла замуж в 1898 году (по тем временам
очень поздно), по-видимому, без любви к обожавшему ее с детских
(школьных) лет Борису Покровскому. Почему в Курске не нашлось
человека, которого она полюбила бы, мне неизвестно, может быть то,
что семья была разорена после смерти ее отца и прежние знакомые
отошли.
Став женой офицера и приехав в полк, она имела большой успех.
Ее выделяли командирши полка, она блистала на балах, отлично
танцевала, умела поддерживать разговор. Родился ребенок (это я), но
мною занималась тетя, а мама, оправившись после родов, сразу вклю­
чилась в водоворот прежней жизни. Среди поклонников был друг ее
мужа Юзик Бороздич. Поляки умеют быть обаятельными, а Юзик был
красив, ловок, мазурку они с мамой всегда танцевали вместе. Возник­
ла любовь, но в полку все на виду. Понял и муж. Смутно помню
разговоры о том, что Юзик должен ехать на родину и жениться. Но
Юзик не уехал и не женился. Тогда, видимо, отец и решил увезти
жену и значит уехать надо самому, т. е. рвать с полком и он ушел
в жандармы не по влечению души, а «только бы...» А каково ей?
Следовать за нелюбимым черт знает куда, симулировать благополу­
чие семьи; она не могла любить и меня: я — вылитый отец, она гово­
рила — бабушка Агата Ивановна. Она могла себя заставить обучать
меня, но любить? Она иногда срывалась и зло попрекала отца его
работой: «Ты мертва, героиня, мертва, не могу продолжать дальше
чтение, вот они роковые слова: „приговор приведен в исполнение“».
Это об учительнице-революционерке и это я должна была читать
отцу?
Я помню ночные истерики, среди которых звучали упреки отца, я
тогда не понимала, в чем. Во время этих истерик мама не хотела, не
могла выносить и моего присутствия.
В 1912 году летом, когда отец уже был очень болен, в Слепневе
иногда по ночам снова разражались бурные сцены и прислуга Ан­
нушка, которая жила с нами во флигеле, мне нашептывала утром, что
«папочка очень плакал и сильно упрекал мамочку». Я тогда не пони­
мала, за что?
113

15.

Чернов «Я

пф,

..»

С 1912 по 1914 год сразу после Слепнева отец лежал в госпитале.
И в это время возник Юзик Бороздил. Ни в 1910, нив 1911 году при
отце он не приезжал к нам. Теперь он появился. Летом 1913 года мы
не уезжали на дачу и я целыми днями дулась в крокет с Дэви, Колей и
сестрами Михайловыми. А вечером гуляла с мамой в Летнем саду, где
мы встречались с Юзиком. Отец умер в 1914 году в момент мобили­
зации. Началась Первая мировая война. Прийти к нему на похороны
его старые полковые друзья уже не могли; началась война; Юзик при­
езжал с разными поручениями и всякий раз бывал у мамы. Значит,
это было серьезно, значит, она его любила и все двенадцать лет ее
жизни с моим отцом была для нее каторгой? Может быть, я была для
нее вечным напоминанием? Так, как я пишу сейчас, я в 1916 году еще
не понимала, но я чувствовала измену своей матери памяти моего от­
ца и я сказала Юзику: «Не Люсенька и не Лелечка, а Елена Борисов­
на!» (выделив слово Борисовна'). После этого эпизода Юзик больше
не появлялся. Зачем мама пожертвовала своей любовью? Почему не
сумела тепло и откровенно поговорить со мною? Вероятно потому,
что между нами с первых дней моей жизни стояла стена отчужденно­
сти и слово долг было главным в мамином лексиконе.

114

\ емуаа&З
im-

Начало двадцатых годов для Пушкинского Дома было временем
массового накопления материалов: жертвовали сами, уезжая на Запад,
бросали просто в условиях поспешного бегства, отдавали на хране­
ние, надеясь еще, что все изменится.. ?
Иногда спасение архивов носило почти героический харак
тер. Стало, например, известно, что сын Льва Николаевича Толстого —
Лев Львович — уехал в Данию и что на чердаке его квартиры есть
какие-то бумаги. Командировали меня и Зину Пушкареву, благо мы
жили почти рядом с бывшей квартирой Льва Львовича. Забрались
мы на чердак, а чердак и есть чердак: голуби, кошки... в углу свален
какой-то бумажный ворох. Стали мы разбирать — письма Льва Льво­
вича к родителям, письма к нему Льва Николаевича и Софьи Андре­
евны, загаженные листочки, складываем в стопочки. Часа через три
появляется Николай Васильевич Яковлев, тросточкой шевелит ниж­
ние слои бумажной кучи и небрежно роняет: «Ну это уже cantitée
négligeable»*, т. е. собирайте то, что нашли, а остальное пусть пропа­
дает. Он уходит, а мы с Зиной еще часа два возимся над нижними
слоями и находим еще пачку писем Софьи Андреевны и ее дневник
с трагической записью, как она пыталась утопиться, так как «новый»,
«чертковский» Лев Николаевич был ей враждебен и чужд2.
Связанные веревочками папочки на своем горбе вынесли с
чердака и доставили в Пушкинский Дом.3 После этого и у меня, и у
Зины Пушкаревой появилась краснота и сыпь на руках и шее (лето —
платья открытые), пришлось ходить в перчатках и завязываться шар­
фиком.
вероятно, quantité négligeable (франц.} — нёчто, не стоящее внимания, то,
чем можно пренебречь (перен.).

115

15. "5. Чернова. «Я ь/лил^ пф,

..»

В еще худших условиях пришлось работать над
*
архива Михаила
Матвеевича Стасюлевича4. Крупный издатель (журнал «Вестник Ев­
ропы», сочинения классиков) Михаил Матвеевич вел огромную пере­
писку. После его смерти архив оставался в руках его дочери, больной
раком груди и в конце жизни психически ненормальной. Часть архива
была ею передана в Пушкинский Дом, но после ее смерти было неяс­
но, все ли она передала или есть еще ценные вещи. Послали меня и
Бориса Коплана. Зима, в комнатах стоит настоящий смрад: больная
женщина затыкала образовавшуюся на груди гноящуюся ранку тря­
почками, и эти тряпочки разбрасывала по всей квартире. Мы открыли
настежь окна и затопили печь, к печи сгребали тряпочки, а попадав­
шиеся книги и бумаги выносили в маленькую комнату у черной лест­
ницы, где больная хозяйка, по-видимому, не бывала. Сейчас литера­
турная энциклопедия пишет, что в Пушкинском Доме находится
ценнейшее собрание писем великих писателей к Михаилу Матвееви­
чу Стасюлевичу5.
Маленький архив А. Н. Апухтина6 нашла и доставила я. В доме, где
я жила, в той квартире, в которой мы жили до смерти отца, жила теперь
семья Рачинских. Я как секретарь комбеда знала всех, а с семьей Рачин­
ских по-настоящему подружилась. Семья была необычная: жена Ната­
лья Митрофановна Чайковская7 (из тех Чайковских) была не молода и
не красива, но не глупа и хорошо образована, прекрасно знала англий­
ский и французский языки. Во время Первой мировой войны была сест­
рой милосердия и на фронте вышла замуж за врача — хирурга Сергея
Борисовича Рачинского8 (из тех Рачинских). С точки зрения Натальи
Митрофановны, равноправие л/ужчины и женщины начинается с поло­
вой жизни: женщина имеет право на добрачные связи, а муж и жена
имеют права на внебрачные отношения. Я явно нравилась Сергею
Борисовичу, и Наталья Митрофановна его всячески поощряла. а меня
всячески привлекала в свой дом. Я даже; приняла: участие в ее передел
дческой деятельности. Литератор Владимир Азов?, организовал, дерево-’
дческую бригаду из дам из «бывших», знающих иностранные языки, к
сожалению, они часто не знали русского и у них появлялись «чер­
ные лошади» и «гостии» , вместо причастия10. Выяснилось, что Ната­
лья Митрофановна знакома с семьей Карповых, которая знала Апухтина
и владела даже несколькими тетрадями его стихов, которые они
готовы были передать Пушкинскому Дому. Наталья Митрофановна
* далее зачеркнуто: остатками
слово читается предположительно.

116

договорилась, что' я зайду к нйм; за материалами, и рассказала мне
романтическую историю их жизни.
Александра Валериановна Панаева11 была красива и обладала ис­
ключительным голосом, но петь в оперном театре женщине ее круга
считалось неприличным (например, певица Долина позволяла себе
выступать только с концертами в избранной аудитории). Для Панае­
вой был построен отцом свой театр12. В Александру Валерьяновну
был безнадежно влюблен поэт Апухтин, который посвящал ей мно­
жество стихов от лирических до шуточных. Среди ее поклонников
был красавец-гвардеец Алексей Николаевич Карцов13, он был на две­
надцать лет младше ее и все же добился своего: она вышла за него
замуж. Теперь они оба были глубокими стариками. Я пришла к ним,
они жили где-то на 8-й Рождественской (Советской); небольшая квар­
тира, две некрасивые дочери. Часть рукописей мне вручили сразу, а за
частью надо было пройти вместе с ними к знакомым, у которых вре­
менно были еще две тетради. Меня поразило поведение Александры
Валерьяновны и Алексея Николаевича: она, стройная, суховатая, с
лицом уже несколько напоминавшим печеное яблочко, держалась как
женщина, привыкшая к поклонению, а он, еще очень красивый, абсо­
лютно седой, с подлинной влюбленностью смотрел на жену. Она
стояла перед зеркалом, надевая шляпу, а он, взглянул на нее, потом
чуть подмигнул мне с видом: «Вот она какова, моя Александра Ва­
лерьяновна!» Пальто он не просто помог ей надеть, он подал его и
чуть-чуть как бы обнял за плечи, а потом он вел ее под руку так поч­
тительно-влюбленно, как мне бы хотелось, чтобы сегодняшний жених
вел свою молодую невесту.
Мы получили тетради, я передала весь небольшой архив в Пуш­
кинский Дом, а потом даже сделала небольшое сообщение об архиве
и поэзий Апухтина на одном из заседаний в Абамелековском дворце.
Недавно я получила книгу новую, издание , где опубликованы стйхй
Апухтина- в нее включёно стихотворение «О цыганах», из которого
Только первая глава была опубликована в дореволюционных издани­
ях, а все остальные вторая-пятая главы взяты из текста, полученного
от Карповых14.
В году <19>22 (?) меня командировали в Москву с рядом пору­
чений; Поезд 20-х!І СкрипяПще дырявые вагоны, никаких плацкарт,
и , -Д.
Толстой,: Д, R Полонский, Д. Ц. Апухтин. Избранное. «Моск..рабо­
чий», .1.982, — Црщі- ¿¡втора.

117

Чернова. «Я

чиф

..»

место берется с бою, получить верхнюю полку равнозначно выигры­
шу 200 тысяч. Грязно, заплевано, залузгано!
Москвы я не знала (и сейчас не знаю), приехала; как-то, спраши­
вая прохожих, добралась до Собачьей площадки, где жили Хенкины,
они меня приютили на несколько дней. Добыла от Бабенчикова15 его
архив фотографий знаменитых москвичей, познакомилась с москов­
скими учеными, но, не зная людей и места, сделала немного. Ужасно
хотелось домой!

Мои первые публикации дали мне право быть зачисленной в раз­
ряд молодых ученых и в Комиссию содействия ученым (КСУ)16, а это
давало огромные преимущества! КСУ находилась на набережной
Невы, там, где сейчас Дом ученых. КСУ 1) давала пайки, пайки были
разные в зависимости от заслуг: академикам больше, профессорам
чуть поменьше, а молодым еще поменьше17. Но и это было велико­
лепно: бывали мясо, рыба, консервы, мука, крупа и иногда даже шо­
колад! Поступали из-за границы посылки АРА18, из которых нам тоже
кое-что перепадало. Бывали и вещевые пожертвования из-за рубежа,
так я получила чудесные серые замшевые туфли, только чуть-чуть
поношенные, и совсем новые перчатки. Я до сих пор не научилась
ходить без перчаток, а в послереволюционные годы их не было, ста­
рые изношены. Я даже перешила папины замшевые перчатки по
своей руке. А тут новые и очень красивые перчатки!
2) КСУ организовало отдых ученых. Возник Дом ученых, столо­
вая, библиотека, вечера. В Царском Селе (кажется, уже тогда оно
называлось Детское19) был организован Санаторий Дома ученых
(Сандомуч)20. Я бывала там* много раз. Не могу рассказать о каждом
посещении в отдельности, они сливаются в моем сознании как радо­
стное открытие новых сторон жизни, как знакомство с миром пре­
красного и с новыми людьми, незнакомыми мне слоями общества.
Бедная моя мама! Мои новые впечатления, мои новые знакомые были
ей, увы! неприемлемы.
Первый раз я получила путевку в Сандомуч летом, кажется,
<19>22 года. Дача была на Широкой улице (теперь Вокзальная) близ­
ко от вокзала, это было двухэтажное здание и меня, как самую моло­
денькую, поместили на верхнем этаже в большой комнате, где было
далее зачеркнуто: раз восемь
118

нас человек шесть. Тогда мне никто и ничто не мешало! Я была сча­
стлива, что есть возможность отдохнуть на природе. Я радовалась
возможности узнать Царское. Знакомилась с людьми я тогда легко, за
столом, на веранде; выяснилось, что есть еще желающие изучить
Царское. Под водительством кривобокенького архитектора Сергея
Александровича Глазырина21 мы решили ежедневно совершать похо­
ды «после чая, без завтрака прямо к обеду!» Ах, эти утренние парки, в
те годы почти безлюдные! Увидеть впервые Екатерининский дворец,
Камеронову галерею, этот мягкий спуск от агатовых комнат к аллее у
озера, так и виделась располневшая к старости матушка Екатерина,
медленно идущая на прогулку.
На невысоком холмике тогда еще стоял бюст рано умершего на­
следника «Никса»22, еще на площадке стояли дискоболы, еще под Ка­
мероновой галерей был вольер, еще была статуя Ниобеи, а в Алексан­
дровском парке при входе на мостике стояли скульптуры китайцев и
китаянок в таинственно-манерных позах!
Мы облазали все! Мы были на Круглой башне (искусственные
руины у Орловских ворот) и в руинах «Шапель» уже на территории
Александровского парка; мы видели пирамиду над могилой любимой
собачки императрицы и лошадиное кладбище, видели сказочную из­
бушку на маленьком островке в Александровском парке, там любил
играть наследник Алексей23. Мы лазали на белую башню, где храни­
лись игрушки будущих властителей России. Поражало, что игрушки
были самые обыкновенные, такие, какие были у знакомых мальчиков:
лошадки, сабли, ружья. И книги были те же, что читали наши сверст­
ники! Но главное была красота! «О Царское Село, неповторимый
бред, который некогда завещан Аонидам!»24
Потом я нашла дорогу парком (соединители) до Павловска25 и
часто ходила туда. Лет пять назад я сняла дачу в Павловске, радова­
лась его красоте, но того первоначального почти мистического вос­
торга второй раз уже не могла пережить. Тогда меня особенно пора­
зил памятник Павлу I (новая Сильвия), на границе статуя Аполлона
Кифарета, потом аллея деревьев с темной листвой ведет к памятнику,
вот решетка с опрокинутыми факелами, узкая дорожка и вот площад­
ка и храм, плачущая белая женщина и надгробие: «Супругу благодете­
лю!» Поражало, как глубоко и тонко передано через искусство чувст­
во горя о безвременной потере в сочетании со знанием, что Павел был
убит с молчаливого согласия жены и по желанию сына.
далее зачеркнуто: женская фигура
119

ЦерноЗа. «Я

пф,

..»

До Сандомуча я знала узкий круг ученых-филологов, а тут были
математики и физики, биологи и инженеры и среди них уйма евреев.
Не знаю почему, но я имею свойство нравиться евреям. За мной сразу
стали ухаживать Лев Герасимович, Лев Саулович и Лев Иммануи­
лович (это на жаргоне Сандомуча называлось «созвездие Льва»).
Приехавший в Царское Михаил Дмитриевич Беляев встретил меня
в парке и сообщил потом моей маме, что «видел Аленушку в парке,
а за ней шли все двенадцать колен Израилевых!» Надо себе предста­
вить мамину реакцию!
Сандомуч жил весело. Сейчас в Домах отдыха нужен культра­
ботник, который должен выдумывать «мероприятия». Нам этого не
требовалось, мы все придумывали и осуществляли сами. Помню, поя­
вился в нашей среде Гликман с сыном Даней, и у нас быстро образо­
валась концертно-театральная бригада. Сыграли глупейшую пьесу
Азова, в которой я играла жену, устроили концерт с какими-то паро­
дийными песнями.
Я лежу вся в могиле сырой,
Вы живете в блаженстве с другой.
Мне досталися слезы, Вам — смех.
Ах, какой это трех!
Как жаль, что Вас уже нет.
Гляжу на Ваш я натрет,
Мне сердце терзает печаль
И теперь мне Ваш труп очень жаль.
Ах, услышав такие слова,
Закружилась моя голова.
Для любви я воскреснула вновь
И волнуется кровь!
Зачем же кровь волновать,
Не надо Вам воскресать.
Уж если Вы померли,
Так лежите спокойно в земле.
Ах, какой он ужасный изверг:
Во второй раз меня он отверг!
И с печатью проклятья на лбу
Я рыдаю в гробу.
И вовсе я не изверг,
А для того Вас отверг,
Чтоб больше любимой не врать
И опять заставлять умирать!

120

На мотив «Маруся отравилась»26. Или о чайке, убитой охотником.
Был даже гимн:
Слава Вам, о целители наши,
Якубовский, Лемберг, Эберман27.

Слава Клавдии, Инне, Елене
Не вмещаются отчества в стих,
Преклоните смиренно колени:
Масло, сыр, все исходит от них.
Слава всем вообще обсанатам,
Ну а дамам особый виват,
Как какао, они каждый атом
И в склерозных сердцах шевелят.
А кончив программу, мы хором
Грянем дружно под самый конец
Честь и слава несчастным актерам,
Днесь принявшим терновый венец.

Был год, когда одновременно со мною отдыхала Ольга Форш28,
она жила в соседней со мною комнате и по вечерам приглашенные
собирались на крыше веранды (лезть надо было через окно в комнате
Форш). Разостлав одеяла, мы слушали ее рассказы, планы, анекдоты о
современниках.
К нам в гости приезжала сама Мария Вениаминовна Юдина29, и
тогда старенький рояль гремел под ее мощными аккордами.
Отдыхал скромный мальчик Митя Шостакович30. Он охотно от­
кликался на просьбу: «Митя, сыграйте что-нибудь!»; он играл часами
в четыре руки с тяжелобольным (чахотка) Михаилом Михайловичем
Кучеровым31. Тогда никому еще не приходило у нас в голову, что
скоро будет значить этот мальчик для сов<етского> искусства.
В Сандомуче я познакомилась с работниками Эрмитажа Мацулевичами32, особенно было интересно общение с Жанеттой Андреевной,
она прелестно комментировала наше знакомство с искусством. Ведь
я в сущности была совершенно серая и без помощи такого умного и
эрудированного спутника, вероятно, многое просто не увидела бы!
121

Чернова. «Я щши. пф, чмф

..»

Екатерининский дворец был открыт для посещений, поражала
анфилада зал длиной чуть ли не в километр; двери из зала в зал были
расположены все в одну линию, так что фигура, появившаяся в самом
дальнем зале, выглядела, как портрет в золотой раме, который рос по
мере приближения. Мы видели Янтарную комнату, были в домовой
церкви. Мне особенно нравились агатовые комнаты, может быть по­
тому что они выглядели жилыми, носили очень личный отпечаток
Екатерины II на отдыхе, здесь верилось в тот облик императрицы, ко­
торый Пушкин нарисовал в «Капитанской дочке».
В то время был открыт для посетителей и Александровский дво­
рец. В нем постоянно жил в свое время Александр Ш и жил еще не­
давно Николай II, отпечаток его личности и был очень ярко выражен
в убранстве. Парадные комнаты отделены и наглухо закрыты, жилые
нарочито маленькие, очень скромно обставленные, сборная мебель,
диванчики, креслица. Ни картин, ни скульптур. В спальне — множе­
ство икон и иконок, полное отсутствие книг, в гостиной — на диване
рабочая корзиночка императрицы с грибком для штопки чулок(!),
очень много фотографий. Удручающее впечатление!
На окраине Александровского парка в 1913 году, к 300-летию
дома Романовых, был построен Федоровский городок33 (в честь отца
первого Романова Михаила Федоровича34). Городок деревянный в
стиле русских сказок — пестрые домики с затейливыми лесенками.
Переходы, дворцы. Был и каменный Федоровский собор (ныне унич­
тоженный). В 20-х годах в одном из залов устраивались вечера и
концерты. (Позднее здесь был расположен Сельскохозяйственный
институт.35) Теперь Федоровский городок уничтожен, место застрое­
но новыми высотными домами (сейчас, 1985 год, восстанавливается!)
Однажды во время моего пребывания в Сандомуче там (в Федо­
ровском городке) выступал Сергей Есенин36. Узнав об этом, я, конеч­
но, отправилась на вечер. Увы! Это был 1924 <год>, хотя я не помню
точно год, когда это было. Есенина я слушала впервые, и его чтение
произвело на меня сильнейшее впечатление какой-то внутренней
болью, которую ни подавить, ни скрыть нельзя. Я привыкла в Пуш­
кинском Доме к общению с «великими», а потому, не задумываясь, по­
сле концерта подошла к Есенину и попросила выступить у нас в Доме
отдыха. Есенин легко и охотно согласился, и мы договорились о дне и
часе. В 20-х годах поэтам не платили за выступления и их не надо
было регистрировать в концертном отделе Союза писателей.
* далее зачеркнуто: построек ХѴІ-ХѴІІ века

122

Вернувшись в Сандомуч, я радостно возвестила, что пригласила в
будущий четверг Есенина. И тут на меня напали: «Есенин, но ведь это
скандалист!», «Есенин — пьяница!» Господи, как это не вязалось с
впечатлением, которое произвела поэзия и манера Есенина на меня!
Наконец решили, что вечер будет, а мужчины заявили, что они коечто подготовят. К счастью, у меня нашлись сочувствующие, которые
вместе со мной готовили прием по-своему: мы убрали веранду цвета­
ми и купили большой букет белых роз.
В четверг пришел Есенин вместе с поэтом Всеволодом Рождест­
венским. Есенин в это время гостил у поэта Анненского-Кривича, сы­
на Иннокентия Анненского37. Наши гости пришли несколько раньше,
чем мы их ждали. Не в 19—, а в 19, когда у нас был ужин. Увидев гос­
тей, заводила «мужских активистов» географ Александр Васильевич
Королев38 очень развязно стал приглашать Есенина в их мужскую
комнату, где была приготовлена закуска и набор бутылок. Увидев
этот стол, Есенин резко* отказался и двинулся к выходу, я остановила
его, я так испугалась, что его обидели и что он, оскорблен<ный>, уй­
дет, и что это я его подвела... Есенин, видимо, все это почувствовал,
он остановился, улыбнулся: «Вот если бы меня угостили клубни­
кой...» На столе стояла глубокая тарелка клубники. Клубника была
моя (единственная роскошь, которую я себе позволяла — покупать
клубнику). Есенин присел за наш стол, сестра-хозяйка Клавдия Ива­
новна достала сахару и сливок. Инцидент был исчерпан (исперчен)39.
После ужина все собрались на веранде. Немножко почитал Всеволод
Рождественский, все ждали Есенина, и он читал щедро, читал разное.
Когда он читал: «Розу белую с черной жабой я хотел на земле повенчать...» я не выдержала и поднесла ему заготовленные розы. А он
читал еще и еще. Было ясно, что всех заворожило его чтение, даже
противные инициаторы «бутылочного» угощения стояли покоренные,
растроганные. Что-то родное, исконное, русское звучало в стихах,
что-то умирало и ничем нельзя было помочь, и никуда от этой боли
не уйдешь!
Вечер кончился, я пошла проводить поэтов, трудно было сразу
возвращаться в быт Сандомуча. Был чудесный теплый, теплый ве­
чер, «в небесах таинственно и чудно». «Ну кто же ложится спать в
такую ночь!» — сказал Рождественский, и мы повернули к парку.
Рождественского я знала давно (т. е. года два), я не раз встречалась с
далее зачеркнуто: повернулся

123

Чернов «Я

wp, чщо

..»

ним на вечерах Пушкинского Дома, потом неожиданно встретилась с
ним в доме моей приятельницы по Педагогическому институту Тани
Суровцевой, где бывала и Ирина Стукей41, на которой Рождествен­
ский позднее женился. Таинственно светились лунным светом поля­
ны, от земли подымались какие-то незнакомые ароматы, знакомое ка­
залось незнакомым, таинственным и поэты снова читали стихи, не
только свои, но стихи великих — Пушкина, Лермонтова, Блока42.
Я вернулась в Дом отдыха поздно, дверь уже была замкнута (зна­
чит было после одиннадцати вечера). Но я знала окошко в подваль­
ном этаже, через которое можно было добраться до вестибюля, ну,
что ж? Лезть, так лезть! Сняв туфли, я поднялась по лестнице и, ста­
раясь не шуметь, нырнула в свою постель. Когда я вышла к завтраку,
столовая была почти полная и пока я шла до своего места к столу ме­
ня сопровождало тихонькое: «Ды, ды, ды!» Значит, все знали о моих
ночных эскападах. Главное не смущаться: мне нечего стыдиться, мне
можно только завидовать! Я прошла к столу, ласково улыбаясь. Сле­
дующий день шел как будто обычно: сидели в саду, гуляли. Но во
время обеда (мы сидели уже за столами) ворвался отдыхающий Кон­
ский и завопил: «Есенин безобразничает в парке!» Меня точно по
голове ударили тяжелым. — «Что?» «Где?» «Как?!» И Конский рас­
сказал, что Есенин сидел рядом с Пушкиным, обняв его за плечи, на
знаменитом памятнике у Лицея и что с ним, horribile dictu , двое го­
лых парней! Что, насидевшись на памятнике, Есенин в сопровожде­
нии голых двинулся к вокзалу.
Именно это последнее из всего сказанного Конским услышала
Ольга Аркадьевна Шевелева43, наша «королева». В те годы в Сандомуче было принято, чтобы каждая смена выбирала короля, своего так
сказать владыку и представителя, наша смена выбрала Шевелеву.
Женщина-врач — чуть ли не первого в России выпуска, серебряная
седина, прекрасное русское открытое лицо и ласковые голубые глаза.
Шевелева была в восторге от стихов Есенина и от самого поэта,
услышав, что он идет на вокзал, она решила, что тут можно будет
еще раз с ним встретиться и она громогласно обратилась ко мне:
«Аленушка, пойдемте на вокзал!» Я пыталась убедить ее, что это не­
уместно, что с ним голые, но она упорно торопила меня: «Аленушка,
идемте, не бросите же Вы меня одну?!» Я понимала, что пускать ее
по-видимому, horribilis dictus — ужасная новость (лат.).
далее зачеркнуто: какого-то
124

одну было бы жестоко и небезопасно. Мы пошли. На платформе было
много народу, скоро должен был подойти поезд на Петроград. Не ус­
пели мы появиться, как нам навстречу появился Есенин, а с ним два
голых человека, на них были только «дикарские пояса» из полотенец.
Сам Есенин был одет вполне корректно, на нем были бежевые брюки
и красная шелковая рубашка с пояском, красивые замшевые туфли.
Увидев нас, Есенин заулыбался и пошел прямо на нас, а рядом труси­
ли голые. (Я не знаю, кто это был, говорили, что один из них был
Михаил Голодный44, но я ничего не могу утверждать.) Ольга Аркадь­
евна разулыбалась, здороваясь с Есениным, а рядом голые расклани­
вались и щелкали босььми пятками, я готова была сквозь землю про­
валиться, но, к счастью, подошел поезд, и голые полезли в окна, так
сказать, в подтверждение их неприятия условностей культуры. А Есе­
нин остался. Предложил Ольге Аркадьевне посидеть на скамейке в
сквере у вокзала. Это были очень приятные полчаса (а может быть
40-50 минут??). Есенин рассказывал о себе, о своей литературной уче­
бе, он не считал себя самородком (самоучкой) без школы, без пред­
ков. Оказывается, он хорошо знал теорию и труды великих предшест­
венников и современников. Не только знал, но умел профессионально
оценивать.
Смешно и зло рассказывал он о Мережковских45, как-то двойст­
венно говорил о Клюеве46, с любовью и преклонением говорил о
Блоке. Рассказывал, что, приехав в Ленинград, выйдя с вокзала, стал
спрашивать прохожих, где живет Блок и как к нему пройти, и вдруг
оказалось, что никто не знал, где живет Блок, а некоторые не знали
кто это Блок! Наконец нашелся знающий, и Есенин пешком пошел на
Пряжку. Подробно говорил о встрече, об участии Блока, не просто по­
слушал, а захотел помочь, послал к Городецкому.* Ольга Аркадьевна
была счастлива: «А Вы не хотели идти, ах, Аленушка, Аленушка».
Вскоре я вернулась в Петроград, вечером я любила гулять по на­
бережной. Как-то я шла от Литейного моста в сторону Летнего сада,
когда издали увидела знакомую фигуру Есенина, он, видимо, также
меня узнал и замахал шляпой. Мы встретились, присели на каменной
скамейке, он собирался ехать на юг, мечтал о Персии, говорил, что у
него много нового, предложил зайти к нему, он жил на углу Гагарин­
ской (ныне Фурманова) у старого знакомого47, ему хотелось почитать
далее зачеркнуто: Было ясно, что Есенин понимает свое место на русском
Парнасе.

125

■.

^cfHùêa. «Я Ь!лил^ пф> ww ир/пн&...»

мне стихи. Но тут во мне сыграли все старые пружины моего воспи­
тания: «порядочная девица не заходит к одинокому мужчине». Я веж­
ливо отказалась, сославшись на обязанности, время и т. п.
В 1925 году я работала в рукописном отделе Пушкинского Дома.
Я не умею опаздывать на работу, а в тот день я пришла первой, еще
до начала рабочего дня. Вдруг меня вызвали к телефону. Говорили из
гостиницы «Англетер», сообщили, что у них останавливался поэт
Есенин, что ночью он кончил жизнь самоубийством48, что остались
бумаги, очень много бумаг, рукописи стихов, что просят кого-нибудь
приехать. Пока я говорила, приехал Николай Васильг
евич Измайлов, он и поехал в гостиницу «Англетер».
Л
А я сидела, как пришибленная. Измайлов привез пап(
ки рукописей и отдельно предсмертное письмо (стихи) Есенина. Это был обрывок серой оберточной
бумаги, примерно такой формы; характерным Есе­
нинским уставом было написано знаменитое «До сви­
дания, друг мой, до свидания»,49 написано оно было кровью, и кровь
была еще красной.
На похороны я не пошла.
Роковым в моей жизни оказался 1924 год. Летом я, как обычно,
отдыхала в Доме отдыха ученых. На этот раз я получила место на
Московском шоссе, в бывшей даче доктора Эбермана50. Здесь обычно
жили люди пожилые и заслуженные. На этот раз там был Анатолий
Федорович Кони51. Дамы за ним ухаживали напропалую, он пома­
леньку острил. Однажды принесли бланк анкеты, которую он должен
был заполнить. Михаил Дмитриевич Беляев стоял рядом и следил за
его работой. Слышу диалог. Беляев: «Анатолий Федорович, почему
же в графе „пол“ у Вас черта?» Кони: «А потому, мой милый, что уже
ни черта». Был Владимир Владимирович Майков52, двоюродный пле­
мянник поэта, маленький старичок с тремя парами очков и с огром­
ной супругой, строго наблюдавшей за его поведением. Была и прият­
ная молодежь: прехорошенькая Наташа Садикова, по прозванию
Перетта (по сходству с мраморной девушкой с разбитым кувшином53)
(Есть французское стихотворение о девушке и кувшине, где она носит
имя Перетты: «Pérètte, sur sa tête, portant un pot au lait, bien posé sur un
coussinet...»*54) Были братья Болдыревы — Николай, Василий и
младший Александр55. Николай был серьезный, женатый человек и
«Перетта с кувшином молока на голове / Поверх платка...» (франг].}

126

в саду чаще всего сидел за правкой корректур; Василий — «юноша
30 лет», заявлявший, что ему не к чему жениться, так как его брат же­
нат и, живя с ним, он имеет все преимущества семейного быта и сво­
боден от трудностей психологических. Младший, по прозвищу
Крошка, был милый огромный младенец, единственный филолог из
математической семьи Болдыревых. Кажется, именно от Крошки я
услышала впервые стихи о бедном Ваверлее.
Пошел купаться Ваверлей,
Оставив дома Доротею.
Берет он пару пузырей
С собою плавать не умея.

Но ах, судьбы несчастный рок, рок, рок
Хотел нырнуть он головою
Но голова тяжеле ног,
Она осталась под водою!
Жена, почувствовав беду,
В том убедиться захотела.
И ноги милого в пруду
Она, узрев, окаменела.

Прошли года и пруд зарос,
И заросли кругом аллеи,
И лишь торчит там пара ног
И остов бедной Доротеи.56

Я с удовольствием играла часами в крокет. Еще в институте я
любила крокет и недурно играла, а теперь я стала вполне чемпионом.
На крокете я познакомилась с моим будущим мужем. Тогда это был
почти мальчик, хотя ему было 23 года (он был на год младше меня).
Он был студентом консерватории, работал в Публичной библиотеке и
носил громкую в литературных кругах фамилию Гиппиус Евгений
Владимирович57. Он был явно беден, даже на парадный концерт он
пришел в своей толстовочке. Сначала мы ссорились с ним на крокете,
потом я стала прислушиваться к его игре. Утром, когда дача пустела,
он садился за рояль и упорно работал. Меня удивляли книги, которые
он читал, — о живописи конца XIX — начала XX века. Я была уве­
рена в полном к нему равнодушии и была сама удивлена, что мне
неприятно его ухаживание за Наташей Садиковой. Намечалась экс­
курсия в Пулковскую обсерваторию, записались и я, и Садикова, и
127

É.

Чернова. «Ч

пф, чпф

..»

Гиппиус. А я взяла и не поехала, причина была серьезная — экскур­
сия совпадала с днем именин моей мамы, и я знала, что она обидится,
если я ее не приеду поздравить. Когда я вернулась, я увидела, что
Евгений Владимирович огорчен: «Зачем вы уехали?» Стало ясно, что
tête à tête с Наташей их не сблизил, а развел. Теперь он был весь
нацелен на меня, а мне было с ним и интересно и радостно, так как
наши вкусы перекликались, наши интересы совпадали, наша оценка
окружающего мира не всегда совпадала, но в главном была близка.
Меня привлекала его интеллигентность, наследственная, привитая с
детства, меня привлекали его хорошие манеры мальчика из хорошего
дома. Мы много ходили вместе по паркам, и эти прогулки носили
особенный лирический характер. Мы могли молчать и это не было
скучно.
Мы вернулись в Петроград и стали встречаться, обычно он захо­
дил за мною в Пушкинский Дом, и мы пешком шли через Неву, мимо
Дворца или через Марсово поле. Я не приглашала его к себе, я знала,
что он не понравится маме. В Пушкинском Доме надо мною уже под­
трунивали. Евгений Владимирович получил кличку Синдетикон
(клей). Осенью было великое наводнение. Я уходила из Пушкин­
ского Дома, когда уже была залита набережная. Евгений Влади­
мирович за мною не смог зайти, так как в их доме залило нижние
этажи, и он помогал Борису Владимировичу Асафьеву58 спасать книги
и бумаги и перетаскивал их к себе на верхний четвертый этаж (Боль­
шая Конюшенная, теперь улица Желябова, дом 25).
По набережной идти было нельзя, вода стояла очень высоко,
Невский до Садовой был залит, деревянная торцовая мостовая плыла,
больно ударяя по ногам. Кстати, по-видимому, Пушкин не точно опи­
сал наводнение, или наводнение 1924 года отличалось от того, кото­
рое было 100 лет назад. Пушкин пишет: «Нева вздымалась и ревела,
котлом клокоча и клубясь»59. В 1924 году Нева не ревела и не клоко­
тала; она пухла, поднималась почти безмолвно.
У нас, на Песках60, все было благополучно. На другой день Евге­
ний Владимирович с утра явился ко мне домой, он беспокоился, как
я добралась, и мы пошли с ним вместе в Пушкинский Дом и видели
те разрушения, которые наделало наводнение, ужасно было видеть
Летний сад со сломанными деревьями, поваленными статуями, у
Зимнего дворца лежала какая-то парусная лодка, воткнувшаяся носом
свидание {франц}.
128

в разбитое окно. В Академии наук были серьезные увечья. Востоко­
веды хранили рукописи в помещении нижнего этажа главного здания,
сейчас они выносили эти рукописи, мокрые, склеившиеся, их надо
было разбирать по листочку, сушить, реставрировать.
Рассказывали анекдоты, например, академик Щербатской61 (вос­
токовед) жил с матерью, древней старушкой, в знаменитом академи­
ческом доме на 8-й линии62, в нижнем этаже. Увидев, что в комнату
хлынула вода, он посадил мать на шкаф и подпирал его своим могу­
чим телом, пока не схлынула вода. В Пушкинском Доме разрушений
не было, потерь не было63. Жизнь сразу вошла в русло.
После наводнения Евгений Владимирович пригласил меня зайти
к нему и познакомить с его мамой. Не без волнения я входила впер­
вые в этот дом. Меня приняли в гостиной-кабинете. Большая комната,
два окна, занавешенные коврами-палас, огромный ковер на полу, диван-оттоманка, тоже покрытая ковром, три шкафа с книгами, рояль,
фисгармония, письменный стол.
Нас встретила Елена Васильевна (мама). Когда я сейчас подво­
жу итоги своей длинной и трудной жизни, я вспоминаю Елену Ва­
сильевну как самое светлое, самое прекрасное человеческое существо,
встреченное мною. Елена Васильевна внешне выглядела необыкно­
венно. Очень стройная и худенькая, она была увенчана копной яркокрасных волос, на ее очень белом лице сверкали огромные ярко-го­
лубые глаза. Она была чистокровная немка — Элла Вильгельмина,
переделанная на русский лад в Елену Васильевну. Она была очень при­
ветлива со мною, предложила чашку чаю и пригласила заходить, и я
заходила, дорога на Конюшенную стала привычной. Мама сердилась,
что я где-то пропадаю, а не иду сразу домой. Чтобы как-то выкрутить­
ся я даже выдумала, что хожу к профессору Нарбуту64, и он лечит мою
расшатавшуюся нервную систему. Я предупредила Таню Нарбут, так
что мои приятельницы были в курсе. А я измучилась совершенно, я
понимала, что мама и Гиппиусы несовместимы. Были минуты, когда
мне казалось, что лучше всего было бы мне умереть, помню, я вышла в
одном платье на двор Пушкинского Дома и яростно глотала снег, что­
бы простудиться, но ничего, даже насморка не получилось.
Был обыкновенный рабочий день. Я сидела на галерее за своим ра­
бочим столом, когда мне шепнул Борис Иванович, что ко мне пришли.
Я вышла в вестибюль, стоял Евгений Владимирович в пальто, ничего не
говоря, он снял с вешалки мое пальто и всунул меня в него. Взял крепко
под руку и вывел на улицу, у двери стоял извозчик, мы сели. Молча
129

Чернова, «Ч ^ши. и/р, чкр

..»

доехали до районного загса (здание бывшего дворца великого князя
Сергея Александровича на Невском угол Фонтанки65), там нас ждала
Елена Васильевна и еще кто-то (свидетели), нас сразу ввели в соседнюю
комнату, задали традиционные вопросы. Я отвечала как-то механиче­
ски, запомнилось только, что на вопрос о фамилии Евгений Владими­
рович, не задумываясь, ответил: «Общая, Гиппиус». Мы вышли, сели
на извозчика и поехали на Конюшенную. Елена Васильевна нас на­
кормила обедом. Так я вышла замуж. Но надо было ехать домой, и я
приехала, меня била дрожь, когда я сообщила о случившемся. Я легла
в постель. Мама молчала и вид у нее был трагический.
В Пушкинском Доме, наоборот, решили, что ничего плохого не
произошло, но что надо организовать церковный брак: загс в этой
среде не котировался.
До церковного брака мы с Евгением Владимировичем жили раз­
дельно, каждый у себя. Свадьба состоялась в декабре. Венчали нас в
церкви недалеко от Мариинского театра66, я сшила себе белое платье
(из летней материи, но ее чуть-чуть прошили шелковыми нитками и
оно выглядело очень нарядно), была фата, цветы, были белые туфли,
а мой бедный жених взял напрокат черный костюм, так как, кроме
толстовки, у него нечего было надеть.
В церкви собрались все мои пушкинодомцы. Михаил Дмит­
риевич Беляев был посаженным отцом, он заехал за мною на хорошем
извозчике, посадил меня и мальчика с иконой, им был Коля Воронин,
сын Надежды Алексеевны Нелидовой-Ворониной, который тогда жил
вместе с мамой. Пел хор, «Гряди, гряди, голубице моя...» Мой шафер
был Николай Васильевич Измайлов, а Женин — его товарищ по кон­
серватории Коля Чашников. Было много цветов, я принимала по­
здравления и раздавала кусочки фаты моим незамужним сослуживи­
цам, Леле Населенко, Зине Пушкаревой... Потом пили шампанское в
правом притворе церкви. Потом Евгений Владимирович посадил меня
на извозчика и мы поехали домой на Конюшенную.
Написала и вдруг спохватилась: что же это получается, я дошла
до 1924 года, года болезни и смерти Ленина и ни слова об этом не на­
писала. Я хочу быть честной, меня эти события не волновали. Я не
любила Ленина, однако мне были отвратительно неприятны злобные
подхихикивания над Лениным и советской властью, которыми гре­
шили Модзалевские (Борис Львович Модзалевский всегда говорил,
далее зачеркнуто: Мама у меня на свадьбе была, но ни слова поздравления
нам не сказана.

130

например, не пролетарии, а проклетарии), особенно старалась Варвара
Николаевна. После смерти Ленина тело его было помещено в мавзо­
лей, а там вдруг прорвало фановые трубы, и Варвара Николаевна с
улыбочкой декламировала:
Под грохот пушек и мортир
Спустили Ленина в сортир.

Я понимала, что Ленин — это серьезно и воспринимала происхо­
дящее скорее трагически, я не сочувствовала его политике, дважды
я горько рыдала из-за принятых им решений: это, во-первых, Брест­
ский мир. Трудно поверить, что немцы «просто так» провезли Ленина
через свою территорию, в воюющую с Германией Россию. Значит,
было дано обязательство, захватив власть, открыть фронт. Мне же ка­
залось роковой ошибкой открывать фронт немцам. Шел ведь уже
<19>18 год, четыре года именно Россия воевала, а союзники отсижи­
вались, ходила в русской армии песенка про военные действия на
Западном фронте: «От Мааса до Арраса мы взорвали два фугаса, от
Шантильи до Верден тоже все без перемен». Французский посол
Палеолог все четыре года войны только требовал от русских нажать с
востока, и наша армия нажимала, теперь немцы были истощены, если
бы русская армия не открыла фронт, а просто без нажима оставалась
на месте, союзники, несомненно, совсем быстренько закончили <бы>
войну в 1918 году (ведь они закончили ее победой и без нас!), зато не
было бы измены нашей страны союзникам, не было бы иностранной
интервенции, русское офицерство не устраивало бы своей «белой»
армии и не было бы массовой эмиграции. Мне кажется, меньше про­
лилось бы русской крови, меньше злобы и ненависти копилось в душе
людей.
Второе, что меня возмутило — это роспуск Учредительного соб­
рания67. Принцип диктатуры* был мне неприемлем. Ленин не хотел
делить власть даже с революционными партиями. Он был единолич­
ный вождь.
Мою идейную позицию того времени исчерпывающе точно оп­
ределил заведующий отделом высшей школы Юсуф Карапетян: «То­
варищ Покровская порядочно честный работник!» Не энтузиаст, не
комсомол, не партия. Чтобы быть честным работником, надо было
браться за то, что безотносительно к политике считаешь полезным
далее зачеркнуто: партии

131

Чернова. «Я

мэ, чмо

..»

и нужным*. В студенческие годы я активно работала в Ликбезе,
вместе с группой студентов участвовала в организации первой школы
рабочей молодежи Петроградской стороны, в которой все преподава­
тели — были студенты <Педагогического> института. Я преподавала
в младшей группе русский язык, а так как занятия были вечерние, мне
приходилось ночевать в общежитии института, так что иногда по не­
сколько дней я не ночевала дома. Моя работа в Пушкинском Доме
была мне дорога, так как это было сохранение и изучение величайших
культурных ценностей народа — нашей великой литературы.
Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей Ро­
дины, ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правди­
вый и свободный русский язык. Нельзя верить, чтобы такой язык не
был дан великому народу68 (Тургенев. Стихотворение в прозе).
Но как случилось, что главной любовью и поддержкой в моей
жизни стала для меня именно литература? Как и когда она вошла в
мое сознание? Первым и в мои дошкольные годы определяющим был,
конечно, отец. Папа знал Пушкина и Гоголя наизусть. Он читал и
разыгрывал для меня пушкинские сказки и «Руслана и Людмилу».
Цитаты из Пушкина из него вылетали как-то сами собой в приложе­
нии к окружающему его обществу: сплетничают «дамы» в гостиной, а
у папы реплика: «Муфелиха, Шантыриха, сватья баба Бобариха».
Сказки Жуковского он знал тоже наизусть (особенно я любила сказку
про Ивана-Царевича и серого волка), папа читал сказки и тут же по
ходу рассказа рисовал иллюстрации. По Жуковскому он поставил в
офицерском собрании живые картины.
Гоголя нельзя пересказывать своими словами. Папа любил читать
наизусть «Ночь под Рождество», а я знала наизусть мою любимую
«Майскую ночь». Мама покупала мне добродетельные книги сначала
«для младшего», потом «для среднего» и, наконец, «для старшего» воз­
раста. Сначала, помню, была «Птичница Агафья», «Ларька-Геркулес»,
«Подкидыш»69. Мама учила меня читать стихи «с выражением», но,
увы, подбирала она стихи по чтецу-декламатору, по их «идейной»
направленности, а не по художественным достоинствам. Ей нравилось,
когда маленькую Люсеньку ставили на стол, и она читала:
Лишь за то, что она христианкой была,
Что богов изваянья не чтила,
Никогда фимиамов перед ними не жгла

далее зачеркнуто: для народа

132

И на празднества их не ходила,
Ее претор казнить приказал
ит. д.

Среди них попадались и хорошие вещи, например, «Белое по­
крывало» Михайлова70, но сколько мусора!
Потом, когда я поступила в институт, на моей полке в книжном
шкафу появилось полное собрание сочинений Чарской (мамины по­
дарки). Были все книги про институток: и «Записки институтки», и
«Княжна Джаваха», и «Люда Власовская», и «За что?» и т. д. Были и
исторические ее романы: и «Газават», и «Паж цесаревны», и «Сарынь
на кичку». Мне выписывали литературный журнал «Задушевное сло­
во»71, где тоже первую скрипку играла Чарская. Мама со мною ни
одной книги не прочла (читала безотказно тетя) и даже не спросила,
понравились ли они мне.
Папа в первый год моего учения в институте подарил мне одно­
томники Пушкина, Гоголя, Лермонтова. Лермонтова я полюбила сама
позднее, уже в старших классах, я не помню, чтобы отец цитировал
Лермонтова. У меня были басни Крылова с картинками, но почему-то
я их не любила, хотя некоторые знала наизусть.
Великую русскую прозу тоже вводил в мой обиход отец. Он по­
казал мне в книжном шкафу полку, где стояли классики (издания
Маркса приложение к «Ниве»72). Начала я с Гончарова, примерно с
одиннадцати лет. В Петербурге я сразу сильно заболела, меня пичка­
ли креозотом и теоколом, температура не спадала, кашель по ночам,
думали туберкулез. Приходилось лежать, и папа читал мне; помню,
как он читал мне Гончарова «Фрегат Паллада». А Тургенева уже я чи­
тала ему вслух в 1912 году летом в Слепневе. Знакомство с Толстым,
Достоевским и Чеховым — это уже вуз. Позднее, когда я стала пре­
подавать литературу, то каждый раз непременно перечитывала про­
изведение, которые надо было «проходить». Так «Войну и мир» я
перечитала 18 раз. Идя в класс, надо иметь свежее переживание про­
изведения, да и великие писатели потому и велики, что каждый раз
находишь в них нечто новое, ранее незамеченное.
Папа покупал мне еще книги о природе. Была у меня любимая
толстая книга, в которой наглядно давались первые представления
о мире, географические сведения, интересные рассказы о путешест­
виях, о бурях, самумах, пустынях, пещерах со сталактитами и ста­
лагмитами, о разных народах и обычаях. Я эту книгу перечитывала
133

много раз, помню ее уже в Чите, читала ее, поправляясь после тифа,
слабенькая, едва держала книгу в руках. Но над ней можно было
мечтать.
Тетя покупала мне книги, главным образом на французском язы­
ке. Помню Гектор Мало «En famille» и «Sans famille» , Вальтер Скотт
во французском переводе. Кроме того, она подарила «Маленького
лорда Фаунтлероя» и «Леди Джен»73.
От папы еще во Пскове я получила в подарок «Рейнеке лис хитродум» (препарированный для детей Гетевский «Reinekefox» ), а в
Чернигове — сказки Гримма74, которые я зачитывала до дыр. Не пом­
ню когда папа принес сказку Ершова75 «Про Конька-Горбунка» с ри­
сунками Самокиш-Судковской76. Как я любила эту сказку! Я знала
ее наизусть. До сих пор испытываю к ней нежное чувство, а многие
места, неожиданно для себя, цитирую; например: «Только, чур, со
мной не драться и давать мне высыпаться».
Забавно, что с Жюлем Верном, Фенимором Купером, Стивенсо­
ном я познакомилась для сына взрослой женщиной. Ему я читала
очень много; все, что любила сама, и то, что он просил меня, что нра­
вилось его товарищам. Читала даже Буссенара77.
В Петербурге выяснилось, что требования к знанию иностран­
ных языков значительно большие, чем были в Закавказском институ­
те. Мама решила пригласить учительницу. На счастье в соседней
квартире жила семья Костецких. Старшая дочь вдовы Костецкой Еле­
на Иосифовна78 недавно кончила Николаевский Сиротский инсти­
тут79, потом ездила для усовершенствования в Париж в Сорбонну и
теперь могла по вечерам приходить ко мне. Мне с ней было интерес­
но. Это не был репетитор, уроки я готовила без нее, она приносила
мне новые книги, и мы обсуждали прочитанное. Были Гюго, Дюма,
Виньи, позднее Роллан, Барбюс, сборники стихов. Но главное — она
познакомила меня с Шиллером. Шиллера нужно читать в 16 лет,
когда готов верить во все высокое и прекрасное. Я прочла все его
драмы, даже «Валленштейн», любила «Жанну д’Арк» и особенно
«Марию Стюарт». До сих пор не без волнения читаю иногда сама
себе монолог Марии Стюарт из второго акта. С Диккенсом у меня
странные отношения. Я до сих пор не могу заставить себя прочесть
«Записки Пиквиккского клуба». Прочла его несколько сентименталь­
ные романы «Крошка Доррит», «Оливер Твист», «Давид Коппер«Семья» и «Без семьи» (франц.) — романы Г. Мало.
** «Рейнеке-лис».

134

фильд», но особой привязанности к нему не испытала. Правда, в
блокадные дни в Ленинграде мы с Женей80 прочли «Давида Коп­
перфильда» при свете коптилки.
В нашем доме получали много газет, их подавали обыкновенно к
утреннему чаю. Папа пил свой стакан очень крепкого чая и просмат­
ривал все газеты, и «Новое время», и «Речь»81, и даже «Петербург­
скую газету»82 (газета для кухарок, газета-сплетница). Мама после чая
брала какую-нибудь из газет (только не «Новое время») и просматри­
вала ее. Если я была свободна, она просила меня почитать ей. Я назы­
вала заголовок, мама говорила «да» или «не надо», и я читала, а она
обычно шила или что-нибудь штопала.
Я с раннего детства хорошо знала политическую ситуацию в
стране. Знала о дебатах в Думе, знала лидеров партий, имена минист­
ров, послов иностранных держав. Папа, если приходили его товари­
щи, любил комментировать события, так что я знала разные точки
зрения на происходящее. К сожалению, с 1912 года отец слег в боль­
ницу, в 1914 году умер, и я осталась в сущности одна перед лицом не­
вероятно сложных событий. Когда началась Первая мировая война, я
кидалась на газеты, мучительно переживала неудачи нашей армии,
позор распутинщины. Грозные события революции пришли, когда я
была еще совсем девчонкой , но в какой-то мере подготовленной к их
восприятию.

А теперь вернемся к хронологическому изложению событий моей
жизни. Итак, я стала Гиппиус.
Гиппиусы — немцы83, я первая русская жена в семье. Гиппиусы —
ученые немцы, их подлинная немецкая фамилия von Hikst**, т. е. по­
русски Жеребцовы, за ученость их фамилия была переведена на латынь,
и они имели герб с белой лошадкой на голубом поле. В 1924 году были
живы: Владимир Васильевич84 (отец моего мужа) литературовед,
преподаватель Тенишевского училища, плохой поэт (мы как-то нашли
на антресолях тетради его стихов и там были перлы вроде: «она
далее зачеркнуто: очень еще молодой, но не совсем хотя и, несомненно,
очень однобоко

устаревшее написание немецкого слова Hengst (жеребец).

135

б.

Чefнo^a.

мр, чпф

..»

струилась сквозь одежды...». Он покинул Елену Васильевну и женил­
ся на своей бывшей ученице; Александр Васильевич85 известен как
личный друг Блока, сам он творчески не проявил себя. Он часто бы­
вал у Елены Васильевны, наконец, младший брат Василий Василье­
вич86; известный литературовед, умер он во время Отечественной
войны. Был еще один брат Лев Васильевич, но он умер очень рано,
оставив семью, которая жила с нами в одной квартире. Это семья Ма­
тильды Васильевны, родной сестры Елены Васильевны (моей свекро­
ви). Две родные сестры были замужем за двумя родными братьями,
чтобы обойти церковный запрет, пришлось венчание организовать в
двух церквях в один день и в один час. У Матильды Васильевны, ко­
торую принято было называть тетя Моня, было трое детей: Лева, Ири­
на и Герман. Лева был очень неуравновешенный юноша с довольно
странными фантазиями. Была ярко-рыжая Ирина и дефективный Га­
рик. Сразу столько родни! Тети Монины дети относились ко мне с
любопытством, тетя Моня ласково, Владимир Васильевич никак не
отреагировал на наш с Женей визит к нему и его молодой жене (у них
в роду развод был принят: еще прадед мужа Вильгельм был в разводе,
дед, Василий Вильгельмович тоже, наконец, Владимир Васильевич.
Теперь-то я знаю, что если в семье родители были в разводе, то моло­
дая пара имеет 30% за то, что и она расторгнет свой брак, а если и дед
был в разводе — то % = 70. Тогда я ничего не знала и радовалась сво­
ему счастью). Елена Васильевна и Матильда Васильевна решили, что
меня необходимо приодеть. Мамина теория «хорошему все хорошо»
и «попа и в рогоже знают» их не убедила. Рядом в квартире жила
знаменитая в то время портниха Зинаида Ефимовна Манэ. Елена Ва­
сильевна давала уроки музыки ее младшей дочери Дифе (Юдифь) и
попросила Зинаиду Ефимовну сшить мне платье. Это было первое в
моей жизни сшитое настоящей портнихой платье. Оно было просто и
элегантно. Темно-синее, прямое, со складками, в которые были наши­
ты белые пуговки. Я почувствовала себя элегантной. Мама подарила
мне свою старую беличью ротонду, из которой под руководством
Зинаиды Ефимовны мне сшили беличью шубку и шапочку.
Я знакомилась с друзьями Евгения Владимировича. У нас стали
бывать Олег Римский-Корсаков87, Павел Петрович Вальдгарт88, Юрий
Зандер, они вместе учились в Консерватории, а у нас дома устраивали
небольшие концерты: двое на рояле, один на фисгармонии. Мы с Ев­
гением Владимировичем часто бывали на концертах в филармонии,
бывали и в опере, хотя и реже. Жизнь входила в привычное русло.
136

И вдруг однажды я вернулась с работы и неожиданно застала
Евгения Владимировича совершенно убитым: его в 24 часа уволили
из Публичной библиотеки. История была некрасивая: на собрании
сотрудников Евгений Владимирович крикнул сотруднице О., выбран­
ной делегатом на какую-то конференцию и получившей делегатский
билет: «Что, получила желтый билет?» Ужас в том, что у него с этой
девушкой были близкие отношения до его брака, и услышать имен­
но от него такую фразу было вдвойне оскорбительно. Она заявила ди­
рекции и результат немедленно! Мне было страшно стыдно за него,
но Евгений Владимирович был такой убитый, такой пристыженный,
такой испуганный, что мне пришлось его успокаивать. Мы теряли его
хотя и небольшую, но все же зарплату. Я представила дело так, что его
уход из Публичной библиотеки — это к лучшему: работая, он тянул бы
с окончанием Консерватории, терял бы время, а теперь он сможет
взяться за дело, быстро сдать экзамены и начать дипломную работу.
Мы с Еленой Васильевной принялись наводить экономию, добы­
вать средства: ее уроки, мои мелкие публикации. Евгений Владими­
рович тоже получил в Консерватории работу концертмейстера опер­
ной студии и усердно репетировал с будущими исполнителями их
арии из «Кармен». Помню, к нам домой приходил репетировать бу­
дущий Хозе, он ужасно смешно фразировал: «Сердце мое (очень мед­
ленно) точно пуля» (ровно) и выкрик «поразил!»
И все же с деньгами было трудновато, впервые в жизни мне при­
шлось столкнуться с учреждением, называемым ломбард: Елена Ва­
сильевна заложила ящик со столовым серебром. Потом бывали дни,
когда мне приходилось закладывать платья и пальто, иногда нужно
было выкупить одно пальто, а для этого приходилось заложить дру­
гое, тут же в ломбарде сняв его с плеч. Я узнала унизительную тол­
котню в очередь к приемщику, долгое ожидание в кладовой, где
выдавали выкупленные вещи. Но были чудесные вечера, когда мы
с Женей рассматривали наши художественные сокровища. У нас бы­
ло собрание русских портретов (издание Великого князя Николая
Михайловича89). Был комплект журналов «Столица и усадьба»90, бы­
вали и новые книги, мы готовы были последнюю пятирублевку от­
дать за новую книгу. Тогда в старую книгу несли множество книг,
и они стоили по нынешним ценам гроши. Сидеть рядом на диване и
Желтый билет давали проституткам. — Прим. автора.
далее зачеркнуто: какие-то

137

Чернова. «Я излила

чмф ьр/чны...»

рассматривать вместе какого-нибудь нового Дюлака91, а Елена Ва­
сильевна наигрывает что-то романтическое...
Весной оказалось, что я беременна; беременность оказалось тя­
желой, открылась неукротимая рвота, неудачный старик-врач уло­
жил меня в постель, рвота не прекращалась, я ничего не могла есть и
превращалась в тень. Странное ощущение, когда кажется, что жизнь
из тебя вытекает тонкой струйкой, не больно, не страшно... Окру­
жающий мир с его заботами уходит куда-то далеко, когда мне очень
осторожно сказали, что умер Нестор Александрович Котляревский ,
которого я очень любила, я не огорчилась, я и сама была вне жизни.
Приглашенный ко мне новый молодой врач потребовал немедленно
делать аборт, если хотят сохранить мне жизнь. Не помню, как меня
везли в специальную больницу на Невском у Московского вокзала,
помню, что Женя нес меня на руках вверх по лестнице, потом были
процедуры, потом операционная, потом начала возвращаться жизнь, я
стала реагировать на окружающее, помню даже засмеялась, когда са­
нитарка, зайдя в палату, спросила: «Кто тут из гепию?» (ГПУ). Так
она восприняла мою фамилию. Потом меня перевезли домой, я начала
учиться ходить, это сначала плохо получалось: голова вылезала впе­
ред, а ноги не слушались. Евгений Владимирович решил летом зара­
ботать, Б. В. Асафьев помог ему устроиться в фольклорную группу
для сбора материалов на Севере. Ехали Анна Михайловна Астахова92
и Наташа Колпакова93 — словесники и Евгений Владимирович и Зина
Эвальд94 — музыковеды. В нашем доме появился фонограф, ящик с
валиками и труба. Женя получил обмундирование — накомарник
(шляпа с непроницаемой вуалью) и кожаные перчатки. Пушкинодомцы сняли мне комнату в Пушкине и договорились, что хозяйка меня
будет кормить и за мною присмотрит. Мне было ужасно тяжело рас­
ставаться с Женей, но я понимала разумность его решения, поэтому
я только втихую плакала, но не возражала.
Мама помогла мне поехать проводить пароход, на котором уез­
жала экспедиция, потом она же перевезла меня в Пушкин. (Елена Ва­
сильевна уехала в деревню, в Струги Красные, где она привыкла про­
водить лето.)
В Пушкине я довольно быстро стала набирать силы, сначала
выходила в садик у дома, потом добиралась до парка, а потом стала
* далее зачеркнуто: дал роковой совет
Он умер 12/У 1925 года. — Прим, автора.
138

нормально гулять по парку. От Жени шли письма (как жаль, что все
они, как и все довоенное, погибли!). И вот, наконец, — они возвраща­
ются! Но я была неожиданно обижена: Женя написал, что приедет не
один, а со своей коллегой Зиной Эвальд. Зачем после стольких дней
разлуки нужен нам посторонний человек? Но я решила не показывать
вида, посовещавшись с хозяйкой, мы решили устроить парадный обед:
свежие овощи, бульон, бифштексы, клубника с сахаром и со сливками.
Наша встреча с Женей вышла не такой, какой мне мечталась, Зина мне
не понравилась, в ней было что-то властно самоутверждающее, некра­
сивая, она была старше не только Жени, но и меня на три года.
Вскоре я вернулась домой в Ленинград, началась нормальная
трудовая жизнь, но когда я пришла в Пушкинский Дом, то почувство­
вала, что климат как-то изменился, не было больше Нестора Алек­
сандровича, Борис Львович был хозяином. Формально числился
директором Сергей Федорович Платонов, но он даже не заходил в
Пушкинский Дом, полноправно распоряжался заместитель директо­
ра Модзалевский. Его центральная установка — никакой научной,
литературоведческой работы, только публикации с комментарием.
При Несторе Александровиче все понемногу занимались научной
работой. Даже моя первая статья не была публикацией письма Май­
кова к П. А. Висковатову, а статьей «Достоевский и петрашевцы».
Сам Нестор Александрович писал статьи, одна из его последних ра­
бот была в своем роде сенсацией. Она называлась «Тихая ночь Досто­
евского»95. Я присутствовала на первом чтении в помещении мит­
рополичьего дома на Фонтанке (потом там была Центральная библио­
тека)96. Работа была в основном о Достоевском 1880 года, последнего
года жизни, его размышления о современных ему событиях, о рево­
люции и ее неизбежности: «И царя убьют?» — «Да, убьют!» Из док­
лада выходило, что Достоевский знал лично революционеров и даже
помогал им. Сейчас это очень похоже на работы Игоря Волгина97, но
тогда это было буквально потрясением. Работу переписывали, соби­
рались в частных домах, читали ее, обсуждали. Я достала нашему с
Евгением Владимировичем знакомому (по Сандомучу) Королеву
Александру Васильевичу текст, мы с Женей были у него на вечере,
где снова читали статью Нестора Александровича, среди гостей Ко­
ролева помню академика Василия Васильевича Струве98.
Теперь Модзалевский старался пресечь эту деятельность. Помню,
как он громко, на всю галерею рукописного отделения сказал Борису
Михайловичу Энгельгардту: «Мне воздухоплавателей не нужно!»
139

15. £>. ЦсрноВа. «Я щши. мф, ч/ѵр

..»

Энгельгардт ушел из Пушкинского Дома, но с научной работой рас­
правиться было труднее. Николай Кирович Козмин («член-коррес­
пондент и кандидат в академики», как он любил говорить сам о себе)
объявил научную группу по сравнительному литературоведению. Из
сотрудников Пушкинского Дома немедленно вступила в группу толь­
ко я (Николай Кирович произвел меня в секретари), потом вошла
Мария Николаевна Мотовилова, членами группы были Борис Геор­
гиевич Реизов (тогда еще Реизьянц), Михаил Михайлович Рындин
(профессор университета), Стефан Стефанович Мокульский, Надень­
ка Егорова (первая жена Буса Васильева99); бывал Берков100 и многие
другие. Собирались у Николая Кировича дома на улице Марата 30,
Два раза в месяц по воскресеньям. Собрания были очень интересные,
всегда был основной доклад, его обсуждение, а затем информации о
новых статьях, публикациях, происходил обмен книгами, Николай
Кирович, несмотря на свой вид старого попугая, очень умно и толко­
во вел заседания, умело стимулировал высказывания, привлекал но­
вых людей. В группе Николая Кировича я взялась за Евгения Сю101.
Это писатель почти необъятный: у него множество романов и все по
1000 страниц. Я читала Сю, критику на его произведения, картотека
росла (когда я кончила первую статью «Литературная судьба Евгения
Сю в России», она занимала ящик письменного стола). Сначала я чи­
тала доклад, потом вносила дополнения и исправления по замечани­
ям, потом писала текст для публикации. Статья была опубликована , а
в 1929 году — отдельной брошюрой (см. Литературную энциклопе­
дию102). А я уже принялась понемножку за следующие части, условно
одна из них мною была названа «Достоевский и Сю», а другая —
«.. .принципы романа-фельетона».
Модзалевскому деятельность группы Козмина была в высшей
степени неприятна, он пытался ее игнорировать и по своей старой
привычке рассовывал сотрудникам кому; письмо;, кому четверостишие
с предложением подготовить к публикаций;в альманахе • «Радуга»;
Я тоже что-то публиковала, но делала это без интереса и души я даже
сейчас не помню, например, что я публиковала — письмо Полонского
Чехову или Чехова к Полонскому. Комментарии в этих «Радуга^»
были элементарными. Устимович, например, писал: «Пушкин — ге­
ниальный поэт», «Майков — известный поэт».
ч ;
Евгений Владимирович был тоже очень занят: расшифровка фо­
нограмм, подготовка их^к изданию и .одновременно работа ¡ над
* далее зачеркнуто: внутри университета

140

дипломной работой. Не помню, по каким соображениям он выбрал
Вебера103. Он анализировал музыкальные произведения, и с удоволь­
ствием мы с Еленой Васильевной слушали его игру. Но произведения
о Вебере почти все были на немецком языке, а Евгений Владимиро­
вич, немец чистых кровей, не знал немецкого языка, и мне приходи­
лось переводить огромное количество. Зато его диплом выглядел
весьма солидно: обширнейшая библиография и отличные цитаты в
тексте. Защита прошла отлично. Диплом был в кармане, руки развя­
заны. Летом <19>27 года мы отправились в длинное путешествие.
Евгений Владимирович получил назначение поехать на Кавказ для
сбора национальной и русской песни. Он ехал с Зиной Эвальд, я ехала
с ними104. Вместе мы доехали до Тбилиси (не могу сказать, что пре­
бывание в одном купе с Эвальд доставляло мне удовольствие). Поезда
ходили далеко не идеально, под вагонами жили беспризорники, на ос­
тановках надо было закрывать окна, иначе можно было лишиться
своих чемоданов; беспризорники очень ловко выуживали их через
окна. В Тбилиси мы пробыли очень недолго, я походила по близким
сердцу местам. Побывала в своем институте (он уже стал единой тру­
довой школой), поднялась на фуникулере на гору Святого Давида (так
я привыкла ее называть в детстве). До боли родные, любимые места!
Зина осталась в Тбилиси заканчивать подготовку маршрута, а мы
с Евгением Владимировичем отправились в Батуми. Поезда на Кавка­
зе ходили, можно сказать, без расписания. Если говоришь кондукто­
ру, что поезд опаздывает — он отвечает: «Почему опаздывает? Какиенибудь два часа!»
Из вагона я впервые в жизни увидела Черное море, и это было
прекрасно. В Батуми мы остановились в гостинице, но сразу начали
поездки по окрестностям, чтобы нанять мне дачу. Съездили в Чакву,
Кабулети, но это было явно не то. Наконец, мы приехали в Зеленый
мыс. Там на платформе нас<встретил мальчик-подросток. Он подошел
к нам и спросил, не хотим ли мы снять дачу, он мог бы помочь. Мы
объяснили, чего мы хотим, и он привел нас к даче, где был маленький
домик, который хозяйка хотела сдать. Домик был на площадке, на
горе, откуда был вид на Батуми, на море, а вниз шла дорога к морю.
Домик мы сняли, Женя прожил один день и уехал в Тбилиси, а дальше
далее зачеркнуто: мы вместе поехали в Царское Село, в Сандомуч, отды­
хали, веселились, гуляли, единственно, что беспокоило — это материальные
трудности: оба мы зарабатывали очень мало (мне — 59 р.)

141

предстояло ездить по Грузии и Армении. Я осталась одна. В большом
доме хозяйки жила семья приезжих из Москвы: отец, мать и две доче­
ри-студентки; они все скопом начали меня опекать, меня включили на
пищевое довольствие, правда, при условии, что я тоже буду ездить на
рынок. Дочки повели меня на море и стали учить плавать, но у меня
это не выходило. До 27 лет я не знала иной воды, кроме ванны.
Я охотно залезала в теплую морскую воду, но бултыхалась у берега и
особенна любила лежать на самом берегу, смотреть на беспредель­
ность моря и, как я тогда выражалась, «сливаться с природой». Я хо­
дила пешком в соседние курортные места, ездила в Батуми на рынок.
Там рядом с местными дарами природы — виноградом, фруктами,
овощами продавали массу контрабанды, которая шла из Турции. Тут
была косметика, ткани, обувь. Но это было мне не по карману.
По вечерам я любила сидеть на горе и смотреть на огни Батуми и
мечтать о далеких странах.
Однажды на пляже я встретила Всеволода Рождественского, он
был в Зеленом мысу проездом в Коктебель. Мы прошлись с ним
по парку, повспоминали поэтические вечера, и вдруг поздно вечером
он возник у моего домика и усиленно просил разрешить войти. Но я
довольно резко отказала ему. Потом мы встретились с ним в Ленин­
граде — оба оказались на Дворцовой площади, стояли и любовались
на отремонтированный Зимний дворец. Таким прекрасным я его ни­
когда не видела, ведь при царе он был выкрашен целиком (вместе
с колоннами) в темный красный мясной цвет105. Мы обошли тогда
дворец, но о встрече в Зеленом мысу не вспоминали.
В конце августа приехал Евгений Владимирович и был поражен,
какая я стала черная, он попытался посидеть на пляже, но немедленно
обжегся и больше на пляж не ходил.
Мы подсчитали наши финансы, они были весьма скромными, но
мы решили лучше поэкономить на еде, но поехать из Батуми на авто­
бусе до Турецкой границы по берегу моря. Все деньги мы разложили
по конвертикам, на что они предназначались, последний конвертик
содержал пятаки на трамвай в Ленинграде. Благословляю эту чудес­
ную поездку! Море, горы, древние крепости, женщины в черных
покрывалах, какие-то необычайные танцы, какие-то таинственные
процессии, контрабандисты, осмотры.
Мы вернулись в Батуми, сказка кончилась. Мы ехали домой, еха­
ли, экономя копейки, при пересадке вещи и фонограф с пластинками
142

перетаскивали сами. Вот вскрыт последний конверт — мы едем по
Невскому на трамвае (тогда еще был трамвай) домой.
Елена Васильевна встречает, кормит, моет, я вручаю маленькие
сувенирчики с Кавказа ей и тете Моне.
Женя рассказывал очень интересно об Армении, они с Зиной бы­
ли в двух русских селах (старообрядцы, высланные при Екатерине II)
Еленовка и Ивановка. Там они записали стариннейшие напевы и поч­
ти неизвестные тексты. Когда они с Зиной попросили пить, им дали
стакан, они напились, а стакан был разбит как поганый.
Они побывали на озере Севан, Евгений Владимирович ездил в
монастырь (женщин туда не пускали), записывал старинные религи­
озные (православные) песнопения, его угощали кофе в маленьких
чашечках, когда в чашечках есть кофе, то сквозь него просвечивает
довольно нескромное женское изображение, но когда кофе допит, на
донышке ничего не изображено.
Расшифровка записей, разбор фотографий, приведение в порядок
дневников заняло много времени.
Мама пришла меня повидать и была поражена, до чего я черная.
Может быть, никогда в жизни я не чувствовала себя такой здоровой,
веселой, счастливой! Мы оба нашли свое дело, научились его неплохо
делать, чувствовать радость в делании, планы, планы...
Зимой я ездила в Москву, познакомилась с московскими лите­
ратуроведами. Особенно тепло ко мне отнесся Николай Петрович
Бельчиков106. Он облегчал мне проникновение в московские архивы
и библиотеки. Жила я в общежитии Дома ученых на набережной
недалеко от Крымского моста, обедала в Доме ученых и впервые
увидела директора Дома ученых Марию Федоровну Андрееву107.
Необыкновенно красивая женщина с осанкой королевы. Я знала ис­
торию ее отношений с Горьким, и все мои симпатии были на ее
стороне. Бывала на научных заседаниях, виделась с Иваном Мат­
веевичем Розановым10 , Григорием Осиповичем Винокуром109 и
Цявловскими110. Намечался обмен информациями группы Козмина
с москвичами.
1928 год. Снова беременность. Но теперь я уже была ученая.
Я занималась физкультурой, никаких лежаний, даже мыла полы, что­
бы усилить движение и физическую нагрузку. Протирала грудь оде­
колоном, чтобы ее укрепить. Я чувствовала себя хорошо, я очень
хотела иметь сына! Летом я поехала в Дом отдыха в Пушкин (КСУ),
жила я часть срока на частной квартире и только кормиться ходила в
143

Чернова. «Я излили. пф, ч/гр

..»

санаторий. Я очень много гуляла. Меня не смущала деформированная
фигура, я была счастлива, как никогда!
Сандомуч относился ко мне с какой-то особенной внимательно­
стью и заботой, меня провожали, мне покупали, меня снабжали жур­
налами и книгами. Только от Евгения Владимировича редко прихо­
дили письма (он был в Средней Азии). Каждый день, приходя в
столовую, я надеялась увидеть у своего прибора конверт, но конверта
не было.
В это лето меня навестил Юлиан Григорьевич Оксман111, он, как
всегда, приехал напичканный слухами и сплетнями. Торопясь и буль­
кая, он рассказывал, что первая книга «Тихого Дона» явно не может
быть произведением Шолохова112, шли варианты, кому принадлежит
авторство, вокруг собирались, ахали, спорили, соглашались. Кто бы
ни написал первую книгу «Тихого Дона», написана она великолепно!
Когда я вернулась домой, меня показали крупному врачу (из
Свердловской больницы113) и он установил, что положение ребенка
неправильное: голова вверху, зажата под ребрами, перспектива на тя­
желые роды. Мне зарезервировали место в Свердловской больнице.
В сентябре вернулся Евгений Владимирович, а в самом конце сентяб­
ря я попала в Свердловку. Роды, как и ожидалось, были трудные, око­
ло меня стояло три врача, нужно было торопиться: «Работайте! силь­
нее! интенсивнее!» Я понимала, что дело идет о жизни сына (почему
я пишу сына, тогда еще не было известно, но я так хотела сына!), на­
конец, последнее усилие, первый сдавленный крик нового человека;
измученную с уймой разрывов меня перенесли в палату. Блаженное
состояние: свершилось! Первая тревога: всем родильницам принесли
на кормление младенцев, мне не принесли. Скоро в палате пронесся
слух, что родился изуродованный ребенок, с заячьей губой и без нёба.
Сообщили мне, что это мой сын. Сообщили и Евгению Владимиро­
вичу, он видеть ребенка отказался. Пришла Елена Васильевна, мы
попросили принести ребенка. Да, он был с заячьей губой, да еще
двойной, то есть посередине висел кусочек губы, а по бокам были
два отросточка, когда он плакал, все части губы расходились в сторо­
ны. Самое же страшное, что в нёбе было отверстие, соединявшее по­
лость рта с носом, еда могла попадать в нос. Бедный мой малыш! Мне
он не показался ни отвратительным, ни страшным, а только стало его
ужасно жаль. Мы стали с Еленой Васильевной учиться его кормить.
Я энергично сцеживала молоко, а Елена Васильевна пока оно не ос­
тыло, вливала его в рот малышу, держа его почти в вертикальном

144

3. 1722
положении. Молоко надо сцеживать до последней капли, иначе оно
начнет иссякать, а малышу требуется все больше. У меня на груди
скоро появились два синяка, но сын был сыт, и нормально развивался.
Евгений Владимирович больше ко мне не приходил и уехал в
Москву. Елена Васильевна увезла меня домой. Первая кроватка ма­
лыша была организована в большом кожаном кресле, поставленном
рядом с моей кроватью. Евгений Владимирович, приехав из Москвы,
стал спать в кабинете. На столе у кровати был организован лазарет­
ный столик: все под стеклянными колпаками, что необходимо для
кормлений. Малышу не было еще года, когда ему сделали первую
операцию — зашили губу. Операцию делали в Стоматологическом
институте под руководством профессора А. А. Лимберга114. Я была
положена в больницу для ухода за ребенком. Особенно тяжела была
первая ночь после операции: малыш не спал, задыхался, я носила его
на руках, поддерживала голову, ему было больно. К утру стало легче,
он заснул, вздремнула и я. Пошло на поправку, сняли швы, делали
массаж губы, швы стали почти незаметны, заячья губа была ликвиди­
рована, но осталось самое страшное — волчья пасть, т. е. щель в нёбе.
Эту операцию Женечке делали, когда ему было два с половиной года
в страшную весну работы в Академии наук комиссии Фигатнера115.
Комиссия пересматривала весь личный состав академических учреж­
дений с точки зрения пригодности для работы в Советской Академии
наук. Каждый день в Большом конференц-зале на столе президиума
возникала стопка синих папок с личными делами. Плотный среднего
роста Фигатнер открывал заседание, его секретарь брал по одной пап­
ке и называл имя. Из зала на эстраду выходил названный, ему был
учинен допрос: «А что вы делали в феврале 1918 года?», «А с кем вы
были знакомы в Одессе?» Что бы ни отвечал вызванный, судьба его
была уже решена — он больше не будет работать в Академии наук.
От Пушкинского Дома пошел один Шестериков Сергей Петрович116
аспирант из Одессы. Мне было очень жаль Шестерикова: сосем один д
в Ленинграде, без перспективы. Мое сочувствие и попытки как-то ему
помочь вызвали у Сергея Петровича очень бурную реакцию — обо­
жание, влюбленность, любовь до гроба и требование адекватного от­
вета. Не буду отрицать, что и сама не была равнодушна, ведь наш
брак с Евгением Владимировичем был уже только формальным. Но
был сын, и это решало все. Были бурные объяснения, сомнения, но
все разом кончилось: Сергей Петрович был арестован, а затем очень
быстро отправлен в Соловки.
145

Чернов «Я ЩШи. /Гр, Ч/Гр

. .»

Я была на немногих заседаниях, так как была нужна сыну: ему
назначили нёбную операцию. Я знала, что это значит: нёбную кость
по обе стороны щели раздробляют и костную массу помещают в
щель, «освежив ее края». Затем надевают искусственное нёбо, пока не
заживет послеоперационная рана. Я легла с Женей в больницу, опе­
рацию снова делал Лимберг, ему ассистировал доктор Киянский.
Операция была после завтрака, я не могла есть. Входит Александр
Александрович Лимберг и набрасывается на меня: «Ешьте, вы что хо­
тите, чтобы я еще с вами возился и вашими обмороками путался, мне
нужна помощница», я съела завтрак. Операция длилась долго. Женю
вынесли полуживого, на голове у него была шапочка, от которой шла
металлическая уздечка, поддерживавшая наложенную на рану в нёбе
пластинку, нечто вроде вставной челюсти, важно было следить, чтобы
ребенок не выплюнул пластинку, не сдвинул ее с места. Я носила его
на руках, положив его головку на плечо, я рассказывала ему Руслана
и Людмилу, отирала ему губы сырой ваткой, но пить ему давать было
запрещено. Смешались дни и ночи, дней через пять Жене стало легче,
и мы оба поспали. Меня навещала Елена Васильевна. Евгений Влади­
мирович потихоньку старался перебазироваться в Москву, а ребенок,
особенно такой, его не интересовал. Меня усиленно вызывали в Ака­
демию наук, фигатнеровская комиссия добивалась, чтобы все сотруд­
ники были на лицо. Лимберг разрешил взять Женюшу домой. Он
очень ослаб, разучился ходить, надо было его возить на осмотры и
массажи в больницу на Петроградскую, а брать такси для меня было
очень дорого. Помогали работники управления Академии наук: часто
давали академическую машину. Сидеть на заседаниях фигатнеровской комиссии было психологически очень тяжело, ведь на глазах
ломались судьбы знакомых людей.
Из работников Пушкинского Дома вызвали Шестерикова Сергея
Петровича, ему инкриминировалась его деятельность в Одессе во
время французской интервенции117. В Ленинград он приехал для ста­
жировки в Пушкинском Доме после вуза, занимался Лесковым, дру­
жил с Левой Модзалевским118.
Изменилось и лицо учреждений, Пушкинский Дом стал Институ­
том русской литературы. После смерти Бориса Львовича Модзалевского менялись директора: был академик С. Ф. Платонов119, академик
П. Н. Сакулин120, назначили Луначарского121, но у Луначарского и без
нас было дел выше головы, поэтому он приезжал изредка, а были его
146

заместители; пошли аресты: был арестован наш бывший директор
академик С. Ф. Платонов122 и академик историк Е. В. Тарле123. Аре­
стованы М. Д. Беляев, Н. В. Измайлов и божья коровка — Боб
Коплан. В директорство Луначарского меня почему-то назначили за­
ведующей музеем, хотя музея я не знала, а знала его Леля Населенко.
Мне было сказано, что такой музей, какой был в Пушкинском Доме,
больше не годится, что надо строить не мемориалы, а дать классовую
оценку, вместо «стола Полонского» или кресла Достоевского надо
дать диаграммы, чего? В тематику исследовательской работы вошла
литература предреволюционная и революционная. Какие-то комиссии
проверяли содержание фондов. После смерти Бориса Львовича Модзалевского вскрылись неприятные вещи — в стальной комнате, где
хранились рукописи, оказались, например, ящики с серебром Измай­
ловского полка и личные ценности каких-то сенаторов и вообще
«бывших». Директором назначили Георгия Горбачева124 (Жоржморж ), а он притащил целую коллекцию своих соратников и руко­
водителей. Появился роскошный Майзель126, юные специалисты по
советской литературе Саша Дымшиц127 и Володя Абрамкин128, агрес­
сивно вел себя Анатолий Камегулов129, он и Горбачев были членами
группы «На посту»130, которая отказалась выполнить решение партии
о самороспуске партийных групп. Самым страшным в этом контексте
был Семен Родов131, он любил вызывать к себе в маленький закуток в
нижнем этаже и исповедовать и «выявлять». Мне было указано, что
Институт литературы должен нести науку в массы и что мне следует
найти формы такой работы. Я связалась с Домами культуры и сделала
ряд выставок: в Московском ДК была выставка о Горьком. Выборг­
ский дом культуры просил сделать выставку к женскому дню. Мне
помогали делать выставки два сотрудника Института этнографии Во­
лодя Александров и Вл<?>. Иванов. Моя роль: план выставки, лите­
ратурный материал, цитаты; их — оформление. 6/Ш 1931 года. Мы
заканчивали в Выборгском ДК выставку к женскому дню. Тогда было
принято показывать мир, расколотый на «У нас» и «У них». У нас —
светлый мир труда и свободы, у них — нищета и царство капитала.
Было уже довольно поздно, когда я наконец приехала домой. Наша
квартира находилась во флигеле во дворе, на четвертом этаже; когда я
вошла в ворота, то меня очень удивило, что в приемной комнате ярко
горели все лампы, обычно в это время Елена Васильевна уже ложи­
лась спать, я поспешила наверх, но я не успела открыть дверь своим
ключом, как мне ее открыл молодой человек в полувоенной одежде и
147

15. "5. Чернова. «Я щлилу. мр, чщь і^о/ма. ..»
тут же предъявил мне ордер на обыск и арест. Обыск они уже сдела­
ли, лежал мой портфель, туго набитый чем-то. Мне разрешили по­
прощаться с сыном. Он спал, я поцеловала его тихонько, чтобы не
разбудить. Взяла чемодан (в те годы арестов было так много, что ка­
ждый ждал своей очереди и заранее приготовлял чемодан, чтобы в
момент ареста в спешке не забыть необходимого. У меня чемодан то­
же был подготовлен). «Черный ворон» уже был подан. Там уже было
человека три, потом мы заезжали еще по двум адресам и пополняли
контингент арестованных. Глубокой ночью мы въехали в ворота
тюрьмы на Шпалерной. Остаток ночи я провела одна в камере на дво­
их (этаж двойников). Днем меня под конвоем препроводили в общую
женскую камеру. Русская поговорка гласит: «От тюрьмы и от сумы не
отказывайся». Я узнала, что такое тюрьма. На Шпалерке был коридор
одиночек, коридор двойников и наиболее обширное отделение — об­
щие камеры. Коридоры длинные — камеры на некоторых этажах по
обе стороны коридора, на других — только по одной;
[/ /1 I Щ все камеры имеют только три стены, четвертая в ко*-■
—ридор состоит из решетки: на низкой приступочке.
Так что дежурный надзиратель (в тюрьме их звали
«петьками», так как они сигналили друг другу, хлопая в ладоши, по­
хоже на то, как петух хлопает крыльями) мог обозревать жизнь в ка­
мерах, прохаживаясь вдоль коридора. Обстановка в камере состояла
из нар, т. е. проще из двух сплошных помостов вдоль стен, в середине
камеры — стол и скамьи. В камере, куда меня привели, было около
40 человек, поэтому спали вповалку, на нарах не всем даже хватало
места, первые несколько ночей я спала на полу под столом, пока не
освободилось место на нарах после отъезда в ссылку одной из заклю­
ченных. Публика оказалась исключительно приятная: работники Эр­
митажа, университета, Публичной библиотеки. Только раз к нам в
камеру втолкнули какую-то громко ревущую особу, которая заявила,
что попала «из-за хахаля». Оказалась она честным человеком: после
одного из допросов она пришла и сказала нам: «Вот что, дамы, вы при
мне не очень болтайте: я подписку дала о вас кому следует сооб­
щать». Моей соседкой по нарам была сестра члена Государственной
Думы Шингарева132, она была явно сумасшедшая: она говорила сбивчи­
во, не снимала даже ночью меховой шляпы, в баню пошла тоже в шля­
пе, большую часть времени она сидела на нарах, поджав ноги, и что-то
быстро и неясно говорила. Только после многократных просьб всей
камеры ее наконец взяли в лазарет. Днем на нарах не разрешалось не
148

3. 172/2
только лежать, но даже сидеть. Самое тяжелое — были ночи, потому
что именно по ночам были допросы. Вот прошла вечерняя поверка,
потушили свет, но камера не спит: все прислушиваются. Где-то в да­
ли коридора открылись и закрылись воротца, через минуты заскрипе­
ли следующие воротца — камера уже следит: «За кем?» Наши бли­
жайшие воротца не открылись, значит — «не за нами», но вот опять
воротца гремят, опять ожидание. Когда меня вызвали в первый раз, я
реально ощутила: «не чувствую ног под собой».
Я далеко не сразу поняла, какую гнусную игру со мной ведут
следственные органы. Меня допрашивали, как и всех, по ночам,
спрашивали главным образом о моих уже арестованных сослуживцах.
Ни о ком из них ничего «полезного» я не могла сообщить, но допра­
шивавшим надо было на что-то опираться в своих обвинениях уже
арестованным, и им меня демонстрировали: сажали в коридоре и про­
водили мимо меня моих арестованных друзей. Я только значительно
позднее поняла, что, показывая меня моим друзьям, следственные ор­
ганы потом ссылались на мои показания, которых я не давала. После
того как мои друзья пошли в Соловки, а я на свободу, моя репутация
была испорчена, Через много лет, когда вышли на свободу Беляев и
Измайлов (Каплан, бедный слабенький Боб, умер133), я с полной ис­
кренностью сказала Беляеву как-то: «Господи, как только вы все это
вынесли!» Он ответил: «Вашими молитвами» — таким тоном, что я
поняла все. На меня пала тень предательства134, а я стала вещью в ру­
ках органов госбезопасности. Меня помещали на работу и переводили
на другую по неизвестным мне соображениям, но меня не спрашива­
ли, а просто, как пешку, передвигали на другой квадратик. Сначала
меня направили в РИСО (редакционно-издательский совет Академии
наук) ученым секретарем. Я ничего не понимала в издательском деле,
а секретарь РИСО должен составлять издательские планы, согласовы­
вать их с директорами академических учреждений (академиками),
уметь редактировать рукописи, согласовывать листажи и тиражи с
издательством. Научилась! Мне постоянно приходилось работать с
академиками, особенно с моим начальством Вячеславом Петровичем
Волгиным135, непременным секретарем и председателем РИСО. При
составлении издательских планов встречалась с академиками — сек­
ретарями отделений Алексеем Алексеевичем Борисяком136 (по про­
звищу «гиена Борисяки») и Александром Сергеевичем Орловым137
(литературовед). Я бывала на вечерах у управляющего делами Ака­
демии наук Сергея Борисовича Волынского138, старого чекиста,
149

i>. Чернова.

wp, mvp W/MM...»

«приручавшего» необходимые научные кадры; среди приручаемых
был Матвей Александрович Гуковский139, умница и чудесный чело­
век, спасавший меня потом в послевоенные годы140. Моя работа как
литературоведа была сломана, последнее, что мне удалось сделать —
это статья-комментарий «письма неизвестной дамы Пушкину»141.
Статья хорошая, добросовестная, но ничего общего с прежними мои­
ми планами не имевшая, ящик-картотека по Сю больше не понадо­
бился, во время войны, когда я с Женей эвакуировалась из блокадного
Ленинграда, соседи его выбросили на помойку.
Однажды, когда я сидела в издательстве Академии наук, ко мне
пришел Глеб Вержбицкий142, он только что вернулся из ссылки. Он
строил Беломор. За что он попал в ссылку, он и сам толком не
понимал: была какая-то madame Моор, у которой он был на литера­
турном вечере, а больше и инкриминировать нёчего. Глеб — товарищ
по университету Левы Модзалевского, проходил в Пушкинском Доме
практику, был в меня немножко влюблен и вот теперь после ссылки
пришел ко мне. Но помочь ему было очень трудно: в академические
учреждения «бывших» ссыльных не разрешалось брать, тем более,
что жить Глеб имел право только не ближе 105 километра. Он снял
комнату где-то за Любанью, а в Ленинграде устраивался у родных
и знакомых, рискуя своим и их покоем. Кроме того, надо было
зарабатывать, Глеб стал сотрудничать с писателем Павлом Евстафье­
вым143, имевшим статус члена Союза писателей, но писать не умев­
шим. Писал Глеб, подписывал Евстафьев и платил Глебу какой-то %
гонорара. Чтобы поднять продуктивность Глеба, Евстафьев еще пы­
тался его спаивать. Летом, когда Женя с бабушкой Элей уезжал в де­
ревню в Струги Красные, я подрабатывала на курсах по подготовке в
вуз и на экзаменах. К проверке экзаменационных работ я привлекала
Глеба. Работа срочная: горы экзаменационных работ надо успеть про­
верить к устному экзамену, т. е. практически в два-три дня. Помню,
сидим ночью, поддерживаем бодрость черным кофе; Глеб кладет про­
веренную работу и торжественно говорит: «Трешка!» (за каждое эк­
заменационное сочинение тогда платили 3 рубля). За лето я старалась
побольше заработать, чтобы купить Жене обмундирование в школу,
рубашечки, ботиночки, надо и бабушке купить — на старое не удаст­
ся справиться...
Академия наук уехала в Москву, я ехать не решилась: мама,
Елена Васильевна — сложно. Должность ученого секретаря РИСО в
150

Ленинграде упразднялась, кем быть? Сразу съехать на низкую зар­
плату редактора?! И тут я получила предложение перейти на работу в
Дом ученых. Пригласил меня Володя Крепе144. Крепе был одним из
работников КСУ, энергичный, с широким кругом друзей и хорошими
связями. Он получил пост директора Дома ученых и подбирал себе
дружественные кадры. Я знала Крепса давно по Домам отдыха и ре­
шила, что работать с ним будет хорошо. Мне он поручил отдел науки,
пропагандой заведовал Абрам Григорьевич Соломоник145. Неудобство
работы в Доме ученых заключалось в том, что приходилось бывать на
работе вечером, т. е. дома я бывала очень мало. Работа была интерес­
ная: Дом ученых имел средства по статье «научная работа», и я могла
дать деньги на экспедицию или на разработку какой-нибудь темы. На
территории Дома ученых можно было организовывать мероприятия,
привлекая ученых из разных учреждений. Научные заседания, взаим­
ное рецензирование, кружки — все это было интересно. У меня скла­
дывались отличные связи с научными учреждениями. Мне удавалось
помочь устроиться на работу: с моей рекомендацией вроде бы счита­
лись. Кое-кого из молодых гуманитариев мне удалось впихнуть в
Библиотеку Академии наук и в Институт истории религии в Казан­
ском соборе к Владимиру Германовичу Богоразу146 (академическая
кличка: «Черта с два»). В Доме ученых я познакомилась с интересным
и талантливым художником-декоратором Борисом Михайловичем
Эрбштейном147, находившимся под наблюдением органов Госбезо­
пасности и обвиняемым в антисемитизме. Покажется, может быть,
странным обвинение еврея в антисемитизме, но факт есть факт. Эрбштейн имел неосторожность высказать мысль, что еврейство не одно­
родно, что наряду с семитами в него влилось много хамитов, что они
отличаются и по внешности и по духовному облику: семит тонок и
довольно высок, имеет крупный чуть горбатый нос и большие глаза,
хамит низкоросл, курчав, с расплюснутым носом; семит — интеллек­
туал с высокими идеалами, хамит — практик и даже спекулянт. Тео­
рия Эрбштейна явно не соответствовала. Его многократно вызывали,
но пока не арестовывали, не лишили штатной работы в Малом опер­
ном театре, где он был главным художником-декоратором. Эрбштейн
поэтому брался за мелкие поделки вроде тех, что ему дали в Доме
ученых: сделать оформление большой выставки. Эрбштейн был оди­
нок — все родственники были вне Ленинграда, поэтому он бродил
по знакомым и просился переночевать, так как боялся идти к себе
не квартиру.
151

Чернова.

пФ, ч&р

..»

Среди востоковедов был внештатный младший научный со­
трудник Олег Вильчевский148, которого тоже вызвали и инкримини­
ровали антисемитизм. Он возмущался: «Какой же я антисемит, если у
меня жена еврейка!» Но квалификация антисемита за ним тянулась из
учреждения в учреждение, из коллектива в коллектив.
Крепе умел сделать вечера в Доме ученых интересными и не­
обычными. У нас первым экраном, например, прошел «Чапаев» и
встреча с Бабочкиным и Кмитом149. У нас пела польская актриса Бадровска-Турска, делались интересные выставки молодых художников.
А какая интересная у нас была встреча Нового года! Какие остроум­
ные речи, какие веселые розыгрыши! А детские вечера! Женя любил
утренники в Доме ученых. Всегда было что-нибудь занятное, он в это
время был в детском саду при Доме ученых и имел такой же пропуск,
как у меня, — работника Дома ученых. И был очень горд. В чем
Крепе несколько перебарщивал, так это в количестве евреев в его
штате: Жорж Исакович, Ася Абрамовна, Григорий Абрамович и т. д.
и т. п. Именно по этой статье он и погорел: ему инкриминировали его
происхождение — сын раввина. Правда, Крепе уверял, что его отец не
раввин как служитель культа, а ученый человек. Но сын раввина, хотя
и коммунист, все же не годился. Его снимали с шумом, снимали и
весь штат. Крепе посоветовал мне самой уйти в начале передряги.
И вот я опять без положения, без дела, без хлеба.
И тут я вспомнила, что я педагог, имею диплом и даже неболь­
шую практику. Пошла в Гороно. Как унизительно и трудно просить
работу. Ничего мне Гороно не дало, а помогли коллеги, с которыми я
проверяла экзаменационные сочинения, устроили уроки на Рабфаке
при Текстильном институте. Работа вечерняя, в основном лекционная,
опросы только в определенные дни. Я рабфаковцам понравилась, на
мои Занятия ходили охотно, часто гурьбой провожали до дома. От
этих моих учеников сейчас никого не осталось — война.

Институт Востоковедения

В 20-х-ЗО-х годах в Академии наук ходило выражение «У Ани
Иван в Бане», что значило: в Академии наук {Аня} Институт вос­
токоведения {ИВАН} помещался в здании Библиотеки Академии наук
{БАН}150. Сейчас трудно вспомнить, как получилось, что я оказалась
152

хорошо знакома и дружила с востоковедами, которые обычно обо­
значали меня «Леночка ИРЛИ». Иван был учреждением сугубо муж­
ским, ни одной женщины в штате. Почти все из бывших военных:
Николай Семичев151, бывший белый офицер, потерял одну ногу в
боях в армии Колчака: был большой конфуз, когда предместкома по
неведению предложил кандидатуру Семичева в президиум собрания,
посвященного Красной Армии. Семичев был большой любитель авто­
транспорта, организовал в Академии наук автодор, готовил шоферов,
в 30-х годах был арестован, в лагере снова устроил автодор и после
освобождения остался его начальником. Володя Казакевич152, монго­
лист, бывший белый офицер, выучил язык на практике, уходя от
красных через Монголию. У него была прелестная жена, похожая на
женский портрет работы Боттичелли. У Казакевича была странная
страсть хоронить. Если умирал кто-нибудь из сотрудников Академии
наук, сообщали Казакевичу, он являлся в строгом черном костюме,
спрашивал: «Где тело?» и дальше все необходимое для похорон брал
на себя. О своей бурной юности Володя никогда не говорил и ничего
не рассказывал. Когда я работала в Доме ученых, он попросил денег
для поездки в Монголию, приехав, подал очень сухой отчет и даже
мне по дружбе ничего более интересно не рассказал. Казакевич, шутя,
говорил, что видит линию партии, как будто она нарисована на
большом белом листе бумаги, но тем не менее он не предусмотрел
свой арест и свою ссылку, из которой не вернулся.
Борис Александрович Васильев (БУС) китаист, истоки биографии
темны, сам он о своем прошлом никогда не говорил. Было известно,
что детство было в Китае. БУС свободно говорил на живом китай­
ском и знал классический. У востоковедов было свое объединение,
называвшееся МАЛАК (Малая АН), они все были очень литератур­
ные, остроумно писали стихи и прозу. БУС был сначала женат на
Егоровой Надежде Валериевне, преподавательнице английского язы­
ка в университете, она участвовала в организованной Николаем Ки­
ровичем Козминым группе по изучению сравнительного языкознания
и литературы, с нею Васильев разошелся и соблазнил жену своего то­
варища — востоковеда Андрюши Вострикова153 Татьяну, женился на
ней. После переезда в Москву я потеряла их из виду.
В Доме отдыха в Царском я познакомилась с прелестным араби­
стом Бертельсом154 и с сыном главного врача нашего Сандомуча
доктора Эбермана Сашей155. Саша был тоже арабист, имел прозвище
153

Чернова. «Я щши.

ч/ѵр и&чны...»

бухлюль156 (верблюд), был тихий, скромный и трудолюбивый маль­
чик, подготовил кандидатскую. Была назначена защита, собрались
академики и мнс’ы, а диссертанта нет. Выяснилось, что его ждали
два человека на площадке лестницы, предъявили документы и увезли.
Что было с Сашей дальше — традиционно.
Часть востоковедов работала в Институте этнографии (Монзеллер157, Глускина158). Про Монзеллера сложили песенку: «Рост высо­
кий и пробор, анекдоты, мутный взор».
На мою голову свалился один из неудачников востоковедения,
мой второй муж Владимир Иванович Чернов159.

154

За годы после Октябрьской революции прочно забылось название
учебного заведения, которое, я окончила в 1915 году, — «Институт
благородных девиц», а вместе с ним умер целый мир понятий, нрав­
ственных требований, отношений. Я окончила институт исторически
последним выпуском 1915 года. Потом институт перестал сущест­
вовать.
Возникли институты в России в царствование Екатерины II в
соответствии с ее планом воспитания дворянского юношества. Импе­
ратрица считала, что прежде всего надо было оторвать воспитывае­
мую молодежь, как мужскую, так и женскую от ее дикой семьи, от
простаковых и скотининых.
Возникли закрытые учебные заведения. Первый основанный Ека­
териной П институт был в Петербурге Смольный. При этом Смоль­
ных было два — в одном учились барышни из знатных фамилий, а
в другом — прислуживавшие им девушки1. Постепенно характер
Смольного менялся, и к 1900 году в Петербурге было два Смоль­
ных — Николаевский" и Александровский и принимали в них, в оба
только дворянских девиц, учитывая чины и заслуги отцов. Так, в
Николаевский Смольный могли поступить только девицы из титуло­
ванных семей или имевшие отцов не ниже генеральского чина (пол­
ный генерал).
Поскольку 4-я и 5-я тетради Е. Б. Черновой содержат две редакции одно­
го и того же текста, за основу для публикации взята более поздняя редакция.
Фрагменты, не вошедшие во вторую редакцию, приведены в прямоугольных
скобках. — Е. Г.

155

Чернов «Ч і^іАши. пф, чпф

..»

Для девиц рангом пониже стали возникать другие институты.
К 1900 году в Петербурге было одиннадцать институтов. На Фонтан­
ке, почти на углу Невского, был Екатерининский институт (туда име­
ла право я поступать по чину отца); в здании нынешнего Педагогиче­
ского института имени Герцена помещался Николаевский Сиротский
институт, в здании нынешнего Дворца труда был Ксенинский инсти­
тут, на Васильевском острове — Патриотический, на Кирочной —
Мариинский, на Знаменской (Восстания) — Павловский. Ходили
прозвища: Екатеринки — картинки, Павлушки — зеленые лягушки,
. Патриотки — идиотки.
[Плата за обучение в институте была очень высокая (около 700
рублей в год), но подавляющее большинство училось на казенный
счет, за счет разных благотворительных учреждений. Я, например,
училась за счет средств Алексеевского Комитета о раненых.]
Институт — закрытое учебное заведение, в нем живут в течение
всего курса обучения и воспитания. И воспитание — это главное —
это создание мировоззрения и привитие бытовых привычек.
Институты были великим благом для офицерских семей: офицер
не сидит на одном месте, полки передислоцируются, и детям военных
пришлось бы чуть не каждый год переводиться из одной школы в
другую; кадетские корпуса и институты позволяли проходить весь
курс в одном учебном заведении.
В нашей художественной литературе образ институтки обычно
комичен — сентиментальная, слезливая мечтательница. Но вряд ли
это была правда даже для середины XIX века. Сошлюсь на книгу
Кондрашовой «Дети Солнцевых» и «Юность Кати и Вари Солнце­
вых», где сестры — институтки Катя и Варя ведут трудную борьбу за
место в обществе.
В 1915 году (когда я кончала институт) состоялся последний вы­
пуск из институтов. Об институте моего времени я и хочу рассказать.
Институт — интернат, в нем живут. В сиротских институтах даже
на лето не уезжали к родным, а в большинстве столичных институтов
ездили домой не только на лето, но на Рождество [и даже на Пасху].
Приемный день для родственников в институте был один раз в неде­
лю по четвергам на большой перемене (полтора часа).
Режим дня строился четко и неукоснительно: 7 часов утра —
подъем. Спальни общие, в большой комнате — зале спит иногда не
один класс. (В одном институте я видела спальню на 150 человек.)
Для выпускниц принято было выделять отдельную спальню (при­
мерно на 30 человек). Днем в спальню приходили только после
156

'Т

У.

гулянья — причесаться, оправиться. Лежать днем на кровати не раз­
решалось — плохо себя чувствуешь — иди в лазарет.
Утром бегом совершались все процедуры, главная — мытье до
пояса под холодным краном. За выполнением следит дежурная класс­
ная дама и заведующая дортуаром. Одеваться и причесываться стро­
го по форме. Форма вся казенная — от белых чулок и прюнелевых
сапожек без каблуков до пелеринки, не допускающая никаких вари­
антов. Материя на платье — камлот, жесткая, поставишь платье —
стоит. Платья сшиты по одному фасону и поступают из швейной
мастерской: юбка до полу (с младшего класса), сзади собрана в кру­
тую сборку, лиф — обтяжной на китовом усе, рукавчик пузыриком
очень короткий (до локтя), шея очень открытая (декольте). Все эти
«открытости» закрываются, шея — белой пелеринкой, руки — манжами (полотняными рукавчиками), передник всегда белый круговой,
так что платья почти не видно. Когда класс стоит строем, кажется, что
стоят белые девочки. Прически тоже у всех одинаковые: до IV класса
включительно — коса, в старших — коса заколота на затылке.
Из дортуара <шли> строем в зал на молитву, затем в столовую на
завтрак, затем — короткая прогулка в своем саду. С 9-12 уроки,
обычно наиболее трудные и ответственные (обычно в эти часы про­
водились контрольные); в 12 — обед (три блюда, если не капризни­
чать, то надо признать, что кормили хорошо). На перемене в 10 часов
разносили по классам подносы с молоком и черным хлебом. После
обеда — в сад до 1—, зимой — каток, горка с салазками, весной и осе­
нью — на площадке теннис и крокет. На последней аллее по традиции
<было> принято уединяться с подругой и поверять сердечные тайны
или выяснять отношения.
В 13— — в дортуар: умыться, причесаться, оправить весь туалет.
С 14-17 часов — уроки (всего в день шесть уроков). В 17 часов — в
столовую, [потом снова короткая прогулка] и затем в класс готовить
уроки.
Если уроки сделаны, можно пойти в «селюли» (музыкальные
комнаты в нижнем этаже) играть на рояле, можно читать художест­
венную литературу. Во французский день — французскую книгу, в
немецкий — немецкую. Чтение русской художественной литературы
не предусматривалось. За соблюдением порядка следит дежурная
классная дама (день — французская, день — немецкая). [Язык обще­
ния только иностранный.] Присутствие на всех уроках классной
дамы практически освобождало учителя от воспитательных функций.
157

. Чернов «Я

пф, чпф

..»

За все ЧП в классе была ответственна классная дама и с нее спраши­
вала начальница института княгиня. С княгиней все разговаривали
только по-французски.
Начальницей института была в мое время княгиня Вера Василь­
евна Голицына. Мы прозвали ее «Жаба-пипа Суринамская» — очень
она была некрасива: глаза какие-то заплаканные, щеки обвислые,
только руки были у нее крупные, но изящной формы и очень ухо­
женные.
Княгиня знала всех учениц этого института от вновь поступив­
шей седьмушки до выпускницы. Она отлично понимала, что мы,
кончая институт, до ужаса мало подготовлены к появлению в общест­
ве, и она стала нас приглашать к себе и учить вести себя в обществе
«взрослых» людей. Она приглашала к себе обычно двух-четырех де­
вочек из старшего класса. Их быстренько в бельевой переодевали в
чистые передники и пелеринки, и классная дама провожала их во вто­
рой этаж, в личные комнаты княгини. Я не раз бывала у нее. Княгиня
обычно устраивала меня в группу генералов, мой жанр был разговор­
ный. Надя Муравьева — рояль, Зина Сахарова — пение, Женя Баси­
на — у самовара. На другой день княгиня нас снова призывала к себе
и начинался «разбор». Княгиня указывала на все ошибки, неловкости,
гаффы3. Низкий поклон княгине: она научила нас вести себя в незна­
комом обществе. В моей дальнейшей жизни мне это очень помогло при
общении с «академическим» дамами. Многим моим подругам она
помогла наладить отношения дома (ситуация: дочь—мачеха).
В дортуар отправлялись готовиться ко сну за час: снова мыться,
убирать волосы на ночь. В постели лежать следовало на правом боку,
подложив правую руку под голову, а левую вытянув по одеялу. Ля­
жешь не так, как следует, — поправит дежурная классная дама.
Строгий распорядок жизни изредка нарушался: несколько раз
зимой устраивались вечера для младших классов, а 6/ХІІ происхо­
дил ежегодно бал для двух старших классов, на который приглаша-лись кавалеры из военных учебных заведений. У нас особенно
це-нили учащихся Морского училища имени цесаревича Алексея
Николаевича. [Самыми серыми были юнкера Константиновского ка­
валерийского училища.] Я на балах не танцевала, но принуждена
была присутствовать, отсидеться в дортуаре не удавалось. Почему я
не танцевала никогда? Вероятно, потому что у меня нет слуха, я чу­
довищно немузыкальна, я могу выучить нужные в танце движения, но
158

'Т

У.

подчиниться музыке не могу. Обычно я выходила в зал, садилась на
не слишком видном месте и «сватала» приглашавшим меня кавале­
рам своих соседок, только когда приглашали на ужин, я принимала
приглашение — шанс поговорить, [но шанс слабый: слишком мимо­
летно — не разберешь, с кем имеешь дело]. В военных училищах у
меня не было знакомых, а у большинства моих подруг были кузены
и друзья кузенов.
[И никого из них не осталось: «Гражданская война».]
Зимой два старших класса имели абонемент на вечерние спектак­
ли в Михайловский (французский) театр. В праздники младших вози­
ли на балет (утренник) в Мариинский театр. Я видела «Спящую краса­
вицу» и «Щелкунчика». На «Спящей» в нижней левой литерной ложе
присутствовал Николай П с наследником. Все актрисы на аплодисмен­
ты сначала кланялись левой литерной ложе, а потом залу. В централь­
ной царской ложе сидела придворная молодежь. Нам, институткам,
отводились ложи бельэтажа. Привозили нас в каретах времен очаков­
ских и стерегли так, точно за нами охотились толпы татар.
В условиях такого специфического существования невольно
складывались особые законы поведения, законы товарищества. Счи­
талось законом, что нет ничего позорнее, чем предать класс, выдать
товарища.

Я училась хорошо, учение давалось мне легко, может быть, по­
тому что я была самая младшая и мне просто было интересно учить­
ся. Большинство же моих одноклассниц было старше меня, иногда
даже на два года, например, Оля Тер-Овакимова в 17 лет из П класса
вышла замуж за боевого полковника и сразу приобрела поручика-па­
сынка. Этой группе девочек нужно было «досидеть», как-нибудь «до­
учиться». [И институт диктовал свои нормы поведения. Надо было
вести себя по законам товарищества. Я, например, знала урок, но боль­
шинство класса не разобралось в задании по математике и решили от­
казаться — и отказываться за класс должна была я — «первая» учени­
ца и вместе с классом получить «единицу».] На контрольных я с Таней
Розиной (я — первая, Таня — вторая ученица по успеваемости)
должны были сначала разослать шпаргалки нашим отстающим, а
потом делать свою работу. Это правило было настолько абсолютно
159

É.

Чернова. «Ч

wp,

признано, что ему подчинялись даже классные дамы; например, если
я подавала нашей немецкой даме Амалии Карловне на контрольной
по французскому языку диксионер со шпаргалкой и просила пере­
дать его Асе или Дине, то она, не заглядывая внутрь, кротко несла по
указанному адресу.
Отношение отдельной ученицы к отдельному учителю тоже опре­
делялось отношением к учителям класса. Помню, мы остались без пре­
подавателя немецкого языка: наша немка уехала из Петербурга, кроме
того, в старших трех классах было принято передавать преподавание
мужчинам. Нас предупредили, что придет новый «немец». Мы решили
встретить его приветливо (не надо забывать, что шла война с Германи­
ей, наши отцы, братья, кузены были на войне, и «любить» немца нам
было не с руки, но и враждовать было глупо: он нам служит, помога­
ет). Класс поручил Дине Матвеевской приготовить все по правилу: она
обернула журнал нарядной бумагой, положила на кафедру мел, обер­
нув его в шелковую бумагу (тогда такая была!) и, завязав его ленточ­
кой, <мы> стали ждать немца. Немец явился в форменном фраке с на­
фабренными рыжими усами. Что-то по ходу его вступительного слова
ему захотелось записать на доске, он схватил мел, завязанный атласной
лентой и с криком «Abscheulich» (отвратительно!) сорвал и ленту и
бумагу, сломал мел, выпачкал фрак и руки. Мы возненавидели Метц­
лера4 все сразу и безоговорочно. Делали возможные мелкие гадости,
например, читая стихи, я подделывалась под его грубое произношение
и пародировала его интонацию.
Скоро разразился скандал: вызванная Метцлером Надя Муравьева
упала в обморок (выглядело так, что он очень грубо к ней обратился)
[(немец не знал, что летом на любительском спектакле ее научили
падать)], вызвали служителей и Надю унесли в лазарет. Класс осуж­
дающе молчал. Метцлеру пришлось уйти. Вместо него пришел седой
благообразный немец с произношением близким к «plattdeutsch» . Но
скоро и его поведение было признано неприемлемым: он любил закаты­
вать глаза, повторяя: «Ich bin alt, aber mein Herz ist jung» (я стар, но мое
сердце молодо). Княгиня лично побывала в выпускном классе на не­
скольких уроках немецкого и от немца в сединах решила отказаться.
Кончали мы у учительницы, петербургской немки, окончившей Annen­
schule5.
словарь {франц.}.
* нижненемецкий (диалект) (нем.}.

160

Т

У. (ДюмАмут

С преподаванием русской литературы нам тоже не сразу повезло.
В средних классах у нас была отличная, опытная учительница Ольга
Христиановна Павлович (позднее в пепиньерских классах она учила
преподавать грамоту в начальной школе). Нам же в старших классах
по традиции решили пригласить мужчину, и появился у нас юнец Петр
Иванович Петров. Бедняга, видимо, впервые попал в класс к взрослым
девицам; от двери он буквально бежал к кафедре, которая виделась
ему, вероятно, как защита от 32 девиц. Чудесный материал (нынешний
8-й класс) он не умел ни рассказать, ни даже прочесть. Он почесывал
затылок, как-то странно растопырив пальцы и повторяя: «Мня, мня...
да...» И этот уродец придирался к ответам учениц! Я была девица
храбрая и даже дерзкая; однажды в присутствии княгини я решилась
встать и сказать Петру Ивановичу, что он поставил несправедливую
оценку. И он спросил меня: «А сколько же надо было?» Я назвала
оценку, и он сделал исправление в журнале! Я понимала, что мне вле­
тит, но что Петра Ивановича я погубила, это мне тоже было ясно. Он,
действительно, больше не появлялся. Новый учитель заговорил о лите­
ратуре интересно и смело. Захотелось прочесть побольше. Я даже
достала и прочла Байрона [(в переводе) (английский я узнала после
окончания института)], а мое выпускное сочинение о Гоголе сильно
попахивало Добролюбовым (который нам не полагался).
Историю у нас преподавал Алексей Леонидович Петров. Седой,
толстый, из бывших семинаристов, он преподавал в Женском педа­
гогическом институте. Петров, видимо, считал, что 90% девиц глубо­
ких знаний по истории не требуется, поэтому он давал учить курс по
Иловайскому (ненаучно, но занимательно). Для маленькой группы
девочек, предполагавших поступать в вуз, он надиктовывал планы на
уровне современных научных взглядов. Большое впечатление на меня
произвела история, опубликованная в журнале «Сатирикон». Это бы­
ла прелестная и остроумная пародия на нашего Иловайского. Позднее
в Педагогическом институте я обнаружила, что знание Иловайского
полезно: он давал факты и даты, а точку зрения мы научились брать
на лекциях.
Математику в старших классах (начиная с Ш <класса>) препода­
вал инспектор института, профессор Педагогического института За­
хар Захарович Вулих6 (шифр — 33-137). Он был строг и требователен.
Однажды весь класс не сумел приготовить урок, так как не понял
объяснения. Отказ наш он не принял и всему классу поставил по
«единице».
161

Чернова. «Я і^лили. пф, ч^

..»

Физику преподавал Борис Семенович Гинцбург, с ним я встре­
чалась после окончания института, когда уже сама преподавала на
рабфаке, там же был и Гинцбург. Он преподавал во многих местах, в
вузах, на курсах по подготовке на рабфак [при Текстильном институ­
те]. Был он какой-то вездесущий: кого ни спросишь, кто у вас физику
дает? — обязательно услышишь: Гинцбург. [В институте у нас был
отличный кабинет физики, но никто из моего класса на физический
факультет в вуз не пошел. Раз у меня было вроде столкновение с
Гинцбургом. Вызвал он меня, ответила ему, получила «12», на сле­
дующем уроке он вдруг говорит: «А я знаю, кто сегодня урока не
учил!». Все: кто? кто? «Да вот барышня Покровская». Я вскочила, как
чертик из коробочки! «Как вы можете так говорить! — «Кто же учит
урок, получив на предыдущем 12?» — «А я как раз и учила и я тре­
бую, чтобы Вы меня спросили». Он даже растерялся: «Ну, пожалуй­
ста». Я ответила лучше, чем на предыдущем уроке. Гинцбург не знал,
что я обязана была раз десять объяснять урок подругам, которые не
разобрались.] Гинцбург же научил нас подсказывать по законам фи­
зики. Он заявил: «Барышни, не шипите, не шепчите (это слышно), го­
ворите голосом». Мы с Таней Розиной его урок усвоили, и на двух
смежных первых партах возникла суфлерская будка. Единственный
предмет, на котором мне подсказывали, был Закон Божий, который
преподавал наш духовник отец Павел.
Институт — это микрокосм, все, что нужно ученицам, входит в
состав институтских учреждений. Ученицам необходимо духовное
просвещение, которое дает религия, институт имеет свою церковь.
Наша церковь была на верхнем этаже. Она была невелика, рассчи­
тана на полный состав учениц + воспитатели. Когда мой класс пе­
решел в выпускной класс, мы решили сделать подарок нашей церк­
ви. Мы купили белого атласа, чтобы сшить на алтарь покров.
В течение почти всего года покров находился в рукодельном классе
и на нем вышивали сложный рисунок: церковная символика и цве­
ты; Считалось, что даже самая неспособная должна вышить хоть
веточку, хоть цветочек. Вышивали весь год. Если у кого была сво­
бодная минута, шел в рукодельный класс, где тщательно прикры­
тый простынями стоял покров. Каждый день вышивка разрасталась,
улучшалась. Получилось очень красиво. В день нашего выпускного
акта впервые на престол был положен наш покров и его видели все
наши родные, присутствовавшие на молебне, нашем последнем в
институте.
162

Обслуживание церкви и церковных служб несли ученицы стар­
ших классов; в моем классе Наташа Якубова читала и за пономаря и
за диакона; пел хор учениц старших классов. В мое время руководила
хором Маша Елизарова (потом первое сопрано Малого оперного теат­
ра в Ленинграде). Сольные партии обычно пела Зина Сахарова. Церков­
ное пение разучивали на специальных уроках у особого преподавателя
церковного пения. Посещение церкви для всех православных было
обязательным (в моем классе были две католички и три протестантки,
к ним приходили аббё и пастор). Все посещали церковную службу в
субботу вечером и в воскресенье утром. Но особенно интенсивно шли
церковные службы во время Великого поста (перед Пасхой) (особен­
но 1-я, 4-я и 7-я недели).
Особенно крепко я и помню именно эти церковные службы . Ве­
чер. Церковь почти пуста, только говеющие (т. е. готовящиеся к испо­
веди и причастию). Батюшка в черной рясе. Звучит молитва Ефрема
Сирина. Мы тогда умели молиться: всем сердцем хотеть быть лучше,
научиться побеждать в себе дурное.
Старшие классы исповедовались в среду на страстной <неделе> и
причащались утром в четверг. Строго соблюдаем пост, т. е. почти ни­
чего не едим. В среду вечером <исповедь>, в церкви полутемно, за
аналоем батюшка ждет исповедующихся, ожидающие своей очереди
сидят в коридоре тихо, каждый снова и снова перебирает свои грехи.
Какое облегчение, когда на голову ложится рука отца Павла, и он про­
износит: «Отпущается». После исповеди и до причастия — во рту не
должно быть маковой росинки. С утра в четверг в церкви на душе и
радостно и страшно, ведь предстоит подойти к чаше с телом и кровью
Христовой. Вот и звучит: «Причащается раба божия Елена во имя отца
и сына и святого духа». Волнуешься: «подо что» подойдешь к чаше,
всем хочется «под разбойника»: «И яко разбойник исповедую тя».
И вот уже весь класс причастился и запил стаканчиком теплого крас­
ного вина и заел просфорой. После причастия многие, у кого родители
в Петербурге, получают разрешение взять дочку домой до конца пас­
хальной недели. [Остается маленькая группка девочек из всех классов,
которые останутся в институте и в Великий праздник.]** Как прекрас­
но, захватить дома хоть хвостик пасхальных приготовлений, может
далее зачеркнуто: во время Великого поста (7 недель перед Пасхой)
далее зачеркнуто: За мной приезжал отец сразу после заутрени и с раз­
решения княгини вез домой ночью «разговляться». А колокола во всех церквах
звонят! Встречают мама и тетя (до 1912 года) в светлых платьях.

163

Чернова. «Я

чпф і^о/мок..»

быть удастся самой спечь мазурки, пасхи уже сварили, куличи отлежи­
ваются на боку, чтобы на тесте был лак. А как интересно накрывать
пасхальный стол: обеденный стол раздвигают на все вставные доски,
застилают самую большую белую скатерть, вылезает из шкафа все ста­
рое бабушкино серебро, стоят цветы, яркое пятно — крашеные яйца,
величественно выглядит окорок, недурен поросенок, курица, фарширо­
ванные колбасы. Бутылки. Хотя у нас никто ни пьет, но это для гостей .
[В столовой накрыт во всю длину пасхальный стол: стоят залитые гла­
зурью куличи, чуть не четверть стола занимает окорок, разукрашенный
гвоздикой, с загнутой шкурой, яйца всех цветов, в зелени, мазурки, пас­
хи творожная и наши фирменные сметанная и шоколадная.
Утро на Пасху всегда необыкновенное: «Солнце играет!», коло­
кола гудят! Пасха! У моей постели подарки, как всегда книги и яйца.
Начинаются звонки: приходит поздравлять обслуживающий персо­
нал: старший дворник Михаил Иванович со своими младшими, вы­
ходит отец, со всеми христосуется (целуется по три раза) и вручает
деньги и яйца, проходит почтальон, извозчик, какие-то незнакомые
мне люди. Мама сваливает весь их прием на отца, но ему пора оде­
ваться и ехать «с визитами». Я умею готовить отцу мундир, я знаю,
как продевают аксельбанты и на какой пуговице — какой орден, ка­
кая петелька.
Едут визитеры: папины сослуживцы, приезжает папин родствен­
ник Сергей Кузьмин-Караваев, мне он привозит особенное яйцо из
какого-то полудрагоценного камня с вырезанным орнаментом, много
яиц шоколадных, в скорлупу налит миньон. У меня заготовлена
коробка с подарочными яйцами для моих гостей. На Пасху обедов не
готовят: надо и кухарке дать отдохнуть, едим «со стола».]
Пасхальные каникулы короткие, но сколько впечатлений! В ко­
ридорах уже попадаются скорлупки от крашеных яиц, но время на­
ступает серьезное: I и II класс будут держать экзамен (до II класса из
класса в класс переводили без экзаменов по сумме баллов). Ученицы
I класса весной расстанутся с институтом навсегда. Они готовят себе
своими руками приданое. Княгиня считает, что институт должен
научить учениц самостоятельно сшить белье, халатик, легкое платье,
блузки. Костюм и пальто заказывают на казенный счет. Это важно
для тех, кто сразу после выпуска поедет на работу. Княгиня знает все
далее зачеркнуто: У меня подкашиваются ноги: столько впечатлений!
Спать?

164

ТУ.
обо всех, а в ближайшие недели — подготовка к экзаменам и экзамены.
Экзамены у нас проводились торжественно, особенно первый —
Закон Божий, у нас на этом экзамене всегда присутствовало какое-то
церковное начальство. Происходило это так.
С утра I и II класс одевается в парадные передники. От двери
на лестницу до входа в зал, где будет экзамен, выстраивается П и
Ш класс. Хор I класса ждет у входа. Приезжает архиерей, хор встре­
чает его пением: «Исполаем ти, деспота!» С архиереем монахи, идет
княгиня, ассистенты. Все очень парадно. Вдоль коридора стоят II и
III классы (белая полоса передников). Архиерей идет, благословляя
направо и налево, за ним все, кто будет присутствовать на экзамене,
последним идет наш отец Павел, а за ним экзаменующиеся перво­
классницы. Дверь в зал закрывается, начинается первый в жизни офи­
циальный экзамен, на котором нельзя получить меньше 12.
И Закон Божий и все последующие экзамены сдали без провалов.
Отличницы ни разу не споткнулись, так что класс может рассчиты­
вать на два шифра, три золотых и три серебряных медали. Эти награ­
ды институтки получают из рук вдовствующей императрицы Марии
Федоровны, а раздача аттестатов и «местные награды» на акте в ин­
ституте. Княгиня предупредила, когда будет акт, и перед нами встал
вопрос, как мы будет отмечать акт. Прежде всего — будем ли мы в
форме или в белых платьях. Решили — в форме. Мы были уже доста­
точно взрослые и понимали, что для многих из нас шить белое платье
было просто не по средствам. В 1915 <году> значительная часть по­
теряла отцов. У моей самой близкой подруги был убит отец (отчим) и
старший сводный брат Лева (убит под Львовом). Ее должна была
взять тетка (сестра ее умершей матери), учительница, директор шко­
лы в рабочем районе. Значит, акт были в форме.
Председательствовала княгиня, присутствовали почти все учите­
ля в парадной форме, классные дамы надели шелковые платья и
медали. Кроме аттестатов получили подарки: Маша Елизарова как
руководитель хора — золотой браслет с часами, Наташа Якубова —
серебряный вариант , я и Аня Здровская — по ящику красок.
Акт был днем, никакого вечера с танцами не было.
Мы все вместе на заранее заказанных извозчиках поехали в Ка­
занский собор и отслужили молебен. После этого попрощались со
многими навсегда. Очень по-разному складывались судьбы. Первый
слово читается предположительно.

165

i>. Чернова.

intuii мэ, wp ьр/ъны...»

погибла Таня Бостельман. Она сразу стала сестрой милосердия, уехала
на фронт. В вуз поступили только Таня Розина (Бестужевские курсы)
и я (Педагогический институт). Многие разъехались из Петербурга к
своим семьям. Многие петербургские поступили на работу.
Группа девочек, награжденных медалями, должна была остаться
в институте до вызова во дворец. [Награды вручает сама императрица
Мария Федоровна. Княгиня готовит нас к этому дню. Ежедневно в за­
ле она показывает, как надо выходить из рядов, кланяться, делать ре­
веранс.] Княгиня нас ежедневно тренировала, показывала, как надо
подходить к императрице, как прикладываться к ее руке, как разгова­
ривать, как идти обратно, пятясь спиной.
Каждый день нас осматривал врач: не дай Бог, насморк.
[И наконец назначен день ехать в Аничкин дворец. Поданы каре­
ты! Да-да, допотопные кареты в век автомобиля. Нас одевают в са­
мую парадную форму, самые тонки пелеринки и передники, самые
«элегантные» прюнелевые ботинки. Мы проходим в гостиную и нас
расставляют по значению Института: на первом месте Смольный, по­
том Екатерининский, Павловский... Замыкает шеренгу гимназия
имени принца Ольденбургского. Открывается дверь в соседний зал и
выходит императрица Мария Федоровна в сером шелковом платье,
отделанном шиншиллой. Она кажется молодой: волосы черные уло­
жены очень красиво, лицо без морщинки. Общее приветствие — глу­
бокий поклон. Около императрицы стоит фрейлина и как бы дирижи­
рует. Первым идет Смольный Николаевский. Идет первая, низкий
реверанс, императрица прикрепляет шифр. Обратно идти, пятясь: им­
ператрице спину не показывают, этот же путь придется пройти и мне.
И вот я иду, дошла, глубокий поклон. Императрица меня спрашивает
о моем отце: узнав, что он убит, говорит «Pauvre enfant» , дает медаль
и свой портрет с автографом «Marie». Не оборачиваясь, а двигаясь
спиной вперед, дохожу до своего места. Вот и все! Награды розданы.
Мы все медалистки идем в маленькие гостиные, где нас угощают шо­
коладом с печеньем, фруктами и конфетами. Какие-то молодые офи­
церы подходят к нашим столикам, болтают, поздравляют, шутят. Бо­
же мой, а ведь это было лето 1915 года!
Снова в каретах в Институт. В последний раз снята уже навсегда
форма, одеваемся в свое. Еще нет года с папиной смерти, и я одета в
полутраур: у меня шляпа с крепом и креп на платье и на костюме.
Я иду домой. Как у нас дома мрачно!]
бедное дитя (франц.).

166

Тетрадь 1
1899-1912

1 Строки из стихотворения А. С. Пушкина «Воспоминание» (1928). Цитата
приводится не вполне точно: у Пушкина: «Но строк печальных...» {Пушкин А. С.
Собр. соч.: В 10 т. М„ 1959. Т. 2. С. 206).
2 См.: Гете И.-В. Фауст: Трагедия / Пер. с нем. Б. Пастернака. М., 1982. С. 29.
В статье «По поводу „Отцов и детей“» И. С. Тургенев, приводя эти строки, пред­
лагал собственный вариант перевода: «Запускайте руку внутрь, в глубину чело­
веческой жизни! Всякий живет ею, не многим она знакома — и там, где вы ее
схватите, там будет интересно!» {Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем. Т. 14.
Л.;М., 1967. С. 106).
3 Перефразированные строки из Библии: «Многие же будут первые послед­
ними, и последние первыми» (Матф. 19:30).
4 96-й пехотный Омский полк был сформирован в 1863 г. из егерского пол­
ка, созданного М. И. Кутузовым в 1797 г., и Копорского мушкетерского полка,
возникшего в 1803 г. Оба полка со славой участвовали в Отечественной войне
1812 г. Сводный полк 25 марта 1864 г. был назван Омским. В конце XIX — на­
чале XX в. полк являлся отборной частью русской армии: его солдаты и офице­
ры приглашались на ежегодные парады у Зимнего дворца и несли караульную
службу в Санкт-Петербурге. 96-й пехотный Омский полк сражался за освобож­
дение Болгарии от османского ига в 1877-1878 гг., в Первую мировую войну
участвовал в боевых операциях на Западном фронте до ноября 1917 г., затем, в
1918 г., был расформирован.
О том, чтобы 96-й пехотный Омский полк был расквартирован в Пскове,
ходатайствовала перед штабом Петербургского военного округа местная город­
ская дума. Город безвозмездно предложил и участок земли за речкой Мирожкой.
В 1892 г. руководство военного ведомства России приняло решение о размеще­
нии полка в Пскове.
Официальная закладка военного городка состоялась 16 июня 1894 г., когда
в Псков приехал главнокомандующий войсками гвардии и Петербургским во­
енным округом великий князь Владимир Александрович (брат императора

167

Чернова. «5Í

пф, чн-р ИРАМЫ-..»

Александра III), положивший «первый камень» в одну из 25 построек первой
очереди. К июлю 1895 г. уже были возведены штабной флигель, два дома для
офицеров, четыре одноэтажные деревянные казармы и различные служебные
помещения. Двухэтажное здание полкового штаба, сохранилось в Пскове до на­
ших дней (ул. Мирная, д. 9).
5 Город Псков расположен по берегам реки Великой при впадении в нее рек
Псковы (с правой стороны) и Мирожки (с левой). Часть города на левому берегу
Великой, носит название Зáвeличьe.
6 Согласно уставу русской армии, офицер должен был всегда находиться
при подчиненных, вникая во все детали солдатского быта, строевых занятий,
учений.
7 В католической традиции праздник Рождества оформлялся по-особому: в
доме на полу и под скатерть на столе клали немного сена или соломы (в воспо­
минание о постоялом дворе, хлеве и яслях, где был рожден Христос), домочад­
цев и гостей угощали всевозможными закусками, мясными и рыбными, залив­
ным и студнем, обязательное блюдо — птица, в каждом доме выпекали пироги и
пирожки, различные сладости. Мазурки — это вид пирожного плоской формы;
облатка — рождественский хлеб.
8 Покровский Владимир Павлович — преподаватель словесности и классиче­
ских языков в Курской мужской гимназии. В кн. «Н. С. Гумилев: pro et contra»
(Сост., вступит, сл. и прим. Ю. В. Зобнина. СПб., 1995. С. 633), по-видимому,
ошибочно соединены сведения об отце и сыне Покровских. В. П. Покровский
умер, когда сыну было 10-12 лет (т. е. в 1884-1986 гг.), мальчик учился в гимна­
зии и мать оставила его на попечении своей сестры.
9 Львовы — старинный дворянский род. По семейным преданиям, одним из
предков Львовых был татарский хан Милюк, пришедший на службу к русскому
царю. Первые достоверные сведения о роде Львовых относятся к XVIII в.: в селе
Василькове Старицкого уезда Тульской губернии жил дворянин Василий Ва­
сильевич Львов, владевший маленьким поместьем с 32 крепостными. Его сын
Лев Васильевич женился на Анне Ивановне, дочери помещика Милюкова, и в
приданое за ней получил село Слепнево Бежецкого уезда Тверской губернии.
Л. В. Львов принимал участие в русско-турецкой войне 1787-1791 гг. и под ко­
мандованием А. В. Суворова брал крепость Измаил (1790 г.). У Льва Васильеви­
ча были два сына — Константин и Иван. Младший, Иван Львович, уйдя в чине лей­
тенанта с военной службы, в 1834 г. поселился в Слепневе, где женился и имел
пятерых детей ;— двух сыновей и трех дочерей. Агата Ивановна, мать Б. В. По­
кровского, была средней из дочерей Ивана Львовича Львова (см. схему из генеа­
логии Е. Б. Черновой).
10 Покровский Михаил Павлович (1831-1893) — один из руководителей сту­
денческого революционного движения начала 1860-х гг. (О нем. см.: Шипов А. А.,
Карнаухова М. Г. Деятели революционного движения в России. М., 1928. Т. I.
С. 324-325 (с портретом); Пантелеев Л. Ф. Воспоминания. М.; Л., 1958. С. 252,
532-535.) В 1860 г. окончил Санкт-Петербургский университет со степенью кан­
дидата. За участие в студенческих волнениях 5 октября 1861 г. был заключен в
Петропавловскую крепость и 4 декабря 1861 г. выслан в Архангельскую губернию

168

169

Из генеалогии Е. Б. Покровской-Черновой

S. S. Чернова.

wp,

чиф

..»

под строгий надзор полиции. М. П. Покровский был горячим почитателем Дос­
тоевского и его творчества. Он встречался с писателем и до и после ссылки, в
1870-е гт. (см.: Белов С. В. Достоевский и его окружение: Энциклопедиче­
ский словарь: В 2 т. СПб., 2001. Т. 2. С. 110-111). Среди петербургских друзей
М. П. Покровского следует назвать философа, публициста и литературного кри­
тика Н. Н. Страхова (1828-1896), к которому М. П. Покровский писал из ссылки
(см.: Ф. М. Достоевский. Новые материалы и исследования // Литературное
наследство. М„ 1973. Т. 86. С. 383, 387-388).
11 Гумилева Анна Ивановна (урожденная Львова) получила домашнее вос­
питание, свободно говорила по-французски, много читала, была для своего вре­
мени образованной женщиной. В 1876 г. вышла замуж за корабельного врача
С. Я. Гумилева, овдовевшего в 1872 г. и имевшего от первого брака дочь Алек­
сандру. У Анны Ивановны и Степана Яковлевича было двое сыновей — Дмит­
рий и Николай.
12 ...журналы со статьями Михайловского... — Николай Константинович
Михайловский (1842-1904) —русский публицист, социолог, литературный кри­
тик; теоретик народничества. Сотрудничал в журналах «Отечественные запис­
ки» (с А. Н. Некрасовым, М. Е. Салтыковым-Щедриным), потом в журналах
«Северный вестник» и «Русская мысль», с 1892 г. один из редакторов журнала
«Русское богатство» (совместно с В. Г. Короленко). В своих литературно-крити­
ческих статьях Михайловский на первый план выдвигал идеал служения обще­
ству и самопожертвования для общего блага.
13 Все офицеры из армейских полков должны были перед свадьбой внести в
полковую кассу «реверс» — несколько тысяч рублей в обеспечение будущей се­
мейной жизни (при женитьбе ранее 28 лет). «Реверс этот должен быть положен
наличными деньгами в денежный ящик и из этого реверса, по постановлению
суда общества офицеров и с разрешения начальника части, можно будет, в слу­
чае крайней необходимости, выдавать офицеру пособия, причем реверс будет
оставаться в ящике до тех пор, пока это признает нужным начальник части и,
во всяком случае... не менее десяти лет» (см.: Волошинов Ф. О форме одежды и
о браках офицеров // Военный сборник. 1898. № 11).
14 «Reineke Fuch» И.-В. Гете (1794) — в русском переводе Н. И. Позднякова
«Рейнеке-Лис — Хитродум» — эпическая поэма, сатира на феодальное общест­
во, написанная в традиции животного эпоса, сложившейся еще в средние века.
Под масками зверей в поэме выведены представители всех сословий: крупные
феодалы в образах медведя, волка, барсука и мелкая сошка — зайцы, куры, пе­
тухи, синички. Главный герой поэмы — хитрый лис, который всегда оставляет в
дураках своих врагов и противников.
15 Макс и Мориц — персонажи широко популярной повести в стихах «Макс
и Мориц», созданной немецким поэтом, юмористом и художником Вильгельмом
Бушем (1842-1908). Герои В. Буша неутомимы и изобретательны в своих шало­
стях. От сорванцов доставалось всем — родителям, няньке, кухарке, соседям,
пекарю, и особенно учителю. Но и взрослые персонажи далеко не всегда заслу­
живали безоговорочного одобрения. Буш-художник необыкновенно изобретате­
лен в построении сценок (взрывы, пинки, брызги, летящая кувырком мебель и

170

посуда, падения в лужи, чернильные кляксы...), в создании типажей, в разнооб­
разии выражений физиономий. Макс и Мориц стали самыми знаменитыми пер­
сонажами художника и принесли ему мировую известность.
16 «Птичница Агафья» — рассказ для детей Клавдии Владимировны Лука­
шевич (Лукашевич-Хмызниковой) (1859-1931). Произведения К. Лукашевич
были добры и сентиментальны. В них ребенку прививалось понятие того, что
личная добродетель и талант — залог к счастливой благополучной жизни, при­
знанию в обществе, а взрослым доказывалась плодотворность филантропии.
В . Маяковский в автобиографии «Я сам», вспоминая о первой прочитанной
им книге, писал: «Какая-то „Птичница Агафья“. Если б мне в то время попалось
несколько таких книг — бросил бы читать совсем. К счастью, вторая — „ДонКихот“. Вот это книга! Сделал деревянный меч и латы, разил окружающее»
(Маяковский В. В. Собр. соч.: В 8 т. М., 1968. Т. 3. С. 441).
17 Кир Великий (ок. 590-530 до н.э.), или Кир II — царь Персии и основатель
Персидского государства.
18 Последний мидийский царь Астиаг был принужден оборонять свое цар­
ство от собственного внука — персидского царя Кира. Захватив мидийскую сто­
лицу Экбатаны и низложив царя Астиага, Кир сделал Мидию составной частью
Персидского царства.
19 Офицерские собрания были центрами общения и отдыха офицеров полка,
центрами культуры того города или местечка, в котором дислоцировалась воин­
ская часть. Описания офицерских собраний можно встретить у Пушкина, Лер­
монтова, Толстого, Куприна. В каждом офицерском собрании существовал свой
устав, в котором было расписано до мелочей, кто за что отвечает. Палитра дея­
тельности собрания была очень пестрой: хозяйственные вопросы и мероприятия
по благоустройству быта, библиотека, собирание материалов по истории воин­
ского подразделения, организация праздников и обедов, различных занятии и
развлечений (концертов, танцевальных вечеров, спектаклей...) и проч.
20 Центром, в котором работала Е. Б. Чернова руководил психиатр, психоте­
рапевт и сексопатолог, доктор медицинских наук Абрам Моисеевич Свядощ
(Брум) (1914-1997), инициатор развития в России центров по психолонии се­
мейной жизни.
21 Саки — город в Крыму, в 45 км от Симферополя. В 1827 г. в Саках была
основана первая в России грязелечебница, ставшая к началу XX в. известным
бальнеогрязевым курортом.
22 В августе 1903 г. Николай II в сопровождении супруги, великих князей и
свиты посетил Псково-Печерский монастырь (5 августа) и три дня провел в
Пскове (6-9 августа). Царь принимал парад войск, посетил Троицкий собор, Мирожский монастырь, исторический музей, манеж Иркутского полка, дом дворян­
ского собрания, совершил поездку по городу. В связи с его приездом Псков был
украшен триумфальными арками и воротами с царскими вензелями и гербами.
Главной причиной приезда императора в Псковский край были проходившие
близ Торошино (около 40 км от Пскова) большие войсковые маневры.
23 Русско-японская война за господство в северо-восточном Китае (Маньч­
журии) и Корее была начата Японией 27 января 1904 г. Русская армия под

171

і>. Чefнo^a. «Я

чиф

...»

командованием генерала А. Н. Куропаткина терпела поражение в решающих бо­
ях при Ляояне, на р. Шахэ, при Мукдене. Зимой 1904/5 гг. после длительной ге­
роической обороны пала русская военно-морская крепость Порт-Артур. Разгром
в мае 1905 г. при Цусиме 2-й Тихоокеанской эскадры завершил войну. По усло­
виям Портсмутского мирного договора 1905 г. Россия уступила Японии Юж.
Сахалин, права на Ляодунский полуостров с Порт-Артуром, признала Корею
сферой влияния Японии, обязалась вывести войска из Маньчжурии. Россия за­
тратила на эту войну около 3 млрд руб., было убито, ранено или взято в плен
около 400 тыс. человек.
24 «Нива» — популярный еженедельный журнал середины XIX — начала
XX в. с приложениями, издававшийся для семейного чтения. Печатался в Петер­
бурге с 1869 по сентябрь 1918 г. Носил подзаголовок «Журнал литературы, по­
литики и современной жизни».
25 Данилов Владимир Николаевич (1852-1914) — генерал, в 1898-1903 гг.
был командиром (в чине полковника) Омского 96-го пехотного полка.
26 Строки из стихотворения «Панмонголизм», написанного философом и
поэтом Владимиром Сергеевичем Соловьевым (1853-1900) еще в 1894 г. Стихо­
творение напечатано не было, но в начале XX в. после поражения России в рус­
ско-японской войне стало известным (было напечатано в № 8 журнала «Вопросы
жизни» за 1905 г.) и имело большой резонанс.
27 После капитуляции Японии в 1945 г. (признание поражения во Второй ми­
ровой войне) условия Портсмутского мирного договора 1905 г. потеряли силу.
28 Отдельный корпус жандармов существовал в России с 1827 по 1917 г. и
вполнял функции политической полиции. Среди населения страны был весьма
непопулярен.
29 Черта оседлости — в России до 1917 г. граница территории, за пределами
которой запрещалось постоянное жительство евреям (за некоторыми исключе­
ниями). Большая часть Украины входила в черту оседлости.
30 Талмудтора (от древнеевр. талмуд — изучение и тора — учение, закон) —
еврейское начальное учебное заведение, в котором мальчикам давалось тради­
ционное религиозное образование с изучением ряда светских предметов.
31 Основным методом обучения священным текстам в талмудторе было
многократное громкое повторение вслух заучиваемого текста.
32 Прекращение повседневной, будничной работы в седьмой день недели —
одна из главных заповедей Ветхого Завета, которая гласит: «Помни день суббот­
ний и чти его: шесть дней работай и завершай все дела свои, а в седьмой — все
дела делай только для Бога». Поэтому главный праздник еврейского года быва­
ет каждую неделю в субботу (счет недели начинается с воскресенья и суббота
считается седьмым днем).' Празднование Субботы включает выполнение пред­
писаний Торы и мудрецов, связанных с освящением, отделением этого дня. Не­
которые из этих предписаний имеют конкретное выражение: перед Субботой
зажигают свечи, произнося специальное благословение; в Субботу устраивают
три праздничные трапезы. Другие предписания направлены на создание особой
праздничной атмосферы: люди надевают красивую одежду, семья собирается
вместе за празднично накрытым столом, готовят вкусную еду, пьют вино.

172

Школьники начинают готовиться к празднику сразу после окончания заня­
тий в пятницу. В еврейский дом Суббота входит в момент зажигания субботних
свечей. Вечером в пятницу, обязательно до захода солнца, хозяйка дома зажига­
ет субботние свечи и произносит благословение на зажигание свечей. После это­
го считается, что Суббота началась.
33 Еврейская религия имеет четкие предписания, касающиеся приготовле­
ния и употребления пищи (кошур). Например, запрещается есть мясо животных
и птиц, питающихся падалью, морепродукты, свинину и крольчатину. Кошер­
ными считаются так называемые «чистые» животные — рыбы, птицы и назем­
ные жвачные и парнокопытные. Причем, мясо должно быть приготовлено по оп­
ределенным правилам.
34 Еврейские погромы — нападения на евреев с целью убийств, насилий,
грабежей, уничтожения имущества, поджогов. Такие акции совершавшались ча­
стью общества на основе национальной и религиозной неприязни.
35 Чита находилась сравнительно недалеко (ок. 200 км) от границы с Китаем.
36 Анархисты выступали за упразднение всякой государственной власти, но
отвергали политическую борьбу. Некоторые анархистские организации пыта­
лись отстаивать свои идеи путем террористических актов.
37 В России до 1917 г. городовой — низший чин городской полицейской
стражи.
38 Казаки в России — представители привилегированного военного сосло­
вия, исторически несшего военную службу в пограничных районах (городовые и
сторожевые казаки). В начале XX в. существовало 11 казачьих войск, одно из
них — Сибирское.
39 Офицеры отдельного корпуса жандармов имели право вести дознания и
розыск, выступали на судебных процессах.
40 Наградные кресты носились по-разному: некоторые на ленте в петлице,
некоторые — на шее. Золотой крест на шею — здесь это, возможно, орден
Святой Анны II степени («Анна на шее»). Получение ордена Святой Анны уже
III степени двало право на личное дворянство, а в анкетах (в 1920-1930-е гг.)
Е. Б. Покровская писала, что является дочерью личного дворянина.
41 «Грозная туча» — историческая повесть для юношества Софии Марков­
ны Макаровой (1834-1887).
42 «Без семьи» — остросюжетный роман Гектора Мало для подростков,
проникнутый состаданием к бедному и слабому.
43 Гостиница «Лоскутная», открывшаяся еще в середине XIX в., распола­
галась в самом центре Москвы (на Тверской улице, за Лоскутным тупиком)
и была одним из известнейших заведений города. Она считалась роскошной,
имела телефон, и в «Лоскутной» любила останавливаться русская творческая
интеллигенция: Ф. М. Достоевский, Л. Н. Толстой, И. А. Бунин, Л. Н. Андреев,
С. А. Есенин и др. Гостиницу снесли в начале 1930-х гг. в связи с реконструкци­
ей Манежной площади и строительством гостиницы «Москва».
44 Охотный ряд — центр торговли всевозможными съестными продукта­
ми: мясом, птицей и рыбой, овощами, фруктами, мукой и проч. В этом «чреве

173

Чернова.

wp, чпф

..»

Москвы» делали закупки повара лучших ресторанов, барские повара, купчихи,
кухарки...
45 Бронзовый памятник Александру Сергеевичу Пушкину (работы А. М. Опе­
кушина) был установлен в Москве 6 июня 1880 г. в начале Тверского бульвара
на Страстной площади (ныне Пушкинская). Бронзовый Пушкин сразу стал од­
ним из символов Москвы. В 1950 г. он был перемещен на противоположную
сторону площади, где стоит и сейчас.
46 Официальное название города Тбилиси до 1936 г.
' 47 Департамент полиции — департамент Министерства внутренних дел Рос­
сийской империи, управляющий полицией. В его ведении находились охранные
отделения, полицейские учреждения, сыскные отделения, адресные столы и по­
жарные команды. Сыскная полиция не имела особой формы. На службе ходили
в обычных гражданских костюмах, а на официальные приемы надевали мундиры
чиновников Министерства внутренних дел с учетом классных различий.
48 Французский писатель Александр Дюма (отец) (1802-1870) совершил в
1858-1859 гг. путешествие по России и Кавказу. На основе своих путевых впе­
чатлений он написал несколько книг: «Письма из Санкт-Петербурга», «Путевые
впечатления. В России» и «Кавказ».
49 Бешмет — одежда в виде кафтана со стоячим воротником и застежкой
спереди посередине до талии; газыри — металлические или деревянные гнезда
для патронов, нашитые рядами на обеих сторонах груди.
50 Гурия — историческая область на западе Грузии.
51 Бурка — накидка из войлока или домотканого сукна прямоугольной фор­
мы, которую надевали на плечи для защиты от дождя, снега, ветра; башлык —
остроконечный капюшон с длинными концами (из войлока), надеваемый поверх
головного убора; папаха — высокая мужская меховая шапка из овчины или меха
козы. Башлык, бурка и папаха составляли обязательный комплекс дорожной оде­
жды всадника во второй половине XIX — начале XX в. почти по всему Кавказу.
52 Кура — река, протекающая по территории Грузии и Азербайджана. На
берегах Куры стоит город Тбилиси (Тифлис).
53 Святая гора (или «Мтацминда», она же гора Давида, названная так в честь
монаха-отшельника, жившего в ее пещере в VI в.) возвышается к западу от Тиф­
лиса. На склонах горы располагался Мтацминдский монастырь Св. Давида Гареджийского, где в особом склепе похоронен А. С. Грибоедов (1795-1829). Над
его могилой сооружен памятник из черного мрамора с бронзовыми крестом, фи­
гурой плачущей женщины и двумя положенными одна на другую книгами (с
надписью на верхней: «Горе от ума»). На передней стороне памятника помещен
портрет Грибоедова. При жизни он любил посещать обитель св. Давида и заве­
щал похоронить себя в ней, в случае, если ему придется окончить жизнь в Гру­
зии. Там же похоронена его супруга Нина Александровна (урожд. Чавчавадзе),
скончавшаяся в 1857 г.
Одной из достопримечательностей Тифлиса начала XX в. был фуникулер,
поднимавший желающих на Святую гору. С верхней площадки фуникулера от­
крывался роскошный вид на город и его окрестности, особенно на гору Казбек
на цепь снежных вершин Кавказского хребта.
174

54 После присоединения Грузии к России в 1801 г. Тбилиси стал центром
Грузинской (Тифлисской) губернии и резиденцией главнокомандующего рус­
скими войсками, а с 1845 г. — царского наместника на Кавказе. Наместник был
наделен неограниченными правами и подчинялся лично императору.
55 Официальное название «Закавказский девичий институт Императора Нико­
лая I». Учебное заведение для девочек, учрежденное в Тифлисе в 1840 г. «для
предоставления средств к образованию лиц женского пола высших сословий
закавказских подданных России» (Учебные заведения Ведомства учреждений
императрицы Марии: Краткий очерк. СПб., 1906. С. 38). Институт находился на
углу Ермоловской и Ново-Бебутовской улиц в большом красивом кирпичном
здании старорусского стиля с садом. Просуществовал до 1917 г.
56 При поступлении в институт девочки проходили испытания по восьми
предметам: Закону Божьему, русскому языку и словесности, французскому язы­
ку, истории, математике, географии, естествознанию, педагогике. В Закавказ­
ском институте изучали кроме этих предметов еще грузинский язык, рисование,
черчение, чистописание, пение, рукоделие и танцы. Занятия проводились шесть
дней в неделю (по шесть уроков). Плата за учебу составляла 150 рублей в год.
57 В отличие от основной части учениц, живущих в самом институте на
полном пансионе, приходящие ученицы жили дома и в институте бывали только
на занятиях.
58 Ахвледиани Елена Дмитриевна (1901-1975) — грузинский живописец,
график, театральный художник, народный художник Грузии (1960).
59 Возможно, сестра Султана Ахмад-шаха (1898-1930), последнего шаха
Персии из династии Каджаров. Вступил на престол в 1909 г. в возрасте 11 лет.
50 В справочных книжках Тифлиса за 1909 г. отмечен генерал-губернатор
Рябинкин, возможно, это генерал-майор Федор Трофимович Рябинкин (в 1913 г.
он состоял при главнокомандующем войсками округа).
61 Учебное заведение Св. Нины для воспитания и образования молодого
женского поколения принадлежало женскому благотворительному обществу.
62 Оценки выставлялись по 12-балльной шкале, где наивысшим баллом был
«12».
63 Дашнаки — члены армянской буржуазно-националистической партии
«Дашнакцутюн» («Союз»), основанной в 1890 г. в Тифлисе. Выступая за авто­
номию Западной Армении в составе Турции, использовала и террористические
методы борьбы.
64 В обязательную для ношения институтскую форму входила белая пелерина.
65 Опера Дж. Россини «Севильский цирюльник».
66 «Клевета» — ария дона Базилио из «Севильского цирюльника».
67 Лотерея-аллегри — лотерея с немедленной выдачей выигрышей, устраи­
ваемая в местах общественных развлечений.
68 Шемая азовская (шамая, шамайка) — одна из самых ценных рыб семей­
ства карповых. В Персии она называется шах-маге (т. е. царская рыба), откуда и
произошло ее русское название.
69 Славой мирового курорта город Железноводск обязан минеральным
водам горы Железной, используемым для питьевого лечения. Особенностью
175

Чefнoëa.

ьуАша /гр, чиФ ир/чны...»

местных источников является их высокая температура (например, температура
Смирновской воды — 38 °С).
70 Курзал — на курорте помещение, предназначенное для отдыха и прове­
дения культурно-развлекательных мероприятий.
71 Крокет — подвижная игра, участники которой ударами деревянных мо­
лотков проводят шары через проволочные воротца, расставленные на площадке
в определенном порядке.
72 Диаболо (двойной) — катушка из двух конусов, соединенных остриями —
главный предмет для игры. У играющего в руке две палочки, соединенные проч­
ным шнурком длиной один метр. На этот шнурок кладут катушку диаболо, пере­
катывая по шнурку, придают ей вращательное движение, а затем быстро, рыв­
ком, палочки раздвигают и катушка взлетает вверх. Задача играющего — снова
поймать, посадить на шнурок эту вращающуюся катушку и снова подбросить.
73 «Новое время» — российская газета, издавалась в 1868-1917 гт. в Петер­
бурге—Петрограде. Большая газета «европейского типа», печатавшая наиболее
подробные зарубежные новости, объявления крупнейших компаний, подробную
хронику, некрологи известных деятелей. Но в русском либеральном обществе
постепенно складывалась репутация «Нового времени» как реакционной и бес­
принципной газеты.
74 Леня — Крючков Леонид Васильевич (род. 1947) — философ, один из
бывших учеников Е. Б. Черновой, сохранявший с ней тесные отношения на про­
тяжении ряда лет после окончания школы.
75 Наташа — Иванова Наталья Николаевна (род. 1952) — жена Л. В. Крюч­
кова.
76 Вечный жид, или Агасфер — легендарный персонаж, по преданию обре­
ченный на вечные странствия по земле до Второго пришествия Христа. Сюжет,
послуживший материалом для многих литературных, поэтических и живопис­
ных произведений, следующий: иудей-ремесленник, мимо дома которого вели
на распятие Иисуса Христа, несшего свой Крест, отказал Иисусу и оттолкнул,
когда тот попросил позволения прислониться к стене его дома, чтобы отдохнуть,
и за это был осужден на скитание по земле до Второго пришествия и вечное пре­
зрение со стороны людей.
77 Крюков Александр Самуилович (род. 1940) — литературовед, доктор фи­
лологических наук, профессор Воронежского госпедуниверситета. В 1981 г.
А. С. Крюков опубликовал воспоминания Е. Б. Черновой о лете 1912 г. в имении
Слепнево (см. журнал «Волга», 1981, № 3, С. 169-175 — статья «Тверское уеди­
нение»).
78 Ахматова (псевдоним, наст, фамилия Горенко) Анна Андреевна (18891966) — поэт, жена Николая Степановича Гумилева, младшего сына С. Я. Гу­
милева и Анны Ивановны Гумилевой (Львовой). После замужества (в 1910 г.)
А. А. Ахматова неоднократно бывала в их имении Слепнево.
79 Помещичий дом в 1935 г. перевезли в село Градницы (в девяти километ­
рах от Слепнева). До 1987 года в нем располагалась сельская школа, затем биб­
лиотека. С 2009 г. в нем работает Музейно-литературный центр «Дом поэтов»
(филиал Тверского государственного объединенного музея).
176

80 Памятник Александру III (скульптор П. П. Трубецкой) был открыт на
Знаменской площади Петербурга, перед зданием Николаевского вокзала (ны­
нешняя площадь Восстания) 28 января 1909 г. и сразу вызвал противоречивые
суждения — от восхищения до жесткой критики. Такими русских императо­
ров еще не изображали: массивный и грузный, совершенно «негероический»
всадник в низкой каракулевой шапке на большой лошади, которая будто бы ос­
тановилась перед невидимой преградой. Впечатление тяжести усиливал простой
плоский пьедестал из гранита. Критики видели в монументе карикатуру на Алек­
сандра Ш, они говорили, что упирающаяся лошадь — это символ России, кото­
рая «упирается» неумелым и неумным «понуканиям» царя (Крюковских А. П.
Скульптура Санкт-Петербурга. СПб., 2004. С. 261). Памятник в 1938 г. был
убран с площади, много лет находился во дворе Русского музея, а в настоящее
время стоит перед Мраморным дворцом на Миллионной улице.
81 Околоточный (околоточный надзиратель) — в Российской империи чин го­
родской полиции, ведавший небольшой частью территории города — околотком.
82 Пролетка — легкий открытый четырехколесный двухместный экипаж.
83 На углу Литейного проспекта и Кирочной улицы (Литейный пр., д. 20)
находилось Офицерское собрание армии и флота (сегодня — Дом офицеров), в
ведении которого имелась и гостиница.
84 К 1910 г. система среднего женского образования в России состояла из
сословных (институты, епархиальные училища и училища духовного ведомства)
и бессословных открытых учебных заведений (гимназии). Учебные планы и про­
граммы тех и других немного отличались друг от друга.
Женские институты — закрытые учебные заведения, в которых воспитыва­
лись на казенный счет девицы привилегированного сословия, а на собственный
счет — дочери купцов, почетных граждан и лиц иного звания. По уставу 1855 г.
институты подразделялись на три разряда: первый — высший — предназначался
для детей потомственных дворян и тех, кто приобрел гражданские и военные
чины не ниже штаб-офицерского; второй — «для дочерей личных дворян, воен­
ных и гражданских обер-офицеров, почетных граждан и купцов»; в учебные за­
ведения третьего разряда могли поступать дочери лиц прочих неподатных со­
словий. По окончании институтов первых двух разрядов воспитанницы (как и
окончившие женскую гимназию) получали звание домашних наставниц и учи­
тельниц. В этих институтах большое место отводилось обучению рисованию,
пению, музыке, танцам; в институтах третьего разряда главными предметами
обучения были рукоделия и различные хозяйственные работы.
85 Ведомство учреждений императрицы Марии (Мариинское ведомство;
ВУИМ) — государственный орган по управлению благотворительностью в
Российской империи. Ведомство образовалось в 1797 г. в ведении императрицы
Марии Федоровны (жены Павла I). После ее смерти в 1828 г. вошло в состав
Собственной Его Императорского Величества канцелярии в качестве четверто­
го отделения. С 1854 г. получило название «Ведомство учреждений императ­
рицы Марии». В конце ХІХ — начале XX в. помимо вопросов призрения и вос­
питания детей и взрослых занималось и организацией женского образования,

177

Чернова. «Я ^и/и. ¡ѵр,

..»

преимущественно в виде закрытых учебных заведений. Всего к началу XX в. в
столице и провинциях был 31 женский институт с 7500 мест для воспитанниц.
86 Рениш (Рониш) — старейшая фортепианная фирма Германии. Карл
Рениш, основатель фирмы открыл производство фортепиано в Дрездене (Сак­
сония) еще в 1845 г. В начале XX в. фирма поставляла инструменты к импе­
раторским дворам ряда европейских государств, в том числе и императора
Всероссийского.
87 Ошибка мемуаристки: частная женская гимназия Марии Николаевны
Стоюниной с 1904 г. до самого ее закрытия в 1918 г. помещалась на Кабинет­
ской улице (д. 20), а на Моховой улице в доме № 27 находилась частная женская
гимназия Любови Степановны Таганцевой.
88 В Екатерининский институт (обиходное название Петроградского учи­
лища ордена Святой Екатерины, находившегося в д. № 36 по набережной реки
Фонтанки) принимали детей незнатных небогатых дворян.
89 Голицына Вера Васильевна (1854—?), княгиня — в Ведомстве учреждений
императрицы Марии работала с 1898 г., начинала надзирательницей (классной
дамой) в Гатчинской женской гимназии, в 1901 г. была назначена начальницей
Полтавского института благородных девиц, а в 1904 г. — начальницей СанктПетербургского женского института имератрицы Марии. В 1915 г. возглавила
Императорское Воспитательное общество благородных девиц (Смольный инсти­
тут), вместе с которым в 1918 г. выехала из советского Петрограда сначала в
Новочеркасск, а затем (в 1919 г.) за границу.
90 Женский институт императрицы Марии (Мариинский институт) был соз­
дан в 1797 г. по инициативе императрицы Марии Федоровны (супруги Павла I).
Это учебное заведение предназначалось для воспитания девочек из среднего
сословия, в том числе сирот. В 1837 г. на углу Кирочной и Таврической улиц
(Кирочная ул., д. 54) по проекту архитектора А. И. Штакеншнейдера для инсти­
тута было построено специальное здание, в котором сейчас располагается школа
№ 163.
91 Камлот — шерстяная ткань, вытканная из верблюжьей или ангорской
шерсти с примесью шелка, сочетание которых давало рыхлое, мягкое полотно.
Более дешевые сорта камлота изготавливались из хлопчатобумажного волокна.
92 Прюнель
1-г
— легкая и плотная шерстяная или шелковая ткань, идущая на
изготовление верха обуви, на обивку мебели.
93 Сараева Нина Никаноровна (1899-?) — однокурсница и подруга Е. Б. Чер­
новой по Мариинскому институту. Поступила в институт в 1908 г., обучалась на
казенный счет как полусирота (ее отец умер в 1904 г.). Мать Нины Сараевой
умерла, пока девочка училась в институте (до 1915 г.).
94 Леонов Василий Иванович — капитан 101-го пехотного Пермского полка
(на 1908 г.), отчим Нины Сараевой, имевший от первого брака четверых детей.
95 Орловская Ксения Григорьевна — заведующая мужским городским на­
чальным училищем (на Малой Подьяческой ул., д. 96/2), тетя Нины Сараевой,
96 Елизарова Маша — Елизарова Мария Александровна (1897-1978) — опер­
ная певица (лирическое сопрано), педагог, заслуженная артистка РСФСР, соли­
стка Малого оперного театра и Ленинградского театра оперы и балета имени
178

С. M. Кирова, затем — консультант по вокалу в Кировском театре. Мать певца
Владимира Атлантова.
97 Чарская Лидия Алексеевна (псевдоним Лидии Алексеевны Чуриловой,
урожденной Вороновой) (1875-1937) — русская детская писательница. Ее лю­
бимыми темами были приключения брошенных, потерянных или похищенных
детей и жизнь воспитанниц закрытых институтов («Записки институтки»,
«Княжна Джаваха», «Белые пелеринки», «Гимназистки», «Записки сиротки»,
«Приютки» и другие). В повестях Чарской всегда счастливый конец, их герои
очень добры, честны, отзывчивы, много плачут, произносят громкие слова, пыл­
ко проявляют свои чувства. Критики практически в один голос ругали эти про­
изведения писательницы. В 1912 г. К. И. Чуковский «развенчал» творчество
Чарской, назвав писательницу «гением пошлости», заявив, что изображаемый
ею институт «есть гнездилище мерзости, застенок для калеченья детской души»
(см.: Чуковский К. И. Собр. соч.: В 6 т. М., 1969. Т. 6. С. 150-162). Однако девоч­
ки в начале XX в. зачитывались этими историями.
98 Павлович Ольга Христиановна (1848-?) — преподаватель русского языка
и словесности. Получила образование в Санкт-Петербургской земской учитель­
ской школе (окончила в 1879 г.). В Мариинском институте работала с 1883 г.
99 Прилежаева Мария Павловна (1903-1989) — русская советская писа­
тельница. Автор книг о школьниках («Юность Маши Строговой», «С тобой то­
варищи»), об этических поисках молодежи («Пушкинский вальс»), повести о
том, как рождались в России первые революционные кружки, как был создан
«Союз борьбы за освобождение рабочего класса», книг о жизни и деятельности
В. И. Ленина, М. И. Калинина.
100 Фонтанель (франц, fontanelle — родничок) — искусственная рана на те­
ле, посредством которой производили оттяжку из организма вредных веществ.
101 Павел Петрович Нечаев — преподаватель географии в средних учебных
заведениях Санкт-Петербурга—Петрограда. С 1886 г. вел занятия в Мариинском
институте, в 1914 г. определен на должность инспектора института.
102 Нечаева Елизавета Павловна (1889-?) — старшая дочь П. П. Нечаева,
окончила математическое отделение Женского педагогического института
(1905-1911) и работала в Мариинском и Елисаветинском институтах ВУИМ
преподавателем естественной истории.
103 Вероятно, имеется в виду венчание.
104 30 января 1913 г. Е. П. Нечаева вышла замуж за Владимира Андреевича
Иванова. Венчание проходило в церкви Божией матери Смоленской при Военно­
медицинской академии, и этот факт, по-видимому, стал причиной ошибочного
утверждения мемуаристки, что жених был студентом-медиком. В действитель­
ности В. А. Иванов был студентом Электротехнического института.
105 Петров Алексей Леонидович (1859-1932) — историк, преподаватель
института императрицы Марии с 1883 г. по 1918 г. Помимо преподавания зани­
мался и научной работой, защитил докторскую диссертацию по славянской фи­
лологии (1912).
106 Учебники Д. И. Иловайского по отечественной истории были написаны
в начале 1860-х гг. и долгое время считались самыми лучшими: «Краткие очерки
179

ЧерноЗа. «Ч

чпр

русской истории. Курс старшего возраста» до 1917 г. выдержали 36 изданий
(последнее в 1912 г.), «Руководство к русской истории. Средний курс», предна­
значенное для младших классов гимназии и для народных училищ, — 44 изда­
ния (последнее в 1916 г.). Учебники написаны в стиле «легкого дыхания», очень
живым доступным языком, без всякого налета показной учености, научнотуманных обобщений и назидательной риторики. По учебникам истории Ило­
вайского учились несколько поколений российских гимназистов. В начале XX в.
их все чаще стали критиковать за неясность и сбивчивость суждений, ошибки,
отсутствие руководящей мысли и тенденциозность.
107 Толстой Алексей Константинович (1817-1875) — поэт, драматург и
беллетрист. Стихотворение «У приказных ворот собирался народ...» было напи­
сано в 1857 г. (см.: Толстой А. К. Полное собрание стихотворений: В 2 т. Л.,
1984. Т. 1. С. 131).
108 «Сатирикон» — русский еженедельный сатирический журнал. Издавался
в Петербурге с 1908 по 1913 г.
109 «Всеобщая история», написанная сотрудниками журнала «Сатирикон»,
остроумно высмеивала штампы, которыми были перенасыщены учебники исто­
рии. Авторы не скрывали, что главным объектом насмешки в их сочинении стал
цикл гимназических учебников историка Д. И. Иловайского. Произведение сатириконовцев состояло из 4-х разделов: Древняя история (автор — Тэффи); Сред­
няя история (автор — Осип Дымов); Новая история (автор — Аркадий Аверчен­
ко) и Русская история (автор — О. Л. Д'Ор).
110 Ясковская Амалия Карловна — классная дама в Институте императрицы
Марии в 1905-1917 гг.
111 Пепиньерские классы (от франц, pepiniere — питомник, рассадник) —
дополнительные педагогические классы для девушек (срок обучения — 1 год),
окончивших средние закрытые учебные заведения (женские институты). Выпу­
скницы пепиньерских классов выполняли обязанности классных дам, препода­
вали в младших классах женских институтов, частных пансионах, а также могли
служить гувернантками в семьях.
112 Казакова Надежда Геннадиевна — классная дама в Институте императ­
рицы Марии (с 1902 г.).
113 Антуфьева Зинаида Павловна — классная дама, в Мариинский институт
пришла в 1913 г.
114 Шифреза — обладательница шифра, т. е. почетного знака за отличное
окончание учебного заведения. Выпускницы женских учебных заведений ВУИМ
получали шифр в виде вензеля императрицы Екатерины II.
115 «Синявками» слушательницы института называли классных дам за их
синие форменные платья.
1,6 Лампе Варвара Ивановна (1839-1921) — старшая из сестер Львовых,
двоюродная бабушка Е. Б. Черновой (Покровской).
117 Гумилев Дмитрий Степанович (1885-1924) — старший сын С. Я. Гуми­
лева и А. И. Гумилевой (Львовой). Окончил Павловское военное училище, в
1911 г. вышел в отставку в чине подпоручика, служил земским начальником;
участвовал в Первой мировой войне, дослужился до поручика, был награжден
180

четырьмя боевыми орденами, контужен, в 1918 г. признан инвалидом. Скончал­
ся в нищете в гор. Режице (ныне гор. Резекне).
118 Гумилева (урожд. Фрейганг) Анна Андреевна (1887-1956) — жена Д. С. Гу­
милева. Участвовала вместе с мужем в Первой мировой войне в качестве сестры
милосердия в лазарете Финляндского полка.
119 Гумилев Николай Степанович (1886-1921) — младший сын Гумилевых,
поэт. Не окончив университета, ушел добровольцем в действующую армию
(1914—1918 гг.), был награжден за храбрость двумя Георгиевскими крестами.
120 А. А. Ахматова и Н. С. Гумилев в 1910 г. совершили свадебное путеше­
ствие в Париж, а весной 1912 г. — поездку в Италию. Николай Гумилев в 19101911 гг. предпринял и два экзотических путешествия в Африку, в Абиссинию
(Эфиопию), откуда привез множество трофеев — дневники, фотографии, суве­
ниры, чучела животных и проч.
121 Кузъмин-Караваев Сергей Александрович (1886-1977) — родственник
Гумилевых и Покровских (внук Варвары Ивановны Лампе), студент Петербург­
ского университета, потом Горного института. Кузьмины-Караваевы были сосе­
дями Львовых по имению, владели усадьбой Борисково.
122 По моде того времени особенно ценились черные усы. Нужный цвет мож­
но было обеспечить специальной немецкой краской — фаброй (отсюда выраже­
ние «нафабренные усы»), хотя часто фабру заменяла простая сапожная вакса.
123 Винт — популярная карточная игра. В России появилась в 70-х гг. XIX в.
Сочетает в себе элементы розыгрыша и выкладывания комбинаций карт. Играют
в винт обычно вчетвером.
124 В 1911 г. Анна Ивановна Гумилева приобрела в Царском Селе собствен­
ный дом (Малая улица, д. 63), в котором Гумилевы жили вплоть до 1917 г.
125 Сверчкова (урожд. Гумилева) Александра Степановна (1869-1952) —
дочь С. Я. Гумилева от первого брака. Преподавала в Царскосельской женской
гимназии и в школе в Бежецке. После смерти мужа (в 1902 г.) А. С. Сверчкова с
двумя детьми переехала из Москвы в Царское Село к отцу и с тех пор жила с
семьей Гумилевых.
126 Коля и Маруся Сверчковы — Николай Леонидович (1894—1919) и Мария
Леонидовна (1896-1918) — дети А. С. Сверчковой. Николай Сверчков сопро­
вождал Н. Гумилева во время его третьей поездки в Африку (в 1913 г.); участ­
вовал в Первой мировой войне, после революции 1917 г. работал в Бежецком
отделе народного просвещения. Умер от воспаления легких. Маруся Сверчкова
страдала душевной болезнью.
127 Сверчков Леонид Владимирович (1865-1902) — муж А. С. Сверчковой.
По некоторым данным, художником был не Л. В. Сверчков, а его отец Владимир
Дмитриевич Сверчков (1820-1888) (См.: Сенин С. И. «В длинах старинных по­
местий...» Тверь. 2002-2003. С. 232).
128 Дортуар — общая спальня для учащихся в закрытых учебных заведе­
ниях.
129 Гинцбург Борис Семенович (Гинцбург Борис Климент Соломонович)
(1873-?) — преподаватель физики. Окончил Санкт-Петербургский университет
в 1896 г. с дипломом I степени (физико-математическое отделение), с 1898 г.

181

Чернова.

і^лил^- иф, wvp w/wta.. .»

преподавал в женских гимназиях принцессы Евгении Максимилиановны Оль­
денбургской, Коломенской, в Александровском институте. В Мариинском ин­
ституте вел занятия с 1904 г. до самого его закрытия в 1918 г.
130 Мой институтский батюшка... — священник при Институте императ­
рицы Марии протоиерей Павел Петрович Левитский (с 1905 г.).

Тетрадь 2
1912-1922

1 Имение Слепнево находилось в 17 км на северо-восток от гор. Бежецка.
Барская усадьба стояла в саду на вершине холма, «по низам» располагались кре­
стьянские земли. В деревне Слепнево в те годы было 30 дворов.
2 ... у каких-то дальних родственников... — после 1918 г. Анна Ивановна
Гумилева с внуком Левой и А. С. Сверчкова жили в Бежецке в доме М. Ф. Зна­
менской. Исследователь-краевед С. И. Сенин считает, что хозяйка дома была не
родственницей, а скорее всего, близкой знакомой семьи Гумилевых.
3 Крестьянские поля вокруг деревень были огорожены жердочками, у каж­
дого надела земли были свои воротца.
4 В начале XX в. усадьба представляла собой несколько деревянных постро­
ек: флигель, каретный сарай, конюшня. В центре стоял высокий дом с большими
окнами, с террасой и мезонином. Около дома располагались парк и фруктовый
сад с парником, небольшой пруд. (Подробнее о жизни в Слепневе см.: Сенин С. И.
«В долинах старинных поместий...» Тверь, 2002-2003.)
5 Кузьмина-Караваева Ольга Александровна (1890-1986) — троюродная
сестра Е. Б. Черновой (Покровской). По воспоминаниям С. К. Маковского, Ольга
«...оживленная, более блестящая, очаровывала всех своим большим и очень кра­
сивым голосом» (в сб.: Николай Гумилев в воспоминаниях современников. М.,
1990, С. 84). После революции О. А. Кузьмина-Караваева уехала из России,
вышла замуж за князя Н. Оболенского, умерла в Париже.
6 Кузьмина-Караваева Мария Александровна (1888-1911) — сестра Ольги
Кузьминой-Караваевой. По описанию А. А. Гумилевой, «это была высокая
тоненькая блондинка с большими грустными голубыми глазами, очень женст­
венная». Маша страдала заболеванием легких, осенью 1911 г. она лечилась в
Финляндии, затем уехала в Италию, где и умерла 29 декабря 1911 г.
Летом 1911 г. Н. С. Гумилев познакомился в Слепневе с сестрами Кузьми­
ными-Караваевыми, подружился с ними, писал обеим девушкам стихи в альбо­
мы. По утверждению А. А. Гумилевой, в то лето он увлекся Марией, которой
посвятил многие стихотворения (см.: Гумилева А. А. Николай Степанович Гуми­
лев // Николай Гумилев: pro et contra / Сост., вступ. ст. и прим. Ю. В. Зобнина.
СПб., 1995. С. 225-226).
7 Неведомский Владимир Константинович — сосед Львовых по поместью,
владелец имения Подобино в 15 км от Бежецка.

182

8 Летом 1912 г. А. А. Ахматова была беременна, а осенью родила сына —
Льва Николаевича Гумилева.
9 Не совсем точная цитата из повести И. С. Тургенева «Фауст». В оригинале
так: «...Жизнь не шутка и не забава, жизнь даже не наслаждение... жизнь тяже­
лый труд. Отречение, отречение постоянное — вот ее тайный смысл, ее разгад­
ка: не исполнение любимых мыслей и мечтаний, как бы они возвышенны
ни были, — исполнение долга, вот о чем следует заботиться человеку...» (Турге­
нев И. С. Собр. соч.: В 10 т. М, 1962. Т. 6. С. 149).
10 Дрожки — легкая четырехколесная открытая двухместная повозка на
рессорах с кузовом в виде низкого ящика для поездок по городу и прогулок за
город.
11 В записанных С. И. Сениным воспомианиях Е. Б. Чернова поясняет: в Слеп­
неве отец «был уже седой, стал еще хуже говорить. Мою мать он не мог уже на­
зывать „Кесерочка“, как называл раньше, а произносил лишь обрывки слов —
„Кень“, и по ним мы уже догадывались, о ком идет речь» (цит. по: Сенин С. И.
«В долинах старинных поместий...» С. 117).
12 Е. Б. Чернова упоминала, что ее отец умер в Николаевском военном гос­
питале, в палате для душевнобольных (сообщено Б. Н. Тихомировым).
13 ...начиналась война... — Первая мировая война началась в июле 1914 г.
Германия объявила войну России 19 июля (1 августа по ст. ст.).
14 Дом литераторов существовал в 1918-1922 гг. и был культурно-просве­
тительным учреждением, являвшимся фактически литературным клубом и орга­
ном помощи деятелям искусств. При нем работали столовая, общежитие, мас­
терские, книжный киоск, библиотека-читальня, устраивались литературные
вечера, лекции, диспуты, концерты. Находился Дом литераторов в доме на углу
Надеждинской и Бассейной улиц (сегодня — улицы Маяковского и Некрасова)
(Бассейная ул., д. 11).
15 Строки из стихотворения «Либерия» из последнего прижизненного сбор­
ника Н. Гумилева «Шатер», изданного в Севастополе летом 1921 г. Стихи этого
сборника, посвященного автором «Памяти моего товарища в африканских стран­
ствиях Николая Леонидовича Сверчкова», навеяны воспоминаниями об Африке.
16 3 августа 1921 г. Н. С. Гумилев был неожиданно арестован и обвинен в
участии в контрреволюционном заговоре, в т. н. «Петроградской боевой органи­
зации». Дата гибели Гумилева, расстрелянного ЧК, точно не установлена, чаще
всего называются 24 или 25 августа 1921 г. Газеты с сообщением о расстреле
Гумилева вышли 1 сентября (см., например, «Красную газету»),
17 Мемуаристка приводит искаженный текст эпиграммы, приписываемой
И. А. Бунину. Так сама А. А. Ахматова рассказывала А. Найману: «Бунин сочилин эпиграмму на меня:
Любовное свидание с Ахматовой
Всегда кончается тоской:
Как эту даму ни обхватывай,
Доска останется доской.

А что? По-моему, удачно» (см.: Найман А. Рассказы о Анне Ахматовой. М.,
1989. С. 92).

183

ЧуноЗа.

і^іАши. пф,

..»

18 По приезде в Петербург в 1910 г. Покровские поселились на Кавалергард­
ской улице, д. 8 (квартира № 5), а в 1912 г. после выхода отца в отставку смени­
ли квартиру (№ 15) в том же доме.
19 Брандмауэр — противопожарная стена, предназначенная для разъедине­
ния смежных помещений одного здания либо двух смежных зданий с целью
воспрепятствовать распространению пожара.
0 В начальный период Первой мировой войны 96-й Омский полк находился
в Варшаве и осенью 1914 г. участвовал в жестоких боях на территории Польши.
В ночь на 29 сентября полк попал в окружение, командир полка погиб, были
потеряны все пулеметы, в живых осталось всего 310 человек. Однако немецкое
наступление удалось остановить. В 1918 г. 96-й пехотный Омский полк был
расформирован. Самсонов Александр Васильевич (1859-1914) — генерал от ка­
валерии, в 1914 г. командовал 2-й ударной русской армией в Восточной Прус­
сии, после поражения русского наступления и разгрома армии застрелился.
21 В черновом варианте мемуаров было продолжение: «Маме было 45 лет.
Может быть в тот день я разбила последнюю мамину надежду на личное сча­
стье?» (цит. по рукописи из личного архива Б. Н. Тихомирова).
22 После поражений первого года войны в России все громче стали звучать
обвинения в бездеятельности правительства, в его неспособности организовать
снабжение армии, в готовности Николая II и его окружения пойти на сепаратный
мир с Германией. Императрица Александра Федоровна, презирая общественное
мнение, демонстративно с симпатией отзывалась о некоторых чертах немецкого
национального характера и с восторгом высказывалась об организации дела
в Германии. Так в сентябре 1914 г. императрица писала мужу Николаю II: «На­
ряду с тем, что я переживаю смеете с тобой и дорогой нашей родиной и наро­
дом, — я болею душой за мою „маленькую старую родину“, за ее войско, за
Эрни, за Ирен и за многих друзей, терпящих там бедствие...» (Эрни — Эрнест
Гессенский, брат Александры Федоровны, Ирен — ее сестра) (цит. по: Алексе­
ева И. В. Последнее десятилетие Российской империи: Дума, царизм и союзники
России по Антанте. 1907-1917 годы. СПб., 2009. С. 347).
Мясоедов Сергей Николаевич (1865-1915) — жандармский полковник
в распоряжении военного министра, начальник контрразведки (1909-1912 гг.).
В декабре 1914 г. обвинен в шпионской деятельности в пользу Германии, воен­
но-полевым судом 18 марта 1915 г. приговорен к повешению.
23 Распутин (наст, фамилия — Новых) Григорий Ефимович (1872-1916) —
крестьянин Тобольской губернии. Как прорицатель и исцелитель пользовался
влиянием в окружении Николая II в 1910-е гг., играл на самодержавных амбици­
ях императорской четы. В городе известен шумными пьяными оргиями. Григо­
рий Распутин был убит в ночь с 16 на 17 декабря 1916 г. группой заговорщиков,
принадлежавших к правым монархическим кругам и надеявшихся этим отчаян­
ным шагом спасти престиж правящей династии.
24 Фредерикс Лев Александрович, барон — генерал-адъютант, генерал от
инфантерии, почетный опекун Мариинского института (до 1915 г.).
25 Беляев Тимофей Михайлович — генерал от артиллерии, почетный опекун
и член Опекунского совета Ведомства учреждений императрицы Марии.

184

26 Точнее: «Испола эти, Деспота!» (Is pola eti, despota!, греч} — «Многие
лета, владыка!» — приветственный возглас, которым встречают приход еписко­
па православной церкви.
27 Регент (от лат. regens — правящий) — руководитель хора в православных
храмах.
28 Аничков дворец, находящийся на перекрестке Невского проспекта и реки
Фонтанки (Невский пр., д. 39), в начале XX в. принадлежал вдовствующей им­
ператрице Марии Федоровне — почетной попечительнице Ведомства учрежде­
ний импертрицы Марии.
29 Мария Федоровна (урожд. Дагмара, принцесса Датская) (1847-1928) —
жена Александра III и мать Николая П, российская императрица. В 1915 г. —
вдовствующая императрица, почетная попечительница ВУИМ.
30 Шиншилла — южноамериканский грызун. Его мех — серовато-голубо­
ватый, мягкий, густой и прочный — был очень ценным, что к началу XX в. едва
не привело к истреблению этого вида животных.
31 Мариенбург — исторический район Гатчины (Ленинградская область),
находится в юго-западной части города. Известен с конца ХѴІП в. Основную
территорию района составляет деревянная жилая застройка.
32 Народный Дом императора Николая II — архитектурный комплекс для
отдыха и развлечений простой публики, строился на территории Александров­
ского парка на Петроградской стороне в 1899-1912 гг. Включал в себя театраль­
но-концертные залы, библиотеки, воскресные школы, помещения для лекцион­
ной и кружковой работы, чайные буфеты, торговые лавки и проч. Был открыт
21 декабря 1900 г. оперой «Жизнь за царя». На оперной и драматической сценах
Народного Дома выступали даже такие знаменитые актеры как Шаляпин, Соби­
нов и др.
33 Черепанов Афанасий Васильевич (1858-?) — офицер лейб-гвардии Семе­
новского полка (с 1911 г. — генерал-майор), адъютант принца А. П. Ольден­
бургского. Руководил строительством Народного Дома, потом заведовал его
хозяйственной частью.
34 Мозжухин Иван Ильич (1889-1939) — крупнейший актер российского
дореволюционного кинематографа. В 1920 г. эмигрировал из России.
35 ... пойти в Гатчину через Зверинец... — В Гатчине по проекту архитек­
тора Ринальди в XVIII в. был разбит парк в пейзажном стиле, среди композиций
которого был и Зверинец.
36 По уставам женских высших учебных заведений девушки моложе 16 лет
не могли быть приняты на учебу.
37 Витберг Федор Александрович (1846-1919) — профессор, преподаватель
русской литературы в Мариинском институте, Женском педагогическом инсти­
туте и других учебных заведениях. Особенный успех у слушательниц имели его
практические занятия по фольклору и древнерусской литературе.
38 ...Отец Витберга был в ссылке в Вятке вместе с Герценом... — Витберг
Александр Лаврентьевич (1787-1855) — архитектор, художник. В 1835-1840 гг.
находился в вятской ссылке, где познакомился с А. И. Герценом. В романе «Бы­
лое и думы» Герцен много писал об А. Л. Витберге.

185

І^лил^. Иф, ЧИФ
39 Кущ Павел Диомидович — преподаватель Александровского института и
Коломенской женской гимназии. В Мариинском институте в 1898-1918 гг. вел
по два урока педагогики в неделю в дополнительных (педагогических) классах.
40 Женский педагогический институт — высшее учебное заведение (1903—
1918; в 1918-1922 гг. — Первый высший педагогический институт; в 1922 г.
объединен с Педагогическим институтом им. А. И. Герцена). Создан на базе
женских Педагогических курсов и находился под патронатом императорской
семьи. Институт имел два отделения — словесно-историческое и физикоматематическое, на которых слушательницы учились соответственно 5 и 4,5 лет.
В 1904-1906 гг. для него было выстроено специальное здание на Малой Посад­
ской улице, д. 24-26 на Петроградской стороне (сейчас здание принадлежит
РГПУ им. А. И. Герцена).
•
При создании Женского педагогического института в начале 1900-х гг. об­
разцом для учебных программ служили программы университета. Но идея педа­
гогического института предусматривала также и широкую постановку препода­
вания психолого-педагогических дисциплин, физиологии и гигиены человека,
различных методик преподавания. Первые два года обучения посвящались в ос­
новном теоретической подготовке, на третьем курсе начиналась педагогическая
практика, которая преобладала и на четвертом курсе. Учебные занятия проходи­
ли в форме традиционных лекций, семинарских и лабораторных занятий. По
всем дисциплинам велись научные практические занятия в виде индивидуаль­
ных рефератов, коллективного изучения источников, выполнения лабораторных
задач. Проводились образовательные экскурсии со студентами, организовыва­
лись посещения музеев, выставок, театров. Под руководством преподавателей
действовали студенческие кружки, решавшие как специально-научные, так и
культурно-просветительные задачи.
В 1918 г. наряду с другими учебными заведениями институт был передан в
ведение Наркомпроса, на учебу стали принимать «лиц обоего пола», институт
перестал быть женским. Весной 1919 г. были внесены изменения в учебные про­
граммы высших учебных заведений. В новом учебном году вводились ранее не
читавшиеся предметы: политическая экономия, общая теория права и советская
конституция, школоведение, история социализма, социология, физическое образо­
вание, ручной труд. Студенты в качестве практических занятий привлекались к ра­
боте в единой трудовой школе: они должны были помогать школьным учителям,
руководить экскурсиями школьников, работать в летних школах и детских колони­
ях, заменять отсутствующих преподавателей. (Подробнее об институте см.: Педа­
гогический университет им. А. И. Герцена: от Императорского Воспитательного
дома до Российского государственного педагогического университета. СПб.,
1997. С. 75-90.)
41 ...была в Театре комедии на «неприличной» комедии «Девушка с мыш­
кой»... — В годы политической реакции театр искал новые формы существова­

ния и самовыражения. На сцену хлынул поток пьес сомнительного характера.
В 1914-1915 гг. в Петрограде «раздевальная» пьеса И. А. Кочерги «Девушка с
мышкой» (перев. с украин. яз.) имела заметный, хотя и скандальный успех.

186

42 Кафе «Ленинград», которое любила посещать Е. Б. Чернова, находилось
по адресу: Невский пр., д. 96.
43 Поселок Поповка находится в 25 км от Санкт-Петербурга (Тосненский
район).
44 Нелидова (по мужу Хенкина) Елизавета Алексеевна (1881-1963) — дочь
генерал-лейтенанта царской армии, семья принадлежала к древнему боярскому
роду (их предки служили у Марины Мнишек). В молодости была балериной, по­
том увлеклась теософией (греч. mheos — бог и sophia — мудрость; теософия —
мистическое учение о раскрытии божественных тайн). В 1923 г. вместе с мужем
выехала на Запад, долго жила во Франции, но во время хрущевской оттепели
(конец 1950-х гг.) подарила советскому посольству свой дом в Париже в обмен
на квартиру в Москве и переехала с семьей в высотный дом на Котельнической
набережной.
45 Хенкин Виктор Яковлевич (1881-1944) — актер и певец, один из десяти
сыновей бедного еврея из Ростова-на-Дону. Разъезжал по всему свету (имой
1929-1930 гг. гастролировал в США) и исполнял песни разных народов, причем,
часто аккомпанировал себе на терменвоксе (инструмент, реагирующий звуком
на тепло: когда приближаешь и удаляешь от него руки, раздаются звуки разной
высоты и таким образом можно исполнять мелодии).
46 Хенкин Владимир Яковлевич (1883-1953) — артист эстрады и театра.
В 1911-1929 гг. работал в театрах миниатюр, читал рассказы А. Аверченко,
Тэффи, М. Зощенко, П. Романова и др., с 1929 г. — артист Московского театра
оперетты, с 1934 г. — Московского театра сатиры. Успешно выступал с музы­
кальными пародиями.
47 Беранже Пьер Жан де (1780-1857) — французский поэт и сочинитель пе­
сен, известный своими сатирическими произведениями.
48 «Путь конквистадоров» — первый сборник стихов Николая Гумилева,
вышедший в 1905 г. Возможно, речь идет о стихах из этого сборника.
49 На третьем этаже здания Женского педагогического института находилась
небольшая домовая церковь, отделанная в русском (московском) стиле XVII в.
50 Аникиев Павел Петрович (1878-1932) — священник, настоятель домовой
церкви Женского педагогического института. Слушательницы говорили о нем:
«Мягкий, обаятельный характер, ум, высокая культура духа, философская и
аскетическая настроенность вместе с педагогическими способностями и не­
обычайным даром слова» (Берхман В. Ксения Ганненфельд: Биографический
очерк и мои личные воспоминания о 1922-1925 годах // Выбор: Литературно­
философский журнал русской христианской культуры. 1990. № 8. С. 56).
51 Платонов Сергей Федорович (1860-1933) — историк, специалист по
русской истории, профессор Санкт-Петербургского университета (с 1890 г.), Бес­
тужевских курсов и ряда других учебных заведений. Его лекции пользовались
огромной популярностью. В 1903 г. при создании Женского педагогического ин­
ститута, ему было предложена должность директора, которую С. Ф. Платонов
принял и исполнял до лета 1916 г.
52 Каринский Николай Михайлович (1873-1935) — один из крупнейших спе­
циалистов по исторической диалектологии русского языка, был знатоком и

187

б.

Чернова.

щши. /гр, ч/ѵр

..»

неутомимым исследователем живых народных говоров. Второй областью, в ко­
торой он работал, была палеография. Профессор Женского педагогического
института в 1905-1919 гг.
53 Соболевский Александр Иванович (1856/7-1929) — филолог, академик
(1900), один из основателей исторического изучения русского языка.
54 Шахматов Алексей Александрович (1864-1920) — филолог и историк,
академик (1894), исследователь русского языка и словесности.
55 «Саввина книга» — Евангелие балканского происхождения, одна из древ­
нейших в мире книг, написанных кириллицей (Х-ХІ вв.).
56 ...две ассистентки Карийского... На кафедре работали две выпускницы
Женского педагогического института — Анна Владимировна Пруссак (18881956) и Елена Васильевна Матвеева (урожд. Кочубеева) (1887-1970). А. В. Прус­
сак впоследствии занималась историей, а Е. В. Матвеева преподавала в вузах
русский язык и диалектологию.
57 Гринкова Надежда Павловна (1895-1961) — этнограф, фольклорист, фи­
лолог, специалист в области русской диалектологии. Училась в Женском
педагогическом институте (1913-1918), затем преподавала в Педагогическом
институте вплоть до 1961 г. Научную работу вела в Государственном музее
этнографии (с 1921 г.).
Пиксанов Николай Кириакович (Кирьякович) (1878-1969) — филолог,
специалист по истории русской литературы, преподавал в гимназиях, на Бесту­
жевских курсах, в Петербургском университете, профессор Женского педагоги­
ческого института (1913-1918). Работал в Пушкинском Доме в 1932-1942 и в
1948-1954 гг.
59 Ошибка мемуаристки: Н. К. Пиксанов был не действительным академи­
ком, а только членом-корреспондентом АН СССР (с 1931 г.).
60 Волкович Вера Акинфиевна (1873-1962) и Столица Зинаида Констан­
тиновна (1873-1956) — выпускницы историко-филологического факультета
Бестужевских курсов, слушали курс лекций по философии и участвовали в прак­
тических работах в Берлинском и Гейдельбергском университетах. С 1906 по
1919 гт. их научная и преподавательская деятельность связана с Женским педа­
гогическим институтом. Принимали участие в четырех международных конгрес­
сах по народному образованию, психологии и педагогике (1908-1912).
61 Беликов Дмитрий Никанорович (1852-1932) —доктор церковной истории
протоиерей, бывший профессор Томского университета. Известен научными
трудами по истории Сибири, особенно по истории сибирского раскола. После
переезда в Петербург получил место законоучителя в Женском педагогическом
институте (1906-1918). В 1908 г. был назначен председателем учебного комите­
та при Святейшем Синоде.
62 Ошибка памяти мемуаристки. Правильно: Султан-Шах Екатерина Семе­
новна (1862-1939) — много лет преподавала математику в Константиновской
гимназии и исполняла должность помощницы начальницы Женского педагоги­
ческого института. После революции в преобразованном Педагогическом инсти­
туте работала в канцелярии и в архиве.

188

63 В 1889 г. великий князь Константин Константинович Романов (известный
и как поэт К. Р.) принял почетное попечительство над Педагогическими курсами
при Санкт-Петербургских женских гимназиях и в течение ряда лет бессмен­
но участвовал в управлении заведением, его материальном обеспечении и «кон­
троле за нравственным содержанием воспитания и обучения». При активном
участии великого князя в 1903 г. курсы были преобразованы в Женский педаго­
гический институт. После смерти Константина Константиновича в 1915 г. обя­
занности почетной попечительницы заведения приняла на себя его вдова —
великая княгиня Елизавета Маврикиевна.
64 Имеется в виду Кронштадтский мятеж 1921 г. В марте 1921 г. экипажи
нескольких кораблей и гарнизон Кронштадта выступили против политики «во­
енного коммунизма», выдвинув лозунг «Советы без коммунистов!» На подавле­
ние восстания 7 марта была направлена армия под командованием М. Н. Туха­
чевского. Через десять дней крепость пала, начались репрессии. Более 3 тысяч
матросов были казнены.
65 Неточность мемуаристки: Михаил Михайлович Желтоножкин был управ­
ляющим государственных сберегательных касс.
66 Крейсер «Аврора» в 1914-1916 гг. входил в состав Балтийского флота.
67 Кремер Изабелла Яковлевна (1887-1956) — певица, артистка оперы и
оперетты (Иза Кремер). Исполнительница «интимных песенок» («Черный Том»,
«Мадам Лулу» и др.), написанных ею на свои собственные стихи. Много гастро­
лировала по России, имела ошеломительный успех. Эмигрировала в 1919 г.
68 ...«Дафнис и Хлоя» «божественного Лонгуса»... — Древнегреческий ро­
ман Лонга (Лонгуса) (II—III вв. н. э.) «Дафнис и Хлоя» рисует картины пастуше­
ской жизни, любовных радостей и страданий.
69 Каджар Аман Юлло Мирза— принц, один из сыновей шаха Персии (Ира­
на) из династии Каджаров, брат последнего персидского шаха этой династии
Султана Ахмад-шаха, правившего в 1909-1921 гг.
70 Керенский Александр Федорович (1881-1970) — российский политиче­
ский и государственный деятель. Министр юстиции, затем военный и морской
министр Временного правительства (1917 г.). В 1918 г. эмигрировал.
71 Мануйлов Александр Аполлонович (1861-1929) — экономист, преподава­
тель, ректор Московского университета (1908-1911). В 1917 г. министр народно­
го просвещения Временного правительства.
72 Гельсингфорс — шведское название города Хельсинки.
73 Особняк на Троицкой площади принадлежал фаворитке Николая П бале­
рине Матильде Кшесинской. С марта по июль 1917 г. он был штабом большеви­
ков — в нем находились Центральный и Петроградский комитеты партии, воен­
ная организация большевиков. С балкона с речами к рабочим, солдатам и
матросам не раз выступал В. И. Ленин. Здание Педагогического института нахо­
дилось в соседнем квартале.
74 Недалеко от дворца М. Кшесинской, рядом с мусульманской мечетью
стоял деревянный цирк «Модерн», в котором в 1917 г. часто проходили митинги
большевиков.

189

Чернова. «Я і'уиша ѵр, чм# ир/мя. •.»
75 Канотье (франц.) — мужская или женская соломенная шляпа с низкой,
правильной цилиндрической формы тульей и прямыми узкими полями. Вошла в
моду в начале XX в. ее носили на крикетных матчах, пикниках, лодочных про­
гулках.
76 ...героическая попытка Брусилова... — Брусилов Алексей Алексеевич

(1853-1926) — генерал от кавалерии, в годы Первой мировой войны — коман­
дующий 8-й армией на Юго-Западном фронте (1914-1916), всем Юго-Западным
фронтом (1916-1917), главнокомандующий русской армией в мае-июле 1917 г.
В мае 1916 г. армией генерала Брусилова было проведено успешное наступление
(так называемый «Брусиловский прорыв»), приведшее к разгрому австровенгерской армии и передислокации части германских войск.
7 Брестский мир, заключенный правительством Советской России с Герма­
нией 3 марта 1918 г., обеспечил выход России из империалистической войны, но
по условиям договора Россия теряла всю Прибалтику, Польшу, часть Белорус­
сии и Закавказья, должна была провести демобилизацию армии, разоружить
флот и выплатить Германии репарацию. Заключение Брестского договора
вызвало возмущение значительной части населения страны и острый кризис в
руководстве государства. После поражения Германии в Первой мировой войне
11 ноября 1918 г. Брестский договор был правительством РСФСР аннулирован.
78 .. .попытка Корнилова... — Корнилов Лавр Георгиевич (1870-1918) — ге­
нерал-лейтенант, с марта 1917 г. главнокомандующий Петроградского военного
округа, верховный главнокомандующий. Непопулярная политика Временного
правительства в июне-июле 1917 г. привела к политическому кризису и росту
активности рабочих и солдат. В августе 1917 г. в ставке генерала Корнилова в
Могилеве готовился поход на Петроград с целью установить там военное поло­
жение. 25 августа поход начался, но выступление генерала Корнилова было по­
давлено при активном участии большевиков и сторонников Советов.
79 ...события 3/ѴІІ... — 3—4 июля 1917 г. — имела место попытка левого
крыла руководства большевистской партии свергнуть Временное правительство,
закончившаяся вооруженными столкновениями на улицах Петрограда и запре­
том РСДРП(б).
80 Троцкий (Бронштейн) Лев Давидович (1879-1940) — политический и го­
сударственный деятель. Активный участник революционного социал-демокра­
тического движения с 1896 г. Один из лидеров Петербургского совета рабочих
депутатов в период революции 1905-1907 гг. Редактор газеты «Правда» (1908—
1912). В 1917 г. — председатель Петроградского совета рабочих и солдатских
депутатов, один из руководителей Октябрьского вооруженного восстания, член
политбюро ЦК партии Член первого советского правительства — нарком по
иностранным делам, нарком по военным делам, председатель Реввоенсовета
Республики, один из создателей Красной Армии. В годы революции популяр­
ность Л. Д. Троцкого не уступала популярности В. И. Ленина.
Развернувшаяся борьба за лидерство в партии между Л. Д. Троцким и
И. В. Сталиным в 1920-е гг. окончилась поражением Троцкого, он был исключен
из партии и выслан сначала в Алма-Ату, а затем и вообще из страны. За грани­
цей выступал с критикой сталинского режима и методов руководства.

190

81 Бочкарева Мария Леонтьевна (1889-1920) — крестьянка, вступившая в
русскую армию в годы Первой мировой войны, в мае 1917 г. предложила фор­
мирование женских военных отрядов для пробуждения в армии боевого духа.
Идею одобрил верховный главнокомандующий генерал А. А. Брусилов и утвер­
дил министр Временного правительства А. Ф. Керенский. 21 маяЛ917 г. М. Боч­
карева в Мариинском дворце Петрограда обратилась к женщинам России с при­
зывом вступать в ряды 1-го Петроградского женского Батальона смерти. На
призыв откликнулись сразу около двух тысяч женщин. В конце июня 1917 г.
первый женский батальон ушел на фронт. Военный совет 29 июня утвердил по­
ложение «О формировании воинских частей из женщин-добровольцев» и петро­
градских женщин поддержали многие россиянки. После Октябрьской револю­
ции женские батальоны были распущены. М. Бочкарева по поручению генерала
Корнилова ездила в США и Англию просить помощи для борьбы с большевист­
ской властью. По возвращении в Россию 7 января 1920 г. она была арестована и
15 мая приговорена к расстрелу.
82 В октябре 1917 г. А. Ф. Керенский отобрал для охраны Зимнего дворца
роту из 2-го женского батальона, женщин-защитниц благословил священник
домовой церкви. Существуют разные мнения о роли женского Батальона смерти
в защите Зимнего, но из-за слабости и неумения воевать женщины быстро по­
терпели поражение — их окружили и приказали сдать оружие.
83 В. В. Маяковский в поэме «Хорошо» упомянул о женском батальоне и его
участии в охране Зимнего дворца, назвав «бабьим батальоном» и «дурами бочкаревскими»: «В политику начали баловаться... Куда против нас бочкаревским
дурам?! Приказывали б на штурм...», «Первым, боязнью одолен, снялся бабий
батальон...» {Маяковский В. В. Хорошо // Маяковский В. В. Собр. соч.: В 8 т. М.,
1968. Т. 6. С. 394).
84 ВИКЖЕЛЬ — Всероссийский исполнительный комитет железнодорожно­
го профсоюза — организация созданная на I Всероссийском учредительном
съезде железнодорожников в августе 1917 г. 20.11.1917 г. ВИКЖЕЛЬ принял ре­
золюцию о признании Советской власти при условии передачи ему управления
железнодорожным хозяйством. Позже комитет осудил захват власти одной пар­
тией (большевиков), так как считал, что правительство должно быть ответствен­
но перед «всей революционной демократией»; заявил, что впредь до возникно­
вения демократической власти на железнодорожной сети распоряжается только
ВИКЖЕЛЬ, а в случае репрессий по отношению к железнодорожникам он лишит
Петроград продовольствия. В январе 1918 г. на Чрезвычайном Всероссийском
железнодорожном съезде ВИКЖЕЛЬ был упразднен.
85 Тур Федор Евдокимович (1866-1942) — сын крестьянина, после оконча­
ния столичного университета работал в высших и средних учебных заведениях
преподавателем естественной истории, анатомии и физиологии. В 1921-1922 гг.
ректор I Высшего педагогического института.
86 Винделъбанд Вильгельм (1848-1915) — немецкий философ-идеалист, гла­
ва баденской школы неокантианства.
87 Вульфиус Александр Германович (1880-1941) — профессор Женского пе­
дагогического института, историк, занимался изучением средневековых ересей,

191

Чернова. «Ч

пф, чмф ^хО/чня...»

германской Реформации и духовных течений ХѴПІ в. Преподавал в средних и
высших учебных заведениях — в университете, на Бестужевских курсах, в гим­
назиях, более двадцати лет вел занятия в Главном немецком училище — знаме­
нитой Петришуле.
88 Зомбарт Вернер (1863-1941) — немецкий экономист, социолог, историк
и философ культуры.
89 Гребенкин Александр Иванович (1881-?) — преподаватель философии в
университете и Женском педагогическом институте, ученик философа Алексан­
дра Ивановича Введенского (1856-1925) — крупнейшего представителя русско­
го неокантианства.
90 ...Кто там в голубовом берете... — измененная цитата из романа
А. С. Пушкина «Евгений Онегин». В оригинале: «Кто там в малиновом берете /
С послом испанским говорит?».
91 Петров Дмитрий Константинович (1872-1925) — профессор Женского
педагогического института, специалист в области романских литератур — читал
курсы древнегреческой литературы, литературы позднего Средневековья и эпо­
хи Возрождения, английской литературы.
92 Смирнов Александр Александрович (1883-1962) — преподаватель Жен­
ского педагогического института, специалист в области романо-германской
филологии, истории литературы.
93 Ильинский Леонид Константинович (1878-1934) — специалист в области
древнерусской литературы, русской литературы ХЕХ в., истории русской журна­
листики, профессор Петроградского университета, Педагогического института
(1917-1923).
94 Открытый в феврале 1919 г. Большой драматический театр был задуман
как «театр трагедии, романтической драмы и высокой комедии». Вскоре ему бы­
ло передано здание бывшего Суворинского театра на набережной реки Фонтан­
ки (д. 65), где работает и сейчас. Монахов Николай Федорович (1875-1936) —
актер, выступал на эстраде, в оперетте, один из организаторов Большого драма­
тического театра в Петрограде; Максимов (Самусь) Владимир Васильевич (1880—
1937) — актер, звезда немого кино.
95 Городецкий Сергей Митрофанович (1884-1967) — поэт, один из друзей
А. Блока еще со студенческих времен. Один из идеологов русского акмеизма (от
греч. akmé — высшая точка, расцвет) — течения в русской поэзии 1910-х гг.,
склонного к эстетизму и поэтизации человеческих чувств. Неточные строки из
стихотворения «Весна (монастырская)» 1906 г. У Городецкого: «Звоны-стоны,
перезвоны, / Звоны-вздохи, звоны-сны...» (Гэродецкий С. Стихи. М., 1966. С. 31).
96 Кузмин Михаил Алексеевич (1875-1936), Пяст (Пестовский) Владимир
Алексеевич (1886—1940), Иванов Георгий Владимирович (Жорж) (1894-1958),
Адамович Георгий Викторович (Жорж) (1892-1972) — русские поэты, предста­
вители разных литературных направлений 1910-1920-х гг. Рождественский
Всеволод Александрович (1895-1977) — поэт, в 1910-1920-х гг. находился под
сильным влиянием поэтов-акмеистов, один из участников гумилевского «Цеха
поэтов» (1920-1922), секретарь Союза поэтов.

192

97 Мемуаристка не совсем точно приводит стихотворение Вс. Рождествен­
ского «Няня» (см. Рождественский В. А. «Я в этой книге жил когда-то...»: Из­
бранное: Стихотворения. Из писем военных лет / Сост. Т. В. Рождественская.
СПб., 2005. С. 19).
98 Тихонов Николай Семенович (1896-1979) — поэт, прозаик.
99 Текст баллады приведен не совсем точно. См.: Тихонов Н. С. Перекресток
утопий. Стихотворения. Эссе. 1913-1929. М., 2002. С. 96.
100 Дом искусств — общежитие-коммуна творческой интеллигенции, был
открыт в 1919 г. в бывшем особняке купца Елисеева (наб. реки Мойки, 59 / Нев­
ский пр., 15) и просуществовал до 1923 г. Там регулярно устраивались литера­
турные чтения и вечера маститых и начинающих писателей; там же находилось
и общежитие, в котором ютились голодные и кое-как одетые писатели самых
разных направлений и политических взглядов. (О жизни Дома искусств расска­
зывала О. Д. Форш в книге «Сумасшедший корабль».)
101 Ремизов Алексей Михайлович (1877-1957) — писатель, один из крупней­
ших представителей русского модернизма. В 1921 г. эмигрировал.
1 2 О куклах А. Ремизова подробнее см.: Грачева А. М. Алексей Ремизов и
Пушкинский Дом (Статья первая. Судьба ремизовского «музея игрушек») // Рус­
ская литература. 1997. № 1. С. 185-215.
103 Сологуб Федор (наст, имя Федор Кузьмич Тетерников) (1863-1927) —
поэт, прозаик, драматург, переводчик.
104 Блок (урожд. Менделеева) Любовь Дмитриевна (1881-1939) — дочь про­
фессора-химика Д. И. Менделеева, жена А. А. Блока. Любовь Дмитриевна была
актрисой, играла в театре, А. А. Блок считал, что она очень хорошо умеет читать
его стихи.
105 Мемуарная литература знает несколько описаний первого чтения поэмы
А. А. Блока «Двенадцать» — на литературном утреннике поэтов, проходившем в
бывшем Тенишевском училище 13 мая 1918 г. Об этом утреннике писали в сво­
их воспоминаниях Вс. Рождественский (см.: Рождественский Вс. Александр
Блок (Из книги «Повесть моей жизни») II Звезда. 1945. № 3. С. 108) и Л. Стра­
ховский: «Первая часть утренника закончилась первым публичным чтением по­
эмы Блока Двенадцать“, эффектно продекламированной его женой, которая вы­
ступала под своей сценической фамилией: Басаргина» (см.: Страховский Л.
О Гумилеве (1886-1921) // Николай Гумилев в воспоминаниях современников.
М., 1990. С. 201). Поскольку Е. Б. Чернова пишет, что описываемое ею событие
происходило в Доме литераторов, по-видимому, речь идет о разных литератур­
ных чтениях.
106 Берляндт Константин Николаевич — артист Императорской Русской
драматической труппы.
107 Книжная палата — центральное библиографирующее агентство, осуще­
ствляющее библиографический и статистический учет выпускаемых на террито­
рии Российской Федерации изданий. Основана в Петрограде в 1917 г.
108 Неточность мемуаристки: трехэтажный дом на набережной Фонтанки
(д. 20) принадлежал министру народного просвещения и духовных дел А. Н. Голицыну. Одну из квартир в верхнем этаже занимали братья Тургеневы —

193

. Чернова. «Я р\о(ши.

іуО/чны...»

Александр Иванович (1784-1845) и Николай Иванович (1789-1871). Старший —
историк, писатель, археограф, почетный член Петербургской Академии наук,
младший — экономист, основоположник финансовой науки в России, разделял
взгляды декабристов, был одним из учредителей Северного общества, с 1826 г.
политический эмигрант.
109 В квартире Тургеневых часто проходили заседания литературного круж­
ка «Арзамас» и собрания молодых вольнодумцев. Бывал на них и А. С. Пушкин.
Согласно свидетельству современника, на одном из собраний, поэту предложили
написать стихотворение, не выходя из комнаты. Пушкин, вдохновленный видом
стоящего напротив окон Михайловского замка, сочинил экспромт — оду «Воль­
ность», одна из строф, которой гласит: «Глядит задумчивый певец / На грозно
спящий средь тумана / Пустынный памятник тирана, / Забвенью брошенный
дворец» (см.;Вигелъ Ф. Ф. Записки // А. С. Пушкин в воспоминаниях современ­
ников: В 2 т. М., 1974. Т. 1. С. 220).
110 ...дворец, где был убит Павел I... — Михайловский замок, в котором в
ночь с 11 на 12 марта 1801 г. заговорщиками был задушен император Павел I.
111 Богданова Надежда Григорьевна (1892-1942) — историк, библиотекарь,
ученый секретарь, научный сотрудник Рукописного отдела Библиотеки акаде­
мии наук (1920-1931), младший научный сотрудник историко археографическо­
го Лленинградского отделения Института истории (с 1931 г.).
112 Коплан (Каплан) Борис Иванович (1898-1941) — исследователь русской
литературы, преимущественно XVIII в., поэт. В Пушкинском Доме работал в
1919-1929 гг. в должностях ученого хранителя и ученого секретаря. Во время
академической «чистки» был уволен, арестован и выселен из Ленинграда.
113 Филиппов Иван Трофимович (1878—?) — младший служащий Пушкин­
ского Дома (с 1921), вахтер (с 1923), после переезда Пушкинского Дома в здание
на Тучковой набережной, остался на Тифлисской ул. и служил швейцаром.
114 Источник сведений Е. Б. Черновой — неизвестен. Отец Б. И. Коплана до
1917 г. был владельцем скорняжной мастерской, мать всю жизнь была домохо­
зяйкой (сообщено М. П. Лепехиным).
115 Современное полное название учреждения — Институт русской литера­
туры (Пушкинский Дом) РАН. Идея создания Пушкинского Дома родилась в са­
мом конце XIX в. В октябре 1898 г. в Академии наук была создана Комиссия по
организации празднования столетия со дня рождения А. С. Пушкина, которая
предложила для увековечения памяти поэта создать учреждение, где бы занима­
лись изучением жизни и творчества Пушкина. 15 декабря 1905 г. было принято
решение о создании особого хранилища — Пушкинского Дома — в ведении
Императорской Академии наук, а вскоре выделены правительственные средства
на приобретение библиотеки Пушкина, которая легла в основу огромной кол­
лекции книг, рукописей и предметов, связанных с именем великого русского по­
эта. (Подробнее см.: Пушкинский Дом: Материалы к истории. 1905-2005. СПб.,
2005.)
116 Пушкинский Дом до осени 1922 г. находился в здании Академии наук на
Университетской набережной (д. 5).

194

117 Н. В. Измайлов оставил подробное описание Большого конфернц-зала
Академии наук начала 1920-х гг.: «Самым замечательным и характерным был
Большой конференц-зал, всецело отданный Пушкинскому Дому. Здесь были со­
браны все его коллекции, все еще не разобранные рукописные, музейные и
книжные фонды; здесь сидели почти все сотрудники и работали: все это — „под
диплодоком“. <...> Дело в том, что всю левую сторону Большого конференцзала, вдоль окон на набережную Невы, занимал гигантский скелет ископаемого
животного, пресмыкающегося (ящера) „диплодока“ — вернее, не подлинный
скелет, а слепок скелета, найденного где-то в Северной Америке. Подлинник
хранился в музее одного из американских университетов, а слепок, подаренный
американскими геологами нашей Академии, был, кажется, еще до войны 1914 го­
да временно поставлен в Большом конференц-зале, да так там и остался надолго.
Скелет стоял на возвышении, поддерживаемый металлическими подпорками.
Маленькая головка диплодока на длинной шее упиралась в одну стену зала, кос­
тяк туловища занимал его середину, а длинный хвост почти касался позвонками
другой стены. Высота же чудовища была такова, что отростки хребта в самой
высокой части спины едва не достигали потолка высокого конференц-зала. <...>
Здесь-то, „под сенью диплодока“ (как говорил Борис Иванович Коплан), разме­
щалось разнообразное имущество Пушкинского Дома: множество шкафов,
шкафиков, секретеров, бюро, полок с картонными коробками образовывали за­
путанную сеть, а между ними стояли в разных местах письменные столы со­
трудников. <...> Правую сторону Большого конференц-зала, вдоль окон во двор
<...> занимал огромный, высотою почти в рост человека, а может быть, и выше,
штабель плотно увязанных в связки архивных дел в серых обложках с черными
двуглавыми орлами: архив III Отделения собственной Его Императорского Ве­
личества канцелярии <...> и, вероятно, архивы Департамента полиции и Штаба
корпуса жандармов» (цит. по: Измайлов Н. В. Воспоминания о Пушкинском До­
ме. 1918-1928 гг. / Публ. Н. А. Прозоровой // ЕРОПД на 1998-1999 гг. СПб.,
2003. С.286-287).
Этот же зал описал и Н. В. Яковлев: «В Большом конференц-зале Академии
наук на длинном постаменте стоял гигантский скелет доисторического животно­
го, диплодока. Перпендикулярно к этому постаменту были установлены друг на
друге ящики в два-три ряда, смотря по размеру. Так получались „стены“, а внут­
ри них — закуты, важно именуемые „кабинетами“. Закуты поменьше — каби­
неты директора и старшего ученого хранителя, а также канцелярия. Закуты
побольше — кабинеты музейных и библиотечных сотрудников. <...> Было до­
вольно холодно, а зал, кажется, совсем не отапливался. Все ходили в пальто.
Прибавьте к этому и продовольственные трудности тех лет. Трудолюбивые му­
равьи огромного муравейника „под диплодоком“ очень походили на своих со­
братьев в осеннюю пору» (цит. по: Яковлев Н. Из воспоминаний о Пушкинском
Доме // Звезда. 1969. № 8. С. 170).
118 Модзалевский Борис Львович (1874-1928) — архивист, библиограф, ли­
тературовед, пушкинист, один из организаторов Пушкинского Дома, в 19191928 гг. — старший ученый хранитель. (О нем см.: Борис Львович Модзалев­
ский: Материалы к научной биографии // ЕРОПД на 1996 г. СПб., 2001.)

195

Чернова. «Я излила нф, чмф іф/чны...»
119 Как музейное учреждение Пушкинский Дом принимал в коллекцию и
предметы быта, связанные с известными русскими писателями — стол Ф. М. Дос­
тоевского, кресло Я. М. Полонского и др.
120 Котляревский Нестор Александрович (1863-1925) — литературовед,
критик, публицист, академик (1909), первый директор Пушкинского Дома
(1910-1925).
Н. В. Измайлов вспоминал: «В дальнем углу зала из тех же шкафов и полок
был устроен особый „закуток“, служивший кабинетом и рабочим местом Несто­
ру Александровичу Котляревскому. Здесь он работал — всегда в своем неизмен­
ном широком темно-синем халате, разбирал коллекции гравюр, литографий,
портретов и иллюстраций, систематизируя их й определяя; разбирал особенно
близкие его сердцу архивы, через него поступившие в Пушкинский Дом и еще
не занесенные в инвентарь до окончания их разборки, потому что при этом Н. А.
откладывал и даже уничтожал те материалы, которые считал слишком интим­
ными, не имеющими общественно-литературного или исторического значения
или могущими компрометировать других лиц — и прежде всего людей (особен­
но женщин) ныне, т. е. в те годы — живущих (компрометировать, разумеется, в
чисто личной, а не общественной сфере). Здесь же Нестор Александрович при­
нимал многочисленных посетителей по литературным и академическим вопро­
сам, по делам Дома литераторов, в котором он был председателем правления и
проч.» (цит. по: Измайлов Н. В. Воспоминания о Пушкинском Доме... Указ. изд.
С. 287).
121 В сборнике «Стансы Бориса Коплана» (Пг., 1923), упомянутое стихотво­
рение называется «Пушкинскому Дому» (С. 5, курсив Б. И. Коплана. — Е. Г.):
В старинных комнатах мы шутим иногда
Благоговенья к ним исполненные дети.
Нет ничего для нас отраднее на свете,
Как вспоминать минувшие года
Не нашей жизни, нет. — Столетьем отдаленны,
Мы возвращаемся в мечтах, как на яву,
В век Александровский священный, просвещенный,
Судивший нам и лиру и сову.
Иных годин настигла нас чреда.
И, современные, мы — что ж — несовременны.
Но ждут нас подвиги. И в мыслях неизменны,
В старинных комнатах мы шутим иногда.

122 О «переселении» в квартиру Шахматовых Н. В. Измайлов писал: «Насту­
пила осень — температура в Большом конференц-зале быстро падала, дошла до
0 и ниже. Чтобы продолжать работу и не растерять болевших от холода сотруд­
ников (ведь и дома у большинства из нас было так же холодно), занятия были
перенесены в две небольшие, заставленные книгами комнаты квартиры покой­
ного академика А. А. Шахматова. <...> Мы, по мере надобности, ходили в мо­
розный Большой конференц-зал и приносили в шахматовскую квартиру коробки
с рукописями и книги. Весной, когда зал оттаял, мы вновь вернулись „под дип­
лодока“. Так продолжалось две зимы, два года — до осени 1922 года» (цит. по:
Измайлов Н. В. Воспоминания о Пушкинском Доме... Указ. изд. С. 293).

196

123 После смерти академика А. А. Шахматова (в 1920 г.) его служебная
квартира в нижнем этаже здания Академии наук (лестница со двора) была остав­
лена во временное пользование его вдове и трем дочерям.
124 Гофман Модест Людвигович (1887-1957) — историк литературы, пуш­
кинист, преподаватель, поэт. Его контакты с Пушкинским Домом завязались еще
в 1910-е гг., когда он по поручению Б. Л. Модзалевского совершал поездки по
России для пополнения архива книжными и рукописными собраниями. В июле
1922 г. был командирован в Париж для возобновления договора Академии наук
с хранителем Пушкинского музея А. Ф. Онегиным (Отто). Не вернулся, с 1924 г.
считается в эмиграции. (О судьбе М. Л. Гофмана см.: Письма М. Л. Гофмана к
Б. Л. Модзалевскому. Ч. I (1904-1921) / Публ. Т. И. Краснобородько, при уча­
стии В. Р. Гофмана // ЕРОПД на 2000 г. СПб., 2004. С. 180—238; То же. Ч. II.
(1922-1926) //ЕРОПД на 2005-2006 гг. СПб., 2009. С. 797-943.)
125 Еще в 1907 г. Академией наук был поставлен вопрос о приобретении па­
рижской коллекции почитателя А. С. Пушкина Александра Федоровича Отто
(1845-1925), который с 1890 г. согласно повелению императора Александра III
получил право называться Онегиным. Он всю жизнь посвятил созданию Пуш­
кинского музея. К нему перешли многие рукописи и деловые бумаги Пушкина,
оказавшиеся после смерти поэта у В. А. Жуковского, и доставшиеся по наслед­
ству его сыну, с которым А. Ф. Отто был в дружеских отношениях. Коллекцио­
нер собирал также рукописи и книги по истории русской литературы ХІХ в.
В его собрании оказались автографы Лермонтова и Гоголя, Герцена и Тургенева,
И. Аксакова и Я. Полонского. По договору о продаже коллекции музею Импе­
раторской Академии наук А. Ф. Отто выговорил себе право пожизненно поль­
зоваться своим собранием. После его кончины коллекция стала поступать в
Пушкинский Дом. (Подробнее см.: Файнштейн М. Ш. Из истории собрания
А. Ф. Онегина в Пушкинском Доме // ЕОРПД на 1990 г. СПб., 1993. С. 307-316;
Огиевич Е. В. М. Л. Гофман: Жизнь и труды // Страницы истории пушкиноведе­
ния. СПб., 1994. С. 63-71)
126 Гофман (урожд. Никольская; во втором браке Пунина) Ольга Николаевна
(1895-1984) — жена М. Л. Гофмана.
127 Утверждение не совсем верное. О. Н. Гофман во Францию не уехала, она
осталась в России вместе с дочерью Натальей Модестовной (в замужестве Ремитян) (1918-?), которая умерла в блокаду. К отцу уехал только сын Ростислав
Модестович Гофман (1915-1975).
128 Летом 1920 г. Пушкинский Дом получил в свое распоряжение особняк
князя С. С. Абамелек-Лазарева на Миллионной улице (дд. 22-24). Дом в глубину
занимал весь квартал — шел до самой набережной реки Мойки (дц. 21-23).
С 1921 г. Пушкинский Дом начал использовать здания, разворачивая там вы­
ставки и проводя научные заседания.
129 Фасад дома Абамелек-Лазарева, выходящий на Мойку, декорирован ба­
рельефами и коринфскими пилястрами, поднимающимися на высоту всех трех
этажей дома. О нем и писал Вс. Рождественский в стихотворении «Было это
небо, как морская карта...» (Рождественский В. А. «Я в этой книге жил когда-

197

£>. Чернова. «Я

ч/ѵр і^о/мы...»

то...»: Избранное: Стихотворения. Из писем военных лет / Сост. Т. В. Рождест­
венская. СПб., 2005. С. 152).
130 Савинков Борис Викторович (1875-1925) — политический деятель, вид­
ный член партии эсеров, организатор многих террористических актов. После
Февральской революции 1917 г. был военным министром Временного прави­
тельства, после Октябрьской революции 1917 г. был объявлен врагом Советской
власти, эмигрировал. От разных жен у Б. В. Савинкова было трое детей — Вик­
тор, Татьяна и Лев.
Возможно, мемуаристка неправильно назвала имя, или речь вообще идет о
другом человеке.
131 Об обнаружении такой комнаты писал в своих воспоминаниях Н. В. Из­
майлов: «Осматривая (в который раз!) наши помещения, Михаил Дмитриевич
Беляев пришел к убеждению, что в правом крыле здания, за проходными комна­
тами, ведущими к театру на Мойке, есть какое-то пространство, нам неизвестное
и недоступное. Призвали Богатова (бывший старший дворник. — Е. Г.). Тот сна­
чала отнекивался и мялся, но потом принес ключи и повел нас — Бориса Льво­
вича, Михаила Дмитриевича, Бориса Ивановича, меня, еще кого-то — по внут­
ренней лесенке со двора, на которую раньше не было обращено внимание, к
небольшой железной двери. Он открыл ее, зажег свет — и мы, к своему крайне­
му удивлению, оказались в огромной, высокой и совершенно замкнутой комнате
без окон и без других отверстий, кроме двери, в которую мы вошли. Комната —
целый зал — была сплошь заставлена всевозможной мебелью — шкафами, сто­
лами, диванами, креслами... Увидя это, мы обрадовались — для устройства на­
шего нового помещения многое было бы очень полезно. Но радость была непро­
должительна. Прежде всего, нас охватил затхлый воздух, запах гнили и сырости.
Затем, всмотревшись, мы обнаружили, что в этом тайнике без вентиляции все
вещи, и хорошие, и плохие, давно обратились в труху, в гнилушки; обивка кре­
сел расползалась от прикосновения; столы держались только до первого толчка.
Это было огромное кладбище, тем более удивительное, что ничего особенно
ценного в этих спрятанных вещах не оказывалось, и назначение тайника остава­
лось совершенно непонятным. Почему так тщательно скрывал его Галка — не­
известно. Сам Богатов, видимо, ни разу не заглядывал туда и не знал о его со­
держимом. В дальнейшем при всем старании наших музейщиков найти чтонибудь годное — они не обнаружили ничего. Не помню теперь, что мы сделали
с этим мебельным кладбищем. Кажется, закрыли его и так и оставили» (цит. по:
Измайлов Н. В. Воспоминания о Пушкинском Доме... Указ. изд. С. 295).
132 Кубасов Иван Андреевич (1875-1937) — историк литературы, библио­
граф, сотрудник Пушкинского Дома в 1919-1931 гг. (с перерывами) — храни­
тель книжных собраний.
133 Казанович Евланин Павловна (1885-1942) — литературовед, критик, архи­
вист, библиотекарь. Выпускница Бестужевских курсов (1913), в 1911-1919 гг. —
внештатный сотрудник Пушкинского Дома по каталогизации книжных и руко­
писных собраний, с 1919 г. — штатный библиотекарь, помощник хранителя, на­
учный сотрудник. Во время академической «чистки» арестована (04.10.1929),
освобождена и вскоре уволилась.

198

134 Замятин Евгений Иванович (1884-1937) — писатель. Его рассказ «Пеще­
ра» (1920 г.) считался антисоветским, так как в нем писатель сравнил эпоху
военного коммунизма с доисторическим, пещерным периодом развития челове­
чества, в котором и сам человек деградирует. «Пещеру» критик-эмигрант
Д. Святополк-Мирский охарактеризовал как историю «деградации и нищеты
людей, одержимых единственной идеей — добычи пищи и топлива. Это кри­
сталлизированный кошмар, слегка напоминающий По, с той лишь небольшой
разницей, что кошмар Замятина предельно правдив».
135 Клюев Николай Алексеевич (1887-1937) — поэт. Вышел из крестьянской
староверческой среды, в стихах воспевал «золотую бревенчатую избу», само­
бытную крестьянскую культуру.
36 Шмерельсон Григорий Бенедиктович (1901-1943) — поэт. Возглавлял
возникшую в Петрограде в 1922 г. литературную группу «Воинствующий орден
имажинистов». (О нем см.: Кобринский А. А. Материалы Григория Шмерельсона
// ЕРОПД на 2001 г. СПб., 2006. С. 69-83.)
137 Григоров Николай — поэт, входил в петроградское объединение «Воин­
ствующий орден имажинистов».
138 Шахматова (по мужу Коплан) София Алексеевна (1901-1942) — исто­
рик литературы, сотрудник Пушкинского Дома в 1920-1931 гг., дочь А. А. Шах­
матова; Населенно Елена Панфиловна (Памфиловна) (1896-1985) — историк
литературы, архивный и музейный работник, сотрудник Пушкинского Дома в
1919-1947 гг.; Пушкарева Зинаида Викторовна (1895-?) — научный сотрудник
Пушкинского Дома в 1921-1931 гг.
139 Измайлов Николай Васильевич (1893-1981) — литературовед, пушкинист,
краевед, научный сотрудник Пушкинского Дома: с 1921 г. — ученый хранитель
рукописей, с 1924 г. — заведующий Рукописным отделом. 14 ноября 1929 г. аре­
стован по «Академическому делу», осужден. Вернулся в 1934 г. Автор воспоми­
наний: Измайлов Н. В. Воспоминания о Пушкинском Доме. 1918-1928 гг. / Публ.
Н. А. Прозоровой // ЕРОПД на 1998-1999 гг. СПб., 2003. С. 272-346.
140 Устимович Петр Митрофанович (1867-1931) — юрист, историк литера­
туры, краевед, научный сотрудник Пушкинского Дома в 1921-1927 гг. — по­
мощник хранителя книжного собрания, с 1927 г. заведовал личной библиотекой
Пушкина. В 1927 г. арестован, выслан из Ленинграда.
141 Митроцкий Михаил Владимирович (1883 — после 1930) — священник, в
1920-е гг. служил в церкви и преподавал в богословских учебных заведениях.
Арестован и осужден по «Академическому делу» в 1930 г.
142 Тихон (в миру Беллавин Василий Иванович) (1865-1925) — Патриарх
Московский и всея Руси (1917). К победе большевиков в октябре 1917 г. отнесся
крайне отрицательно, осудил декрет об отделении церкви от государства и за­
ключение Брестского мира. В январе 1919 г. предал советскую власть анафеме.
В 1922 г. был привлечен к следствию и осужден в связи с так называемым «про­
цессом церковников» по поводу изъятия церковных ценностей.
143 Ковалев Сергей Иванович — упоминается в документах канцелярии
Пушкинского Дома за 1920-1921 гг. как научный сотрудник II разряда (напри­
мер: СПФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1(1921). Д. 9. Л. 13, 24, 38 и др.), других сведений
о нем не найдено.

199

Чернела. «4

иф чиф W/viHöf...»

144 Маркович Дмитрий Николаевич — внук сенатора А. Н. Марковича,
окончил Пажеский корпус, в 1910-х гг. служил в Государственной канцелярии,
в начале 1920-х гг. — агент для поручений РАН (СПФ АРАН. Ф. 158. Оп. 3
(1923). Д. 15. Л. 87); в Пушкинский Дом зачислен на работу в июле 1921 г. в
должности помощника заведующего отделом, впоследствии переведен на долж­
ность помощника управляющего делами по общей части (СПФ АРАН. Ф. 150.
Оп. 1 (1921). Д. 9. Л. 36, 53, 76). Подпись Д. Марковича на исходящих докумен­
тах встречается вплоть до 1925 г. Других сведений о нем не найдено.
145 Осенью 1922 г. Пушкинский Дом переехал из главного здания Академии
наук в собственное помещение на Тифлисской улице, д. 1, в котором был сделан
необходимый ремонт. Н. В. Измайлов писал об этом переезде: «Здание это было
уже давно, с первых лет Революции, облюбовано Борисом Львовичем — глав­
ным инициатором его получения — по причине близости его к главному зданию
АН и к Библиотеке АН и потому также, что никто на него не претендовал — так
как оно было неказисто и запущено, простояв пустым несколько лет. Оно пред­
ставляло собою обломок старых таможенных складов, сохранившийся между
новыми домами. Нижний этаж состоял из амбаров, запертых тяжелыми желез­
ными дверями, под аркадами, на которые опирался верхний этаж. <...> Пусто­
вавший и запущенный дом, почти развалина, долго и с трудом ремонтировался
для Пушкинского Дома. Время было трудное — не хватало ни денег, ни ма­
териалов, ни рабочих. Казалось, конца не будет приведению здания в сколь­
ко-нибудь приемлемый вид. Но настойчивость Бориса Львовича и Нестора
Александровича, почти ежедневно посещавших работы, превозмогла все труд­
ности — и, наконец, дом, снаружи, правда, оставшийся таким же обветшалым и
неотделанным (только сбили с фронтона остатки бывшего на нем большого
двуглавого орла), внутри был, по возможности, приведен в приличный для ис­
пользования вид. Имущество наше, грузившееся на конные подводы <„.>
Очень скоро — даже, в сущности, тотчас после вселения — выяснилось, что
новое здание не может удовлетворить всех нужд Пушкинского Дома. Вопервых, оно было мало — библиотеке некуда было расти, музей не мог выста­
вить (уже тогда!) и половины своих коллекций, даже Рукописному отделу было
тесно, а в будущем — так же, как и библиотеке, некуда расти; притом не было
и не могло быть читальных залов — ни для библиотеки, ни для Рукописного
отдела, и читатели сидели вместе с сотрудниками посреди фондов. Музейные
залы были так глубоки, а окна давали так мало света, что приходилось все вре­
мя жечь в них электричество, а ведь в 1922 году его было далеко не достаточно.
Наконец, помещение дублетов и разного имущества в амбарах первого этажа,
на уровне земли, принесло немало бед в наводнении 1924 года (о чем скажу да­
лее). Поэтому очень скоро встал вопрос о других дополнительных помещени­
ях» (цит. по: Измайлов Н. В. Воспоминания о Пушкинском Доме... Указ. изд.
С. 296-298).
146 Беляев Михаил Дмитриевич (1884—1955) — искусствовед, историк лите­
ратуры, пушкинист, в 1921-1929 гг. — заведующий музеем Пушкинского Дома.
Снят с должности в 1929 г., арестован по «Академическому делу», освобожден
в 1933 г.

200

147 Отчество указано неверно, правильно — Константин Владимирович
Хилинский (1881-1939) — специалист в области всеобщей истории (Древней

Греции), профессор Женского педагогического института (1905-1919). В 1919 г.
выехал в Польшу, читал лекции в Львовском университете.
148 Васильев Александр Александрович (1867-1953) — специалист в области
всеобщей истории (периода Средневековья), византинист, профессор Женского
педагогического института, затем Педагогического института им. А. И. Герцена
(1903-1925). Получил широкое образование как в области восточных языков
(арабский и турецкий) и истории, так и в области классических языков и исто­
рии, не считая обязательных современных языков. Его диссертация была посвя­
щена истории взаимоотношений Византии и арабского мира. В 1925 г. выехал
в США.
149 Водарская Шура — Александра Евгеньевна Водарская (1898-?) — со­
курсница Е. Б. Черновой по словесно-историческому отделению Педагогическо­
го института (1915-1922). После окончания института вышла замуж за профес­
сора А. А. Васильева.
150 Чиркова Кира Владимировна (1897 — после 1967) — преподаватель ис­
тории в школе и методики преподавания истории в Ленинградском государст­
венном педагогическом институте им. А. И. Герцена (1943-1967), сокурсница
Е. Б. Черновой по Педагогическому институту,
151 Шишмарев Владимир Федорович (1875-1957) — специалист в области
западноевропейской литературы (в основном французской ХІІ-ХѴІ вв.), профес­
сор Женского педагогического института (1903-1919).
152 Дом ученых был открыт в бывшем великокняжеском дворце на Дворцо­
вой набережной (д. 26) как центр для проведения научных дискуссий, общежи­
тие и продовольственная база для поддержания «людей научного труда».
153 Мокульский Стефан Стефанович (1896-1960) — филолог, специалист в
области истории западноевропейской литературы и театра. Приехал в Петроград
в 1923 г. из Симферопольского университета (где преподавал в 1919-1923 гг.),
научный сотрудник Института истории искусств, преподаватель Педагогическо­
го института. Работал в Пушкинском Доме в 1936-1941 гг.
154 Рындин Михаил Михайлович (1882-1941) — специалист в области роман­
ской филологии, преподаватель Педагогического института (1919-1930).
155 Виноградов Виктор Владимирович (1895-1969) — языковед и литерату­
ровед, специалист по истории русского языка. В 1917 г. окончил Историкофилологический институт в Петрограде. В 1920-е гг. преподавал в вузах Петро­
града—Ленинграда, в 1930 г. переехал в Москву.
156 Формалисты — сторонники так называемого формального метода в ли­
тературоведении. В России сер. 1910-х — сер. 1920-х гг., ориентируясь на лин­
гвистику, культивировали изучение формальных приемов и средств литературы.
157 Эйхенбаум Борис Михайлович (1886—1959) —литературовед, пушкинист;
Тынянов Юрий Николаевич (1894-1943) — писатель, историк литературы;
Шкловский Виктор Борисович (1893-1984) — писатель, литературовед (идеолог
Общества изучения поэтического языка) — яркие представители русской ветви
формального метода.
201

Чернова. «Я і^лили.

чпф іфрш. ..»

158 Сиповский Василий Васильевич (1872-1930) — историк литературы, про­
фессор Петербургского университета.
159 Институт инженеров железнодорожного транспорта занимал несколько
зданий на пересечении Московского (Забалканского) проспекта и реки Фонтан­
ки, официальный адрес — Московский проспект, д. 11.
160 Церковь Спаса на горе Нередице (Спас-Нередица) была выстроена неда­
леко от новгородского Городища (княжеской резиденции) в конце XII в. Все
стены, столбы, своды, арки и купол ее были сплошь покрыты фресками, пре­
красно сохранившимися до XX в. В результате артиллерийских обстрелов в
1941-1943 гг. церковь была превращена в руину. В послевоенные годы восста­
новлены стены, своды и купол, но фрески безвозвратно утрачены.
161 Сычев Николай Петрович (1883-1964) — историк архитектуры, искусст­
вовед, художник-реставратор. Исследователь искусства Византии и Древней Ру­
си. Участвовал в реставрации множества уникальных памятников Новгорода,
Киева, Владимира и Москвы. Один из создателей церковно-археологического
музея в Новгороде.
162 Юрьев монастырь (Юрьев-Георгиевский или Егорьевский) находит­
ся напротив Городища на левом берегу Волхова и принадлежит к числу древ­
нейших новгородских монастырей, упоминается с XII в. Богатейшая графиня
А. А. Орлова-Чесменская в 1820-1830-е гг. была благотворительницей монасты­
ря и держалась в отношении к нему, как «самая раболепная послушница».
163 Настоятелем новгородского Юрьевского монастыря был духовник гра­
фини Анны Орловой-Чесменской архимандрит Фотий. Современники сплетни­
чали об отношениях архимандрита и незамужней графини. Е. Б. Чернова приво­
дит отрывок знаменитой эпиграммы:
Благочестивая жена
Душою Богу предана,
А грешной плоти ю
Архимандриту Фотию.

164 Памятник 1000-летия России был торжественно открыт в Новгородском
кремле 8 сентября 1862 г. Сооружен по эскизу рисовальщика М. О. Микешина,
представляет собой многофигурную композицию, отражающую тысячелетнюю
историю русской государственности. Среди скульптурных персонажей — фигу­
ры киевского князя Владимира, Дмитрия Донского, Минина и Пожарского,
царей Ивана III и Петра I. Одной из ключевых фигур является первый новгород­
ский князь Рюрик, на щите которого на древнеславянском языке написано «Год
6369» (счет от Сотворения мира; от Рождества Христова — 862). Художествен­
ные достоинства монумента и место его установки сразу вызвали дискуссии,
которые не утихали еще многие десятилетия.
165 ...меня оставили при институте... — лучшим выпускницам решением
совета института предлагалось остаться на кафедре для подготовки к научной
работе под руководством одного из профессоров (прообраз современной аспи­
рантуры).
202

K.O/^CHn^f(Ab{
166 Модзалевская (урожд. Гувениус (Говениус), в первом браке Висковатова)
Варвара Николаевна (1871-1937) — вторая жена Б. Л. Модзалевского (с 1910 г.),

сотрудник Пушкинского Дома в 1915—1926(?) гг.
167 Достоевский Андрей Андреевич (1863-1933) — статистик-географ, сын
А. М. Достоевского, младшего брата писателя Ф. М. Достоевского. Сотрудник
Пушкинского Дома в 1925-1930 гг. Арестован по «Академическому делу»,
приговорен, но амнистирован в апреле 1931 г. в связи с юбилеем Ф. М. Досто­
евского.
168 Комарова (урожд. Стасова) Варвара Дмитриевна (1862-1942) — писа­
тель, историк литературы и музыки, мемуарист, сотрудник Пушкинского Дома в
1918-1932 гг., дочь Владимира Васильевича Стасова (1824-1906), историка
искусства, художественного и музыкального критика, почетного члена Петер­
бургской АН (1900), сестра Елены Дмитриевны Стасовой (1873-1966), полити­
ческого и партийного деятеля, члена РСДРП с 1898 г., большевички, секретаря
ЦК компартии (1917-1920), сотрудника аппарата Коминтерна (1921-1926), чле­
на ЦКК ВКП(б) (1930-1934).
169 Беляев Юрий Дмитриевич (1876—1917) — драматург и театральный кри­
тик, сотрудник газеты «Новое время».
170 Пыпин Николай Александрович (1875-1942) — историк литературы, со­
трудник Пушкинского Дома в 1925-1931 гг., сын академика А. Н. Пыпина
(1833-1904). Арестован по «Академическому делу» в ноябре 1930 г. и вскоре
уволен.
171 Островский Сергей Александрович (1869-1929) — литературовед, со­
трудник Пушкинского Дома в 1925-1929 гг., сын драматурга А. Н. Островского
(1823-1986).
172 О «мемориальном» составе сотрудников Пушкинского Дома 1920-х гг.
Н. В. Яковлев писал: «Такая личная связь Пушкинского Дома с классиками
очень нравилась молодежи. Надо было видеть восторг комсомольцев, когда в
президиум торжественного собрания памяти Михаила Евграфовича Салтыкова
Щедрина — в Народном Доме — были введены Достоевский и Островский, а
сын великого сатирика выступил с воспоминаниями о нем. Людям и в голову до
сих пор не приходило, что рядом с ними живут и работают ближайшие потомки
знаменитых писателей, чьи имена представлялись им в каком-то легендарно­
лучезарном отдалении!» (цит по: Яковлев Н. Из воспоминаний о Пушкинском
Доме. Указ изд. С. 170).
173 Рейнбот Павел Евгеньевич (1855-1934) — юрист, библиофил, секретарь
Пушкинского лицейского общества, один из авторов идеи создания Пушкинско­
го Дома, его сотрудник в 1920—1925 гг. (помощник хранителя и хрантель музея).
В 1925 г. арестован по «лицейскому делу», выслан на Урал, в 1927 г. вернулся в
Ленинград и в Пушкинский Дом, где в 1927-1930 гг. был ученым хранителем
библиотеки.
174 О П. Е. Рейнботе и обстоятельствах передачи лицейского музея в Пуш­
кинский Дом см.: Переписка Б. Л. Модзалевского с П. Е. Рейнботом / Публ.
Н А. Прозоровой // ЕОРПД на 1996 г. СПб., 2001. С. 220-258.

203

Церно&а.

^ши.

..»

175 Козмин Николай Кирович (1873-1942) — литературовед, пушкинист,
член-корреспондент АН (1925), научный сотрудник Пушкинского Дома в 19191933 гг.
176 Реизов (Реизян) Борис Георгиевич (1902-1981) — литературовед, исто­
рик литературы. В 1927-1930 гг. аспирант ИЛЯЗВ, с 1932 г. переводчик техни­
ческих сочинений, редактор.
177 Враская (по мужу Янчевская) Варвара Борисовна (1901-?) — архивист,
историк литературы, сотрудник Пушкинского Дома в 1921-1931 гг.
178 Мотовилова Мария Николаевна (1894-?) — училась в Женском педаго­
гическом институте (1911-1916), на Бестужевских курсах (1916-1917), в универ­
ситете (1920-1921), в аспирантуре ИЛЯЗВа (1925-1927), научный сотрудник
Пушкинского Дома в 1925-1931 гг.
179 Энгельгардт Борис Михайлович (1887-1942) — литературовед, преподава­
тель, переводчик европейских классиков, научный сотрудник Пушкинского Дома в
1920-1929 гг. В 1930 г. арестован по «Академическому делу», осужден, вернулся
в 1932 г.
180 В 1920-х гг. руководители Пушкинского Дома возглавляли два разных
научных направления: Н. А. Котляревский — литературоведческое, а Б. Л. Модзалевский — историко-литературное. По-видимому, в лексиконе Модзалевского
слово «воздухоплаватели» относилось к тем, кто не разделял его научных инте­
ресов, и имело бранный оттенок.
181 Яковлев Николай Васильевич (1891-1981) — литературовед, архивист,
библиограф, сотрудник Пушкинского Дома в 1921-1931 гг., занимался комплек­
тованием архивных фондов.
182 Переселенное (Переселёнков) Степан Александрович (1865-1941) — ис­
торик литературы, литературовед, преподаватель, научный сотрудник Пушкин­
ского Дома в 1922-1933 гг.
183 Милютина Евгения Алексеевна (1881-?) — работала в Пушкинском Доме
в библиотеке в 1921-1931 гг.
184 Альманах Пушкинского Дома «Радуга» (1922) — сборник неизданных
ранее документов русских писателей из собрания Рукописного отдела Пушкин­
ского Дома (стихи, письма, записки, биографические материалы), публикация
которых сопровождалась комментариями научных сотрудников института.
185 Публикуя письма А. П. Чехова к Я. П. Полонскому [1888 г.] (Радуга: Аль­
манах Пушкинского Дома. Пг., 1922. С. 287-301), Е. Б. Покровская предложила
и обосновала датировку писем, определила их место в отношениях писателей и
среди ранее уже публиковавшихся документов.
186 Майков Аполлон Николаевич (1821-1897) — русский поэт-лирик, теоре­
тик «чистого искусства» в полемиках 60-70-х гг. XIX в.
187 Висковатов Павел Александрович (1842-1905) — историк литературы,
профессор Дерптского университета.
188 Петрашевцы — общество революционно настроенных представителей
разночинного Петербурга 1840-х гт. Названо по имени лидера Михаила Василь­
евича Буташевича-Петрашевского (1821-1966). На тайных собраниях обсужда­
лись планы организации революционного общества, подготовки крестьянского

204

восстания, создания подпольной типографии... Члены общества были арестова­
ны 23 апреля 1849 г. Как участник кружка под следствием оказался и Ф. М. Дос­
тоевский, был приговорен к смертной казни, замененной каторгой (1850-1854) и
последующей службой рядовым.
189 Фурьеристы — сторонники и последователи идей французского социали­
ста Шарля Фурье (1772-1873). Критикуя существующий строй «цивилизации», он
разработал проект будущего «гармоничного» общества. Утопические идеи Фурье
оказали значительное влияние на общественную мысль Европы и Америки в
1830-1840-х гг. В России сторонниками фурьеризма были петрашевцы.
190 Долинин (наст, фамилия Искоз) Аркадий Семенович (1880-1968) — лите­
ратуровед, критик, эссеист. Преподавал в высших учебных завдениях Петро­
града—Ленинграда русскую литературу, в литературно-научной деятельности
особенное внимание уделял творчеству Ф. М. Достоевского.
191 Сборник «Достоевский: Статьи и материалы» со статьей Е. Б. Покров­
ской «Достоевский и петрашевцы» вышел в 1922 г.
192 См.: Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 30 т. (Л., 1972-1990) Т. 18.
С. 364.
193 Хвостов Дмитрий Иванович (1757-1835), граф — русский поэт, предста­
витель классицизма. Графский титул получил в 1799 г. на Сардинии по ходатай­
ству дядюшки его жены, полководца А. В. Суворова.
194 Н. В. Измайлов в своих воспоминаниях отмечал, что Беляев был «Чело­
век незаурядного ума, очень остроумный, любивший и умевший острить то весело,
то очень язвительно <...> его „Вопшоіз“1, острые, иной раз сатирические опре­
деления, его анекдоты долго жили среди сотрудников» (цит. по: Измайлов Н. В.
Воспоминания о Пушкинском Доме... Указ. изд. С. 290).
195 Ошибка автора: старшую дочь Шахматовых звали Ольга.
196 Ни в одном из известных исследователям документов фамилия Бориса
Ивановича не была написана через а. Единственныим исключением являются
воспомианиня Е. Б. Черновой.
197 Ошибка автора: отец Б. И. Коплана еще в XIX в. купил квартиру на Гулярной улице (д. 6, кв. 23), в ней семья Коплан и жила вплоть до 1942 г. (сооб­
щено М. П. Лепехиным).

Тетрадь 3
1922-

1 Подробнее о комплектовании Рукописного отдела см.: Иванова Т. Г. Руко­
писный отдел Пушкинского Дома: Исторический очерк. СПб., 2006.
2 Толстая Софья Андреевна (1844-1919) не сочувствовала исканиям своего
мужа, не воспринимала его критики социальной действительности, она стояла на
позициях собственницы, желавшей передать в наследство внукам дворянские
права и доходы от литературного наследства Л. Н. Толстого. Близким другом и
1 остроты, шутки (франц.)

205

"5. Чернов

і^иши. пф, ч/ѵр і^О/чны...»

соратником писателя был Владимир Григорьевич Чертков (1854-1936), бывший
офицер, отказавшийся от блестящей карьеры и, как и Толстой, живший в име­
нии. Чертков взял на себя роль пропагандиста идей Толстого, его издателя. Под
влиянием Черткова 22 июля 1910 г. было составлено завещание, по которому
Л. Н. Толстой все свои сочинения передавал в общественную собственность, а
распорядителем рукописного наследства назначался Чертков. Жена писателя
ревниво относилась к дружбе Л. Н. Толстого и В. Г. Черткова.
3 О тех же событиях Н. В. Яковлев писал: «Как-то раз уже на Тифлисскую
улицу явился к нам техник и сообщил, что у них в доме на чердаке валяются
письма Льва Толстого! Я немедленно отправился туда вместе с ним. Дом этот
прежде принадлежал шведской баронессе, жене Льва Львовича Толстого. Нахо­
дился он на Таврической улице, напротив сада. В начале революции господа
уехали в Швецию, оставив весь свой архив на чердаке в корзинах и ящиках.
Жильцы, по обыкновению, вешали здесь белье на просушку. Они, конечно, по­
любопытствовали: что в корзинах? Сломали замки, разбросали бумаги. Топлива
у них хватало, поэтому очень многое уцелело. Сртрудники Пушкинского Дома
собирали в мешки драгоценные письма Льва Толстого!» (цит. по: Яковлев Н. Из
воспомианий о Пушкинском Доме. Указ. изд. С. 173).
4 Стасюлевич Михаил Матвеевич (1826-1911) — историк издатель, журна­
лист, владелец типографии в Санкт-Петербурге. Издавал популярный журнал
«Вестник Европы» (1866-1908).
5 Фонд М. М. Стасюлевича в Рукописном отделе ИРЛИ (ф. 293) насчитыва­
ет 2136 единиц хранения.
6 Апухтин Алексей Николаевич (1840-1883) — русский поэт, многие его
стихи положены на музыку П. И. Чайковским и другими композиторами.
7 Рачинская (урожд. Чайковская) Наталья Митрофановна (1888-?) — дочь
генерала от инфантерии, получила образование на словесно-историческом отде­
лении Женского педагогического института (1908-1913). С января 1915 г. боль­
ше года состояла сестрой милосердия полевого военно-санитарного поезда.
После революции 1917 г. учительствовала.
8 Неточность мемуаристки: мужа Натальи Митрофановны Чайковской звали
Виктор Борисович Рачинский (1891 — после 1961 г.), когда совершался брак
(7 декабря 1915 г.), он был зауряд-врачом I разряда (студент старшего курса ме­
дицинского факультета Московского университета, допущенный в военное вре­
мя на должность младшего врача военно-санитерного поезда). В послереволю­
ционные годы В. Б. Рачинский был военным врачом-хирургом, а после 1946 г. —
акушером-гинекологом в г. Пушкине.
9 Азов Владимир (настоящее имя Ашкинази Владимир Александрович)
(1873-1941) — журналист, литератор. Начинал с газетных фельетонов, в 19101918 гт. сотрудничал в «Сатириконе». После Октябрьской революции 1917 г. ра­
ботал в созданном М. Горьким издательстве «Всемирная литература», переводил
англоязычных писателей. В 1926 г. эмигрировал.
10 В русской традиции лошадей черной масти правильно называть вороны­
ми1
, т. е. речь идет о случаях неправильного, нелитературного перевода.

206

Ко/^іени^ьіоі
11 Панаева (по мужу Карцова (Карцева)) Александра Валериановна (18531942) — оперная певица (сопрано) и педагог. Училась у Н. Ирецкой, Г. НиссенСаломан, П. Виардо. Гастролировала в Италии, Франции, Великобритании.
В 1887 г. дебютировала на сцене Мариинского театра. Ей были посвящены неко­
торые из стихотворений А. Н. Апухтина.
12 Так называемый «Панаевский театр» был построен на средства инженера
путей сообщения и мецената, автора известных мемуаров Валериана Александ­
ровича Панаева (1824-1899) и открыт 16 января 1887 г. на Адмиралтейской наб.,
д. 4. Осенью 1917 г. зжание сгорело.
13 Ошибка мемуаристки: мужа А. В. Панаевой-Карцовой звали не Алексей
Николаевич, а Георгий Павлович Карцов, бывший поручик Кавалергардского
полка. Он был двоюродным племянником композитора П. И. Чайковского.
В Архиве РАН отложилось письмо Г. П. Карцова в Пушкинский Дом (от
29 марта 1919 г.), в котором он просил принять на хранение рукописное соб­
рание произведений А. Н. Апухтина: «В прилагаемых двух тетрадях мною,
с 1880 г. по 1893 г. записывались со слов поэта, под его диктовку или переписы­
вались с его рукописей все его произведения, издававшиеся когда-либо, и мно­
гие нигде не печатанные. Обе тетради корректировались автором... Более пол­
ного собрания произведений А. Н. Апухтина не имеется...» (СПФ АРАН. Ф. 150.
Оп. 1(1919). Д. 2. Л. 41).
14 Имеется в виду стихотворный цикл «О цыганах» (1873), впервые в пол­
ном объеме опубликованный в 1961 г. в издании «Стихотворений» А. Н. Апух­
тина в Большой серии «Библиотеки поэта».
15 Бабенчиков Михаил Васильевич (1890-1957) — искусствовед, препода­
ватель художественных учебных заведений, автор ряда работ по истории ис­
кусств. Ему принадлежат воспоминания о многих русских писателях и актерах —
А. А. Блоке, В. Э. Мейерхольде, В. Ф. Комиссаржевской и др.
16 Неточность мемуаристки: в 1920 г. по инициативе А. М. Горького в Пет­
рограде была создана Комиссия по улучшению быта ученых (КУБУ), которая
только в 1931 г. была преобразована в Комиссию содействия ученым (просуще­
ствовала до 1937 г.). КУБУ занималась обеспечением ученых продовольствием,
обувью и одеждой, организацией санаториев и домов отдыха для поправки здо­
ровья, изданием специального печатного органа.
17 В целях регистрации все ученые и научные работники были классифика­
ционно поделены на пять категорий: 1) начинающие научные работники, 2) наи­
более талантливые из молодых или засидевшиеся в науке «скромные» тружени­
ки, 3) основная масса так называемых «средних» ученых, имеющих заслуги, но
не попавших выше, 4) действительно выдающиеся ученые или занимающие
высокие посты, 5) академики.
18 «АРА» (ARA, сокр. от англ. American ReliefAdministration — «Американ­
ская администрация помощи») — организация, созданная и возглавляемая Г. Гу­
вером для оказания помощи европейским странам, пострадавшим в Первой ми­
ровой войне. С 1921 г. гуманитарную помощь АРА стала принимать и Советская
Россия.

207

«Ч щши. пф,

..»

19 Царское Село было переименовано в 1918 г. в Детское Село, а с 1937 г.
город называется Пушкин. Был основан в XVIII в. как загородная резиденция
российских императоров. После 1918 г. дворцово-парковый ансамбль XVIIIXIX вв. преобразован в Музей, включающий Екатерининский и Александ­
ровский дворцы, корпус Лицея, Камеронову галерею (называется по имени ее
архитектора Ч. Камерона), Екатерининский и Александровский парки, много­
численные павильоны и декоративные сооружения.
20 Санаторий дома ученых (Сандомуч), или санаторий ЦЕКУБУ — учреж­
дение для отдыха научных работников, находившееся в ведении Центральной
комиссии по улучшению быта ученых, было открыто в Детском Селе в начале
1920-х гг. Имело две здравницы — на Широкой улице (д. 9) и на Московском
шоссе (д. 7). Оба здания не сохранились.
Летом 1921 года в Сандомуче (на Московском шоссе, 7) отдыхали супруги
Модзалевские. Борис Львович так описывал жизнь в санатории: «Шумное ожив­
ление, царящее за общим столом, к которому сзывают звонком 5 раз в день
(в 11, 2, 5, 7 и 11 ч.), утомляет нас обоих до чрезвычайности и составляет отраву
здешнего пребывания. Людей, действительно переутомленных, вроде меня, а
особенно — Варвары Николаевны, здесь, по-видимому, немного: большинство
ведет и чувствует себя, как в салоне при светском курорте, стремится к развле­
чениям и общению, музицирует, болтает, устраивает лекции и «дискуссии» с
протоколами и т. под. <...> Еда сносная, особенно по нынешним временам, ку­
харка хорошая, „с фантазией“, старается разнообразить пищу; отношение на­
чальства и прислуги — заботливое, вежливое, даже предупредительное. Ходим
гулять за Царское (мы на краю его), ходим за молоком (с версту), сидим в хоро­
шем саду при Санатории <...> Здесь живет преимущественно молодежь, девицы
и дамы в большом количестве, все это щебечет, рисуется друг перед другом
<...> Прогулки удобные и хорошие, с красивыми видами, много зелени; ходили
в парк, но он довольно далеко от нас; осматривали дворцы Александровский
(где жил царь и где я бывал на заседаниях Исторического общества, как узнал
теперь — в приемной Александры Федоровны, с гобеленовым портретом...
Марии Антуанетты) и Екатерининский; в последнем умилялся обстановкою
(красное дерево, очень простого рисунка) комнат Александра I, Елизаветы Алек­
сеевны и Марии Федоровны I. Но эти осмотры ужасно утомляют и все-таки
очень волнуют, так как все, что видишь, носит на себе уже теперь какие-то чер­
ты тлена и разрушения. Обычно же дни проходят монотонно, от еды до еды.
Только 15-го (июня. —Е. Г.), в годовщину основания санатория, был фестиваль,
<.„> был концерт и литературный отдел, с чтением стихов и прозы в прославле­
ние „Сандомуча“ (Санаторий Дома ученых; отсюда обитатели его называются
„обсанатами“ и „сандомучениками“)» (цит. по: Из переписки Б. Л. Модзалевского [к Н. А. Котляревскому] / Публ. Е. И. Семенова // Пушкинский Дом. Статьи.
Документы. Библиография. Л., 1982. С. 210-212).
21 По-видимому, мемуаристка имела в виду архитектора Владимира Алек­
сандровича Глазырина (1873 — после 1935).
22 В Царском Селе на мысе Большого пруда стоял бюст старшего сына
Александра II цесаревича Николая Александровича (1843-1865), которого дома
звали Никсом.
208

23 Алексей Николаевич (1904-1918), великий князь — сын императора
Николая И, наследник российского престола.
24 Не совсем точная цитата из стихотворения Вс. Рождественского «В зим­
нем парке». У поэта: «О Царское Село, великолепный бред, который некогда
был ведом аонидам!» (См.: Рождественский В. А. «Я в этой книге жил когдато...»: Избранное: Стихотворения. Из писем военных лет / Сост. Т. В. Рождест­
венская. СПб., 2005. С. 170).
25 Город Павловск (в 1918-1944 гг. Слуцк) — бывшая загородная резиден­
ция российских императоров. В 1918 г. на базе дворцов и парков создан Худо­
жественно-архитектурный дворцово-парковый музей-заповедник. Находится
рядом с гор. Пушкин (Детское Село).
26 «Маруся отравилась» — городской романс, впервые записанный на пла­
стинку в 1911 г. исполнительницей Ниной Дулькевич. Авторство Якова Приго­
жина после многократного тиражирования пластинки было утеряно и песня ста­
ла считаться народной. «Маруся» была очень популярна, не утратила своих
поклонников и в советское время, когда ее стали называть «образцом мещанской
пошлости».
27 Якубовский Станислав Вильгельмович, Эберман Александр Александрович

(1887-1924) — врачи в санатории Сандомуча, Лемберг Михаил Евгеньевич — за­
ведующий здравницей.
28 Форш (урожд. Комарова) Ольга Дмитриевна (1873-1961) — писательни­
ца, автор исторических романов «Современники», «Михайловский замок»,
«Первенцы свободы» и др.
29 Юдина Мария Вениаминовна (1899-1970) — пианистка, педагог. Препо­
давала в ряде высших музыкальных учебных заведений Петрограда—Ленин­
града, Тбилиси, Москвы.
30 Шостакович Дмитрий Дмитриевич (1906-1975) — композитор.
31 Кучеров Михаил Михайлович (1881-1936) — химик, профессор.
32 Мацулевич Леонид Антонович (1886-1959) — археолог, историк культуры и
искусства Византии и всего Причерноморского региона в позднеантичный пери­
од. С 1918 г. сотрудник Русского музея, в 1919-1949 гг. — Государственного
Эрмитажа, с 1931 г. заведовал сарматской секцией археологического отдела. Од­
новременно сотрудничал в Государственной академии истории материальной
культуры и преподавал в Ленинградском университете (профессор, до 1952 г.);
Мацулевич Жаннетта Андреевна (1890-1973) — искусствовед, хранитель запад­
ноевропейской скульптуры Государственного Эрмитажа, педагог, преподавала в
университете и в Высшем художественном училище им. В. И. Мухиной.
33 В 1909-1914 гг. в северной части Александровского парка были построе­
ны здания Федоровского собора и Федоровского городка. Автор проекта городка
архитектор С. С. Кричинский создал ансамбль в характере русского гражданско­
го зодчества XVII в. В плане он представляет собой треугольник, образованный
каменной стеной с башнями по углам. Входные ворота украшены рельефами
резными по камню. Башни с шатровыми покрытиями и переходы придают всему
комплексу живописные черты, характерные для произведений древнерусских

209

4:efH0^a,

і^иши. пф, wvp ьр/мм...»

зодчих. Комплекс включал трапезную, офицерский и солдатский лазареты, зда­
ние канцелярии и другие постройки.
Во время Первой мировой войны в еще недостроенном городке был разме­
щен военный госпиталь. После закрытия лазаретов в зданиях хранилась коллек­
ция церковной утвари, икон, оружия и других предметов русской старины. Ком­
плекс серьезно пострадал во время Великой Отечественной войны, нуждался в
реставрации. В 1994 г. Русская православная церковь приняла решение отрес­
таврировать Федоровский городок в Царском Селе под резиденцию Патриарха.
34 Романов Михаил Федорович (1596-1645) — первый российский царь,
основатель династии Романовых (с 1613 г.). Его отцом был боярин Федор Ники­
тич Романов (1554(?)—1633), попавший в немилость при Борисе Годунове и по­
стриженный в монахи (церковное имя — Филарет). В Смутное время сделал
быструю карьеру: с 1605 г. — митрополит Ростовский, в 1610 г. возведен в пат­
риархи.
35 Сельскохозяйственный институт для подготовки специалистов сельского
хозяйства был создан в 1922 г. в Петрограде и через год переехал в Детское Се­
ло. Ему были отданы некоторые строения в Александровском парке, в том числе
и здания бывшего Феодоровского городка.
36 Есенин Сергей Александрович (1895-1925) — поэт. Рассказ Е. Б. Черновой
о творческом вечере С. Есенина в Сандомуче и событиях последующего дня
перекликается с воспоминаниями других свидетелей приездов поэта в Детское
Село — Вс. Рождественского и студентов Сельскохозяйственного института
(см.: Карохин Л. Ф., Моня В. С., Филиппов Э. М. Сергей Есенин в Царском Селе.
2-е изд. СПб.; Пушкин, 2007. С. 98-124).
37 Кривич (Анненский) Валентин Иннокентьевич (1880-1936) — поэт; Ан­
ненский Иннокентий Федорович (1855-1909) — поэт, филолог-эллинист, пере­
водчик, педагог. С 1896 по 1905 г. директор Николаевской мужской гимназии в
Царском Селе.
38 Королев Александр Васильевич (1884-1968) — историк, географ, автор
ряда учебных пособий по географии зарубежной Азии. Преподавал в школах и
вузах Петрограда—Ленинграда.
В неопубликованных воспомианинях ленинградской учительницы Татьяны
Леонидовны Григоровой-Рудыковской (1892-1981) А. В. Королеву посвящены
несколько строк: «Александр Васильевич Королев был крайне интересным чело­
веком — такой феноменальной памяти я больше ни у кого не встречала, эруди­
рован он был прекрасно в разных областях науки и искусства. Его очень любили
учащиеся, он преподавал литературу и историю в трех гимназиях, имел несколь­
ко печатных трудов, и говорить с ним можно было по любому вопросу, всегда
получая нужную консультацию, совет или совершенно новые данные. Его дру­
зья и знакомые очень уважали и ценили его ум, но характер был у него невоз­
можный — возражений он не терпел, в суждениях был резок и безапелляционно
авторитетен, но всегда готов был помочь каждому, кто к нему обращался за по­
мощью. За переписку с одним из опальных профессоров, он был арестован в
ежовщину и в результате выслан из Ленинграда в Уральск, где преподавал в ме­
стном университете. <...> По возвращении остался без площади и без средств,

так как здесь уже не мог найти научной работы, находясь в глубоком пенсион­
ном возрасте. <...> С ближайшими друзьями — академик Смирнов, профессор
Бизюкин, академик Струве, доктор Афанасьев и др. — он из-за своей резкости
перессорился, и каждые добрые мероприятия в отношении себя встречал „в
штыки“. Он хорошо относился ко мне, часто жил у нас длительное время, но од­
новременно ругал меня, что называется, на все корки. В конце концов, дочь уст­
роила его в психиатрическую больницу к Бари, а потом в дом хроников у
Смольного, где он и умер. Гражданскую панихиду совершили в Географическом
обществе в переулке Гривцова, сказали несколько добрых слов бывшие ученики,
похоронили на Северном кладбище и... забыли. А он заслуживал большего.
<...> Александр Васильевич дружил с женой Достоевского, с Марией Федоров­
ной Андреевой, женой М. Горького. Через Королева, посещая с ним его друзей,
я познакомилась со Святославом Николаевичем Рерихом в период его приезда в
Ленинград и т. п.» (цит. по: Григорова-Рудыковская Т. Л. Воспоминания. — Му­
зей РГПУ им. А. И. Герцена. Р-29. С. 69-70).
39 Выражение «инцидент исперчен», по утверждению В. Катаева, принад­
лежит поэту-сатирику Арго (см.: Катаев В. П. Трава забвенья // Катаев В. П.
Собр. соч.: В 10 т. М., 1984. Т. 6. С. 380). Выражение подхватил В. В. Маяков­
ский, использовавший его в поздних стихах.
40 Строчка из стихотворения С. Есенина «Мне осталась одна забава...» (Есе­
нин С. Собр. соч.: В 5 т. М., 1961. Т. 2. С. 131).
41 Стуккей Ирина Павловна (1906-1979) — искусствовед, преподаватель.
42 В 1970-1980-е гг., вспоминая о событиях той ночи, Е. Б. Чернова расска­
зывала: «Есенин хотел оставить мне в подарок четверостишие, но как назло, ни
ручки, ни бумаги у нас не нашлось. Тогда он взял двумя пальцами мое запястье,
слегка сжал и оставил на нем беловатый след, засмеялся и сказал: „Этот лунный
браслет Вы не снимете никогда, я дарю его Вам“» (Записано И. А. Образцовой
со слов Е. Б. Черновой).
43 Шевелева Ольга Аркадьевна — врач-гинеколог, профессор.
44 Голодный (наст, фамилия Эпштейн) Михаил Семенович (1903-1949) —
русский советский поэт, переводчик. В его стихах отразились неприятие нэп­
манских нравов и пафос начала 1920-х гг. («Партизан Железняк», «Песня о
Щорсе»).
45 Мережковские — Мережковский Дмитрий Сергеевич (1865-1941) —
прозаик, поэт, критик, религиозный философ; Гиппиус Зинаида Николаевна
(1869-1945) — писатель, поэт, жена Д. С. Мережковского.
46 Есенин и Клюев принадлежали к группе крестьянских поэтов, выступали
на поэтических вечерах, были одно время очень близки. Впоследствии Есенин
увлекся имажинизмом, пытаясь оторваться от образа крестьянского паренька в
поддевке, Клюев же сохранил деревенские корни, подлинное религиозное чувст­
во, а стихи Есенина называл «святотатственными».
47 Есенин останавливался в Петрограде у своего друга Александра Михай­
ловича Сахарова (1894-1952?) по адресу: Гагаринская ул., угол Французской на­
бережной, д. 1, кв. 12 (Французская наб. —ныне наб. Кутузова).

211

48 23 декабря 1925 г. С. Есенин приехал в Ленинград и остановился в гости­
нице «Англетер». Обстоятельства смерти поэта в ночь с 27 на 28 декабря до сих
пор вызывают споры. Официальная версия — самоубийство.
49 Начальная строчка последнего стихотворения С. Есенина (Есенин С.
Собр. соч.: В 5 т. М., 1961. Т. 3. С. 138). Автограф —листок из блокнота — хра­
нится в Рукописном отделе Пушкинского Дома (P. 1. Оп. 7. Ед. хр. 19).
50 Эберман Александр Александрович (1887-1924) — доктор медицины, ра­
ботал в годы Первой мировой войны во Дворцовом госпитале в Царском Селе,
после революции — в Детскосельском санатории.
51 Кони Анатолий Федорович (1844-1927) — знаменитый юрист, публицист,
общественный деятель.
52 Майков Владимир Владимирович (1863-1942) — археограф, палеограф,
библиограф, сотрудник Публичной библиотеки в Петербурге—Ленинграде
(1896-1942). Он был не двоюродным, а родным племянником поэта Ап. Н. Май­
кова, сыном его младшего брата.
53 «Источник» или «Молочница» — одна из известных парковых скульптур
Царского Села.
54 Речь идет о басне Жана Лафонтена (1621-1695) «Молочница и кувшин с
молоком» («La laitière et le pot au lait»),
55 Болдырев Николай Васильевич (1882-1929) — приват-доцент Петербург­
ского университета по кафедре философии права, в послереволюционные годы
был вынужден покинуть университет, сотрудничал в различных учреждениях; Бол­
дырев Василий Васильевич (1890-1942) — математик, преподаватель Технологиче­
ского института; Болдырев Александр Васильевич (1896-1941) — филолог-античник, переводчик. Организатор и член объединения молодых переводчиков
«Абдем». Доцент кафедры классической филологии ЛГУ (с 1932 г.) Переводил
античных авторов на русский язык, автор популярного учебника латинского
языка (совместно с Я. М. Боровским). В 1937 г. арестован по обвинению в анти­
советской деятельности. В предъявленном обвинении сознался, но вскоре был
освобожден.
56 Стихотворение Е. Б. Чернова приводит не совсем точно, очевидно, по па­
мяти. (ср. текст по кн.: Паперная Э. С., Розенберг А. Г., Финкель А. М. Парнас
дыбом. М., 1990. С. 87). Стихотворение про Ваверлея и пародии на него были
созданы Александром Моисеевичем Финкелем (1899-1968) (языковедом, со­
трудником Харьковского университета) и вошли в известный сборник «Парнас
дыбом» (Харьков, 1925).
57 Гиппиус Евгений Владимирович (1903-1985) — музыковед, фольклорист.
Окончил консерваторию в 1928 г., одновременно учился в Институте истории
искусств на факультете истории музыки. В 1925-1930-е гг. участвовал в ком­
плексных искусствоведческих экспедициях в Заонежье, на Пинегу, Мезень, Пе­
чору, в Армению, Сев. Осетию, Монголию; в Ленинграде вел стационарную со­
бирательную работу по записи песен народов России. Эти записи легли в основу
фонограммархива, созданного Е. Гиппиусом в 1928 г. при Институте истории
искусств (позднее фонограммархив перешел в Пушкинский Дом).

212

58 Асафьев Борис Владимирович (1884-1949) — композитор, музыковед.
Возглавлял отдел истории музыки Государственного института истории ис­
кусств (1921-1930). Жил в одном доме с Е. Гиппиусом на ул. Желябова (д. 25).
59 Строка из поэмы А. С. Пушкина «Медный всадник»: «Нева вздувалась и
ревела, / Котлом клокоча и клубясь...» (Пушкин А. С. Собр. соч.: В 10 т. М.,
1960. Т. 3. С. 290)
60 Пески — исторический район Санкт-Петербурга, располагающийся за
Таврическим садом к югу от Смольного.
61 Щербатской Федор Ипполитович (1866-1942) — востоковед, индолог и
тибетолог, академик АН (1918), АН СССР (1925). Профессор кафедры санскри­
тологии факультета восточных языков Петербургского университета (с 1900 г.).
62 Неточность мемуаристки: Ф. И. Щербатской жил в служебной квартире в
здании Академии наук на Университетской наб., д. 5.
63 Это же наводнение 1924 г. описывал в воспоминаниях и Н. В. Измайлов:
«Случилось оно в погожий, теплый и солнечный осенний день — что как будто
противоречило нашим традиционным представлениям.
В пятом часу, когда мы расходились по домам после работы, никто бы не
мог предвидеть размеров наводнения: ветер был сильный, Нева волновалась,
„обратно шла“, белые барашки пробегали по ее волнам, но все, казалось, могло
ограничиться обычным подъемом воды. Я пришел домой (мы жили тогда, как я
уже говорил, на Мойке, 21); Невы от нас не было видно, на улицах спокойно,
только пусто. Вдруг прибежала к нам жившая ниже нас очень почтенная смот­
рительница помещений Пушкинского Дома — Алида Карловна — с известием:
Мойка выступает из берегов. А через несколько минут пришла моя сестра, со­
трудница Эрмитажа, с трудом дошедшая до нас уже в воде по щиколотку. Мы
побежали в залы Толстовского музея и взглянули в окна: Мойка, действительно,
вышла из берегов и быстро затопляла тротуары; решетки еще были видны, но на
глазах исчезали; Конюшенный мост возвышался своим каменным горбом, окру­
женный со всех сторон водою, — и на его вершине, оставшейся вне воды, стояла
ломовая телега с лошадью и возчиком. Вскоре на месте узкой Мойки оказалась
одна сплошная широкая и бурливая река, сравнявшая все пространство от одно­
го ряда домов до другого. Наш двор наполнился водою. Жившие в нижнем, по­
луподвальном этаже дворники-татары перебрались в более высокие квартиры.
<...> Подъем воды, однако, был короток: часам к 8-ми она достигла максимума
и стала спадать, ветер утих или переменился, к ночи Мойка вернулась в свои бе­
рега, ломовик благополучно уехал, стали появляться люди. Но мы не имели во
всем доме телефона и были отрезаны от мира.
Утром я поспешил в Пушкинский Дом. Город носил еще все следы „беды ми­
нувшей“: против Эрмитажа, у Зимней канавки, лежала поперек набережной ог­
ромная баржа, выброшенная волнами; торцовая мостовая на набережной у Зим­
него дворца была поднята водою, торцы частью унесены, частью лежали
грудами <...>.
В главном здании Академии наук все квартиры первого этажа надворного
корпуса были залиты водою на 1,5 метра; в квартире С. Ф. Ольденбурга погибли
все его буддийские коллекции, вывезенные в последнее путешествие из Индии и

213

Чернова. «Я к\(Аши

чиФ ¡ао/мы...»

еще не обработанные. В самом Пушкинском Доме была суета. Амбарные поме­
щения, расположенные на уровне земли, были залиты (так же, как академиче­
ские квартиры) почти на два метра. Вода ушла — но все, сложенное в этих амба­
рах — главным образом, книги, а также мебель, запасное оборудование,
музейное имущество всякого рода — все было пропитано водою.
С раннего утра туда пришел Нестор Александрович. Двери амбаров были
открыты, промокшие книги и прочие вещи мы выносили наружу. К счастью,
день был солнечный и теплый, и такие же стояли дни, словно „бабье лето“, до
конца месяца. Под аркадами и везде, где можно было, протягивали веревки и на
них развешивали книги, корешками кверху, предварительно обтерев их. <...>
И, нужно сказать, почти все удалось спасти, даже без заметной порчи» (цит. по:
Измайлов Н. В. Поспоминания о Пушкинском Доме... Указ. изд. С. 304—305).
64 Нарбут Василий Михайлович (1874-1950) — доктор медицины, профес­
сор Психоневрологического института, ученик В. М. Бехтерева.
65 Сегодня это здание известно как Дворец Белосельских-Белозерских (Нев­
ский пр., д. 41).
66 Трудно сказать, о какой церкви идет речь. Ближайшим к Мариинскому
театру является собор Св. Николая Чудотворца (Никольский Морской) на Ни­
кольской площади.
67 В ноябре 1917 г., после установления советской власти, состоялись выбо­
ры во Всероссийское учредительное собрание — представительное учреждение
на основе всеобщего избирательного права для установления формы правления
и выработки конституции. Большевики составили около 25% депутатов. Когда
5 января 1918 г. большинство Собрания отказалось утвердить предложенную
большевиками «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа» (в
ней подтверждались принятые после Октябрьской революции декреты о земле,
мире, о власти Советов, национализации банков, аннулировании царских займов
и проч.), большевистская фракция покинула заседание, обвинив Собрание в
контрреволюции. На следующий день декретом ВЦИК (высшего государствен­
ного органа, где большинство принадлежало большевикам) Учредительное соб­
рание было распущено.
68 Строки известного стихотворения в прозе И. С. Тургенева «Русский
язык» приведены мемуаристкой неполностью (см.: Тургенев И. С. Собр. соч.:
В 10 т. М., 1962. Т. 10. С. 45).
69 «Ларька-Геркулес», «Подкидыш» — книги детской писательницы Марии
Владимировны Киселевой (1847-1921).
70 Михайлов Михаил Ларионович (Илларионович) (1826-1865) — русский ре­
волюционный деятель, поэт и переводчик. Большой популярностью в России
пользовалось переведенное им стихотворение Морица Гартмана «Белое покры­
вало» («Позорной казни обреченный...»)
71 Журнал «Задушевное слово» был основан в 1876 г. и издавался в виде
двух совершенно самостоятельных журналов: один для младшего возраста (от
5 до 9 лет), другой для старшего возраста (от 9 до 14 лет). Содержал поучитель­
ный и занимательный литературный и иллюстративный материал, игры, задачи,
описания рукодельных работ и проч.
214

72 В 1894-1904 гг. петербургский издатель Адольф Федорович Маркс в виде
приложений к журналу «Нива» выпускал полные собрания сочинений русских
писателей (М. В. Ломоносова, А. С. Грибоедова, Н. В. Гоголя, Ф. М. Достоевско­
го, А. П. Чехова и др.) и иностранных (Ж.-Б. Мольера, Г. Гейне, М. Метерлинка,
О. Уайльда и др.).
73 «Маленький лорд Фаунтлерой» — роман Фрэнсис Элизы Бернетт (1849—
1924) и «Леди Джен, или Голубая цапля» — сказка-драма Сесилии Вейт Джеми­
сон (1837-1909) были очень популярными детскими книгами в России в начале
XX в.
74 Вероятно, имеются в виду сказки братьев Гримм.
75 Ершов Петр Павлович (1815-1869), поэт и писатель. Его наиболее из­
вестное произведение — стихотворная сказка «Конек-Горбунок», написанная им
еще на студенческой скамье и частично напечатанная в 1834 г. С 1856 г. сказка
стала публиковаться полностью.
76 Самокиш-Судковская (урожд. Бенард) Елена Петровна (1863-1924) —
русская художница, работавшая в технике масляной живописи и графики, из­
вестный книжный иллюстратор. «Конек-Горбунок» П. П. Ершова с 47 рисунка­
ми Самокиш-Судковской выходил неоднократно, начиная с 1902 г.
77 Буссенар Яуи Анри (1847-1910) — путешественник и автор приключенче­
ских романов.
8 Костецкая Елена Иосифовна (1890—?) — окончила Женский педагогиче­
ский институт (1909-1914) по словесно-историческому отделению, в 1914-1917
гг. преподавала историю и новые языки (французский и немецкий) в мужском
коммерческом училище Мазинга.
79 Сиротский институт императора Николая I — учебное заведение для де­
вочек в составе Ведомства учреждений императрицы Марии, давало среднее об­
разование гимназического уровня.
80 Женя — Евгений Евгеньевич Гиппиус (1928-1949) — сын Е. Б. Черновой.
81 «Речь» (оригинальное название: Рѣчь) — ежедневная политическая, эко­
номическая и литературная газета, выходившая в 1906-1917 гг., орган партии
кадетов. Публиковала хронику столичной, провинциальной и международной
жизни, аналитические материалы, освещала события культуры.
82 «Петербургская газета» — политическая и литературная газета, выхо­
дившая в 1867-1917 гг. С 1880-х гг. стала ежедневной и являла образец бульвар­
ной прессы. Страницы ее заполнялись главным образом происшествиями, сенса­
ционными слухами, анекдотами, легким чтением. С 1895 г. к газете бесплатно
прилагался журнал «Наше время».
83 Родословная российских Гиппиусов ведется от немца Адольфуса фон
Гингста, обосновавшегося в Москве в XVI в. (см.: Русские писатели XX века:
Библиографический словарь. М.: Просвещение. 1998. Т. 2. С. 352).
84 Гиппиус Владимир (Вальдемар) Васильевич (1876-1941) — поэт (псевд.
Владимир Бестужев, Владимир Нелединский), критик, педагог, историк русского
театра.
85 Гиппиус Александр Васильевич (1878-1942) — юрист, поэт (псевд. Г. Заронин). Университетский товарищ А. Блока, знакомство с которым сохранялось

215

Чернова. «Я

чпф

..»

всю жизнь. В юности часто встречались, оба увлекались театром, писали стихи.
(См.: Переписка А. А. Блока и А. В. Гиппиуса (1900-1915) И Литературное
нследство. Т. 92. М., 1980. С. 414-457.)
86 Гиппиус Василий Васильевич (1890-1942) — литературовед, переводчик,
литературный критик.
87 Римский-Корсаков Олег Петрович (1906-1942) — музыкант, пианист, ди­
рижер. Окончил историко-лингвистический факультет ЛГУ (переводчик) (1928)
и Ленинградскую консерваторию (1931). С 1935 г. преподаватель кафедры рома­
но-германской филологии ЛГУ.
8 Вероятно, имеется в виду Вальдгардт Павел Петрович (1904—?) — дири­
жер, пианист. Репрессирован в 1929 г.
89 Великий князь Николай Михайлович (1859-1919) — внук Николая I, во­
енный и историк. Автор многих исторических трудов, посвященных эпохе Алек­
сандра I и наполеоновских войн. «Русские портреты XVIII и XIX веков. Издание
Великого князя Николая Михайловича Романова» — знаменитое пятитомное из­
дание с черно-белыми иллюстрациями 1087 портретов, осуществленное им как
директором Императорского Русского музея в 1905-1909 гг. по результатам
выставки русского портретного искусства, состоявшейся в 1905 г. Издание явля­
ется уникальным источником, поскольку многие из репродуцированных в нем
портретов были утрачены: погибли во время Гражданской войны или оказались
увезенными в эмиграцию, где тоже пропали. Биографические справки к портре­
тируемым писали сотрудники Николая Михайловича по Русскому историческо­
му обществу. Эти биографии представляют необычайный интерес, так как со­
ставлены по архивным данным, по мемуарам и семейным преданиям.
90 «Столица и усадьба» — петербургский (петроградский) «журнал краси­
вой жизни», иллюстрированное издание, выходившее в 1913-1917 гг. и знако­
мившее читателей с бытом представителей высшей аристократии (приемы, балы,
домашние интерьеры, коллекционерство, загородные дома, охота, увлечения —
домашние животные, автомобили, предметы искусства, солисты цыганского
хора и т. п.).
91 Дюлак Эдмон (1882-1953) — один из лучших художников-иллюстраторов
Европы начала XX в. Автор иллюстраций к сказкам Андерсена, братьев Гримм,
«Тысячи и одной ночи», произведениям Эдгара По, мифам и легендам.
92 Астахова Анна Михайловна (1886-1971) — филолог, фольклорист, этно­
граф, преподаватель, научный сотрудник Института истории искусств, участво­
вала в этнографических и фольклорных экспедициях 1920-1930-х гг. в Заонежье,
на Печору, Мезень и др. Работала в Пушкинском Доме в 1939-1965 гг.
93 Колпакова Наталья Павловна (1902-1994) — филолог, фольклорист,
этнограф. Студенткой Института истории искусств (позже как сотрудник Пуш­
кинского Дома) участвовала в комплексных искусствоведческих экспедициях
по Русскому Северу в 1926-1929 гг. (об этих экспедициях см.: Колпакова Н. П.
У золотых родников (записки фольклориста). СПб., 2002). Работала в Пушкин­
ском Доме в 1953-1967 гг.
94 Эвальд Зинаида Викторовна (1894-1942) — музыковед, фольклорист.
Закончила консерваторию (1921-1925), одновременно училась в Институте

216

истории искусств (1922-1925), участвовала в комплексных искусствоведче­
ских экспедициях на Русский Север, в Коми АССР, на Кавказ. Работала вместе с
Е. В. Гиппиусом над звукозаписями фольклора народов СССР.
95 Доклад Н. А. Котляревского «Тихая ночь (Памяти Ф. М. Достоевского)»
был прочитан в Доме литераторов 11 марта 1921 г., а затем опубликован в жур­
нале «Начала» (1921. № 1. С. 15-33). Это не «статья» в строгом смысле, как на­
зывает ее мемуаристка, а скорее «художественная фантазия», в которой средст­
вами беллетристики автор изобразил писателя в последний год жизни наедине
со своими думами.
96 ...Митрополичий дом на Фонтанке... — здание по набережной реки
Фонтанки, д. 44, в котором находилось подворье Троице-Сергиевой лавры. В на­
стоящее время здание занимает Центральная городская публичная библиотека
им. В. В. Маяковского.
97 Волгин Игорь Леонидович (род. 1942) — российский писатель и историк,
поэт, один из крупнейших современных достоевистов, доктор филологических,
кандидат исторических наук, академик Российской академии естественных
наук, профессор МГУ им. М. В. Ломоносова и Литературного института им.
А. М. Горького. Имеется в виду кего нига «Последний год Достоевского», пер­
воначально печатавшаяся в журнале «Дружба народов» в 1984-1985 гг. Мемуа­
ристка передает содержание «художественной фантазии» Н. А. Котляревского»,
смещая в нем акценты отчасти под впечатлением от работы И. Л. Волгина.
98 Струве Василий Васильевич (1889-1965) — основатель советской школы
специалистов по истории Древнего Востока. Действительный член АН СССР
(1935). Около 50 лет преподавал в Ленинградском университете, в 1918-1933 гг.
заведовал Египетским отделом Эрмитажа, в 1937-1940 гг. — директор Институ­
та этнографии АН СССР.
99 Васильев Борис Александрович (Бус Васильев) (1899-1937) — китаист,
исследователь литературы, языка, театра. Известен как переводчик китайских
авторов, в частности, поэта ѴШ-ІХ вв. Бо Цзюй-и. Профессор ЛИЖВЯ, сотруд­
ник Азиатского музея и Института буддийской культуры, затем — ИВ. Аресто­
ван 6 сентября 1937 г. Комиссией НКВД и Прокурора СССР 19 ноября 1937 г.
осужден за «шпионаж», расстрелян 24 ноября 1937 г.
100 Берков Павел Наумович (1896-1969) — историк литературы, библио­
граф, преподаватель.
101 Сю Евгений (Эжен) (1804-1857) — французский писатель.
102 См.: Литературная энциклопедия. Т. 7. С. 306.
103 Вебер Карл Мария фон (1786-1826) — немецкий композитор, дирижер,
музыкальный критик. Основоположник немецкой романтической оперы.
104 В личном деле аспирантки Е. Б. Гиппиус-Покровской есть удостоверение
о том, что она командировалась коллегией ИЛЯЗВ в г. Батум на производствен­
ную практику, сроком с 20 июля по 30 сентября 1927 г. А в годовом отчете аспи­
ранта Елена Борисовна записала 22.07.1927 г.: «25.ѴІІ. выезжаю в экспедицию,
организованную Ленинградской государственной консерваторией для записи пе­
сен русских поселенцев в автономных республиках Армении и Грузии» (СПФ
АРАН. Ф. 302. Оп. 2. Д. 209. Л. 3; 5об).

217

Чернова. «Ч щши игр, шф

..»

105 Здание Зимнего дворца много раз меняло цвет своих стен — розовый,
желтый, коричневый... Перед Первой мировой войной его перекрасили в крас­
но-кирпичный цвет. Свой современный вид (бирюзовые стены с белыми колон­
нами и окнами, украшенными позолотой) дворец приобрел в 1930-1940-е гг.
106 Вероятно, имеется в виду Бельчиков Николай Федорович (1890-1979) —
филолог, литературовед, член-корреспондент АН СССР (1953). В 1949-1955 гг.
директор ИРЛИ. Его основные работы посвящены изучению русской литерату­
ры и общественной мысли XIX в. (Ф. М. Достоевский, народничество, револю­
ционные демократы, Г. В. Плеханов и др.), проблемам литературоведческого
труда.
107 Андреева (урожд. Юрковская, в первом замужестве Желябужская) Мария
Федоровна (1868-1953) — русская актриса. Связав свою судьбу с М. Горьким,
примкнула к революционному движению. После октября 1917 г. была назначена
комиссаром театров и зрелищ в Петрограде. В 1931-1948 г. директор московско­
го Дома ученых.
108 Возможно, имеется в виду кто-то из братьев: Розанов Иван Никанорович
(1874-1959) — литературовед, профессор МГУ. Занимался вопросами стихосложе­
ния, истории русской поэзии; Розанов Матвей Никанорович (1858-1936) — лите­
ратуровед, академик (1921), профессор МГУ. Исследователь зарубежной литера­
туры ХѴІІІ-ХІХ вв., связей А. С. Пушкина с мировой литературой.
109 Винокур Григорий Осипович (1896-1947) — языковед, литературовед,
профессор МГУ (с 1942 г.). Специалист по истории русского литературного
языка, текстологии, вопросам культуры речи. Исследовал язык и творчество
А. С. Пушкина, А. С. Грибоедова, В. В. Маяковского.
110 Цявловский Мстислав Александрович (1883-1947) — литературовед,
пушкинист. Основные труды посвящены изучению жизни, творчества и руко­
писного наследия А. С. Пушкина. Один из ведущих организаторов юбилейной
Пушкинской выставки 1937 г. в Москве, позже превращенной в Пушкинский
музей, а после войны перенесенной в Ленинград. Другим объектом его научного
внимания было творчество Льва Толстого; Цявловская (урожд. Зенгер) Татьяна
Григорьевна (1897-1978) — литературовед-пушкинист, жена М. А. Цявловского.
111 Оксман Юлиан Григорьевич (1895-1970) — литературовед, источниковед, организатор научной деятельности в области архивного дела. С 1923 г. про­
фессор Петроградского—Ленинградского университета, начальник архива МВД
дореволюционной России. Ученый секретарь, а в 1933-1936 гг. заместитель ди­
ректора Пушкинского Дома. Был арестован в 1931 г. в связи с «Академическим
делом», но был освобожден. Вторично арестован 5.11.1936 и осужден «за контр­
революционную деятельность». (О нем подробнее см.: Марк Азадовский. Юлиан
Оксман. Переписка. 1944-1954 / Сост., вступ. статья, комм. К. М. Азадовского.
М., 1998.)
112 Шолохов Михаил Александрович (1905-1984) — писатель. Первая книга
романа «Тихий Дон» вышла отдельным изданием в 1928 г. и сразу вызвала раз­
говоры о том, что молодой автор (Шолохову было всего 23 года) не мог напи­
сать столь талантливую книгу. Споры об авторстве не утихали многие десятиле­
тия (об этом подробнее см., например: Кузнецов Ф. Ф. «Тихий Дон». Судьба и

218

правда великого романа. М., 2005; Колодный Л. Как я нашел «Тихий Дон». Хро­
ника поиска. Анализ текста. М., 2005 и др.).
113 «Свердловка» — больница им. Я. М. Свердлова, находившаяся на Ста­
рорусской улице.
114 Лимберг Александр Александрович (1894-1974) — хирург-стоматолог, с
1924 г. заведовал кафедрой стоматологии 2-го Ленинградского медицинского
института и челюстно-лицевым отделением Ленинградского института травма­
тологии и ортопедии. Первым в СССР описал современную методику шиниро­
вания при переломах челюстей (1927), предложил и внедрил в практику ориги­
нальные способы костной пластики нижней челюсти, хирургического лечения
при расщелинах губы и нёба.
115 Фигатнер Юрий Петрович (Яков Исаакович) (1889-1937) — советский
партийный, государственный и профсоюзный деятель. С 1924 г. председатель ЦК
профсоюза совторгслужащих, в 1927-1930 гт. член Президиума ЦКК ВКП(б).
В 1929 г. для «чистки» аппарата Академии наук в Ленинград была направ­
лена правительственная комиссия во главе с Ю. П. Фигатнером (в ее состав под
видом служащих входили видные сотрудники ОГПУ А. А. Мосевич и А. Р. Стромин). Все сотрудники учреждений Академии наук СССР обязаны были пройти
проверку анкетных данных и процедуру обсуждения допустимости их оставле­
ния в занимаемой должности. В июне-декабре 1929 г. по решению комиссии бы­
ли уволены 128 штатных (из 960) и 520 сверхштатных (из 830) сотрудников
Академии, многие — из-за социального происхождения (из дворян, духовенства
и т. п.). В 1929-1930 гг. по инспирированному «Академическому делу» было
арестовано свыше 100 человек (специалисты в области гуманитарных наук, пре­
жде всего историки). ОГПУ полтора года вело следствие и в феврале-августе
1931 г. арестованные были приговорены к различным срокам заключения и
ссылке (см.: Академическое дело 1929-1931 гг.: Документы и материалы следст­
венного дела, сфабрикованного ОГПУ. Вьш. 1. Дело по обвинению академика
С. Ф. Платонова. СПб., 1993. Предисловие. С. ХПІ-ХХХГѴ).
116 Шестериков Сергей Петрович (1903-1941) — литературовед. В Пуш­
кинском Доме работал в 1928-1929 гг. техническим помощником и научным
сотрудником. В 1929 г. был арестован по «Академическому делу», приговор к
расстрелу был заменен на 10 лет лагерей. Освобожден досрочно в 1937 г.
117 После заключения Брестского мира и выхода Советской России из войны
началось открытое вмешательство империалистических держав в ее внутренние
дела — военная интервенция. Одесса входила в оккупационную зону Франции,
где войска Антанты находились с осени 1918 г. до начала 1920 г. Стремясь вос­
становить прежний порядок, они обеспечивали поддержку контрреволюционной
армии генерала Деникина.
118 Модзалевский Лев Борисович (1902-1948) — историк литературы, лите­
ратуровед. Работал в Пушкинском Доме в 1933-1948 гг.
119 С. Ф. Платонов был директором Пушкинского Дома с 1 августа 1925 г.
до марта 1929 г.
120 Сакулин Павел Никитич (1868-1930) — литературовед, специалист по
истории русской литературы и теории литературы, академик АН СССР (1929).

219

І>. Чернова. «Я

чм-р і^о/ма...»

С 1902 г. преподавал в вузах Москвы, Петрограда, Киева, директор Пушкинско­
го Дома в 1929-1930 гг.
121 Луначарский Анатолий Васильевич (1875-1933) — искусствовед, критик,
публицист, профессиональный революционер. После Октябрьской революции —
народный комиссар просвещения (1917-1929). В 1931-1933 гг. директор Пуш­
кинского Дома.
122 С. Ф. Платонов был арестован в 1929 г., постановлением 1931 г. выслан в
Самару, где в 1933 г. умер.
123 Тарле Евгений Викторович (1874-1955) — историк Нового времени, ака­
демик (1927). Был арестован по «Академическому делу» 28 января 1930 г. в
1931 г. выслан в Алма-Ату (См.: Академическое дело 1929-1931 гг. Вып. 2.
Ч. 1-2: Дело по обвинению академика Е. В. Тарле. СПб., 1998).
124 Горбачев Георгий Ефимович (1897-1942) — литературовед, историк ли­
тературы, библиограф, критик. В 1925-1926 гг. редактор журнала «Звезда». Уче­
ный хранитель Пушкинского Дома в 1930-1931 гг., в 1931 г. исполнял обязанно­
сти зам. директора ИРЛИ. Директором в это время числился А. В. Луначарский.
125 Г. Е. Горбачев носил пышные свисавшие вниз усы, за что получил про­
звище «Жорж-морж» (или просто «Морж»),
126 Майзель Михаил Гаврилович (1899-1937) — литературовед, критик, в
1930-1931 гг. сотрудник отдела новейшей литературы Пушкинского Дома
127 Дымшиц Александр Львович (1910-1975) — критик, литературовед, со­
трудник Пушкинского Дома в 1930-1933 гг. (технический сотрудник).
128 Абрамкин Владимир Михайлович (1910-1968) — литературовед, историк
литературы, критик, научный сотрудник Пушкинского Дома в 1930-1933 гг.
129 Камегулов (у Е. Б. Черновой ошибочно Камогулов) Анатолий Дмитрие­
вич (1890-1937) — литературовед. Научный сотрудник Пушкинского Дома в
1932-1935 гг., один из организаторов журнала «Литературная учеба», автор мно­
гих рецензий и статей о творчестве русских и советских писателей. Впервые был
арестован в феврале 1935 г. и сослан в Казахстан на 4 года. Вторично арестован
в марте 1936 г., 9.Х.1937 г. приговорен к высшей мере наказания.
130 «На посту» — критическо-теоретический журнал (1923-1925) (затем «На
литературном посту» (1926-1932)), издававшийся Ленинградской ассоциации
пролетарских писателей (ЛА1Ш). Лапповцев называли также напостовцами.
Представители левого крыла Ассоциации, отстаивая принцип партийности в ли­
тературе, утверждали, что верно отразить мировоззрение и быт рабочего класса
способны только выходцы из рабоче-крестьянской среды, таким образом отри­
цая опыт классического наследия и отказываясь от сотрудничества с писателя­
ми-попутчиками. (О литературной политике напостовцев см.: Шешуков С. Н.
Неистовые ревнители: Из истории литературной борьбы 20-х годов. М., 1970.)
131 Родов Семен Абрамович (1893-1968) — писатель, поэт, критик, перево­
дчик, научный сотрудник Пушкинского Дома в 1931-1932 гг.
132 Шингарев Андрей Иванович (1869-1918) — врач, один из лидеров кадет­
ской партии, депутат II, III, ГѴ Государственной думы; во Временном правитель­
стве был министром земледелия, а с июля 1917 г. — министром финансов.
220

133 Вероятно, Е. Б. Чернова не знала, как сложилась жизнь Б. И. Коплана по­
сле высылки. В 1934 г. он получил разрешение вернуться в Ленинград, сотруд­
ничал с разными издательствами города, работал в Институте языка и мышления
им. Н. Я. Марра. В 1941 году вновь был арестован (по доносу) и умер в следст­
венной тюрьме от голода 29 декабря 1941 г. (сообщено М. П. Лепехиным).
134 В академической среде мнение о предательских действиях Е. Б. Гиппиус
жило многие годы. Отзвуки его слышны и в дневниках военных лет директора
Архива АН СССР Г. А. Князева {Князев Г. А. Дни великих испытаний. Дневники
1941-1945. Указ. изд.). Надо сказать, характеристики и оценки, которые Князев
давал окружающим, часто имеют негативный характер Далеко не всегда он ар­
гументировал свои слова. Одной из его «жертв» стала и Елена Борисовна Гип­
пиус, в адрес которой прозвучало почти прямое обвинение в хищении рукописей
из Пушкинского Дома (Там же. С. 402, 713). На самом деле в 1932 г. в Рукопис­
ном отделе Пушкинского Дома шло выяснение причин отсутствия в онегинском
фонде семи писем. Е. Б. Гиппиус, Е. П. Населенко и П. Е. Рейнбот давали объяс­
нения как сотрудники, работавшие в отделе дольше всех и имевшие отношение к
разбору коллекции А. Ф. Онегина, когда та поступала из Парижа. Специальная
комиссия выяснила, что «пропавшие» семь писем в 1928 г. не были оприходова­
ны и скорее всего они вообще не поступили в Пушкинский Дом. Никаких обви­
нений в воровстве никому предъявлено не было (подробнее см.: Иванова Т. Г.
Рукописный отдел Пушкинского Дома. Исторический очерк. СПб., 2006. С. 224).
Вероятно, Г. А. Князев слышал какие-то разговоры, но неверно их интерпрети­
ровал.
135 Волгин Вячеслав Петрович (1879-1962) — советский историк, общест­
венный деятель. В 1919-1930 гг. профессор МГУ по кафедре истории социализ­
ма. С 1930 г. действительный член АН СССР. В 1930-1935 гг. непременный сек­
ретарь АН СССР.
136 Борисяк Алексей Алексеевич (1872-1944) — палеонтолог и геолог, акаде­
мик АН СССР (1929). Профессор и заведующий кафедрой исторической геоло­
гии Горного института (1911-1930), до 1932 г. возглавлял палеонтологический
отдел в Геологическом комитете (ВСЕГЕИ). Директор созданного по его ини­
циативе Палеонтологического института АН СССР (1930-1944).
137 Орлов Александр Сергеевич (1871-1947) — литературовед, историк лите­
ратуры, академик АН СССР (1931). Преподавал в разных вузах Москвы и Ле­
нинграда. С 1931 г. был заместителем директора ИРЛИ. С 1933 г. руководил им
же организованным Отделом древнерусской литературы Пушкинского Дома.
138 Волынский Сергей Борисович — управляющий делами АН СССР (19311932), в 1936 г. — заместитель председателя Высшей аттестационной комиссии
(ВАК).
139 Гуковский Матвей Александрович (1898-1971) — историк, искусствовед,
доктор исторических наук (1939).
140 В неопубликованной части мемуаров Е. Б. Чернова пишет, что когда
она вернулась в Ленинград из эвакуации, «Мики Гуковский устроил мне работу
в приемной комиссии Университета, и я получила разрешение ночевать с сыном
в прихожей перед аудиторией, где размещалась приемная комиссия. Женя
221

і^миАа мф, ч/ѵр ирдѵш...»
устроился в школу при университете в 8 класс. Казалось, дело налаживается! Но
потребовали чтобы я выметалась с казенной территории...» (цит. по рукописи из
личного архива Б. Н. Тихомирова).
141 Речь идет о статье Е. Б. Черновой «К истории переписки Пушкина с
Е. К. Воронцовой», опубликованной в сборнике «Пушкин. Временник Пушкин­
ской комиссии» (М.; Л., 1936. Вып. 2. С. 336-339).
142 Вержбицкий Глеб Дмитриевич (1904-1942) — филолог, преподаватель,
технический и научный сотрудник Пушкинского Дома в 1925-1928 гг. Аресто­
ван 20 марта 1932 г. Приговорен к 3 годам концлагеря.
143 Евстафьев Павел Петрович (1895 — после 1941) — историк, писатель.
144 Крепе Владимир Михайлович (1903-1984) — российский советский пи­
сатель, сценарист. Окончил факультет общественных наук Ленинградского уни­
верситета (1924), аспирантуру при ИЛЯЗВ (1926). Автор сценариев игровых,
документальных и научно-популярных фильмов. В Доме ученых занимал долж­
ность директора с 1931 г. по 25 ноября 1934 г.
145 Соломоник Абрам Григорьевич (1906-1982) — в 1931 г. молодой специа­
лист, окончивший Институт агитации им. В. В. Володарского, с июня 1933 г. по
25 сентября 1935 г. заведовал массовым отделом Дома ученых.
146 Богораз Владимир Германович (до крещения: Натан Менделевич; 18651936) — этнограф, литератор. С 1918 г. заведовал отделом Музея антропологии
и этнографии Академии наук, в дальнейшем был профессором ЛГУ и директо­
ром Музея истории религии и атеизма АН СССР.
147 Эрбштейн Борис Михайлович (1901-1963) — живописец, график, ху­
дожник-декоратор, театральный художник. В начале 1932 г. арестован по делу
Детского сектора Госиздата и до 1936 г. находился в ссылке.
148 Имеется в виду Вилъчевский Олег Людвигович (1902-1964) — литерату­
ровед, этнограф, востоковед, преподаватель ЛИЖВЯ, научный сотрудник Ин­
ститута языка и мышления АН.
149 Бабочкин Борис Андреевич (1904-1975) — актер и режиссер, народный
артист СССР (1963). С 1927 г. работал в ленинградских театрах. Много снимался
в кино, где вершиной его творчества стала роль Чапаева в фильме «Чапаев»
(1934); Кмит Леонид (наст, имя Алексей Александрович Кмита) (1908-1982) —
актер, народный артист РСФСР (1968). Работал в разных театрах столицы. Ши­
рокую известность получил благодаря роли Петьки в фильме «Чапаев».
150 Институт востоковедения находился на пятом этаже здания Библиотеки
Академии наук в 1930-1949 гг.
151 Ошибка в имени. Имеется в виду Семичов (Семичев) Борис Владимирович
(1900-1981) — индолог, буддолог, тибетолог. Сотрудник ИВ. Репрессирован в
1933 г., в лагерях до 1937 г., до середины 1950-х гг. — вне крупных городов.
Впоследствии вернулся к исследованию буддийской философии.
152 Казакевич Владимир Александрович (1896-1937) — языковед-монголист,
историк. Сотрудник Азиатского музея, ИВ с 1929 г., преподаватель ЛИЖВЯ и
других вузов, сотрудник Монгольской комиссии АН СССР, Эрмитажа. Аресто­
ван в августе 1937 г., расстрелян 20 декабря 1937 г.

222

15j Востриков Андрей Иванович (1902-1937) — востоковед, тибетолог, сан­
скритолог, монголовед, буддолог. Преподаватель ЛИЖВЯ и ЛГУ (с 1929 г.), со­
трудник Азиатского музея (с 1926 г.) и Института буддийской культуры (1928—
1929). С 1930 г. старший научный сотрудник ИВ. Арестован 9 апреля 1937 г.
Расстрелян 26 сентября 1937 г.
154 Бертельс Евгений Эдуардович (1890-1957) — востоковед, иранист и тюр­
колог, профессор ЛГУ. Трижды арестован в Ленинграде, каждый раз ненадолго.
В октябре 1922 г. и в 1925 г. — как «французский шпион», в 1941 г. — как «не­
мецкий шпион». Обвинения были сняты. После Великой Отечественной войны
работал в Москве.
155 Вероятно, мемуаристка неверно указала имя: Эберман Василий Алек­
сандрович (1899-1937) — арабист, иранист, ученик академика И. Ю. Крачков­
ского. Занимался исследованием средневековой арабской и персидской поэзии.
В 1930-х гг. был дважды репрессирован по фальсифицированным обвинениям.
Погиб в 1937 г. в результате несчастного случая.
156 Бухлюль — определение семантики слова вызвает затруднения. Удалось
найти два варианта: 1. Некая парадоксальная форма святости (одержимый, бла­
женный, юродивый и др.) (см. Шодкевич М. Модели совершенства в исламе и
мусульманские святые И Бог — человек — общество в традиционных культурах
Востока / Отв. ред. М. Т. Степанянц. М., 1993). 2. Бухлул — 1) предводитель,
лидер, вождь; 2) имя известного религиозного деятеля (суфийского толка) (Му­
хаммад Гиесуддин. Гиес-ул-Лугот: Толковый словарь (1827 г., на персидском
языке), переиздан: Душанбе, 1987: В 3 т. (на кириллице). Т. 1. С. 150).
Остается непонятным данное мемуаристкой в скобках слово «верблюд».
Или существует неизвестное нам значение искомого слова, или это ошибка па­
мяти.
157 Монзелер Георгий Оскарович (1900-1959) — китаист, лингвист, литера­
туровед. Заведовал отделом Дальнего Востока в Музее антропологии и этногра­
фии АН СССР, преподаватель ЛВИ, научный сотрудник ИВ.
158 Глускина Анна Евгеньевна (1904-1994) — японовед, филолог и этнограф.
Сотрудник Музея антропологии и этнографии АН СССР (1925-1933), препо­
даватель ЛВИ (1932-1938), сотрудник ИВ (1933-1938). Арестована в феврале
1938 г., находилась в Ленинградской тюрьме до мая 1939 г. Затем вернулась к
работе в ИВ.
159 Чернов Владимир Иванович (1902-1942) — востоковед. В 1926 г. окон­
чил ЛГУ, где занимался под руководством Ф. И. Щербатского. В 1927—1929 гг.
работал в Институте буддийской культуры, в 1929-1933 г. преподавал в различ­
ных учебных заведениях Ленинграда. В 1933-1938 гг. в должности научного со­
трудника II разряда в Музее истории религии АН СССР занимался историей
буддизма-ламаизма (владел санскритским и тибетским языками) (СПФ АРАН.
Ф. 221. Оп. 4. Д. 231).

223

li. i>. Чернова.

і^исии wp, чпф

..»

Тетрадь 4
Институт

1 Воспитательное общество благородных девиц (Смольный институт) было
основано по велению императрицы Екатерины II в 1764 г. Через год, в 1765 г., в
его составе было открыто училище для девочек мещанского звания. Изначально
в нем обучались дочери унтер-офицеров гвардии, придворных служителей, ме­
щан и купцов. Многие из них были сиротами, полусиротами или дочерьми инва­
лидов. Впоследствии в училище стали принимать и девочек из бедных дворян­
ских семей. В 1842 г. училище получило название Александровского института,
которое сохраняло до 1917 г.
2 После смерти императора Николая I (1855) благородное отделение Смоль­
ного института получило название Николаевского. Но его так называли редко,
чтобы не путать с Николаевским сиротским институтом (на набережной реки
Мойки).
3 Гафф (франц, gaffe', разг.) — промах, оплошность; неловкий, неуместный
поступок, бестактность. Сделать гафф — допустить промах; совершить бестакт­
ность.
4 Метцлер Адольф Адольфович (1865-?) — преподаватель немецкого языка.
В Мариинском институте работал с 1903 по 1913 г.
5 Анненшуле (нем. Annenschule} — школа для девочек при лютеранской
церкви Св. Анны в Санкт-Петербурге.
6 Вулих Захар Захарович (1869-1942) — математик. Преподавал механику и
математику в средних и высших учебных заведениях Санкт-Петербурга. В 1908—
1913 гг. был инспектором Мариинского института, с 1913 г. заведовал учебновоспитательной частью Ведомства учреждений императрицы Марии.
7 Вероятно, речь идет о прозвище преподавателя, в котором по сходству на­
писания первые буквы его имени и фамилии заменены цифрами: Захар Захаро­
вич Вулих — 33-13.

224

(Л/^\ен
Абаза Михаил — 65

Абамелек-Лазарев Семен Семенович (1857-1916), князь — 197
Абрамкин Владимир Михайлович (1910-1968), литературовед, историк литературы, критик —
147, 220

Аверченко Аркадий Тимофеевич (1881-1925), писатель — 180, 187

Адамович Георгий Викторович (1892-1972), поэт, критик — 92, 192
Адольф, швейцар — 53

Азадовский Константин Маркович —-218
Азадовский Марк Константинович — 218

Азов Владимир (настоящее имя Ашкинази Владимир Александрович) (1873-1941), журналист,
литератор — 116, 120, 206
Аккерман Борис — 96

Аксаков Иван Сергеевич (1823-1886), публицист, поэт, общественный деятель — 197

Алаторцева Алевтина Ивановна — 12
Александр I (Павлович) Романов (1777 -1825), император (1801-1825) — 208, 216

Александр II (Николаевич) Романов (1818-1881), император (1855-1881) — 66, 208
Александр III (Александрович) Романов (1845—1894) — император (1881—1894) — 51, 122, 168,
177, 185

Александра Федоровна (урожд. Алиса, принцесса Гессен-Дармштадтская) (1872-1918), жена
Николая II, императрица — 73, 184, 208
Александров Владимир, сотрудник Института этнографии — 147

Алексеева Ирина Валерьевна — 184
Алексей (Николаевич Романов) (1904—1918), великий князь, сын Николая II, наследник престола
— 76, 119, 158,209
Алида Карловна — 213

Амалия Карловна —• см. Ясковская А. К.

В указателе национально-государственная принадлежность отечественных деятелей
не оговаривается.

225

í>. Чернова. «Я

wp, чиф ирдшы...»

Ананьич Борис Васильевич — 13

Андерсен Ганс Христиан (1805-1875), датский сказочник — 216
Андреев Леонид Николаевич (1871-1919), писатель, драматург -— 173

Андреева Мария Федоровна (урожд. Юрковская, в первом замужестве Желябужская) (18681953), актриса, общественный деятель — 143, 211, 218
Аникиев Павел Петрович (1878-1932), священник, настоятель домовой церкви Женского педагоги­
ческого института — 80,187

Анна Егоровна, кухарка — 40, 69, 113

Анненский Валентин Иннокентьевич — см. Кривич (Анненский) В. И.

Анненский Иннокентий Федорович (1855-1909), поэт, филолог-эллинист, переводчик, педагог
— 123,210
Антуфьева Зинаида Павловна, классная дама Мариинского института — 59, 180

Апсолон, капитан — 29

Апухтин Алексей Николаевич (1840-1883), поэт — 116, 117, 206, 207
Арго (псевдоним, наст, фамилия Гольденберг) Абрам Маркович (1897-1968), поэт, драматург,
переводчик — 211

Асафьев Борис Владимирович (1884-1949), композитор, музыковед — 128, 138, 213
Астахова Анна Михайловна (1886-1971), филолог, фольклорист, этнограф, преподаватель —
138,216

Астиаг (VI в. до н. э.), последний царь Мидии — 31, 171

Атлантов Владимир Андреевич (род. 1939), оперный певец — 179
Афанасьев, доктор — 211

Ахвледиани Елена Дмитриевна (1901-1975), институтка, грузинский художник — 45, 175
Ахматова (псевдоним, наст, фамилия Горенко) Анна Андреевна (1889-1966) — 17, 51, 60, 61,
68, 70,71, 176, 181, 183

Бабаева Анна Ивановна (Аннушка), кухарка — 66, 69, 113
Бабенчиков Михаил Васильевич (1890-1957), искусствовед — 118, 207

Бабочкин Борис Андреевич (1904-1975), актер и режиссер — 152, 222
Бадровска-Турска, польская актриса— 152

Байкова Екатерина Иринарховна, преподаватель музыки и церковного пения — 56

Байрон Джордж Гордон (1788-1824), английский поэт— 161
Балык Николай, денщик — 43, 44, 51

Бальзак Оноре де (1799-1850), французский писатель — 10
БарбюсАнри (1873-1935), французский писатель— 134

Басина Евгения, институтка — 75,75,158
Беликов Дмитрий Никанорович (1852-1932), профессор богословия — 81, 188

Белинский Виссарион Григорьевич (1811-1848), литературный критик — 110

Белов С. В. — 170

226

ІЛ/ШІ
Бельчиков Николай Федорович (1890-1979), филолог, литературовед— 143,218

Беляев Михаил Дмитриевич (1884-1955), искусствовед, историк литературы, пушкинист— 104,
108, 109, 112, 120, 126, 130, 147, 149, 198, 200, 205
Беляев Тимофей Михайлович, генерал — 74, 184
Беляев Юрий Дмитриевич (1876-1917), драматург и театральный критик— 108, 203
Беранже Пьер Жан де (1780-1857), французский поэт — 79, 187

Берков Павел Наумович (1896-1969), историк литературы — 140,217

Берляндт Константин Николаевич, актер — 95, 193

Бернетт Фрэнсис Элиза (1849-1924), американская писательница — 215
Бертельс Евгений Эдуардович (1890-1957), востоковед, иранист и тюрколог — 153, 223

Бер.хман Вера — 187

Бехтерев Владимир Михайлович (1857-1927), невропатолог, физиолог, психолог — 214

Бизюкин Дмитрий Дмитриевич (1885-1964), инженер путей сообщения — 211
Благовещенская Ася, институтка — 75

Блан Луи (1811-1882), французский утопический социалист, историк, журналист— 11

Блок Александр Александрович (1880-1921), поэт—71,92-94, 102, 124, 125, 136, 192, 193,207,
215,216

Блок (урожд. Менделеева) Любовь Дмитриевна (1881-1939), жена А. А. Блока — 94, 193
Бо Цзюй-и (772-846), китайский поэт — 217
Боболев Борис (Бобик), сын В. В. Боболева — 25,26
Боболев Василий Васильевич, офицер — 25, 26

Богатов, дворник— 198
Богданова Надежда Григорьевна (1892-1942), библиотекарь, историк литературы — 99, 194
Богораз Владимир Германович (до крещения: Натан Менделевич) (1865-1936), этнограф, лите­
ратор — 151, 222

Боккаччо Джованни (1313-1375), итальянский писатель — 105

Болдырев Александр Васильевич (1896-1941), филолог, переводчик -— 126, 212
Болдырев Василий Васильевич (1890-1942), математик, преподаватель— 126,127,212

Болдырев Николай Васильевич (1882-1929), философ — 126, 212
Борисов Иван Петрович (1822-1871), близкий друг А. Фета — 8

Борисяк Алексей Алексеевич (1872-1944), палеонтолог и геолог — 149, 221
Боровский Яков Маркович (1896-1994), филолог-классик, переводчик, поэт — 212

Бороздич Иосиф Антонович (Юзик), офицер, сослуживец отца Е. Б. Черновой — 25, 29, 30, 32,
33,35, 73,76, 113, 114
Бостельман Татьяна, институтка — 165

Боттичелли Сандро (1445-1510), итальянский художник раннего Возрождения — 153
Бочкарева Мария Леонтьевна (1889-1920), идеолог и организатор женских батальонов смерти
— 88, 191

227

& Чернова. «Я

пф,

..»

Брусилов Алексей Алексеевич (1853-1926), генерал — 86, 190, 191

Бунин Иван Алексеевич (1870-1953), писатель — 173, 183

Буссенар Луи (1847-1910), французский писатель— 134, 215
Буташевич-Петрашевский Михаил Васильевич (1821—1866), революционер, социалист — 11,
204
Буш Вильгельм (1842-1908), немецкий писатель — 29, 170

Буше Жорж, мальчик — 49

Вальдгардт Павел Петрович (1904—?), дирижер, пианист — 136, 216

Васильев Александр Александрович (1867-1953), историк, византинист— 104, 201

Васильев Борис Александрович (1899-1937), китаист, переводчик— 140, 153,217
Васильева Надежда Александровна (1877-?), библиотекарь— 104

Введенский Александр Иванович (1856-1925), философ — 89, 192

Вебер Карл Мария фон (1786-1826), немецкий композитор, дирижер, музыкальный критик —
141,217

Веллер Роман Лазаревич, делегат студенческого съезда — 106
Вержбицкий Глеб Дмитриевич (1904-1942), филолог, преподаватель — 150, 222

Верлен Поль (1844-1896), французский поэт-символист — 85
Верн Жюль (1828-1905), французский писатель — 134

Виардо (урожд. Гарсия) Мишель Фернанда Полина (1821-1910), французская певица и педагог
— 207
Вигель Ф. Ф. — 194
Викентий, денщик — 28

Викторова Юлия Яковлевна — 169
Вильчевский Олег Людвигович (1902-1964), литературовед, этнограф, востоковед— 152, 222

Виндельбанд Вильгельм (1848-1915), немецкий философ-идеалист— 89, 191
Виноградов Виктор Владимирович (1895-1969), языковед и литературовед — 9, 105, 111, 201

Виноградова Мария Васильевна, преподаватель математики — 57
Винокур Григорий Осипович (1896-1947), языковед, литературовед — 143, 218
Виньи Альфред Виктор де (1797-1863), французский писатель — 134

Висковатов Павел Александрович (1842-1905), историк литературы — 110, 139, 204

Витберг Александр Лаврентьевич (1787-1855), архитектор — 77, 185
Витберг Федор Александрович (1846-1919), филолог, профессор — 77, 185
Владимир / Святославич (ок. 960 — 1015), киевский великий князь — 202
Владимир Александрович — см. Романов Владимир Александрович.

Водарская Александра Евгеньевна (1898-?), сокурсница Е. Б. Черновой по Педагогическому
институту— 104,201

Возилло, делегат студенческого съезда — 105

228

(A/WH
Волгин Вячеслав Петрович (1879-1962), историк, общественный деятель — 149,221

Волгин Игорь Леонидович (род. 1942), писатель, историк, литературовед — 139, 217

Волков Сергей Иванович, актер — 76
Волкович Вера Акинфиевна (1874-1962), специалист в области психологии — 80, 188

Волошинов Ф. — 170

Волынский Сергей Борисович, управляющий делами АН СССР — 149,221

Воробьева Вера Александровна (1897-?), сокурсница Е. Б. Черновой по Педагогическому ин­
ституту — 95
Воробьева Лукия Фотиевна (1897-?), сокурсница Е. Б. Черновой по Педагогическому инсти­
туту — 107
Воронин Коля — 79, 96, 130
Воронин Николай Николаевич, офицер — 79

Воронина (урожд. Нелидова) Надежда Алексеевна (Ляся), сестра Е. А. Хенкиной (Нелидовой)
— 78, 96, 130
Воронцова (урожд. Браницкая) Елизавета Ксаверьевна (1792-1880), светлейшая княгиня — 222

Востриков Андрей Иванович (1902—1937), востоковед— 153, 223

Врангель Александр Евстафьевич (1804—1880), барон, военачальник — 9

Враская (по мужу Янчевская) Варвара Борисовна (1901-?), архивист, историк литературы —
109, 204
Вулих Захар Захарович (1869-1942), математик, педагог — 161, 224

Вулъфиус Александр Германович (1880-1941), историк — 89, 191
Вяземский Петр Андреевич (1792-1878), поэт— 109
Гааз Федор Петрович (1780-1853), врач — 57

Галка Федор Матвеевич, управляющий «Абамелековским домом» — 198

Галь Борис, офицер — 81
Ганненфельд Ксения— 187
Гартман Мориц (1821-1872), австрийский писатель — 214
Гаршин Всеволод Михайлович (1855-1888), писатель — 108

Гейне Генрих Христиан Иоганн (1797-1856), немецкий поэт — 215
Герцен Александр Иванович (1812-1870), писатель, публицист — 77, 185, 197

Гете Иоганн Вольфганг фон (1749-1832), немецкий поэт — 23, 29, 134, 167, 170
Гингст Адольфус фон — 215
Гинцбург Борис Семенович, преподаватель физики — 63, 161, 162, 181

Гиппиус Александр Васильевич (1878-1942), юрист, поэт— 136, 215, 216
Гиппиус Василий Васильевич (1890-1942), литературовед, переводчик, литературный критик —
136,216
Гиппиус Василий Вильгельмович — 136
Гиппиус Вильгельм — 136

229

£>. Чернова. «Я

пф, чи^о

...»

Гиппиус Владимир Васильевич (1876-1941), поэт, критик, педагог, историк русского театра —
135, 136,215

Гиппиус Евгений Владимирович (1903-1985), музыковед, фольклорист, первый муж Е. Б. Чер­
новой— 11, 127-130, 136-146, 169,212,213,217
Гиппиус Евгений Евгеньевич (Женя) (1928-1949), сын Е. Б. Черновой — 12, 15, 16, 135, 145, 146,
150, 152, 169,215,221

Гиппиус Елена Васильевна (Элла Вильгельмина), мать Евг. В. Гиппиуса — 129, 130, 136-138,
141, 143-147, 150
Гиппиус Лев Васильевич — 136
Гиппиус Матильда Васильевна (тетя Моня), жена Л. В. Гиппиуса — 136, 143

Гиппиусы Лева, Ирина, Гер.ман, дети — 136,
Глазиус Мура и Лиза, институтка — 74, 77
Глазырин Владимир Александрович (1873 — после 1935), архитектор — 119, 208

Гликманы, семья — 120

Глускина Анна Евгеньевна (1904—1994), японовед, филолог и этнограф — 154, 223
Гоголь Николай Васильевич (1809-1852) — 56, НО, 132, 133,161, 197, 215
Годунов Борис (около 1552 — 1605), боярин, царь с 1598 г. — 210

Голицын Александр Николаевич (1773—1844), князь, государственный деятель — 193
Голицына Вера Васильевна(1854-?), княгиня, начальница Мариинского института — 54, 74, 81,
158, 178

Голодный (наст, фамилия Эпштейн) Михаил Семенович (1903-1949), поэт, переводчик — 125,
211

Гололобов Николай Павлович, адвокат, дед Е. Б. Черновой по матери — 26, 27, 169

Гололобова (урожд. Полевая) Елена Матвеевна, бабушка Е. Б. Черновой по матери — 26, 27,
36, 169
Гололобова Елена Николаевна (?—1912), сестра матери Е. Б. Черновой— 24, 27, 36, 64, 169
Гололобова Серафима Николаевна — см. Покровская (Гололобова) С. Н.
Гончаров Иван Александрович (1812-1891), писатель — 133

Горбачев Георгий Ефимович (1897-1937), литературовед, историк литературы, библиограф,
критик — 10, 147, 220
Горнец Мария, институтка — 55
Городецкий Сергей Митрофанович (1884-1967), поэт — 92, 125, 192

Горький Максим (псевдоним, наст, имя Пешков Алексей Максимович) (1868-1936), писатель
— 143, 147, 206,207,211,218

Гофман В. Р. — 197

Гоф.ман Модест Людвигович (1887-1957), историк литературы, пушкинист — 100, 108, 197.
Гофман (в замуж. Ремитян) Наталья Модестовна (1918-?) — 197
Гофман (урожд. Никольская) Ольга Николаевна (1895-1984), жена М. Л. Гофмана — 101, 197

Гофман Ростислав Модестович (1915-1975) — 197

230

\b (ЛДКН
Грачева Алла Михайловна — 193

Гребенкин Александр Иванович (1881-?), философ, преподаватель— 89, 192

Грек Ваня и Коля, сыновья полковника — 25
Грек Наталья Дмитриевна, жена полковника — 25

Грибоедов Александр Сергеевич (1795-1829), поэт, драматург, дипломат — 44, 174, 215, 218

Грибоедова (урожд. Чавчавадзе) Нина Александровна (1812-1857), жена А. С. Грибоедова —
174
Григоров Николай, поэт — 102, 199

Григорова-Рудыковская Татьяна Леонидовна (1892—1981), учительница, мемуаристка — 210,
211

Григорьева Маруся, институтка — 57
Гримм братья — Вильгельм Карл (1786-1859) и Якоб Людвиг Карл (1785-1863), немецкие фи­
лологи, фольклористы — 134,215, 216

Гринкова Надежда Павловна (1895-1961), этнограф, фольклорист, филолог — 80, 188

Гроссман Леонид Петрович (1888-1965), литературовед — 11
Грум-Гржимайло Наталия Григорьевна (1898-?), сокурсница Е. Б. Черновой по Педагогиче­
скому институту— 105

Гувер Герберт Кларк (1874-1964), президент США с 1929 по 1933 г. — 207
Гуковский Матвей Александрович (1898-1971), историк, искусствовед — 150, 221

Гумилев Дмитрий Степанович (1884-1922), двоюродный дядя Е. Б. Черновой — 26, 60, 67, 170,
180, 181
Гумилев Лев Николаевич (Лева) (1912-1992), историк, географ. Сын Н. С. Гумилева и А. А. Ах­
матовой — 666, 182, 183

Гумилев Николай Степанович (1886-1921), поэт, двоюродный дядя Е. Б. Черновой — 17, 26, 60,
61, 67,68, 70, 71, 79, 168, 170, 176, 181-183, 187, 193.
Гумилев Степан (Стефан) Яковлевич (1836-1910), корабельный врач, статский советник — 61,
170, 176, 180, 181
Гумилева (урожд. Горенко) Анна Андреевна — см. Ахматова А. А.
Гумилева (урожд. Фрейганг) Анна Андреевна (1887-1956), жена Д. С. Гумилева — 60, 181, 182
Гумилева (урожд. Львова) Анна Ивановна (1854—1942), двоюродная бабушка Е. Б. Черновой —
26, 60, 61, 66, 68, 69, 169, 170, 176, 180, 181, 182

Гумилевская Маруся — 27, 28
Гумилевские, семья — 27

Гюго Виктор Мари (1802-1885), французский писатель — 81, 134
Данилов Владимир Николаевич (1852-1914), генерал — 35, 172
Данилова Софья Владимировна, жена генерала — 32, 59

Данте Алигьери (1265-1321), итальянский поэт— 105
Девочкин, начальник отдела в госбанке — 97

Дерновы Маня и Сима, институтки — 56, 82

231

S. Чернова. «Я kyotuAu.

ирдма...»

Джаворова Тамара, институтка — 45

Джаджанова Нина, институтка — 45

Джемисон Сесилия Вейт (1837-1909), американская детская писательница — 215
Диккенс Чарльз (1812-1870), английский писатель — 134

Добролюбов Николай Александрович (1836-1861), литературный критик— 161
Долина, певица — 117

Долинин (наст, фамилия Искоз) Аркадий Семенович (1880-1968), литературовед, критик, эссе­
ист—8, 9, 110, 111,205

Домна, кухарка — 37, 38
Донской Дмитрий Иванович (1350-1389), великий князь владимирский и московский — 202

Д'Ор (псевдоним, наст, имя Оршер Иосиф Лейбович) (1879-1942), писатель — 180
Достоевский Андрей Андреевич (1863-1933), статистик-географ, племянник писателя Ф. М. До­
стоевского — 108, 203

Достоевский Федор Михайлович (1821-1881) — 8, 9, 10, 11, 13, 16, 17, 26, 85, 100, ПО, 111, 133,
140, 147, 170, 173, 196, 203, 205,211,215,217,218

Дулькевич (урожд. Бабурина) Нина (1891-1934), эстрадная певица — 209

Дымов Осип (псевдоним, наст, имя Перельман Осип Исидорович) (1878-1959), писатель — 180
Дымшиц Александр Львович (1910-1975), критик, литературовед— 147, 220
Дюлак Эдмон (1882-1953), художник — 138, 216

Дюма Александр (1802-1870), французский писатель — 44, 134, 174
Евстафьев Павел Петрович (1895 — после 1941), историк, писатель — 150,222

Егорова Надежда Вачериевна, преподаватель— 140, 153
Екатерина II (1729-1796), императрица всероссийская (1762-1796) — 69, 122, 143, 155, 224
Елена Николаевна, жена Л. Желтоножкина — 98
Елизавета Алексеевна (урожд. Луиза-Мария-Августа Баденская) (1779-1826), императрица,
супруга императора Александра I — 208
Елизавета Маврикиевна (1865-1927), великая княгиня, почетная попечительница Женского пе­
дагогического института в 1916-1917 гг. — 189

Елизаров (Недоносков), председатель дом комбеда — 89
Елизарова Мария Александровна (Маша) (1897-1978), сокурсница Е. Б. Черновой по Мариин­
скому институту— 55, 163, 165, 178

Елисеев, купец — 193
Еремин Александр Михайлович, жандармский офицер — 46, 86

Еремина Екатерина Степановна, жена жандармского офицера — 46, 86
Еремины Надя, Нюта и Вера, дочери жандармского офицера — 46, 47, 54, 62

Ершов Иван Васильевич (1868-1943), оперный певец (тенор) — 93
Ершов Петр Павлович (1815-1869), поэт и писатель — 134, 215
Есенин Сергей Александрович (1895-1925), поэт— 18, 122-126, 173, 210, 211, 212

232

(Л/^ен
Жаба Сергей Павлович, делегат студенческого съезда — 106

Жанен Жюль-Габриель (1804-1874), французский писатель — 10

Желтоножкин Борис Михайлович, студент — 82, 85, 95, 98, 111

Желтоножкин Лев Михайлович, морской офицер — 82, 83, 95, 97, 98
Желтоножкин Михаил Михайлович, финансовый чиновник— 82, 189
Желтоножкина Вера Михайловна — 82, 98

Желтоножкина Мария Ефремовна, жена финансового чиновника — 82, 98
Женя — см. Гиппиус Е. Е.

Жингалович, полковник, врач — 42
Жуковский Василий Андреевич (1783-1852), поэт— 132, 197

Заблоцкая Адель, институтка — 45
Замятин Евгений Иванович (1884-1937), писатель— 102, 199

Зандер Юрий Александрович, музыкант и музыковед — 136
Запасняк, полковник — 25

Запасняки Ванда, Владек, Зося и Толюсь, дети полковника — 25
Здровская Анна, институтка — 75, 165

Зина, горничная— 101
Знаменская М. Ф., домовладелица — 182

Зобнин Юрий Владимирович— 17, 167, 182
Зомбарт Вернер (1863-1941), немецкий экономист, историк и социолог — 89, 192
Зощенко Михаил Михайлович (1894—1958), писатель — 187
Иван IIIВасильевич (1440-1505), великий князь московский с 1462 по 1505 г. — 202
Иван Федорович, служитель в Пушкинском Доме— 110

Иванов Вл., сотрудник Института этнографии — 147
Иванов Владимир Андреевич — 179
Иванов Георгий Владимирович (1894—1958), поэт, прозаик, іфитик — 92, 192

Иванова Наталья Николаевна (Наташа), жена Л. В. Крючкова — 50, 176
Иванова Татьяна Григорьевна — 205, 221
Измайлов Александр Александрович (1873-1921), литературный критик, поэт, прозаик— 13
Измайлов Николай Васильевич (1893-1981), литературовед, пушкинист — 103, 108, 126, 130,
147, 149, 195,196, 198-200, 205,213,214
Иловайский Дмитрий Иванович (1832-1920), историк, публицист — 58, 161, 179, 180
Ильинский Леонид Константинович (1878-1934), филолог — 9,91,99, 107, ПО, 192

Ирен — Ирина, принцесса прусская, урожденная принцесса Гессенская — 184

Ирецкая Наталья Александровна (1845-1922), певица и педагог — 207
Ириша, прислуга — 77-79, 83, 84

233

Чернова. «Я

пф, ч/ѵр

..»

Исаев (Кузнецов) Петр Семенович (1890-е— 1919), порученец В. И. Чапаева — 222

Кабэ Этьен (1788-1856), французский публицист, утопический коммунист— 11

Кавридзе Лука, гардемарин — 81, 82
Каганович Борис Соломонович — 12
Каджар Аман Юлло Мирза, персидский принц, преображенец — 84, 189
Каджар Ляля, институтка — 45
Каджары, династия шахов Ирана, правившая в 1779-1925 гг. — 175, 189

Казакевич Владимир Александрович (1896-1937), языковед-монголист, историк — 153, 222
Казакова Надежда Геннадиевна, классная дама в Мариинском институте — 59, 180

Казанович Евлалия Павловна (1885-1942), литературовед, архивист, библиотекарь — 101, 102,
109, 198

Кайдаш Атя, институтка — 46
Калинин Михаил Иванович (1875-1946), государственный и партийный деятель — 179
Камегулов Анатолий Дмитриевич (1890-1937), литературовед, литературный критик — 147,
220

Камерон Чарлз (1743-1811), архитектор — 208
Кандауров, преподаватель гимназии — 27

Каплан Борис Иванович — см. Коплан Б. И.
Карапетян Юсуф, студент-медик — 91, 131
Каринский Николай Михайлович (1873-1935), филолог, диалектолог — 80,187, 188

Карнаухова М Г. — 168
Карохин Лев Федорович — 18, 210

Карсавин Лев Платонович (1882-1952), религиозный философ, историк-медиевист — 9
Карцов Георгий Павлович — 11117, 207

Карцова (урожд. Панаева) Александра Валериановна (1853-1942), оперная певица, педагог —
117, 207
Катаев Валентин Петрович (1897-1986), писатель — 211

Керенский Александр Федорович (1881-1970), политический и государственный деятель — 85,
88, 189, 191

Кир Великий (ок. 590-530 до н. э.), персидский царь — 31, 171

Кирпотин Валерий Яковлевич (1898-1997), литературовед— 13
Киселева Мария Владимировна (1847—1921), детская писательница — 214

Киянский, врач — 146

Клавдия Ивановна, сестра-хозяйка в сандомуче— 123

Клюев Николай Алексеевич (1887—1937), поэт — 102, 125, 199,211

Кмит Леонид (псевдоним, наст, имя Алексей Александрович Кмита) (1908-1982), актер— 152,
222
Князев Георгий Алексеевич (1887-1969), архивист— 15, 221

234

I#

(ЛДЮі

Кобринский Александр Александрович — 199

Ковалев Сергей Иванович, сотрудник Пушкинского Дома — 103, 199
Козмин Николай Кирович (1873-1942), литературовед, пушкинист— 10, 13, 108-110, 140, 143,
153

Колодный Л. — 219
Колпакова Наталья Павловна (1902-1994), филолог, фольклорист, этнограф — 138,216

Комарова (урожд. Стасова) Варвара Дмитриевна (1862-1942), писатель, историк литературы и
музыки — 108, 109, 203
Комиссаржевская Вера Федоровна (1864-1910), актриса — 207
Кондрашова Елизавета Николаевна (1836-1887), детская писательница— 156

Кони Анатолий Федорович (1844-1927), юрист, публицист, общественный деятель — 126,212

Конский — 124
Константин Константинович — см. Романов Константин Константинович

Кдплан Борис Иванович (1898-1941), литературовед, поэт — 99, 100, 101-103, 108, 111, 112,
116,129,147,149, 194-196, 198, 205,221
Копылов, инженер — 112
Корнилов Лавр Георгиевич (1870-1918), генерал-лейтенант — 86, 190, 191
Королев Александр Васильевич (1884-1968), историк, географ— 123, 139,210
Короленко Владимир Галактионович (1853-1921), писатель, публицист— 170

Костецкая Елена Иосифовна (1890-?), преподаватель — 134, 215

Котляревский Нестор Александрович (1863-1925), литературовед, критик, публицист — 100,
101, 109, 110, 138, 139, 196, 200, 204, 208, 214, 217
Кочерга Иван Антонович (1881-1952), украинский драматург — 186

Кранович, офицер — 90
Краснобородько Татьяна Ивановна— 197

Краснов Александр, актер — 79
Краснюк Людмила Емельяновна (1891-?), слушательница Педагогического института 19141920(?) гг. — 95

Крачковский Игнатий Юлианович (1883-1951), востоковед — 223
Кремер Изабелла Яковлевна (Иза Кремер-, 1887-1956), певица, артистка оперы и оперетты —
82, 189
Крепе Владимир Михайлович (1903-1984), писатель, сценарист — 151, 152, 222

Кривич (Анненский) Валентин Иннокентьевич (1880-1936), поэт, сын И. Ф. Анненского — 123,
210
Крименецкий, полковник — 41

Кричинский Степан Самойлович (1874-1923), архитектор — 209

Крылов Иван Андреевич (1769-1844), поэт, баснописец— 133
Крюков Александр Самуилович (Саня), литературовед — 17, 51, 176

235

S. Чернова.

пф,

ч/яо

..»

Крюковских А. IT. — 177

Крючков Леонид Васильевич (Леня), бывший ученик Е. Б. Черновой — 50, 87, 176
Кубасов Иван Андреевич (1875-1937), историк литературы, библиограф — 101, 109,112, 198
Кузмин Михаил Алексеевич (1875-1936), поэт, прозаик, композитор, музыкальный критик — 92,
192

Кузнецов Ф. Ф. — 218

Кузьмин-Караваев Сергей Александрович (1886-1977), троюродный брат Е. Б. Черновой — 61,.
164, 181
Кузьмина-Караваева (урожд. Лампе) Констанция Фридольфовна (1865-?), двоюродная тетя
Е. Б. Черновой — 67, 68

Кузьмина-Караваева Мария Александровна (1888-1911), троюродная сестра Е. Б. Черновой —
67, 182
Кузьмина-Караваева (в замуж, княжна Оболенская) Ольга Александровна (1890-1986), трою­
родная сестра Е. Б. Черновой — 67-69,182
Купер Джеймс Фенимор (1789-1851), американский писатель — 134

Куприн Александр Иванович (1870-1938), писатель — 171

Куропаткин Алексей Николаевич (1848-1925), генерал, военный министр—-35, 172

Кутузов (Голенищев-Кутузов) Михаил Илларионович (1745-1813), князь, полководец — 167

Кучеров Михаил Михайлович (1881-1936), химик, профессор — 121, 209
Кущ Павел Диомидович, преподаватель педагогики в Мариинском институте — 77, 186
Кшесинская Матильда Феликсовна (1872-1971), балерина — 86, 189
Лавренко, офицер — 84

Лавров, капитан, врач — 42

Лампе (урожд. Львова) Варвара Ивановна (1839-1921), двоюродная бабушка Е. Б. Черновой —
60-62, 66, 67, 69, 169, 180, 181
Лампе Федор Иванович (Янович), троюродный брат Е. Б. Черновой — 62
Лафонтен Жан (1621-1695), французский баснописец — 212

Лашин Ваня, купеческий сын — 27
Лебедева Мария, институтка — 55, 74

Левитский Павел Петрович (отец Павел) (1875-?), священник при церкви Мариинского инсти­
тута— 162, 163, 165, 182.
Лемберг Михаил Евгеньевич, врач, заведующий здравницей в Детском Селе (Сандомуч) — 121,
209

Лена, горничная — 37, 38

Ленин (наст, фамилия Ульянов) Владимир Ильич (1870-1924) — 86, 87, 108, 130, 131, 179, 189,
190
Леня — см. Крючков Леонид Васильевич

Леонов Василий Иванович, полковник — 55, 72,178

Леоновы Лев и Николай, сыновья полковника — 55, 72, 165.

236

Лепехин Михаил Пантелеевич — 19, 194, 205, 221

Лермонтов Михаил Юрьевич (1814-1841)— 124, 133, 171, 197
Лесков Николай Семенович (1831-1895), писатель— 146

Лжедимитрий 1, царь московский (1605-1606), самозванец, выдававший себя за младшего
сына Ивана Грозного царевича Дмитрия — 58
Лимберг Александр Александрович (1894—1974), хирург-стоматолог— 145, 146,219

Ломоносов Михаил Васильевич (1711-1765), ученый и поэт — 215
Лонг (Лонгус) (II—Ш вв. н. э.), древнегреческий писатель — 83,189

Лосский Николай Онуфриевич (1870-1965), философ — 9

Лукашевич (Лукашевич-Хмызникова) Клавдия Владимировна (1859-1931), детская писатель­
ница— 171
Луначарский Анатолий Васильевич (1875-1933), искусствовед, критик, публицист, профессио­
нальный революционер — 146, 147,220

Львов Василий Васильевич (1730-1800) — 168, 169

Львов Иван Львович (1806-1875) — 168,169
Львов Константин Львович (1800-1865) — 168

Львов Лев Васильевич (1764-1824 или 1827) — 168, 169
Львов Лев Иванович (1838-1894), контр-адмирал, двоюродный дед Е. Б. Черновой — 66, 169
Львова Агата Ивановна — см. Покровская (Львова) А. И.

Львова Анна Ивановна — см. Гумилева А. И.
Львова Варвара Ивановна — см. Лампе В. И.

Магабелли Марина, институтка — 46
Майзель Михаил Гаврилович (1899-1937), литературовед, критик — 147, 220

Майков Аполлон Николаевич (1821-1897), поэт-лирик — 8, 9, 110, 139, 140,204,212

Майков Владимир Владимирович (1863-1942), археограф, палеограф, библиограф — 126, 212

Макарова Мария Ивановна, классная дама в Мариинском институте — 59
Макарова София Марковна (1834-1887), детская писательница— 173
Маковский Сергей Константинович (1877-1962), поэт, художественный критик, издатель — 182
Максимов (Самусъ) Владимир Васильевич (1880-1937), актер — 91, 192

Мачо Гектор (1830-1907), французский писатель — 43, 134, 173
Мануйлов Александр Аполчонович (1861-1929), экономист — 85, 189

Маньковский, офицер — 30

Манэ Зинаида Ефимовна, портниха — 136
Манэ Юдифь — 136

Мария Антуанетта (1755-1793), французская королева, жена Людовика XVI — 208
Мария Стюарт (1542-1587), шотландская королева — 134

237

Чернова. «Ч щши.

цп&

..»

Мария Федоровна I (урожд. София-Доротея-Августа-Луиза) (1759-1828), жена Павла I — 177,
178, 208

Мария Федоровна (урожд. Дагмара, принцесса Датская) (1847-1928), жена-Александра III и
мать Николая II — 52, 75, 76, 165, 166, 185

Маркович Андрей Николаевич (1830—1907), юрист, сенатор, действительный тайный советник,
филантроп и музыкант — 200
Маркович Дмитрий Николаевич, сотрудник Пушкинского Дома— 103, 104, 200

Маркс Адольф Федорович (1838-1904), издатель и книгопродавец — 133, 215
Маркс Карл Генрих (1818-1883), немецкий экономист и политический деятель — 10

Масалитиновы, семья жандармского офицера — 37

Матафан Евгения, институтка — 45, 46

Матвеева (урожд. Кочубеева) Елена Васильевна (1887-1970), лингвист, филолог — 188
Матвеевская Дина, институтка — 160

Мацулевич Жаннетта Андреевна (1890-1973), искусствовед, преподаватель— 121,209
Мацулевич Леонид Антонович (1886-1959), археолог, историк культуры и искусства — 121, 209
Маяковский Владимир Владимирович (1893-1930)— 29, 88, 171, 191, 218

Мейерхольде Всеволод Эмильевич (1874-1940), режиссер, актер — 207

Мережковские —Дмитрий Сергеевич Мережковский (1865-1941), писатель, религиозный фи­
лософ; Зинаида Николаевна Гиппиус (1869-1945), писатель — супруги — 125, 211

Метерлинк Морис (1862-1949), бельгийский писатель — 215
Метцлер Адольф Адольфович, преподаватель немецкого языка — 160, 224

Микешин Михаил Осипович (1835-1896), скульптор — 202

Милюк, татарский князь (хан)— 168
Милюков Иван Федорович — 169
Милюкова Анна Ивановна (1772-1842 или 1847), дочь помещика — 168, 169

Милютина Евгения Алексеевна (1881-?), библиотекарь — 109, 204
Минин Кузьма (полное имя Кузьма Минич Захарьев Сухорукий) (?—1616), организатор Земско­
го ополчения 1611-1612 гг. — 202

Миончинская Газина, институтка — 56, 74
Митроцкий Михаил Владимирович (1883-1937), священник — 103, 199

Михаил Иванович, старший дворник — 164
Михаил Федорович, царь — см. Романов Михаил Федорович
Михайлов Михаил Ларионович (Илларионович) (1826—1865), поэт— 133, 214.

Михайловский Николай Константинович (1842-1904), публицист, литературный критик — 28,
170
Михайловы Зинаида и Лидия, институтки — 72, 114
Михельсон Мориц Ильич (1825-1908), филолог, переводчик— 13

Мнишек Марина (ок. 1588-1614), политическая авантюристка, дочь польского воеводы — 187

238

V?

Модзалевская (урожд. Гувениус) Варвара Николаевна (1871-1937), жена Б. Л. Модзалевского
— 108, 131,203,208
Модзалевский Борис Львович (1874-1928), историк литературы, пушкинист — 10, 99, 108-110,
130, 139, 146, 147, 195, 197, 198, 200, 203, 204, 208
Модзалевский Лев Борисович (1902-1948), историк литературы, литературовед — 146, 150, 219

Мозжухин Иван Ильич (1889-1939), актер — 76, 185

Мокульский Стефан Стефанович (1896-1960), историк западноевропейской литературы и
театра — 105, 140, 201
Мольер Жан-Батист (1622-1673), французский комедиограф, актер — 215

Монахов Николай Федорович (1875-1936), актер — 91, 192
Монзелер Георгий Оскарович (1900-1959), китаист, лингвист, литературовед — 154, 223

Моня В. С, —18,210
Мосевич А. А. (7—1948), начальник отдела ГПУ — 219

Мотовилова Мария Николаевна (1894—?), научный сотрудник Пушкинского Дома — 109, 140,
204

Муравьевы Вера и Надежда, институтки — 77, 158, 160

Муфель, барон, полковник — 28, 31
Муфель, жена полковника — 25

Мухаммад Гиесуддин — 223
Мясоедов Сергей Николаевич (1865—1915), жандармский полковник — 73, 184

Надежда Геннадьевна — см. Казакова Надежда Геннадьевна

Надеждин Николай Иванович (1804-1856), литературный критик — 108

Найман Анатолий Генрихович (род. 1936), писатель, переводчик, мемуарист— 183
Нарбут Василий Михайлович (1874—1950), врач — 129, 214
Нарбут Татьяна, приятельница Е. Б. Черновой, дочь врача — 129
Населенно Елена Панфиловна (Леля) (1896-1985), историк литературы, архивный и музейный
работник — 103, 109, 130, 147, 199,221

Наташа — см. Иванова Наталья Николаевна

Неведомский Владимир Константинович, сосед Гумилевых по имению — 68, 182
Некрасов Николай Алексеевич (1821-1877), поэт, писатель и публицист— 170
Нелидов Вадим — 96

Нелидовы Дима и Зоя — 84
Нелидов Дмитрий Дмитриевич, капитан 2-го ранга — 84, 96
Нелидов Николай, преображенец — 79, 96

Нелидова Елизавета Алексеевна — см. Хенкина Е. А.
Нелидова Елизавета Васильевна — 79, 82, 84, 96
Нечаев Павел Петрович, преподаватель географии — 57, 179

239

Нечаева Елизавета Павловна (1889-?), преподаватель «естественной истории» в Мариинском
институте — 57, 58, 179
Нижегородцевы, семья — 24

Николаевский, капитан — 34
Николай ¡Павлович (Романов) (1796-1855), император (1825-1855) — 175, 215, 216, 224
Николай II (Александрович) Романов (1868-1918), император (1894-1917) — 34, 122, 159, 171,
184, 185, 189, 209
Николай Александрович Романов (Никса) (1843-1865), старший сын Александра II — 119, 208
Николай, кучер — 69

Николай Михайлович — см. Романов Николай Михайлович.
Ниссен-Саломан Генриетта (1819-1879), шведская певица — 207

Оболенский Н., князь — 182
Образцова Ирина Алексеевна, бывшая ученица Е. Б. Черновой — 16, 18, 19,211

Огиевич Е. В. — 197
Оксман Юлиан Григорьевич (1895-1970), литературовед, архивист— 10, 144, 218

Олимпиада Ивановна, машинистка — 90
Ольденбург Сергей Федорович (1863-1934), востоковед— 12, 213

Ольденбургская Евгения Максимилиановна (1845-1925), принцесса, внучка Николая I — 182
Ольденбургский Александр Петрович (1844-1932), принц, генерал, сенатор — 185

Онегин (наст, фамилия Отто) Александр Федорович (1845-1925), коллекционер, пушкинист —
197, 221

Опекушин Александр Михайлович (1838-1923), скульптор — 174
Орлов Александр Сергеевич (1871-1947), литературовед, историк литературы — 149, 221
Орлова-Чесменская Анна Алексеевна (1785-1848), графиня — 107, 202
Орловская Ксения Григорьевна, директор гимназии — 55, 178
Островский Александр Николаевич (1823-1886), драматург — 203
Островский Сергей Александрович (1869-1929), литературовед, сын драматурга А. Н. Остров­
ского — 108, 203

Павел I (Петрович) Романов (1754—1801), император (1796-1801) — 99, 119, 177, 178, 194
Павел о. — см. Левитский Павел Петрович
Павленко Владимир Иванович, командир полка — 35

Павлович Ольга Христиановна, преподаватель русского языка и литературы в Мариинском ин­
ституте—56, 57, 160, 161, 179
Палеолог Морис Жорж (1859-1944), посол Франции в Петербурге (1913-1917) — 73, 131

Палехова, институтка — 58
Панаев Валериан Александрович (1824—1899), инженер-путеец — 207

Панаева Александра Валериановна — см. Карцева А. В.
Панеях Виктор Моисеевич — 13

240

\к> ІЛДКН
Пантелеев Л. Ф. — 168

Паперная Эстер Соломоновна — 212

Пастернак Борис Леонидович —167
Переселенков Степан Александрович (1865-1941), историк литературы, литературовед — 109,
204

Перченок Феликс Феликсович — 12
Петр I (Алексеевич) Романов (1672-1725), царь (с 1682 г.), император (1721—1725) — 202

Петрашевский — см. Бугашевич Петрашевский М. В.
Петров Алексей Леонидович (1859-1932), преподаватель истории — 58, 75, 161, 179
Петров Дмитрий Константинович (1872-1925), историк литературы — 91, 192
Петров Петр Иванович, преподаватель литературы — 161

Петька -— см. Исаев (Кузнецов) Петр Семенович
Никсонов Николай Кириакович (Кирьякович) (1878-1969), филолог — 80, 188

Писарев Дмитрий Иванович (1840-1868), литературный критик, публицист — 109

Платонов Сергей Федорович (1860-1933), историк— 13, 80, 91, 139, 146, 147, 187,219, 220

Плеханов Георгий Вачентинович (1856-1918), философ, политический деятель — 218
По Эдгар-Алан (1809-1849), американский поэт и новелист — 199, 216

Пожарский Дмитрий Михайлович (1578-1641), князь, деятель Смутного времени — 202

Поздняков Н И — 170
Покровская (урожд. Львова) Агата Ивановна (1840-1897), бабушка Е. Б. Черновой — 26-28,
36, 60, 66, 113, 168, 119
Покровская (урожд. Гололобова) Серафима Николаевна (1870-1942), мать Е. Б. Черновой — 6,
26, 27,36, 169

Покровский Борис Владимирович (1872-1914), отец Е. Б. Черновой — 6, 26, 28, 36, 38, 42, 60,
113, 168, 169
Покровский Владимир Павлович, учитель, дед Е. Б. Черновой — 26, 60, 168, 169
Покровский Михаил Павлович 1831-1893), брат деда Е. Б. Черновой —- 26, 168, 170

Полонский Яков Петрович (1819-1898), поэт-лирик, прозаик— 8, 13, 100, 110, 117, 140, 147,
196, 197, 204

Полякова Софья, институтка — 55, 57

Полянский Павел, студент —• 97

Попова Варвара Ивановна (1892-?), слушательница Педагогического института — 85
Попова Глена Павловна, генеральша — 29, 59

Пригожий Яков Федорович (1849-1920), музыкант, автор романсов — 209

Прилежаева Мария Павловна (1903-1989), писатель — 57, 179
Прицкер, начальник машбюро — 90

Прозорова Наталья Аркадьевна — 19, 195, 199,203

Пружан, делегат студенческого съезда — 106

241

'S. Чернова. «Я

wp, чиф

..»

Прудон Пьер Жозеф (1809-1865), французский социалист, теоретик анархизма — 11
Пруссак (в замуж. Беляева) Анна Владимировна (1888-1956), лингвист, историк — 188

Птицын Николай, делегат студенческого съезда — 107

Пушкарева Зинаида Викторовна (1895-?), научный сотрудник Пушкинского Дома — 103, 109,
115,130, 199
Пушкин Александр Сергеевич (1799-1837) — 23, 32, 43, 56, 99, 108, 109, 112, 122, 124, 128, 132,
133, 140, 150, 167, 171, 174, 192, 194, 197, 213, 218, 222

Пыпин Александр Николаевич (1833-1904), литературовед, этнограф — 203
Пыпин Николай Александрович (1875-1942), историк литературы, сын А. Н. Пыпина — 108, 203

Пяст (псевдоним, наст, фамилия Пестовский) Владимир Алексеевич (1886-1940), поэт — 92, 192
Радлов Эрнест Львович (Леопольдович) (1854-1928), философ — 9
Радунский, доктор — 97

Распутин (наст, фамилия — Новых) Григорий Ефимович (1872-1916), временщик при дворе
Николая II —73, 184
Рачинская (урожд. Чайковская) Наталья Митрофановна (1888-?), учитель, соседка Покров­
ских — 116, 206

Рачинский Виктор Борисович (1891 — после 1961), врач, сосед Покровских — 116, 206
Реизов (Реизян) Борис Георгиевич (1902-1981), литературовед, историк литературы — 108, 140,
204

Рейнбот Павел Евгеньевич (1855-1934), юрист, библиофил, пушкинист — 108, 203, 221
Рейнке Николай Николаевич, преподаватель законоведения — 77
Ремизов Алексей Михайлович (1877-1957), писатель — 93, 193

Рениш Карл (1814-1893), немецкий производитель роялей — 178

Рерих Святослав Николаевич (1904—1993), художник, общественный деятель — 211
Римский-Корсаков Николай Андреевич (1844-1908), композитор — 93

Римский-Корсаков Олег Петрович (1906-1942), музыкант, пианист, дирижёр — 136, 216
Родов Семен Абрамович (1893-1968), писатель, поэт, критик, переводчик — 147, 220
Рождественская Татьяна Всеволодовна— 193, 198, 209

Рождественский Всеволод Александрович (1895-1977), поэт — 92-94, 101, 102, 123, 124, 142,
192, 193, 197, 209,210
Рожков Борис Григорьевич — 19

Розанов Иван Никанорович (1874—1959), литературовед —• 143, 218
Розанов Матвей Никанорович (1858-1936), литературовед, пушкинист— 143, 218

Розенберг Александр Григорьевич — 212
Розина Татьяна, институтка — 56, 74, 159, 162, 165

Роллан Ромен (1866-1944), французский писатель — 134
Романов Владимир Александрович (1847—1909), великий князь — 167

242

иі/^ен
Романов Константин Константинович (К. Р.) (1858-1915), великий князь, попечитель Женского
педагогического института— 13, 81, 189
Романов Михаил Федорович (1596-1645), первый российский царь, основатель династии Рома­
новых (с 1613 г.)— 122,210
Романов Николай Михайлович (1859-1919), великий князь, историк, коллекционер — 137, 216
Романов Пантелеймон Сергеевич (1884-1938), писатель — 187
Романов Сергей Александрович (1857-1905), великий князь — 130

Романов Федор Никитич (Филарет) (1554(?)-1633), боярин, пагриарх— 210

Россини Джоаккино Антонио (1792-1868), итальянский композитор — 175
Рыбкин Федор Федорович, делегат студенческого съезда — 106

Рындин Михаил Михайлович (1882-1941), филолог— 105, 107, 140,201
Рюрик Варяжский (ок. 817-879), новгородский князь — 202
Рябинкин Федор Трофимович, генерал-майор — 46,175

Саакова, домовладелица — 44

Саванелли Ольга, институтка — 45

Савинков Борис Викторович (1875-1925), политический деятель— 101, 198
Савинкова Анна Борисовна— 101
Савинковы Виктор, Татьяна и Лев, дети Б. В. Савинкова — 198

Садикова Наталья— 126-128

Сакулин Павел Никитич (1868-1930), литературовед — 146, 219
Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович (1826-1889), писатель — 170, 203

Самокиш-Судковская Елена Петровна (1863-1924), художник — 134, 215

Самсонов Александр Васильевич (1859-1914), генерал от кавалерии — 72, 184
Сараева Нина Никаноровна (1899-?), институтка, подруга Е. Б. Черновой — 55, 58, 59, 72, 77,
80,81,88, 178
Сахаров Александр Михайлович (1894-1952?) — 211

Сахарова Зинаида, институтка — 158, 163
Свербеевы, дворянский род — 13
Сверчков Владимир Дмитриевич (1820-1888) — 181

Сверчков Леонид Владимирович (1865-1902), муж А. С. Сверчковой — 181
Сверчков Николай Леонидович (1894—1919), сын А. С. Сверчковой — 61, 68-70, 181, 183

Сверчкова (урожд. Гумилева) Александра Степановна (1869-1952), педагог— 61, 62, 66, 68, 170,
181, 182
Сверчкова Мария Леонидовна (Маруся) (1896-1918), дочь А. С. Сверчковой — 61, 68, 69, 181

Свядои) (Брум) Абрам Моисеевич (1914-1997), психиатр, психотерапевт и сексолог— 171
Святополк-Мирский Дмитрий Петрович (1890-1939), литературовед, критик, публицист— 199

Семенов Е. И. — 208

243

"5. Черноус «Я

i^iauáu

пф, чпф

..»

Семичов (Семичев) Борис Владимирович (1900-1981), индолог, буддолог, тибетолог— 153, 222

Сенин Сергей Иванович, писатель-краевед, литературовед— 17, 19, 181-183
Сергей Александрович — см. Романов Сергей Александрович

Сиверт Кися, институтка — 32
Сиповский Василий Васильевич (1872-1930), историк литературы — 105, 202

Скотт Вальтер (1771-1832), английский писатель — 134
Смирнов Сергей Сергеевич (1895-1947), геолог — 211
Смирнов Александр Александрович (1883-1962), филолог — 91, 192

Собинов Леонид Витальевич (1872-1934), оперный певец — 185
Соболевский Александр Иванович (1856/7-1929), филолог— 80, 188

Соколов Федор Федорович, делегат студенческого съезда — 106

Соловьев Владимир Сергеевич (1853-1900), философ, публицист, поэт— 172
Сологуб Федор (псевд., наст, имя Федор Кузьмич Тетерников) (1863-1927), поэт, прозаик, дра­
матург, переводчик — 93,94, 193

Соломон ик А брам Григорьевич (1906—1982), агитатор-пропагандист, преподаватель — 151,222

Сталин (наст, фамилия Джугашвили) Иосиф Виссарионович (1879-1953) — 190

Стасов Владимир Васильевич (1824-1906), историк искусства, художественный и музыкальный
критик — 108, 203

Стасова Елена Дмитриевна (1873-1966), политический и партийный деятель— 108, 203
Стасюлевич Михаил Матвеевич (1826-1911), историк, издатель, журналист— 116, 206

Степаняну М. Т. — 223

Стивенсон Роберт Льюис (1850-1894) — шотландский писатель и поэт— 134
Столица Зинаида Константиновна (1873-1956), специалист в области психологии и педаго­
гики — 80, 188

Столпянская Ирина — 57, 78
Стоюнина (урожд. Тихменева) Мария Николаевна (1846 — не ранее 1924), владелица частной
гимназии —-178

Страхов Николай Николаевич (1828-1896), философ, публицист— 170
Страховский Леонид Иванович (1898-1963), поэт, литературовед — 193
Стромин (Строев, Геллер) Альберт Робертович (1902-1939), сотрудник ОГПУ — 219

Струве Василий Васильевич (1889—1965), историк — 139, 211, 217
Стуккей Ирина Павловна (1906-1979) — искусствовед — 124, 211

Стюарт Мария (1542-1587), шотландская королева — 134

Суворов Александр Васильевич (1729—1800), полководец — 168, 205
Султана Ахмад-шах (1898-1930), последний шах Персии из династии Каджаров — 175, 189

Султан-Шах Екатерина Семеновна (1862—1939), помощница начальницы Женского педагоги­
ческого института— 81, 188

244

Суровцева Татьяна Ивановна (1898-?), сокурсница Е. Б. Черновой по Педагогическому инсти­
туту — 124

Сычев Николай Петрович (1883-1964), историк архитектуры, искусствовед, художникреставратор —107, 202
Сю Евгений (Эжен) (1804-1857), французский писатель — 10, 11, 140,217

Таганцева Любовь Степановна, владелица частной гимназии — 178
Тарле Евгений Викторович (1874-1955), историк, академик (1927) — 147, 220

Телешовы, семья — 25
Тер-Овакимова Ольга, институтка — 78, 159

Тизенгаузен Анна Николаевна, баронесса, начальница Закавказского девичьего института — 46

Тихомиров Борис Николаевич, литературовед, бывший ученик Е. Б. Черновой — 14, 17, 19, 183,
189,222
Тихон (в миру Беллавин Василий Иванович) (1865-1925), патриарх Московский — 103, 199

Тихонов Николай Семенович (1896-1979), поэт, прозаик — 92, 93, 102, 193
Толстая (урожд. Берс) Софья Андреевна (1844-1919), жена Л. Н. Толстого— 115, 205

Толстой Алексей Константинович (1817-1875), писатель —- 58, 78, 117, 180
Толстой Лев Львович (1869-1945), сын Л. Н. Толстого — 115, 133, 206
Толстой Лев Николаевич (1828-1910)—-115, 171, 173,205,206

Томашевский Борис Викторович (1890-1957), литературовед— 13
Тостельман Татьяна, институтка — 74
Трахтенберг Мария, баронесса — 36

Тредиаковский Василий Кириллович (1704-1769), ученый и поэт — 112

Троник, вахмистр — 40

Троцкий (наст, фамилия Бронштейн) Лев Давидович (1879-1940), политический и государст­
венный деятель — 87, 190
Трубецкой Павел (Паоло) Петрович (1866-1938), скульптор — 177

Тугаринов И А. — 12
Тур Федор Евдокимович (1866—1942), физиолог и анатом — 88, 191

Тургенев Иван Сергеевич (1818-1883) — 69, 132, 133, 167, 183, 197, 214

Тургеневы братья — Александр Иванович (1784-1846), государственный деятель, историк; Ни­
колай Иванович (1789-1811), экономист и публицист—99, 193, 194
Тухачевский Михаил Николаевич (1893-1937), военный деятель — 189
Тынянов Юрий Николаевич (1894-1943), писатель, историк литературы — 105,201

Тэффи (псевдоним, наст, фамилия Лохвицкая, по мужу Бучинская) Надежда Александровна
(1872-1952), писательница— 180, 187
Уайльд Оскар (1854—1900), английский писатель — 215

Успенский Глеб Иванович (1843-1902), писатель — 14

245

Чернова.

ігуіАши.

wvp

..»

Устимович Петр Митрофанович (1867-1931), историк литературы, краевед — 103, 109, 140,
199

Файнштейн Михаил Шмильевич — 197
Федор Никитич (Филарет) — см. Романов Федор Никитич (Филарет)
Фет Афанасий Афанасьевич (1820-1892), поэт— 8, 107

Фигатнер Юрий Петрович (Яков Исаакович) (1889-1937), партийный, государственный и
профсоюзный деятель — 12, 13, 145, 219

Филиппов Иван Трофимович (1878-?), младший служитель в Пушкинском Доме, вахтер, швей­
цар— 99,194
Филиппов Э. М. — 18, 210
Финкель Александр Моисеевич (1899-1968), известный лингвист, профессор, переводчик — 212

Фомичев Михаил, сосед Е. Б. Черновой — 90
Форш (урожд. Комарова) Ольга Дмитриевна (1873-1961), писательница — 121, 193, 209

Фотий (в миру Петр Никитич Спасский) (1792-1838), архимандрит— 107, 202
Фредерикс Лев Александрович, барон, почетный опекун Мариинского института — 74, 184

Фридберг Вера, институтка — 74, 75

Фурье Франсуа Мари Шарль (1772-1837), французский утопический социалист — 205

Харкевич Николай, студент — 97
Хвостов Дмитрий Иванович (1757-1835), поэт— 112, 205

Хеладзе Шалва Филиппович, делегат студенческого съезда — 106

Хенкин Виктор Яковлевич (1881-1944), артист, певец — 79, 187
Хенкин Владимир Яковлевич (1883-1953), артист эстрады и театра — 79, 187
Хенкина (урожд. Нелидова) Елизавета Алексеевна (1881-1963), актриса, балерина — 79, 187
Херасков Михаил Матвеевич (1733-1807), поэт, государственный деятель — 112

Хилинский Константин Владимирович (1881-1939), историк— 104, 201

Хромов, рабочий — 89
Хуциев, жандармский начальник — 42
Цамутали Алексей Николаевич — 13

Цыринский, служащий — 96
Цявловские — Мстислав Александрович (1883-1947) и Татьяна Григорьевна (урожд. Зенгер)
(1897-1978), литературоведы-пушкинисты — 143, 218
Чавчавадзе Нина Александровна — см. Грибоедова Н. А.
Чайковский Петр Ильич (1840-1893), композитор — 206, 207
Чапаев Василий Иванович (1887-1919), командир Красной армии — 222

Чарская (псевдоним, наст, фамилия Чурилова, урожд. Воронова) Лидия Алексеевна (1875—
1939), детская писательница — 56, 57, 133, 179

Чашников Николай Константинович, товарищ Евг. В. Гиппиуса по консерватории — 130
Черепанов Афанасий Васильевич (1858-?), генерал-майор — 28, 76, 92, 185

246

Укоуоммь (Л/Ші
Черепанов Владимир Афанасьевич, студент-юрист — 76, 81, 82
Черепанов Сергей Афанасьевич, гардемарин, капитан— 15, 76, 79, 81, 82, 95, 95, 97, 98, 111
Черепанова Антонина Кузьминична, генеральша, знакомая С. Н. Покровской, матери Е. Б. Чер­
новой — 28, 59, 76, 84

Черкезова Эка, институтка — 46
Чернов Владимир Иванович (1902-1942), востоковед, второй муж Е. Б. Черновой — 154, 169,223

Чертков, поручик — 28
Чертков Владимир Григорьевич (1854-1936), общественный деятель, публицист, издатель — 206

Чехов Антон Павлович (1860-1904)— 8, ПО, 133, 140, 204, 215

Чижов Яков Евстроньевич, мебелеторговец — 39
Чиркова Кира Владимировна (1897 — после 1967), преподаватель — 104, 201

Чуковский Корней Иванович (псевдоним, наст, имя Корнейчуков Николай Васильевич) (18821969), литературовед, писатель — 56, 179

Шаляпин Федор Иванович (1873-1938), оперный певец (бас) — 91, 92, 185

Шарлье Ляля, актриса цирка — 39, 40
Шахматов Алексей Александрович (1864-1920), филолог и историк, академик (1894) — 80, 100,
112, 188, 196,197, 199
Шахматова (по мужу Коплан) Софья Алексеевна (1901-1942), историк литературы, дочь ака­
демика— 103, 108, 109, 112, 199

Шахматова Екатерина Алексеевна (Кот) (1903-1942), младшая дочь академика — 112
Шахматова Наталья Александровна (1870-?), вдова академика — 98
Шахматова Ольга Алексеевна — старшая дочь академика -— 205

Шевелева Ольга Аркадьевна, врач, профессор — 124, 125, 211
Шекспир Вильям (1564—1616) — 91

Шестериков Сергей Петрович (1903—1941), литературовед — 145, 146,219
Шешуков С. Н. — 220

Шиллер Фридрих (1759-1805), немецкий поэт, драматург — 91, 134
Шилов А. А. — 168

Шингарев Андрей Иванович (1869-1918), врач, депутат Государственной думы — 148, 220
Шишкины Екатерина Петровна, Кирилл гл Козелик — 49

Шишкина Ле.ля, институтка — 45
Шишмарев Владимир Федорович (1875-1957), филолог — 105, 201

Шкловский Виктор Борисович (1893-1984), писатель, литературовед — 105, 201
Шмерельсон Григорий Бенедиктович (1901-1943?), поэт — 102, 199

Шмерлинг, учитель рисования в Мариинском институте — 48
Шнитников Юрий, журналист— 18

Шодкевич М. — 223

247

Чернова.

..»

Шолохов Михаил Александрович (1905-1984) — 144, 218
Шостакович Дмитрий Дмитриевич (1906-1975), композитор— 121, 209

Штакеншнейдер Андрей Иванович (1802-1865), архитектор — 26, 178

Шубинский Сергей Николаевич (1834—1913), историк, писатель— 13
Шульц Михаил, офицер — 81

Щепаковский Алеша — 79
Щербатской Федор Ипполитович (1866-1942), востоковед, академик — 129, 213, 223

Эберман Александр Александрович (1887-1924), врач, хирург — 121, 126, 153, 203, 212
Эберман Василий Александрович (1899-1937), арабист, иранист— 153, 223
Эвальд Зинаида Викторовна (1894-1942), музыковед, фольклорист—138, 139, 141, 143,216

Эйхенбаум Борис Михайлович (1886-1959), литературовед, пушкинист — 105, 201

Энгельгардт Борис Михайлович (1887-1942), литературовед, переводи и к— 109, 139, 140,204

Эрбштейн Борис Михайлович (1901-1963), живописец, график, художник-декоратор, театраль­
ный художник— 151, 222
Эрни — Эрнст Людвиг, Великий герцог Гессенский и Рейнский — 184

Юдина Мария Вениаминовна (1899-1970), пианистка, педагог— 121, 209

Юзик — см. Бороздин Иосиф Антонович.
Яковлев Николай Васнлье«ич(1891-1981), литературовед, архивист, библиограф — 109, 115,
195, 203, 204, 206

Якубова Наталья, институтка — 55, 162, 165
Якубовский, врач в Сандомуче— 121, 209

Ясковская Амалия Карловна (Маркиза), классная дама в Мариинском институте — 59, 74, 75,
160,180

248

Слисок сок^тен^

АН

Академия наук

БАН

Библиотека Академии наук

ВАРНИТСО Всесоюзная Ассоциация работников науки и техники для содейст­
вия социалистическому строительству

ВИКЖЕЛЬ

Всероссийский исполнительный комитет железнодорожного
профсоюза

ВСЕГЕИ

Всероссийский научно-исследовательский геологический институт
им. А. П. Карпинского

вуз

высшее учебное заведение

ВУИМ

Ведомство учреждений императрицы Марии

ВЦИК

Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет

ВЧК

Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволю­
цией, саботажем, спекуляцией и преступлениями по должности

Домкомбед

домовый комитет бедноты

ЕРОПД

Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома.

загс

(отдел) записи актов гражданского состояния

ИВАН

Институт востоковедения Академии наук

ИЛЯЗВ

Научно-исследовательский институт сравнительной истории языков
Запада и Востока при Петроградском—Ленинградском государст­
венном университете (с 1921 по 1930 г.)

ИНЛИ

Институт новой русской литературы (с 1930 по 1932 г.)

ИРЛИ

Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН (с 1932 г.)

Коминтерн

Коммунистический Интернационал

КСУ

Комиссия содействия ученым (с 1931 по 1937 г.)

КУБУ

Комиссия по улучшению быта ученых

КУИНС

Комитет учета и изучения научных сил

ЛГУ

Ленинградский государственный университет

ЛИЖВЯ

Ленинградский институт живых восточных языков (с 1920 по
1928 п)

249

Чернова,

щшц- пФ, чпф и&чны...»

Лит. музей
ИРЛИ

Литературный музей Института русской литературы (Пуш
кинскогоДома) РАН

ЛВИ

Ленинградский восточный институт (с 1928 по 1938 г.)

МВД

Министерство внутренних дел

МГУ

Московский государственный университет

НКВД

Народный комиссариат внутренних дел

ОПТУ

Объединенное государственное политическое управление
(с 1923 по 1934 г.)

пд

Пушкинский Дом (см. ИРЛИ)

Рабфак

рабочий факультет

РАН

Российская Академия наук

РГПУ

Российский государственный педагогический университет
им. А. И. Герцена (Санкт-Петербург)

РИСО

Редакционно-издательский совет

РО

Рукописный отдел

РСДРП(б)

Российская социал-демократическая рабочая партия (большевиков)

РСФСР

Российская советская федеративная социалистическая республика

Сандомуч

Санаторий Дома ученых

СПбГУТД

Санкт-Петербургский государственный университет технологии и
дизайна

СПФ АРАН

Санкт-Петербургский филиал Архива Российской академии наук

СССР

Союз Советских Социалистических республик

США

Соединенные штаты Америки

ЦГИА СПб

Центральный государственный исторический архив СанктПетербурга

ЦЕКУБУ

Центральная комиссия по улучшению быта ученых (с 1921 по 1931 г.)

Центрархив

Центральный государственный архив (Москва)

Центральный комитет
ЦК
ЦКК ВКП(б) Центральная контрольная комиссия Всесоюзной коммунистиче­
ской партии (большевиков)

250

цок
чк

Центральный общестуденческий комитет

ЧП

чрезвычайное происшествие

см. ВЧК

^ржание.
Предисловие (Е. Н. Груздева).................................................. 5

Воспоминания Елены Борисовны Черновой,
урожденной Покровской .......................................................21

Тетрадь 1. 1899-1912 ....................................................23
Тетрадь 2. 1912-1922 ....................................................65
Тетрадь 3. 1922- ......................................................... 115
Тетрадь 4. Институт.................................................... 155
Комментарий........................................................................ 167
Указатель имен ....................................................................225
Список сокращений ............................................................. 249

251

Е. Б. ЧЕРНОВА

«Я

щши. пр, чпр
Воспоминания

Подготовка текста, предисловие, комментарий,
именной указатель Е. Н. Груздевой
В оформлении обложки использованы фрагменты фотографий:
кабинет Б. Л. Модзалевского в Пушкинском Доме,
воспитанницы Родионовского института,
парад юнкеров в Петрограде

Лицензия ЛР № 065334 от 7 августа 1997 г.

Подписано в печать 28.06.2011 г.
Формат 60х881/16. Гарнитура Таймс.
Печать офсетная. Бумага офсетная.
Усл. печ. л.: 15,75.
Тираж 300 экз.
Заказ

Издательство «Европейский Дом»
191187, Санкт-Петербург, ул. Моховая, 15, оф. 53
E-mail: evrodom2006@list.ru

Страница рукописи воспоминаний Е. Б. Черновой

Псков. Триумфальная арка, сооруженная к приезду императора Николая II (1903 г.)

Псков. Николай II принимает парад в манеже (1903 г.)

Псков. Возвращение войск в казармы после парада (1903 г.)

Тифлис. Фуникулер (нач. XX в.)

Ахвледиани Е. Старый Тифлис (1925 г.)

Москва. Тверской бульвар и памятник А. С. Пушкину (нач. XX в.)

Петербург. Памятник Александру III на Знаменской площади (1910-е гг.)

Петербург. Институт императрицы Марии на Кирочной улице (нач. XX в.)

На катке в саду института (нач. XX в.)

Актовый зал института (нач. XX в.)

Институтская столовая (нач. XX в.)

Групповая фотография воспитанниц и преподавателей института (нач. XX в.)
Публикуется впервые (Музей 163-й школы Санкт-Петербурга)

Воспитанницы-мариинки в форменных платьях (нач. XX в.)
Публикуются впервые (Музей 163-й школы Санкт-Петербурга)

Елена Покровская —
воспитанница Инсти^та императрицы Марии

Малая улица в Царском Селе (нач. XX в.)

Царское Село. Дом А. И. Гумилевой на Малой улице (1910-е гг.)

Дмитрий Степанович Гумилев
с женой Анной Андреевной (Фрейганг)

Николай Леонидович Сверчков

Господский дом из усадьбы Слепнево, перевезенный в Градницы (нач. XXI в.)

Слепнево. 1911 г.
Слева направо сидят: Мария
Александровна Кузьмина-Караваева,
Дмитрий Юрьевич Пиленко,
Дмитрий Дмитриевич Бушей;
стоят: Борис Владимирович КузьминКараваев, Елизавета Юрьевна
Кузьмина-Караваева (урожд.
Пиленко), Анна Андреевна Ахматова,
Маруся Сверчкова

Петроград. Женский педагогический институт (1916 г.)

Леонид Константинович
Ильинский

Виктор Владимирович
Виноградов

Петроград. Демонстрация на Невском проспекте (1917 г.)

Петроград. М. Бочкарева перед бойцами женского батальона (1917 г.)

Ленинград. Академия наук (фото 1930-х гг.)

Первый директор
Пушкинского Дома
Нестор Александрович
Котляревский

Пушкинский Дом. «Рабочая комната» в бывшем конференц-зале Академии наук
(фото до 1922 г.) (Лит. музей ИРЛИ)

Ленинград.
Особняк Абамелек-Лазарева
(со стороны р. Мойки),
в котором находились
выставочные залы
Пушкинского Дома
в начале 1920-х гг.
(фото сер. XX в.)

Ленинград. Институт русской литературы (Пушкинский Дом).
Справа — здание, в котором Институт находился в 1922-1927 гг.;
слева (с башенкой) — здание ИРЛИ с 1927 г. по настоящее время (фото 1930-х гг.)

Ученые хранители Пушкинского Дома в кабинете Б. Л. Модзалевского.
Слева направо: Б. Л. Модзалевский, Б. И. Коплан, А. А. Достоевский
(нерв. пол. 1920-х гг.) (Лит. музей ИРЛИ)

Просушка листов с изображениями в здании Академии наук после наводнения
(1924 г.) Публикуется впервые (СПФ АРАН)

Детское Село. Отдыхающие и персонал Сандомуча на ступеньках павильона (1920-е гг.)
Публикуется впервые (РО ИРЛИ)

Елена Борисовна Гиппиус

Публикуется впервые (СПбГУТД)

Николай Васильевич
Измайлов
Публикуется впервые

(фрагмент)
(РО ИРЛИ)

Евгений Владимирович Гиппиус

Публикуется впервые (СПФ АРАН)

Участники комплексной искусствоведческой экспедиции на Пинегу. Июнь 1927 г.
Справа налево: 1-я — Н. П. Колпакова, 2-й — Е. В. Гиппиус, 3-я — 3. В. Эвальд, 7-я — А. М. Астахова

Елена Борисовна Покровская-Гиппиус
(конец 1920-х — начало 1930-х гг.)
Публикуется впервые

(из личного архива Б. Н. Тихомирова)

Царскосельский вокзал (нач. XX в.)

Сергей Александрович
Есенин

Всеволод Александрович
Рождественский